ДЖОРДЖО ВАЗАРИ

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ НАИБОЛЕЕ ЗНАМЕНИТЫХ ЖИВОПИСЦЕВ, ВАЯТЕЛЕЙ И ЗОДЧИХ

ПОЛНОЕ ИЗДАНИЕ

Издательство

АЛЬФА-КНИГА

Москва 2008

УДК 82.01

ББК85.1(Ит.) В13

Серия основана

в 2007 году

Переводы с итальянского А. Г. Габричевского и А. И. Бенедиктова

Редакция переводов А. Г. Габричевского

Вазари д.

В13 Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. Полное издание в одном томе/Пер. с итал. – М.: «Издательство АЛЬФА-КНИГА», 2008. – 1278 с: ил. – (Полное издание в одном томе).

ISBN 978-5-9922-0101-7

УДК 82.01 ББК85.1(Ит.)

©Составление серии, «Издательство

АЛЬФА-КНИГА», 2008

© Художественное оформление,

Издательство АЛЬФА-КНИГА», 2008

ISBN 978-5-9922-0101-7

СВЕТЛЕЙШЕМУ И ПРЕВОСХОДИТЕЛЬНЕИШЕМУ СИНЬОРУ СИНЬОРУ КОЗИМО ДЕ МЕДИЧИ ГЕРЦОГУ ФЛОРЕНЦИИ

Синьор мой досточтимейший!

Поскольку Ваше превосходительство, следуя в сем по стопам славнейших предков своих, а также побуждаемое и движимое природным своим великодушием, не устает поощрять и превозносить доблесть любого рода, где бы она ни встречалась, и в особенности оказывает покровительство искусствам рисунка, питает склонность к их художникам и обладает познаниями и вкусом в отношении прекрасных и редкостных их созданий, постольку, полагаю я, не иначе как приятным будет Вам сей труд, положенный мной на описание жизни, творений, манер и особенностей всех тех, кои первыми воскресили сии некогда уже умершие искусства, затем с течением времени их обогащали, украшали и довели, наконец, до той ступени красоты и величия, на которой они находятся в наши дни. А так как почти все они были тосканцами и в большей своей части флорентинцами, а многие из них славнейшими предками Вашими побуждались и поощрялись в своих работах всякого рода наградами и почестями, то и можно сказать, что сии искусства возродились в Вашем государстве и, даже более того, в счастливейшем доме Вашем и что благодаря благодеяниям тех же самых предков Ваших были возвращены миру прекраснейшие сии искусства, коими он был облагорожен и украшен. И вот, принимая во внимание все то, чем век сей, искусства сии и их художники все сообща обязаны предкам Вашим и Вам как наследнику их в их доблести и в их покровительстве сим занятиям, а также все то, чем в особенности обязан Вам и я, будучи их учеником и Вашим подданным и преданным слугою, ибо воспитан я был при Ипполито, кардинале деи Медичи, и при Алессандро, его предшественнике, наконец, и то, что я бесконечно привязан к блаженной памяти Великолепного Оттавиано деи Медичи, который при жизни своей поддерживал, любил и защищал меня; принимая, говорю я, все это во внимание, а также потому, что величие Вашего могущества и Вашего благосостояния будет оказывать многие милости труду сему, а то понимание Вашего подданного, коим Вы обладаете, как никто, учтет всю его пользу, а также усилия и прилежание, мною в него вложенные, мне и показалось, что лишь Вашему превосходительству приличествует посвятить его, желая, чтобы поступил он в руки людей возглавленный почтеннейшим именем Вашим.

Да соблаговолит же Ваше превосходительство принять его, оказать ему благосклонность, и, если Вы удосужитесь с высоты Ваших мыслей при случае и прочесть его приняв во внимание достоинство вещей в нем излагаемых и чистоту моих намерении, состоявших не в том, чтобы стяжать похвалу как писатель, но в том, чтобы как художник восхвалить трудолюбие и воскресить память тех, кои, оживив и украсив сии занятия, не заслуживают того, чтобы имена и творения их полностью пребывали, другому посвятил сии «Жизнеописания» или если бы художники признавали себя обязанными кому-нибудь другому, кроме Вас, за всю пользу или же все удовольствие, ими от этих «Жизнеописаний» полученные! Разве не с Вашей помощью и милостью вышли они в свет раньше и выходят ныне снова, ибо, подобно предкам Вашим, только Вы – отец, господин и единственный покровитель сих наших искусств. Потому-то достойно и уместно было, находясь на службе Вашей, создавать для памяти о Вас вечной и постоянной столько благороднейших картин и статуй и столько дивных зданий во всех манерах. И, если по этой и другим причинам все мы весьма Вам обязаны и обязаны бесконечно, насколько же больше в долгу у Вас я, всегда от Вас получавший (если бы желанию и доброй воле отвечали талант и руки!) столько достойных возможностей обнаружить малые мои знания, коим, каковы бы они ни были, далеко не сравниться с величием души Вашей и великолепием поистине царственным. Но что же мне делать? Лучше оставаться самим собой, чем стремиться к тому, что было бы невозможным даже любому более высокому и благородному уму, а не то что моему ничтожнейшему. Примите же. Ваше сиятельнейшее превосходительство, сию не столько мою, сколько Вашу книгу жизнеописаний художников рисунка, и, подобно Господу великому, имея в виду скорее мою душу и мои добрые намерения, чем самое сочинение, примите от меня благосклонно не то, что я хотел и должен был бы сделать, но лишь то, что я могу.

Во Флоренции, января 9 дня 1568 г. Вашего сиятельнейшего

Превосходительства преданнейший слуга Джорджо Вазари.

МАСТЕРАМ В ИСКУССТВАХ РИСУНКА ДЖОРДЖО ВАЗАРИ

Превосходные и дражайшие художники мои!

Радость, которую я вместе с пользой и честью почерпал из моих посильных трудов над благороднейшим сим искусством, была всегда столь велика, что я не только имел горячее желание его возвеличить, прославить и почтить всеми доступными мне способами, но и питал великое пристрастие ко всем, получающим от него подобное же удовольствие и умеющим трудиться над ним с большей, быть может, удачей, чем я это умею. И вот эти добрые мои намерения, полные искреннейшим пристрастием, принесли уже, как мне кажется, соответствующие плоды, ибо все вы меня всегда любили и почитали и мы вели между собой беседы с невероятной, я бы сказал, доверчивостью и братской искренностью, причем обоюдно: я вам, а вы мне показывали свои творения, подавая друг Другу при всякой возможности и совет, и помощь. Посему, принимая во внимание нашу привязанность и, еще того более, превосходную доблесть вашу и не в меньшей степени собственные мои наклонности, имеющие могучую поддержку в моей натуре и в моем призвании, мне казалось, что я всегда обязан всячески помогать вам и служить вам всеми теми способами и всеми теми вещами, кои, как я полагал, могут доставить вам либо удовольствие, либо пользу. В этих целях я и выпустил в 1550 году жизнеописания наших лучших и наиболее знаменитых художников, движимый обстоятельством, отмеченным мной в другом месте, а кроме того (по правде говоря), и благородным негодованием, что подобная доблесть столько времени оставалась и все еще остается скрытой. Мне не кажется, что труд мой оказался вовсе не благодарным, наоборот, он был принят так, что, помимо того, что с разных сторон мне говорили и писали, из огромного количества, тогда напечатанного, у книгопродавцев не осталось ни одной книги. И вот, слыша каждый день просьбы многочисленных друзей и зная не в меньшей степени о молчаливых желаниях многих других, я приступил снова (несмотря на начатые важнейшие дела) к тому же труду с намерением не только присовокупить тех, кто, отойдя за это время к лучшей жизни, дают мне возможность пространно описать их жизнь, но добавить и то, чему в первом труде недоставало совершенства; ибо с тех пор я имел время лучше понять многие вещи и вновь увидеть многие Другие, не только по милости сих светлейших моих синьоров, коим я служу и кои суть подлинное убежище и защита всяческих доблестей, но и благодаря предоставленной ими мне возможности обследовать всю Италию заново и увидеть и услышать много вещей, не замеченных мною раньше. И потому я смог не только исправить, но и дополнить столько вещей, что многие жизнеописания, можно сказать, почти переделаны заново, а кроме того, некоторые, особенно из старинных, коих там не было, прибавлены вновь.

Я не почел также трудом, несмотря на расходы и большие затруднения, для наибольшего освежения памяти о тех, коих я так почитаю, разыскать портреты и поместить их перед соответствующими жизнеописаниями. А для большего удовлетворения многих друзей, не имеющих отношения к искусству, но искусству весьма приверженных, я свел в краткое изложение большую часть творений тех, кто еще живы и достойны за свои доблести постоянного упоминания, осторожность же, которая подчас меня сдерживала, если подумать хорошенько, не должна иметь места, ибо я имею в виду вещи лишь превосходные и достойные восхваления. Быть может, это и послужит побуждением к тому, чтобы каждый работал как можно лучше и постоянно продвигался вперед от хорошего к лучшему так, что тот, кто будет писать продолжение этой истории, сможет это сделать с большими широтой и величием, имея возможность рассказать о тех наиболее редкостных и наиболее совершенных произведениях, кои, возникшие постепенно из стремления к вечности и завершенные трудом столь божественных талантов, некогда предстанут перед миром как творения рук ваших.

Юноши же, которые будут учиться после нас, побуждаемые славой (если только польза не будет обладать таким же могуществом), воспламенятся, быть может, примером в своем стремлении к превосходству. А чтобы труд сей стал вполне совершенным и не пришлось бы искать чего-либо в другом месте, я добавил большую часть трудов наиболее прославленных древних художников, как греков, так и других народов, память о коих сохранена до наших дней Плинием и другими писателями, без пера коих они были бы, как многие другие, преданы вечному забвению. Быть может, и это соображение сумеет всемерно вдохновить нас на доблестную работу и показать новизну и величие нашего искусства и то, насколько оно всегда ценилось и вознаграждалось всеми народами, в особенности же наиболее благородными умами и наиболее могущественными государями, натолкнуть и воспламенить всех нас на то, чтобы мы украсили мир творениями, обильнейшими по числу и редкостнейшими по качеству, дабы он, получив от нас эту красу, почитал бы и нас в той мере, в какой он почитал те вечно дивные и знаменитейшие умы.

Примите же с благодарностью сии труды мои, с любовью доведенные мною, каковы бы они ни были, до своего завершения во славу искусства и к чести художников, и считайте их знаком и верным залогом души моей, ничего большего не желающей, кроме величия и славы вашей, коей, как мне всегда кажется, я до известной степени причастен, так как и я был принят вами в сообщество ваше, за что и приношу вам благодарность и чему со своей стороны радуюсь немало.

ВВЕДЕНИЕ МЕССЕРА ДЖОРДЖО ВАЗАРИ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА К ТРЕМ ИСКУССТВАМ РИСУНКА, А ИМЕННО: АРХИТЕКТУРЕ, ЖИВОПИСИ И СКУЛЬПТУРЕ ОБ АРХИТЕКТУРЕ

Глава I

О различных камнях, служащих архитекторам для украшений и скульпторам для статуй

О том, как велика польза, приносимая архитектурой, мне говорить не приходится, ибо существует много писателей, рассказывавших об этом внимательнейшим образом и пространно. И посему, оставив в стороне известь, песок, дерево, железо, закладку фундамента и все, потребное для строительства, а также водные источники, местоположение и участки, подробно описанные уже Витрувием и нашим Леон-Баттистой Альберти, я, дабы оказать услугу нашим художникам и всякому любознательному человеку, буду говорить лишь о том, какими должны быть здания вообще. Что же касается общих соразмерностей зданий и того, как их строить, чтобы достичь красоты, к которой мы стремимся, я кратко изложу лишь то, что в этом отношении покажется мне необходимым. А чтобы более очевидными стали величайшие трудности обработки камней весьма твердых и крепких, мы скажем ясно, но кратко о каждом виде из тех, что обрабатываются нашими художниками.

И прежде всего о порфире. Это – красный камень с мельчайшими белыми крапинками, некогда ввозившийся в Италию из Египта, где считается, что при добыче его в каменоломне он мягче, чем когда находится вне каменоломни под дождем, льдом и солнцем, ибо все это делает его тверже и затрудняет его обработку. Из него встречается бесчисленное количество вещей, обработанных частью резцом, частью пилой, частью же колесом и наждаком, которым постепенно его стачивают, как это видно в разных местах по разным вещам, отшлифованным для мощения, а именно по квадратам, кругам и другим кускам, а также по статуям для зданий и, кроме того, по огромнейшему числу малых и больших колонн и по фонтанам с разными масками, высеченными с величайшей тщательностью. И поныне можно видеть гробницы с барельефными и полурельефными фигурами, выполненными с большим старанием, как, например, в храме Вакха, что за Римом, у Сант Аньезе, гробницу, которую называют гробницей св. Констанцы, дочери императора Константина, на которой дети с виноградными листьями и гроздьями изображены так, что трудности обработки этого твердого камня становятся явными. То же самое видим мы и на одном из саркофагов в Сан Джованни Латерано, близ Порта Санта, на котором изображены истории с большим количеством фигур. Можно также видеть на площади Ротонды прекраснейший саркофаг, обработанный с большими трудами и тщательностью; формы его обнаруживают величайшее изящество и высшую красоту и весьма отличаются от всех других; также и в доме Эджицио и Фабию Сассо была сидящая фигура в три с половиной локтя, которая вместе с другими статуями перевезена ныне в дом Фарнезе. А во дворе дома Ла Балле находится над окном отличнейшая волчица и в их же саду – два скованных пленника из того же порфира, высотой в четыре локтя каждый, выполненные древними с величайшим толком; они и теперь безмерно восхваляются всеми выдающимися людьми, понимающими, насколько трудным было из-за твердости камня их выполнение.

В наши дни так и не научились доводить камни такого рода до какого-либо совершенства, ибо мастера наши утеряли способ закалять железные и другие инструменты для их обработки. Правда, они отпиливают при помощи наждака стволы колонн и отдельные плиты для мощения полов и для других разнообразных украшений зданий, подпиливая их постепенно двуручной медной пилой без зубьев, которая при помощи наждачного порошка, непрерывно размягчаемого водой, в конце концов их разрезает. И хотя в разные времена много прекрасных умов пытались найти способ обработки, применявшейся древними, все было напрасно. И Леон-Баттиста Альберти, который первым начал опыты его обработки, на вещах, впрочем, не особенно значительных, среди многих испытанных им способов закалки не нашел ни одной смеси, которая оказалась бы лучше, чем козлиная кровь; ибо, хотя при такой обработке крепчайший этот камень плохо поддавался и все время искрился, все же закалка эта дала ему возможность высечь у входа в главную дверь Санта Мариа Новелла во Флоренции восемнадцать латинских букв весьма крупных и хорошо соразмеренных, которые можно видеть с передней стороны на плите из порфира и которые гласят: ORICELLARIO (Бернардо Руччеллаи). А так как при работе резцом у него не получались ни ребра, ни должная полировка и отделка, он сделал ручную мельницу с ручкой в виде вертела, обращаться с которой было легко, уперев названную ручку в грудь и держась руками за коленчатый изгиб для вращения, а на том конце, где бывает либо резец, либо сверло, помещались несколько медных колесиков большей или меньшей величины, смотря по нужде, намазанных наждаком; и, проворно вращая названную мельницу рукой, постепенно снимая и сглаживая, отделывал поверхность и ребра. Однако, несмотря на все эти ухищрения, Леон-Баптиста все же не выполнил других работ, ибо столько тратилось на это времени и терпения, что он так и не приложил руки ни к статуям, ни к вазам, ни к другим тонким вещам.

Другие, затем пробовавшие тем же способом шлифовать камни и чинить колонны, поступали следующим образом: на этот случай изготовлялось несколько больших и тяжелых молотов с концами из стали, крепко закаленной козлиной кровью и обработанной наподобие граненого алмаза; ими били осторожно по порфиру и, обивая его постепенно и как можно тщательнее, делали его в конце концов либо круглым, либо плоским, как более угодно мастеру. На это тратятся, однако, труды и время немалые, и все же формы статуй ему не придаются, ибо способа для этого мы не имеем; полировке же он поддается, если его натирать наждаком и кожей так, что от блеска он кажется весьма чисто обработанным и отделанным. И хотя человеческий ум, исследуя новые вещи, достигает все больших и больших тонкостей, тем не менее и наши современники, испытывавшие не раз новые способы обработки порфира, разные закалки и весьма хорошо очищенные стали, все же, как говорилось выше, до последних лет трудились напрасно. И лишь в 1553 году, когда синьор Асканио Колонна подарил папе Юлию III древнюю чашу из прекраснейшего порфира шириной в семь локтей, папа, дабы украсить свою виллу, приказал восстановить ее, ибо нескольких кусков недоставало. Когда же приступили к работе и испробовали многое по совету Микеланджело Буонарроти и других превосходнейших мастеров, то, проведя много времени, признали предприятие безнадежным, главным образом из-за того, что никаким способом не могли восстановить кое-где острые края, как того требовала необходимость. Микеланджело, хоть и привычный к твердости камней, вместе с другими отказался от этого, и работу прекратили.

В конце же концов, когда для совершенства наших искусств в наши времена не хватало лишь способа совершенной обработки порфира, дабы не оставалось желать и этого, был открыт следующий способ. В 1555 году синьор герцог Козимо проводил из своего палаццо и сада Питти прекраснейший водопровод во двор главного своего флорентийского дворца, дабы устроить там фонтан красоты необычайной; найдя среди принадлежащих ему фрагментов несколько очень больших кусков порфира, он приказал сделать из них вазу на ножке для названного фонтана, а дабы облегчить мастеру обработку порфира, он велел сделать из каких-то трав такую настойку, что когда в нее опускали раскаленное железо, получалась крепчайшая закалка. Применяя этот секрет и пользуясь моим рисунком, Франческо дель Тадда, резчик из Фьезоле, и выполнил вазу для названного фонтана, шириной в поперечнике в два с половиной локтя вместе с ножкой, и в таком виде, как мы ее видим и ныне в названном дворце. Тадда, которому секрет, открытый ему герцогом, показался редкостным, попытался высечь еще что-нибудь, и это удалось ему столь хорошо, что в короткое время он в трех овалах полурельефом в натуральную величину сделал портреты самого синьора герцога Козимо, герцогини Леоноры и голову Иисуса Христа с таким совершенством, что даже волосы и бороды, высекать которые труднее всего, выполнены в манере, ничуть не уступающей древней. Когда об этих работах синьор герцог, во время пребывания его превосходительства в Риме, разговаривал с Микеланджело, то Буонарроти не хотел этому верить; и потому по приказанию герцога голова Христа была послана мною в Рим, где Микеланджело смотрел ее с великим удивлением, весьма ее похвалил и очень обрадовался тому, что в наши дни скульптура обогатилась этим редчайшим даром, о котором до сего дня столь безнадежно мечтали. Недавно Тадда закончил и голову Козимо деи Медичи-старшего в таком же овале, как и вышеупомянутые, и выполнил и постоянно выполняет много других подобных работ. О порфире мне остается сказать следующее: так как каменоломен его ныне не существует, приходится пользоваться древними обломками и фрагментами и барабанами колонн, а также другими кусками; однако тому, кто его обрабатывает, следует обращать внимание на то, не побывал ли он в огне; ибо если он там побывал, то хотя он полностью и не теряет своего цвета и не рассыпается, все же намного лишается свойственной ему яркости и никогда больше уже не воспринимает так хорошо полировки и, что еще хуже, побывавши в огне, при обработке легко трескается. В отношении природы порфира следует также знать, что в горне он не плавится и совершенно не дает плавиться окружающим его камням; сам же становится даже еще тверже, свидетельством чему служат две колонны, подаренные пизанцами флорентинцам в 1117 году после завоевания Майорки и находящиеся ныне у главных дверей храма Сан Джованни, ибо они не очень хорошо полированы и, побывав в огне, бесцветны; об этом рассказывает в своих историях Джованни Виллани.

За порфиром следует серпентин, камень темновато-зеленый с желтоватыми и Данными крестиками, проходящими через весь камень; мастера пользуются им также для колонн и для плит, которыми мостятся полы. Никогда не видано было, чтобы из этого сорта делались фигуры, зато бесчисленное множество баз для колонн, ножек для столов и других более грубых работ. Ибо этот вид камня трескается, хотя он тверже порфира, но обрабатывать его легче и менее затруднительно, чем порфир, добывается же он в Египте и Греции и прочность его в кусках невелика. Поэтому мы не из кусков серпентина, превышающих три локтя с каждой стороны: это были по большей части столы и куски полов, но находили иногда и колонны, правда, не слишком большие и толстые, а также маски и резные консоли, фигуры же никогда. Обрабатывается этот камень тем же способом, что и порфир.

Далее, мягче, чем порфир, – чиполаччо, камень, добываемый в разных местах, резко зеленого и желтоватого цвета, с квадратными мелкими и крупными черными крапинками, а также и с довольно крупными белыми. Из этого сорта можно видеть во многих местах толстые и тонкие колонны, двери и другие украшения, но не фигуры. Из этого камня есть в Риме в Бельведере фонтан, а именно ниша в одном из углов сада, в которой находятся статуи Нила и Тибра; нишу эту воздвиг по рисунку Микеланджело папа Климент VII для обрамления статуи античного речного бога, чтобы она на фоне этой ниши, обрамленной в виде скал, казалась очень красивой, что мы и видим в действительности. Из того же камня делают также, распиливая его, плиты, круги, овалы и другие тому подобные вещи, образующие на полах и других плоских формах вместе с другими камнями прекраснейшую отделку и весьма красивые сочетания. Он воспринимает полировку, подобно порфиру и серпентину, и также распиливается, как и другие вышеназванные сорта камней; в Риме сохранилось множество кусков его, погребенных в развалинах и обнаруживающихся ежедневно; древние изделия из него применяются для новых работ: дверям и другим частям зданий, куда их помещают, изделия эти придают нарядность и величайшую красоту.

Есть и другой камень, именуемый мискио, так как он образовался из смеси разных камней, застывших вместе и образовавших с течением времени и под влиянием сырости вод одно целое. Этот сорт встречается в обилии в разных местах, как, например, в горах Вероны, Каррары, Прато в Тоскане и Импрунеты в округе Флоренции. Но самый красивый и лучший найден недавно в Сан Джусто в Монтерантоли, в пяти милях от Флоренции, и синьор герцог Козимо приказал мне украсить им во всех новых помещениях дворца двери и камины, которые и получились очень красивыми; а для сада Питти из того же места добыты прекраснейшие колонны в семь локтей, и я до сих пор поражаюсь, каким прочным оказался этот камень. Так как этот камень сродни известняку, он прекраснейшим образом воспринимает полировку и отливает красновато-лиловым цветом с белыми и желтоватыми жилами. Но самый тонкий встречается в Греции и Египте, где он и гораздо тверже, чем у нас в Италии; камень этого рода встречается стольких цветов, сколько мать природа постоянно создавала и создает для собственного удовлетворения, доводя их до совершенства. Из таких сортов мискио можно видеть в наши дни в Риме вещи древние и новые, как-то: колонны, вазы, фонтаны, дверные наличники и различные инкрустации для зданий, а также многочисленные плитки для полов. Встречаются разнообразные сорта многих цветов, то отливающие желтым и красным, то – белым и черным, иные же – серым и белым с красными крапинками и разноцветными прожилками, некоторые же – восточного происхождения – бывают и красные, зеленые, белые и черные. Из камня этого сорта есть древнейший саркофаг шириной в четыре с половиной локтя у синьора герцога в саду Питти; вещь эта весьма редкостная, ибо она из того восточного мискио, о котором я говорил, очень красивого и очень твердого для обработки. Камни такого рода все принадлежат к сорту более твердому и более красивому по цвету, а также более тонкому, доказательством чего ныне могут служить две колонны вышиной в двенадцать локтей, поддерживающие первые своды при входе в собор Сан Пьетро в Риме, одна – с одной стороны, другая – с другой. Сорт, который добывается в веронских каменоломнях, бесконечно мягче восточного; в этой же местности добывается красноватый сорт, отливающий гороховым цветом, и все эти сорта обрабатываются очень хорошо в наши дни при помощи закалки и железа, подобно тому, как и наши камни, и делают из них и окна, и колонны, и фонтаны, и полы, и дверные откосы, и карнизы, доказательства чего можно найти в Ломбардии, да и во всей Италии.

Существует и другой сорт весьма твердого камня; он гораздо шероховатее, с черными и белыми, а иногда и красными крапинками, но такого же волокна и зерна, как мискио; его называют обычно гранитом. Встречается он в Египте огромнейшими массивами, из которых можно добывать куски невероятной высоты, как это мы ныне видим в Риме по обелискам, иглам, пирамидам, колоннам и тем огромнейшим чашам для омовения, что находятся в Сан Пьетро ин Винкола, в Сан Сальвадоре дель Лауро и в Сан Марко; а также по почти что бессчетным колоннам, которые благодаря твердости и прочности не боятся ни огня, ни железа; и даже самое время, все повергающее во прах, не только их не разрушило, но даже не изменило их цвета. И по этой причине египтяне употребляли его для прославления своих покойников, описывая на иглах такого рода странными своими буквами жизнь великих людей, дабы сохранить память об их благородстве и доблести.

Равным образом поступал из Египта и другой, серый сорт, отливающий более зеленью, с черными и белыми крапинками. Сорт этот весьма твердый, однако нашим каменотесам удалось при постройке собора Сан Пьетро из найденных и пущенных в дело обломков и при помощи закалки железа, употребляемой ныне, довести колонны и другие вещи до желаемой тонкости и отполировать их наподобие порфира. Этим серым гранитом Италия одарена во многих местностях, наибольшие же залежи встречаются на острове Эльба, где римляне всегда держали людей для добычи огромного количества этого камня. Из этого сорта частично сделан портик Ротонды, отличающийся красотой и исключительностью размеров; замечено, что он гораздо мягче в каменоломнях, когда его вырезают, чем после того, как уже добыт, и обрабатывается он гораздо легче на месте. Правда, в большинстве случаев приходится обрабатывать его молотками с острыми концами, как для порфира, и троянками с режущими зубцами на другой стороне. Из куска камня такого сорта, отколотого от глыбы, герцог Козимо сделал круглую чашу шириной в двенадцать локтей с каждой стороны и стол такой же длины для палаццо и сада Питти.

В том же Египте и в некоторых местностях Греции добывается также известный сорт черного камня, именуемого парагоном, и получившего это название оттого, что при определении пробы золота его шлифуют на этом камне и определяют его цвет, и из-за этой пробы этот камень и именуется парагоном, то есть пробным. Есть и другой вид этого камня, другого зерна и другого цвета; он не совсем черный и не такой тонкий; древние сделали из него некоторые из тех сфинксов и других животных, коих можно видеть в Риме в разных местах, но еще массивнее фигура гермафродита, найденная в Парионе вместе с другой прекраснейшей статуей из порфира. Камень этот трудно поддается обработке, но необыкновенно красив и воспринимает чудесный блеск. Тот же сорт встречается и в Тоскане, в каменоломнях Прато на расстоянии десяти миль от Флоренции, а также в каррарских каменоломнях; из него в современных усыпальницах мы видим много саркофагов и гробниц для усопших, как, например, в Кармине во Флоренции, в главной капелле из этого камня сделана гробница Пьеро Содерини (хотя он там и не погребен), а также сень равным образом из парагона, добытого в Прато, так хорошо обработанного и столь блестящего, что кажется он скорее шелковым атласом, чем обработанным и резным камнем. Таков же на внешней облицовке всего здания храма Санта Марна дель Фьоре во Флоренции другой сорт черного и красного мрамора, обработанного целиком тем же способом.

В Греции и повсюду на Востоке добывается несколько сортов мрамора белого, от отливающего желтым и весьма прозрачного, применявшегося древними для ванн и бань и всех помещений, где ветер мог бы повредить в них находящимся. Из него можно видеть несколько окон в абсиде Сан Миньято аль Монте, местопребывания монахов Монте Оливето, что у ворот Флоренции; окна эти пропускают свет, но не ветер. При помощи такого рода выдумки люди предохраняли от холода и освещали свои помещения. В тех же каменоломнях добывался иной мрамор без прожилок, но такого же цвета, из которого высекались самые благородные статуи. Эти мраморы обладают тончайшими волокном и зерном и ими всегда пользовались для резьбы капителей, орнаментов и других архитектурных частей из мрамора. Добывались огромнейшие глыбы этого камня, о чем можно судить по гигантам на Монтекавалло в Риме, по бельведерскому Нилу и по всем наиболее знаменитым и прославленным статуям. А то, что они греческие, определяется не только по мрамору, а также и по характеру голов, по прическам и носам фигур, от соединения бровей до ноздрей почти прямоугольным. Этот мрамор обрабатывается обыкновенным железом и буравами, а блеск ему придают пемзой и триполитанским гипсом, кожей и пучками соломы.

В горах Каррары в Карфаньяне, близ гор Луни, есть много сортов мрамора, как, например, черные, некоторые отливающие серым или же смешанные с красным, есть и с серыми прожилками, в виде коры на белом мраморе, принимающие этот цвет потому, что они не очищаются временем, водой и землей, а только повреждаются. Добываются и другие виды мрамора, именуемые чиполлино, салиньо, кампанино и мискиато, и в особенности один сорт белейшего молочного мрамора, очень мягкого и обладающего всяческим совершенством для ваяния фигур. Там были обнаружены для добычи огромнейшие залежи, и еще ныне добывались глыбы в девять локтей, из которых высекались гиганты; так в наши дни из одного куска было высечено два таких гиганта: одним был Давид, изваянный Микеланджело Буонарроти, что находится у дверей дворца герцога Флоренции, другим же – Геркулес и Как работы Бандинелли с другой стороны тех же дверей. Другая глыба в девять локтей была добыта несколько лет тому назад, чтобы названный Баччо Бандинелли сделал из нее Нептуна , который герцог приказал воздвигнуть на площади. Но так как Бандинелли умер, она была затем передана Амманато, скульптору превосходному, дабы и он сделал из нее Нептуна. Однако из всех этих мраморов те, что добываются в каменоломне под названием Польваччо, что в той же местности, имеют меньше всего пятен и прожилок, а также тех узлов и ядер, которые часто встречаются в толще мрамора и, доставляя немало хлопот при обработке, обезображивают такие отделанные работы, как статуи.

Из каменоломен Серравеццо в Пьетрасанте также добывались колонны такой высоты, о какой можно судить по одной из многих предназначавшихся для фасада Сан Лоренцо во Флоренции, что ныне, начерно отесанная, стоит перед дверями названной церкви, остальные же частично остались в каменоломне, а частично на берегу моря.

Возвращаясь к каменоломням Пьетрасанты, упомяну о том, что ими пользовались все древние мастера; превосходные эти мастера не употребляли других мраморов для ваяния своих статуй, но все время, пока добывался камень для их статуй, они непрерывно упражнялись на самых скалах каменоломен, высекая в них наброски фигур, многочисленные следы которых видны там и ныне. Из того же сорта ваяют ныне свои статуи и наши современники и обслуживают ими не только Италию, но посылают их во Францию, в Англию, в Испанию и в Португалию. Это мы видим ныне на гробнице, выполненной превосходным скульптором Джован да Нола для дон Педро Толедского, вице-короля неаполитанского, причем весь мрамор был ему подарен и доставлен в Неаполь синьором герцогом Козимо деи Медичи. Эти сорта мрамора, обладая сами по себе наибольшей крепостью, очень мягки и нежны в обработке и допускают прекрасную полировку в большей степени, чем какой-либо другой сорт мрамора. Правда, иногда попадаются жилы, которые у скульпторов называются «змерильи» и которые обыкновенно ломают железо. Мрамор этот отесывается особым видом более или менее толстых железных орудий, именуемых шпунтами, концы которых имеют вид граненого острия, затем принимаются за резцы с нарезкой в середине лезвия, называемые скарпелями, и так далее, переходя постепенно к более тонким с несколькими нарезками; нарезают же их тогда, когда они наточены другим резцом. Этого рода железные орудия именуются троянками, ибо ими фигуры постепенно вырезают и отделывают; после этого прямыми и кривыми железными напильниками уничтожают оставшиеся на мраморе следы троянок; затем шлифуют его пемзой, придавая ему мало-помалу желаемую поверхность. Все же отверстия, которые просверливают, чтобы не расколоть мрамор, образуются сверлами меньшей и большей величины и весом в двенадцать фунтов каждое, а иногда и в двадцать; они бывают разных сортов, чтобы. можно было сделать дыры большей и меньшей величины, и служат они для отделки и доведения до совершенства работы любого рода.

Из белых мраморов с серыми прожилками скульпторы и архитекторы делают дверные украшения и колонны для разных зданий, пользуются ими для полов и для облицовки своих построек и применяют их для вещей разного вида; подобным же образом поступают они и со всеми сортами мискиато.

Мрамор чиполлино – другая разновидность, с иным зерном и цветом, и встречается этот сорт не только в Карраре; он более отливает зеленоватым и весь покрыт жилками и служит для разных вещей, но не для фигур. Тот, который скульпторы называют салиньо, образуется вследствие застывания камней; так как он отливает блеском, какой мы видим в соли, и почти прозрачен, из него делать фигуры большая мука, ибо зерно камня в нем шероховатое и грубое, в сырую же погоду из него постоянно сочится вода и он как бы потеет. Кампанино называются сорта мрамора, звенящие при обработке и обладающие неким звоном, более высоким, чем все остальные. Они твердые, трескаются легче, чем остальные вышеназванные сорта, и добываются в Пьетрасанте. А в Серравецце во многих местах и в Кампилье добываются некоторые сорта мрамора, которые по большей части весьма пригодны для отески в плиты, а иногда и для статуй. В пизанских же каменоломнях на горе Сан Джулиано также добывается сорт белого мрамора, близкий к известняку; им облицованы снаружи собор и Кампо Санто в Пизе, не говоря о многих других украшениях в том же городе. Ранее доставка мрамора этого от горы Сан Джулиано в Пизу была связана с некоторыми неудобствами и расходами, теперь же герцог Козимо, как для оздоровления местности, так и для облегчения доставки названных мраморов и других камней, добываемых в этих горах, соединил в один канал реку Озоли и другие многочисленные воды, имевшие свои истоки в этих равнинах и приносившие ущерб местности. По названному каналу можно легко доставлять мраморы, как обработанные, так и другие, с незначительнейшими расходами и с пользой величайшей для упомянутого города, вернувшегося в некоторой степени к былому величию благодаря герцогу Козимо, величайшую заботу коего составляет возвеличить и восстановить город этот, дошедший до большого упадка, когда его превосходительство еще не был его господином.

Добывается и еще один сорт камня, называемый травертином, широко применяемый для строительства, а также для различных резных работ; добывается он во многих местностях Италии, как, например, в областях Лукки и Пизы, а также Сиены, в разных местах; однако наибольшие залежи и лучший камень, а именно самый мягкий, добывается на реке Тевероне в Тиволи; весь этот камень представляет собой особую Породу, которая состоит из воды, застывшей вместе с землей, и в которой благодаря ее сырости и ее холоду застывает и каменеет не только земля, но и стволы, ветви и листва деревьев. Из-за воды же, остающейся внутри, эта порода не может высохнуть До конца, после того как она находилась под водой, и в камне остаются поры, и потому он кажется губчатым и ноздреватым, одинаково как внутри, так и снаружи. Древне строили из камня этого рода самые дивные постройки и здания, ими воздвигнут, как, например, Колизей и Казнохранилище св. Козьмы и Дамиана и многие другие здания, и применяли бесчисленное количество этого камня в фундаментах своих построек, причем они не заботились о тщательности обработки, но оставляли его неотделанным; поступали они так, может быть, потому, что он сам по себе отличается некоей величественностью и суровостью.

В наши же дни некоторые подвергали его тончайшей обработке, о чем можно судить по круглому храму, начатому, но недостроенному дальше основания, на площади Сан Луиджи деи Франчези в Риме. Строился он неким французом, именовавшимся мастером Джаном, который изучал искусство резьбы в Риме и который стал мастером столь редкостным, что взялся за работу, которая могла бы выдержать сравнение с любыми превосходными древними и новыми вещами, какие только вырезывались из этого камня, ибо он высверлил в нем и сферы астрологов, и королевские гербы в виде саламандр в огне, и тщательно выполненные страницы книги, а также трофеи и маски, которые своим существованием свидетельствуют о превосходных и отличных качествах этого камня, который можно обрабатывать подобно мрамору, несмотря на его грубость. Он сам по себе обладает особой прелестью и, если смотреть на него в целом, то губчатость придаёт ему красивый вид. Этот начатый и незавершенный храм был снесен французской нацией, и названный камень, а также всякие выполненные из него работы были использованы для фасада церкви Сан Луиджи и частично для нескольких капелл, где они очень хорошо пришлись к месту и выглядят прекрасно. Этот сорт камня отличнейшим образом подходящ для кладки, ибо, предварительно стесав по постелям и выносам, его можно облицовывать стуком, покрывая им его, а также вырезать в нем все, что угодно; так делали древние в общественных входах в Колизей и во многих других местах и так сделал в наши дни Антонио да Сангалло в зале папского дворца, что перед капеллой, где он сделал облицовку из травертина со стуком и с превосходнейшей резьбой.

Но более всех мастеров облагородил этот камень Микеланджело Буонарроти, украшая двор палаццо Фарнезе, где он с дивной рассудительностью приказал сделать из этого камня окна, маски, консоли и много других тому подобных причуд, обработав их все, как обрабатывается мрамор, так, что другого подобного более красивого украшения и не увидишь. И если это – вещи редкостные, то поразительней всего главный карниз того же палаццо, тот, что на переднем фасаде, ибо чего-либо более прекрасного или более великолепного пожелать невозможно. Микеланджело равным образом из того же камня сделал снаружи здания Сан Пьетро известные большие табернакли, а внутри карниз, обходящий кругом абсиды так чисто, что и швов нигде не заметно, так что каждый с легкостью может убедиться, как можно использовать этот сорт камня.

Превыше же всех чудес следующее: после того как из того же камня был выведен свод одной из трех абсид того же Сан Пьетро, куски оказались соединенными таким образом, что все сооружение не только превосходнейшим образом связано разного рода швами, но, если смотреть на него с земли, оно кажется сделанным целиком из одного куска.

Есть и другой сорт камня, по цвету близкий к черному и применяющийся архитекторами лишь для покрытия крыш. Он встречается тонкими плитами, откладываемыми слоями времен и природой на потребу людей, которые делают из них также ступы, соединяя слои так, что они как бы входят один в другой, и наполняют эти сосуды маслом соответственно их вместимости, и оно сохраняется в них весьма надежно. Образуются эти плиты в Генуе, в местности под названием Лаванья, где добываются куски длиной в десять локтей, и живописцы пользуются ими, дабы писать на них картины маслом, ибо на них они сохраняются гораздо дольше, чем на других материалах, как в своем месте будет об этом рассказано в главах, посвященных живописи.

Для того же самого служит и камень, именуемый пиперино, а многими и пепериньо, камень черноватый и ноздреватый, как травертин, и добываемый в Римской Кампанье; из него делают оконные и дверные наличники в разных местностях, как в Неаполе, так и в Риме; он также применяется живописцами для работ на нем маслом, о чем мы расскажем в своем месте. Камень этот весьма сухой и вроде как перегорелый.

А еще в Истрии добывается камень свинцово-белого цвета, который весьма легко раскалывается; им пользуются более всех остальных не только в городе Венеции, но и во всей Романье, для выполнения из него как плит, так и резных работ; его обрабатывают особого рода инструментами и железными орудиями, более длинными, чем обычно, и главным образом определенными молоточками, причем идут вдоль слоя камня, ибо он очень ломкий. Этот сорт камня в огромном количестве применялся мессером Якопо Сансовино, который построил в Венеции дорическое здание хлебопекарни и тосканское Монетного двора на площади Сан Марко. Из него же венецианцы выполняют в своем городе все работы: двери, окна, капеллы и различные украшения, которые им только понадобятся, несмотря на то, что они из Вероны по реке Эч имеют возможность подвезти и мискио, и другие сорта камней, из коих мало что выделывается, ибо чаще употребляется именно этот камень. Его нередко инкрустируют порфиром, серпентином и другими сортами мискио, образующими в сочетании с ним прекраснейшие украшения. Камень этот похож на известняк, добываемый в наших краях, и, как уже говорилось, легко ломается.

Остается камень по названию пьетрасерена и серый, именуемый мачиньо, а также пьетрафорте, широко применяемый в Италии там, где есть горы, и в особенности в Тоскане, больше всего во Флоренции и ее владениях. Пьетрасерена называется сорт, отливающий голубоватым или же окрашенный в серый цвет; его каменоломни находятся во многих местах в Ареццо, в Кортоне, в Вольтерре и по всем Апеннинам, наилучший же встречается в горах Фьезоле, где добыты огромнейшие количества камня, что мы и видим во всех постройках, воздвигнутых во Флоренции Филиппо ди сер Брунеллеско, который добыл оттуда весь камень для Сан Лоренцо и Санто Спирито и бесчисленных других построек этого города. Этот сорт камня очень красив на вид, в сыром же месте, под дождем и на морозе портится и расслаивается, в крытом же месте прочен до бесконечности.

Гораздо прочнее и красивее по цвету один сорт голубоватого камня, именуемый ныне Пьетра дель Фоссато: когда его добывают, то первый слой его бывает засоренным песком и грязным, второй – с узлами и трещинами, третий же – чудный, ибо самый тонкий. Этим камнем Микеланджело воспользовался за мягкую его зернистость для библиотеки и сакристии Сан Лоренцо, выстроенных для папы Климента, и выполнил карнизы, колонны и остальные работы с такой тщательностью, что и из серебра они не были бы столь прекрасными. Этот камень воспринимает прекраснейший блеск, так что в этом роде ничего лучшего и пожелать невозможно. И посему ранее во Флоренции было постановлено законом, что применять его можно лишь для общественных сооружений или с разрешения правительства. Его много применял герцог Козимо как для колонн и украшений Меркато Нуово, так и при работах в приемном зале, в который Бандинелли начал перестраивать большой зал дворца, и в другом, что Насупротив первого; но самое большое количество, больше, чем использовалось когда-либо в другом месте, было применено его превосходительством для улицы правительственных учреждений, воздвигнутой по проекту и под руководством Джорджо Вазари, аретинца. Этот сорт камня требует столько же времени для обработки, как и мрамор, и он настолько тверд, что не боится воды и очень хорошо сопротивляется Всякому другому воздействию времени.

Помимо этого, есть и другой род, именуемый пьетрасерена, во всех каменоломнях, более грубый и твердый, не такой пестрый, но узловатый; он не боится воды и мороза, и из него делают фигуры и другие разные украшения. Из него выполнено Изобилие, фигура работы Донателло, что на колонне в Меркато Веккио во Флоренции, а также многие другие статуи, изваянные превосходными мастерами не только в том же городе, но и в его владениях. В разных местах добывается и пьетрафорте, не боящийся воды, солнца, льда и всяких прочих невзгод; для его обработки требуется время, но поддается он очень хорошо, в больших глыбах же не встречается. Из него строились и готами, и в новое время самые прекрасные здания, какие только существуют в Тоскане, о чем можно судить во Флоренции по простенку между двумя арками, образующими главные входы в ораторий в Орсанмикеле, вещи поистине дивной и сработанной с большой тщательностью. Из того же камня равным образом встречается, как уже упоминалось, в городе много статуй и гербов, кои можно видеть и вокруг крепости, и в других местах. Цвет он имеет несколько желтоватый, с тончайшими белыми жилками, придающими ему величайшее изящество; он применялся также для некоторых статуй при сооружении фонтанов, ибо он не боится воды. Из этого сорта камня выстроен дворец Синьории, Лоджия, Орсанмикеле и внутренняя часть всего здания Санта Мариа дель Фьоре, а также все мосты города, палаццо Питти и палаццо Строцци. Обрабатывать его следует молотками, так как он довольно твердый, и также и другие вышеназванные камни следует обрабатывать таким же образом, как это сказано о мраморе и других сортах камней. Однако, помимо хорошего камня и закаленного железа, тем, кто работает, необходимы искусство, понимание и рассудительность. Ибо между мастерами, придерживающимися одной и той же меры, переходящей из рук в руки, огромнейшая разница в придании прелести и красоты творениям, над которыми они работают. Это-то и дает возможность различать и опознавать совершенство работы тех, кто знает, в отличие от работы тех, кому знания не хватает. А так как все доброе и прекрасное в вещах, особо восхваляемых, заключается в предельном совершенстве этих вещей, почитаемых совершенными людьми понимающими, то и надлежит всегда неустанно стремиться к тому, чтобы делать их совершенными и прекрасными и, более того, прекраснейшими и совершеннейшими.

Глава II

О том, что такое простая квадровая работа и резная квадровая работа.

Обсудив, таким образом, в общем все камни, служащие художникам нашим в их потребностях либо для украшений, либо для скульптурных работ, поговорим теперь о следующем: когда камни обрабатываются для постройки, то всюду, где требуется циркуль и наугольник и где есть углы, работа называется квадровой. И это название происходит оттого, что грани ребра прямоугольные, ибо всякого рода карнизы и всякая вещь прямая, или вынесенная, или скошенная называется квадром, и потому обычно среди мастеров это и называется квадровой работой. Если же квадры не остаются гладкими, но вырезываются в виде карнизов, фризов, листвы, бусинок, зубчиков, выкружек и членений, предназначаемых для порезки, то они называются резной квадровой работой, или же резной работой. Из этих-то квадровых и резных работ и состоят все виды ордеров, будь то рустический, дорический, ионический, коринфский и сложный, и таким же образом выполнялась во времена готов и немецкая работа. И невозможно выполнить ни один вид украшений без предварительной, а затем обрезной работы, из мискио, мрамора или любого камня, а также из кирпича с последующей его облицовкой резной штукатуркой, или, наконец, из орешника, тополя и всякого другого дерева. Но так как многие не знают, чем отличается один ордер от другого, поговорим отдельно в следующей главе, насколько возможно кратко, о каждой из этих манер, или ладов.

Глава III

О пяти ордерах архитектуры: рустическом, дорическом, ионическом, коринфском, сложном и о немецкой работе

Работа, именуемая рустической, более приземиста и груба, чем все остальные ордера, ибо она служит началом и основанием их всех и образует обломы карнизов более простые и следственно более красивые как в капителях и базах, так и в любом

го цоколи, или пьедесталы, если можно так их назвать, на которые ставятся колонны, имеют квадратные соразмерности, с одним гладким поясом внизу и другим наверху, опоясывающим наподобие карниза. Высота колонны равна шести головам, как у приземистых людей, способных носить тяжести; в Тоскане можно видеть много лоджий такого рода, гладких и рустованных, с рустами и нишами между колонн и без таковых; а также многочисленные портики, применявшиеся древними в своих виллах; да и в Кампанье можно видеть много гробниц той же работы, как, например, в Тиволи и в Поццуоло. Древние пользовались этим ордером для дверей, окон, мостов, акведуков, сокровищниц, замков, башен и крепостей для хранения снаряжения и артиллерии, а также морских гаваней, тюрем и укреплений с углами из алмазного руста со многими прекраснейшими гранями. Русты же эти сочетаются по-разному, а именно: либо они плоские, чтобы из них не получались лестницы на стене (по которой легко можно было бы подняться, если бы они имели, как мы говорим, слишком большой выступ), либо они сочетаются с другими манерами, как мы это видим во многих местностях и в особенности во Флоренции на главном и переднем фасаде большой цитадели, воздвигнутой Александром, первым герцогом Флоренции, который из почтения к гербу Медичи состоит из граней алмазов и плоских шаров, причем и те и другие в низком рельефе. Этот красивый фасад, состоящий весь из шаров и алмазов, расположенных друг возле друга, имеет очень богатый и разнообразный вид. Таких работ много по виллам в воротах и порталах домов и дворцов, в которых флорентинцы пребывают за городом и которые не только придают этой области бесконечную красоту и нарядность, но и доставляют горожанам величайшую пользу и удобство. Однако еще больше наделен самый город поразительнейшими постройками, состоящими из рустов, вроде дома Медичи, фасада палаццо Питти и палаццо Строцци и бесчисленных Других. Здания этого рода чем они проще, крепче и построены по лучшему проекту, тем большим мастерством и красотой обладают внутри. И этот род построек по необходимости долговечнее и прочнее всех остальных хотя бы потому, что отдельные камни больше, а швы – гораздо лучше, поскольку все здание перевязано связью каждого камня с соседним. А так как эти постройки ровные и прочные во всех своих частях, то случайности судьбы или времени не в силах столь же жестоко вредить им, как резным и прорезанным камням или тем, которые, как у нас говорят, по милости резчиков питаются одним воздухом.

Дорический ордер был наиболее массивным из тех, коими обладали греки, и наиболее мощным по крепости и телесности, а также части его гораздо более связаны, чем во всех других их ордерах; и не только греки, но и римляне посвящали сооружения этого рода лицам воинственным, как, например, полководцам, консулам и преторам, но гораздо чаще богам своим, таким, как Юпитер, Марс, Геркулес и другим, Причем всегда обращали внимание на то, чтобы отмечать, в соответствии с их значением, отличие гладкого сооружения от резного, более простого от более богатого, дабы и другие могли определить разные степени, отличавшие друг от друга императоров или заказчиков постройки. И потому мы по творениям древних видим, что ими вкладывалось большое искусство в композицию их сооружений и что профили дорических карнизов обладают большим изяществом, а в своих членениях величайшим единством и красотой. Мы видим также, что соразмерность стволов колонн этого рода была понята ими весьма хорошо, ибо, будучи не слишком толстыми и не слишком тонкими, они, как говорят, по форме подобны фигуре Геркулеса, обнаруживая некую мощь, весьма подходящую для несения тяжести архитравов, фризов, карнизов и остальной верхней части здания.

А так как этот ордер, как более прочный и крепкий, чем другие, всегда весьма нравился синьору герцогу Козимо, то он и пожелал, чтобы постройка, которую он поручил мне воздвигнуть с многочисленными каменными украшениями для тридцати гражданских чиновников своего города и владений на участке от своего дворца до реки Арон, была в дорической форме. И вот, дабы снова ввести в употребление истинный способ строительства, требующий, чтобы над колоннами проходили архитравы, и отвергающий неправильность, состоящую в том, что арки лоджий опираются на капители, я на переднем фасаде следовал истинному способу, применявшемуся древними, что и можно видеть по этой постройке.

А так как прежние архитекторы избегали этого способа строительства и потому каменные архитравы всякого рода, и древние, и новые – все или в большинстве своем, как мы видим, ломаются посередине, несмотря на то, что над телом колонны, архитрава, фриза и карниза расположены пологие кирпичные арки, которые их не касаются и нагрузки не дают, я, после долгого над всем этим размышления, нашел в конце концов прекраснейшее средство ввести в употребление истинный способ надежного выполнения этих архитравов, при котором им ни в какой своей части ничего не угрожает и все в целом остается, насколько это возможно, прочным и незыблемым, что доказывается и опытом. Способ же этот я описываю ниже для блага мира и художников. После того как на колоннах и над капителями положены архитравы, которые смыкаются друг с другом над серединой ствола колонны, сверху помещают кубический блок. И если, например, колонна имеет в толщину один локоть, архитрав – столько же в ширину и в высоту, таким же делается во фризе этот блок, с лицевой стороны которого оставляют одну восьмую на отвесный шов, а на другую восьмую часть или больше блок врезается с обеих сторон «в четверть» вовнутрь. Затем, разделив фриз в на три части, обе боковые части врезают (соответственно врезам в блоке) так же «в четверть», но в обратном направлении, так, чтобы они смыкались с блоком и опирались на него наподобие арки. С лицевой же стороны одна восьмая толщины фриза должна быть отвесной, и то же самое делают с другой Стороны, у другого блока. Так поступают над каждой колонной с тем, чтобы средний кусок фриза был перевязан внутри и был врублен «в четверть» только до половины, другая же половина должна быть прямоугольной и отвесной и соединена «в шип», смыкаясь как в арке, но так, чтобы с лицевой стороны кладка казалась прямой. При этом добиваются того, чтобы камни фриза не лежали на архитраве и никак его не касались, и тогда, работая как арка, фриз держится сам собой и не нагружает архитрава. После чего за фризом изнутри выводится пологая кирпичная арка той же высоты, что и фриз, опирающаяся на блоки над колоннами. Затем делается кусок карниза той же ширины, что и блок над колонной, и с теми же швами на лицевой стороне, как и на фризе; внутри же этот карниз должен смыкаться «в четверть», так же, как блок, причем следует следить за тем, чтобы карниз, так же, как фриз, состоял из трех кусков, из которых оба боковых должны смыкаться «в шип» со средним куском карниза над блоком фриза. Необходимо также обратить внимание на то, чтобы средний кусок карниза был вырублен «в шип» в виде желоба, смыкаясь с боковыми кусками и опираясь на них наподобие арки. И при таком способе работы каждый может убедиться в том, что фриз держится сам собой, так же, как и карниз, лежащий почти целиком на кирпичной арке. Таким образом, каждая часть помогает сама по себе, и архитрав держит лишь свой собственный груз, не подвергаясь никакой опасности сломаться от перегрузки. И так как опыт показал, что способ этот надежнейший, мне и захотелось обратить на него особое внимание для всеобщей пользы и удобства, зная в особенности, что если положить, как это делали древние, фриз и карниз на архитрав, последний с течением времени сломается при случае от землетрясения или чего другого, ибо арка, выводимая над названным карнизом, в достаточной степени его не защищает. Если же выводить арки над карнизами, устроенными в такой форме, скрепляя их, как обычно, железом, то все в целом будет обеспечено от любой опасности, и постройка будет существовать вечно.

Теперь же, возвращаясь к предмету изложения, мы скажем, что способ этого рода можно применять при одном ордере, но также и во втором ордере, расположенном над рустованным, а еще выше можно помещать еще третий ордер иного рода, например ионический или коринфский, или сложный в той манере, какую показали древние в римском Колизее, где они проявили искусство и рассудительность в расположении ордеров. Ибо, восторжествовав не только над греками, но и над всем миром, римляне поместили на самом верху сложный ордер, так как тосканцы уже пользовались им в нескольких манерах, и поместили его выше всех, как наивысший по мощи; изяществу и красоте и как самый из всех видный для увенчания здания, ибо, будучи украшен прекрасными членениями, он в целом образует достойнейшее завершение, так что иного и желать не приходится.

Возвращаясь же к дорическим работам, скажу, что колонна имеет в высоту семь голов, а цоколь ее должен быть немногим меньше полутора квадрата в высоту, ширина же равна одному квадрату; затем наверху делаются карнизы, внизу же плинт с валиком и двумя полками, соответственно тому, что говорит Витрувий; базы и капитель имеют одинаковую высоту, которая в капители откладывается от шейки вверх; карниз вместе с фризом и архитравом имеют по отвесу каждой колонны выступающие желобки, которые обыкновенно именуются триглифами; промежутки между выносами равны квадрату, и в них находятся черепа быков, трофеи, маски, щиты или всякие другие фантазии. Архитрав опоясывает эти выносы, образуя выступающую полку, под которой имеются тонкие полочки, равные шириной выносу, под каждой из которых помещаются по шесть колокольчиков, называвшихся в древности каплями. Когда же в дорике встречается каннелированная колонна, то вместо каннелюр там двадцать граней, а между каннелюрами остаются только острые ребра. Постройка такого типа есть в Риме на Форуме Боарио, весьма богатая, другого же рода карнизы и другие членения – в театре Марцелла, там, где ныне площадь Монтанара; и в ордере этом баз нет, там же, где они есть, они – коринфские. И существует мнение, что древние их не делали, а вместо них помещали плиту, равную по величине базе. Такие встречаются в Риме в Туллиевой тюрьме, где капители более богаты членениями, чем те, которые мы видим в дорике. В том же самом ордере Антонио да Сангалло построил двор палаццо Фарнезе на Кампо ди Фьоре в Риме, весьма нарядный и красивый; впрочем, в этой манере мы постоянно видим древние и новые храмы, а также дворцы, кои благодаря крепости и перевязке камней оказались прочнее и долговечнее всех других построек.

Ионический ордер, более стройный, чем дорический, был создан древними в подражание фигурам, занимающим промежуточное положение между нежным складом и крепким, о чем свидетельствует применение и разработка его древними в постройках, посвященных Аполлону, Диане и Вакху, а иногда и Венере. Цоколь, несущий Колонну, имеет высотой полтора квадрата, в ширину один квадрат, а его верхние и нижние карнизы соответствуют этому ордеру. Колонна его имеет в высоту восемь голов, а база его двойная с двумя валами, как описывает Витрувий в третьей главе третей книги, капитель же его хорошо закручена со своими волютами, или картушами, или завитками, как бы их там каждый по-своему ни называл, как мы это видим в театре Марцелла в Риме над дорическим ордером; карниз его украшен консолями и зубчиками, и фриз слегка выпуклый. Если хотят сделать колонны каннелированными, число каннелюр должно равняться двадцати четырем, причем распределяются они так, что между двумя каннелюрами остается плоскость, равная четверти каннелюры. Ордер этот отличается прекраснейшим изяществом и легкостью и широко применяется современными архитекторами.

Коринфские работы всегда очень нравились римлянам, и они любили их так, что в этом ордере построили наиболее нарядные и почитаемые здания, дабы оставить о себе память, что явствует по храму в Тиволи на Тевероне и остаткам храма Мира и арке в Поле и таковой же в Анконском порту. Но гораздо более прекрасен Пантеон, то есть Ротонда, в Риме с самым богатым и правильным ордером среди всех вышеназванных. Цоколь, несущий колонну, образуется в следующей манере: шириной в квадрат и две трети и с верхним и нижним карнизами в соразмерностях по Витрувию. Высота колонны равна девяти головам вместе с базой и капителью, высота которой равна толщине колонны у основания, база же равна половине названной толщины, причем древние имели обыкновение украшать ее различной резьбой. Капитель же украшается побегами и листвой соответственно тому, что пишет Витрувий в четвертой книге, где он упоминает о том, что капитель эта заимствована с могилы одной коринфской девушки. Далее следует архитрав, фриз и карниз с размерами, описанными Витрувием, целиком покрытые резьбой, с консолями и овами и другого рода резьбой под слезником. Фризы же этого ордера могут быть целиком покрыты резной листвой, но их можно также оставлять гладкими или же с буквами на них, как это было на портике Ротонды, где бронзовые буквы были инкрустированы в мрамор. Каннелюр на колоннах этого рода – двадцать шесть, хотя бывает и меньше, причем между двумя соседними каннелюрами остается гладкая плоскость шириной в четверть каннелюры, что отлично можно видеть в многочисленных древних постройках и новых, размеры коих заимствованы из древних;

О сложном ордере Витрувий не упоминает, перечисляя лишь работы дорические, ионические, коринфские и тосканские и считая слишком вольными тех, кто, заимствуя из всех этих четырех ордеров, создавали тела, представляющиеся ему скорее чудовищами, чем людьми; тем не Менее, так как он много применялся римлянами и в подражание им нашими современниками, я не премину, к общему сведению, разъяснить и показать основу соразмерностей также и этого вида построек.

Я полагаю, что если греки и римляне образовали эти первые четыре ордера и свели их к общим размерам и правилам, то могли и у нас быть такие, кто в наше время, строя в сложном ордере самостоятельно, создавали вещи, обладающие гораздо большей прелестью, чем древние. И об истине этого свидетельствует то, что Микеланджело Буонарроти создал в сакристии и библиотеке Сан Лоренцо во Флоренции, где двери, табернакли, базы, колонны, капители, карнизы, консоли, а в общем и все остальное отличаются новизной и тем, что свойственно только ему, и все же они дивны, а не просто красивы. То же самое и в еще большей степени показал тот же Микеланджело в верхнем ордере двора дома Фарнезе, а также в карнизе, поддерживающем с фасада крышу этого палаццо. А тот, кто хочет видеть, сколько в этих приемах доблесть этого человека, поистине ниспосланная небом, обнаружила искусства рисунка и разнообразия в манере, пусть посмотрит, что он сделал при строительстве Сан Пьетро, соединив в одно целое тело этого сооружения и создав столько видов разнообразных и необычайных украшений, столько прекрасных профилей карнизов, столько различных табернаклей и много других вещей, целиком изобретенных им самим и сделанных отлично от обычаев древних. Ибо никто не сможет отрицать, что никакие другие ордера не выдерживают сравнения с этим новым сложным ордером, доведенным Микеланджело до подобного совершенства. И в самом деле, качества и доблесть этого поистине превосходного скульптора, живописца и архитектора творили чудеса всюду, куда он только ни приложил руку, не говоря уже о других вещах, явных и ясных, как солнечный свет, когда он с легкостью выправлял неправильные участки и доводил до совершенства многие здания и другие вещи, обладавшие уродливейшей формой, прикрывая прекрасными и причудливыми украшениями недостатки искусства и природы. В наши же дни некоторые архитекторы из простонародья, самонадеянные и без знания, не изучив эти произведения с должной рассудительностью и не подражая им, но работая почти что наобум, не соблюдая ни приличия, ни искусства, ни какого-либо порядка, создают одну за другой вещи чудовищные и хуже немецких.

Возвращаясь, однако, к этому способу работы, скажу, что одними принято называть этот ордер сложным, другими латинским, иными же италийским. Высота его колонны должна составлять десять голов, база должна равняться половине толщины колонны и измеряется подобно коринфской, что видно в Риме по арке Тита Веспасиана. Кто же захочет сделать каннелюры на этой колонне, может сделать их наподобие ионических, или как на коринфской, или же как заблагорассудится тому, кто займется этой архитектурой, где смешаны все ордера. Капители можно сделать наподобие коринфских, лишь киматий капители должен быть больше и волюты, или завитки, немного более крупными, как мы видим на вышеназванной арке. Архитрав составляет три четверти толщины колонны, на фризе остающаяся четверть заполняется консолями; карниз таков же, как архитрав, ибо благодаря выносу он становится больше, как ¦ мы это видим на последнем ордере римского Колизея; на названных же консолях можно делать желобки вроде как на триглифах и другую резьбу по усмотрению архитектора; цоколь же, на котором стоит колонна, должен быть высотой равен двум квадратам, что же касается его карнизов, то их делают по своей фантазии, как заблагорассудится.

Древние применяли для дверей или гробниц вместо колонн гермы разного вида: одни – фигуру с корзинкой на голове вместо капители, другие – фигуру до пояса, а остальное – до базы в виде пирамиды или же древесных стволов; в таком же роде делали девушек, сатиров, путтов и всякого рода чудовищ и уродов, каких только считали подходящими, и какие только порождались их фантазией, тех они и применяли к своим произведениям.

Существуют работы и другого рода, именуемые немецкими, сильно отличающиеся украшениями и соразмерностями от древних и новых. Ныне лучшими мастерами они не применяются, но избегаются ими, как уродливые и варварские, ибо в каждой из них отсутствует порядок, и скорее можно назвать это путаницей и беспорядком, ибо в этих постройках, которых так много, что мир ими зачумлен, двери украшены колоннами тонкими и скрученными наподобие винта, которые никак не могут нести нагрузку, какой бы легкой она ни была. Точно так же на всех фасадах и других украшениях они водружали черт знает какие табернаклишки один на другой со столькими пирамидами, шпилями и листьями, что они не только устоять не могут, но кажется невероятным, чтобы они могли что-нибудь нести, и такой у них вид, будто они из бумаги, а не из камня или мрамора. И в работах этих устраивали они столько выступов, разрывов, консолей и завитушек, что лишали свои вещи всякой соразмерности, и часто, нагромождая одно на другое, они достигали такой высоты, что верх двери касался у них крыши. Манера эта была изобретена готами, ибо после того, как были разрушены древние постройки и войны погубили и архитекторов, то оставшиеся в живых стали строить в этой манере, выводя своды на стрельчатых арках и заполняя всю Италию черт знает какими сооружениями, а так как таких больше не строят, то и манера их вовсе вышла из употребления. Упаси Боже любую страну от одной мысли о работах подобного рода, столь бесформенных по сравнению с красотой наших построек, что и не заслуживают того, чтобы говорить о них больше, чем сказано. И потому переходим к речи о сводах.

Глава IV

О том, как выводить своды с порезкой, когда убирать опалубку и как замешивать раствор

Когда стены выведены до того места, где начинается свод или из кирпичей, или из туфа, или же из пористого камня, следует над кружалами из балок или брусьев сделать опалубку из досок так, чтобы доски образовали форму свода или трехцентровой арки. Опалубка закрепляется любым способом прочными подкосами, чтобы давящий на нее сверху материал не сломал ее. После чего надежнейшим образом замазывают все щели посередине, по углам и со всех сторон, чтобы раствор, которым будут заливать, не протекал вниз. Укрепив таким образом опалубку, на поверхность досок ставят деревянные ящики, устроенные так, чтобы там, где на своде должно быть углубление, – была выпуклость. То же самое делают для карнизов и всех обломов так, чтобы, когда будет наливаться раствор, углубление соответствовало выпуклости, а выпуклость – углублению. Поэтому, будет ли свод гладким или резным, необходимо иметь также глиняные формы для отливки полочек, гуськов и других порезок. Эти глиняные формы укладывают, соединяя одну с другой, вдоль опалубки. И когда опалубка будет обложена глиняными формами, соединенными между собой, следует взять жидкой и жирной извести, смешанной с пуццоланой или с мелко просеянным песком, и равномерно заполнить этим раствором все формы, после чего над всем этим выводится свод из кирпичей, которые кладут соответственно форме свода. И работу эту производят, пока свод не будет замкнут. Затем нужно дать раствору схватиться и застынуть, пока он не высохнет и не затвердеет. Когда же будут сняты подкосы и опалубка, легко будет убрать и глину, и свод, покрытый резьбой, будет как бы оштукатурен; те же части, которые не вышли, поправляют штукатуркой, чтобы довести все дело до конца.

И таким вот образом производились в постройках древних все те работы, которые затем оштукатуривались. Так же и теперь наши современники выводили своды в Сан Пьетро, а многие другие мастера и по всей Италии.

А теперь, желая показать, как замешивается штукатурка, растолчем в каменной ступке мраморную крошку. Для этого берется лишь белая известь, полученная из мраморной крошки или из травертина, а вместо песка берется толченый мрамор, мелко просеянный и смешанный с известью; на две трети извести кладется одна треть толченого мрамора, более крупного или мелкого в зависимости от того, какой будет работа: более грубой или более тонкой. Однако о штукатурке достаточно и этого, ибо остальное будет сказано позднее, когда будет говориться о ее применении в скульптуре. Но прежде чем переходить к ней, скажем коротко о фонтанах, которые устраиваются у стен, и разнообразных их украшениях.

Глава V

О том, как из камней с наростами и затеками строятся деревенские фонтаны и как в штукатурке заделываются ракушки и затеки обожженного кирпича

Фонтаны, устраивавшиеся древними в их дворцах, садах и других местах, были разного рода, то есть одни стояли отдельно с чашами и другими водоемами, другие же примыкали к стене с нишами, масками или фигурами и украшениями из морского мира, третьи, предназначавшиеся для бань, были более простыми и гладкими и, наконец, четвертые походили на лесные источники, естественным образом бьющие в рощах; столь же различны и те фонтаны, которые делали и делают теперь новые мастера, которые, постоянно их разнообразя, добавили к вымыслам древних составные части тосканского ордера, покрытые окаменелыми подтеками воды, свисающими в виде сосулек, образованных временем из этих застывших вод в тех местностях, где воды жесткие и грубые, как не только в Тиволи, где река Тевероне превращает в камень ветки деревьев и любую другую вещь, которую в нее положат, обращая их в выпоты и наросты, но также и в озере Пье ди Лупо, в котором они образуются очень большими, и в Тоскане на реке Эльза, вода которой делает их такими прозрачными, что кажется, будто они из мрамора, квасцов и купороса. Самые же красивые и причудливые наросты встречаются за горой Морелло, также в Тоскане, на расстоянии восьми миль от Флоренции. Из этого сорта герцог Козимо повелел в своем вязовом саду в Кастелло сделать украшения фонтанов, сооруженных скульптором Триболо. Их доставили оттуда, где они были созданы природой, и включили в сооружения при помощи железных скоб, медных стержней, залитых свинцом, или же каким другим способом. А в камни их заделывают так, чтобы они свешивались, и накладывают на тосканский ордер, но так, чтобы его кое-где было видно. Затем между ними проводят скрsnые свинцовые трубки и распределяют их отверстия, а когда поворачивают ручку, что у основания этих трубок, начинают бить струи воды – так проводится разными струями вода, которая стекает через эти наросты и, стекая, производит приятный шум и создает красивое зрелище. Из этого же материала сооружают и другой вид гротов, компонуемых еще более по-деревенски, в подражание лесным источникам, а именно: берутся ноздреватые камни, складываются вместе и сверху выращивают траву, и этот порядок, кажущийся беспорядочным и диким, придает им вид естественный и близкий к действительности. Из этого же материала сооружают и другой вид гротов, компонуемых еще более по-деревенски, в подражание лесным источникам, а именно: берутся ноздреватые камни, складываются вместе и сверху выращивают траву, и этот порядок, кажущийся беспорядочным и диким, придает им вид естественный и близкий к действительности. Другие делают из стука нечто более отделанное и гладкое, смешивая два вида гротов, и в сырую штукатурку вставляют вместо фризов и членений всякие морские ракушки, черепах, большие и малые раковины, одни лицом, другие тылом. Устраивают из них также вазы и гирлянды, в которых одни ракушки изображают листья, а другие – плоды со вставками из щитов водяных черепах. Мы это видим в вилле, построенной папой Климентом VII в бытность его кардиналом у подножия Монте Марио под руководством Джованни да Удине.

Равным образом изготовляется деревенская и очень красивая многоцветная мозаика: берутся маленькие кусочки затекшего и пережженного в печи кирпича, а также кусочки затекшего стекла, которые образуются, когда стеклянные плошки лопаются в печи от перегрева, и вот, говорю я, эти кусочки заделываются и закрепляются в штукатурке так, как было сказано выше, и между ними помещают кораллы и другие морские корни, обладающие величайшей прелестью и красотой. Этим способом делают также изображения животных и всякие другие фигуры, выкладываемые различными кусочками эмали вперемешку с вышеупомянутыми ракушками, что создает причудливый вид. В Риме много новых фонтанов, выполненных таким образом, вызывают у бесчисленного количества людей восторг при виде работ подобного рода.

Ныне в ходу также и другой, совсем уже деревенский вид украшений для фонтанов, состоящий в следующем: сначала делают остов фигур или чего-либо иного, что Желают сделать, и покрывают его известью или штукатуркой, в поверхность которой закладывают наподобие мозаики камушки из белого мрамора или другого цвета, в соответствии с тем, что собираются сделать, или же маленькие разноцветные камушки из гравия, и при тщательной работе получается нечто очень долговечное. Штукатурка же, на которой подобные вещи выкладываются и отделываются, та же, о которой мы говорили выше, и при ее схватывании они в ней застывают. Для фонтанов из гальки, есть из обкатанных речных кругляков, дно выкладывается камешками, заделанными ребром или волнами, как течет вода, и это прекрасно получается. Иногда для менее бурных фонтанов делается терракотовое дно из глазурованных на огне кирпичике, расписанных, как на глиняных сосудах, всякими фестонами и листвой; но этот род облицовки дна водоемов более подходит к ваннам и баням, чем к фонтанам.

Глава VI

О том, как делать инкрустированные полы

Все что только может быть изобретено, древние, несмотря на всякого рода трудности, либо изобрели, либо пытались изобрести, – я говорю о тех вещах, которые могли бы явить человеческому взору красоту и разнообразие. Так, в числе других прекрасных вещей, они изобрели каменные полы, инкрустированные разными сортами порфиров, серпентинов и гранитов, круглой, прямоугольной и иной формы, а это навело их на мысль, что таким способом можно создавать фризы, гирлянды и другие узоры из рисунков и фигур. И вот для лучшего выполнения таких работ они крошили мрамор, чтобы при помощи меньших кусков можно было на фонах и других плоскостях загибать эти узоры по кругу, прямо и криво, по мере надобности; и эту инкрустацию из кусочков они и называли мозаикой и пользовались ею для полов многих своих построек, как мы это и теперь еще видим в Антониновых термах в Риме и в других местностях, где сохранилась мозаика из мелких мраморных квадратиков, из которых выполнены гирлянды, маски и другие причуды, фоны же сделаны из белых мраморных квадратов и квадратиков из черного мрамора. Выполнялись же такие мозаики следующим образом: внизу прокладывали слой свежего раствора из известки и мрамора, достаточно толстый, чтобы держать в себе крепко сплоченные кусочки так, чтобы после застывания их можно было сверху выравнивать, ибо они при высыхании так удивительно схватывались и образовывали такую чудесную эмаль, что не боялись ни воды, ни хождения по ним.

А когда же работы такого рода получили величайшее признание, умы начали возноситься еще выше, ибо к сделанному изобретению всегда легко прибавить еще что-нибудь хорошее. И потому стали изготовлять мозаики из более дорогих мраморов для бань и ванн и вымащивать их с более тонкими мастерством и тщательностью, изображая разных рыб, а также подражая живописи разнообразными подходящими для этого цветами мрамора, причем иногда мозаичные квадратики перемежались с кусочками рыбьей чешуи, имеющей блестящую поверхность. И цвета были самыми яркими, и, просвечивая через налитую на них воду, если только она была чистой, полы казались еще более яркими, как мы это видим в Парионе, в Риме, в доме мессеров Эджидио и Фабио Сассо.

Убедившись же в том, что эта живопись благодаря своей прочности может противостоять воде, ветрам и солнцу, и полагая, что работы такого рода гораздо лучше рассматривать издали, чем вблизи, ибо тогда незаметны будут кусочки мозаики, видимые вблизи, древние начали украшать этим своды и стены, где такие вещи должны рассматриваться издали. А чтобы они блестели и не портились от сырости и воды, они решили, что их следует делать из стекла, которое они и стали применять, а так как вид получился прекраснейший, они украсили таким образом свои храмы и другие помещения, как мы это и теперь видим в храме Вакха и других. Так, от мраморных мозаик произошли мозаики, именуемые ныне стеклянными, а от стеклянной перешли к мозаике из яичной скорлупы, а оттуда к той мозаике, в которой фигуры и истории выполняются светотенью, но при том также инкрустацией, и кажутся написанными красками, о чем мы расскажем на своем месте, говоря о живописи.

Глава VII

О том, как определить, что здание хорошо соразмерено и из каких частей оно обычно состоит

Однако так как, рассуждая о частностях, я слишком далеко отклонился бы от своей задачи, я, предоставив это подробное рассмотрение пишущим об архитектуре, скажу лишь в общем о том, как распознавать хорошие постройки и какова должна быть их форма, чтобы они были одновременно и полезными, и красивыми. Итак, если кто-либо, подходя к зданию, пожелает убедиться в том, что оно построено превосходным архитектором, и в чем заключается его мастерство, а также понять, сумел ли он приспособиться к участку и к воле заказчика, он должен будет принять во внимание следующие обстоятельства. Прежде всего: подумал ли тот; кто возводил это здание от самого фундамента, о том, мог ли данный участок по своей форме и размерам вместить качество и количество такого проекта как в отношении распределения помещений, так и в отношении украшений и в зависимости от расположения стен, допускаемого данным участком – узким или широким, высоким или низким; подумал ли он и о том, расчленена ли постройка с изяществом и надлежащей мерой при помощи расстановки согласно их количеству и качеству колонн, окон, дверей, и также соответствия внешних и внутренних стен в зависимости от их вышины и толщины, словом, с учетом всего, с чем бы ни пришлось столкнуться. Ведь необходимо по всему зданию распределять его помещения так, чтобы они имели соответствующие друг другу двери, окна, камины, потайные лестницы, прихожие, уборные, кабинеты и не получалось бы таких ошибок, как, например, большой зал при маленьком портике и еще меньших комнатах.

Ибо, будучи членами здания, они должны быть, как в человеческом теле, равномерно распределены и упорядочены в соответствии с качеством и разнообразием построек, будь то храмов круглых, восьмигранных, шестигранных, крестообразных или прямоугольных, с их различными ордерами в зависимости от заказчика и занимаемого им положения: ведь когда они проектируются лицом рассудительным, то в прекрасной своей манере они являют превосходство художника и дух владельца здания. А чтобы лучше нас понимали, мы представим здесь некий дворец, который прольет свет и на другие здания, так, чтобы, видя их, можно было определить, обладают ли они хорошими формами или нет. Прежде всего рассматривающий передний фасад увидит, что он поднят над землей либо на лестницах, либо на цоколе, так что благодаря такому подъему он кажется величественно вырастающим из земли, и это способствует тому, чтобы кухни или же погреба под землей были хорошо освещены и обладали более высокими сводами, что также хорошо защищает здание от землетрясений и других случайностей судьбы.

Далее, надлежит, чтобы оно представляло человеческое тело как в целом, так и в частях, а так как оно подвержено действию ветров, вод и других природных явлений, следует прорыть сточные каналы, сходящиеся в одном центре и уносящие всю грязь и вонь, от которых оно может заболеть. В отношении же своего вида фасад прежде всего должен отличаться величием и нарядностью и быть расчлененным наподобие человеческого лица. Нижняя средняя дверь должна занимать место рта на лице человека, через который в тело поступает всякого рода пища; окна – место глаз: одно с одной стороны, другое с другой, сохраняя всегда равенство так, чтобы не было с одной стороны больше украшений, чем с другой: ни арок, ни колонн, ни пилястров, ни ниш, ни лежащих окон, ни других каких-либо украшений тех размеров или ордеров, о которых уже говорилось, будь то дорический, ионический, коринфский или тосканский. Карниз, поддерживающий крышу, должен соответствовать по своей величине соразмерностям фасада и таков, чтобы вода не заливала ни фасад, ни человека, сидящего около него на улице. Вынос его должен быть соразмерен высоте и ширине фасада. При входе вовнутрь первое помещение должно быть великолепным и вполне соответствовать устройству горла, через которое ведет проход; оно должно быть просторным и широким, дабы не причиняли друг другу ущерба ни лошади, ни люди, которые часто скопляются при входе во время праздников или других торжеств. Двор, изображающий туловище, должен быть прямоугольным и равносторонним или же полутораквадратным, как и все прочие части туловища, и двери, и внутренние помещения должны быть распределены равномерно и красиво украшены. Лестницам общественных сооружений надлежит быть удобными и легкими для подъема, просторными и широкими, и со сводами, высота которых соответствовала бы соразмерностям помещений. Сверх того, лестницы должны быть украшенными и отличаться обилием света и по крайней мере на каждой площадке, там, где она поворачивает, иметь окна или другие проемы; в общем же лестницы в каждой своей части должны отличаться великолепием, так как многие видят лишь лестницы, но не видят остальных частей дома. Их можно назвать руками и ногами этого тела, и поэтому, так как руки находятся по бокам человека, так и они должны находиться по сторонам здания. Не премину также заметить, что высота ступенек должна равняться по крайней мере одной пятой, а ширина каждой ступеньки должна равняться двум третям; это, как говорилось, на лестницах общественных сооружений, в других же – в соответствующих соразмерностях, ибо, когда они крутые, по ним не смогут подняться ни дети, ни старики, не переломав себе ног. Эти члены тела труднее всего включить в постройку, и так как ими больше всего и чаще всего пользуются, то и случается часто, что мы их портим, чтобы выгородить лишнюю комнату.

Необходимо, чтобы нижние залы и комнаты были общим летним помещением с отдельными спальнями для нескольких человек; наверху же должны находиться малые и большие залы и разные апартаменты, всегда выходящие в главный зал; подобным же образом должны быть расположены кухни и другие помещения, ибо если не будет этого порядка, то композиция будет раздробленной – одна комната высокая, другая низкая, одна большая, другая маленькая, и это было бы похоже на людей хромых, кривых, косых и искалеченных, а такие сооружения заслуживают порицания, а не то что похвалы. Композиции, украшающие стены снаружи или внутри, должны иметь соответствие в последовательности ордеров колонн, стволы коих не должны быть ни слишком длинными или тонкими, ни слишком толстыми или короткими, всегда приличествуя своим ордерам.

Не следует также тонкую колонну снабжать толстой капителью или толстой базой, но по телу и члены, которые должны отличаться изяществом, прекрасной манерой и рисунком. А лучше всего распознавать эти вещи хорошим глазом, который, если он обладает рассудительностью, может почитаться и настоящим циркулем, и подлинной мерой, ибо именно он будет либо одобрять вещи, либо порицать. В общем же об архитектуре сказано достаточно, ибо говорить о ней по-другому здесь неуместно.

О СКУЛЬПТУРЕ

Глава I

О том, что такое скульптура и как делать хорошие скульптуры, а также какими частями они должны обладать, дабы почитаться совершенными

Скульптура – это искусство, которое, удаляя излишек обрабатываемого материала, приводит его к форме тела, предначертанной в идее художника. Следует обратить внимание на то, что все фигуры, какого бы рода они ни были, высечены ли они из мрамора или вылиты из бронзы, или сделаны из гипса или из дерева, должны обладать круглым рельефом и подлежать для того, кто обходит их кругом, рассмотрению со всех сторон, и потому должны, если мы хотим назвать их совершенными, по необходимости отвечать многим условиям. И прежде всего, когда подобная фигура впервые предстает перед нашим взором, она должна обладать сходством с тем существом, которое она представляет, и быть суровой, кроткой, гневной, веселой или грустной, в зависимости от того, кого она изображает. Далее, примыкающие друг к другу члены тела должны быть согласованы, то есть ноги у нее не должны быть длинными, голова большой, а руки короткими и бесформенными, но она должна быть соразмерной и последовательно выверена в каждой своей части от головы до ног. И подобным же образом, если у нее лицо старика, она должна иметь тело, руки и ноги старика и повсюду должна быть равномерно костлявой, мускулистой, жилистой и с венами на соответствующих местах. А если лицо у нее будет молодое, то равным образом она должна быть круглой, мягкой и нежной по складу и во всем равномерно согласованной. Если же она не обнаженная, то ткани, в которые она одета, не должны быть настолько измельченными, чтобы казаться сухими, и не настолько грубыми, чтобы казаться каменными, но должны по ходу складок так ее облекать, чтобы обнаруживать обнаженное тело под ними и искусно, и изящно то показывать его, то скрывать, но без всякой резкости, искажающей фигуру. Ее волосы и борода должны быть исполнены с известной мягкостью, дабы казались они волнистыми и кудрявыми, так, чтобы видны были отдельные их пряди, и им следует придавать наибольшую пушистость и изящество, какие только доступны резцу; впрочем, в этом отношении скульпторы не могут так уж хорошо передать природу и делают локоны плотными и кудрявыми больше в определенной манере, чем подражая природе.

Кроме того, если фигуры даже и одеты, то все же руки и ноги должны быть выполнены столь же тщательно и красиво, как и другие части. А так как вся фигура круглая, необходимо, чтобы она обладала одинаковыми соразмерностями и спереди, и сбоку, и сзади, представляя общее правильное расположение при любом повороте и любой точке зрения. Необходимо, таким образом, чтобы она обладала соответствием и чтобы во всем в равной мере обнаруживала позу, замысел, единство, изящество и тщательность обработки; все это вместе и должно свидетельствовать о таланте и достоинствах мастера. Для фигур, как рельефных, так и написанных, которые должны быть расположены на высоте, на большом расстоянии, важнее суждение, чем рука, ибо тщательность последней отделки издали незаметна, но хорошо видны красивая форма рук и ног и разумное расположение тканей с небольшим количеством складок, ибо в простоте немногого и обнаруживается острый ум. И потому мраморные или бронзовые фигуры, которые будут стоять довольно высоко, должны обрабатываться смело, дабы белый мрамор и черная бронза сливались с воздушными тенями так, что издали работа кажется законченной, и лишь вблизи видно, что она не отделана. На это обращали большое внимание древние, как мы видим в Риме по их круглым и полурельефным фигурам на арках и колоннах, которые свидетельствуют также и в этом о большой рассудительности, коей они обладали; среди же новых мастеров то же самое, как мы видим, особенно соблюдалось Донателло в его творениях. Кроме того, следует заметить, что когда статуи предназначаются для высокого места, а внизу нельзя отойти достаточно далеко, дабы судить о них издали, и приходится стоять под ними, подобные фигуры следует делать выше на одну голову или на две. А делается это потому, что фигуры, поставленные высоко, теряют от сокращения, если смотреть на них, стоя внизу, снизу вверх. Поэтому придаваемое им увеличение поглощается сокращением, и тогда соразмерно этому они уже кажутся правильными и не приземистыми, но обладающими должным изяществом. Тот же, кому такой способ не по душе, может выполнять члены фигуры более стройными и тонкими, и тогда получится почти то же самое.

Многие мастера имеют обыкновение делать фигуры равными девяти головам, деля их целиком на восемь частей, за исключением шеи и высоты ступни, вместе с которыми всего получится девять голов, ибо две приходятся на голени, две от колена до половых частей, три составляют туловище до душки и еще одна от подбородка до тени, а одну составляют шея и часть ноги от подъема до подошвы – всего же девять.

Руки соединяются с плечами, и от душки до плечевого сустава с каждой стороны будет по одной голове, самые же руки до сустава кистей равны трем головам; когда же человек раздвигает руки, то раздвигает он их как раз на высоту своего роста. Однако нет надобности пользоваться другой мерой, лучшей, чем суждение глаза, который даже в том случае, если вещь будет отлично вымерена, а он при этом будет неудовлетворен, все-таки будет ее порицать. Поэтому я и говорю, что хотя при помощи измерения и можно правильно увеличивать фигуры так, чтобы меры высоты и ширины, будучи должным образом упорядочены, создавали произведение соразмерное и изящное, все же потом и глаз должен при помощи своего суждения отбавлять и добавлять, если заметит в работе что-либо неудачное, до тех пор, пока он не сообщит ей должной соразмерности, прелести рисунка и совершенства, так, чтобы она вся целиком получила одобрение от любого наилучшего ценителя. И такая статуя или фигура, отвечающая этим условиям, и будет совершенной по качеству, красоте, рисунку и изяществу. И подобные фигуры мы назовем круглыми постольку, поскольку можно видеть все их части законченными, как мы видим у человека, обходя его кругом, а равным образом и другие части, с ними связанные. Однако пора, как мне кажется, перейти и к частностям.

Глава II

О том, как делать модели из воска и из глины, как их одевать и как их затем соразмерно увеличивать в мраморе: как их обрабатывать заколъником, скарпелем и пемзой и как их полировать и отделывать

Собираясь работать над фигурой из мрамора, скульпторы обычно делают для этого модель, что значит образец, а именно фигуру величиной в пол-локтя или поменьше, или побольше, как покажется удобным, либо из глины, либо из воска, или же из гипса, чтобы показать в ней позу и соразмерность фигуры, которую они намереваются сделать, стараясь приспособиться к ширине и высоте глыбы, добытой из каменоломни, дабы высечь из нее эту фигуру. А чтобы показать, как обрабатывается воск, расскажем о том, как работают не с глиной, а с воском.

Чтобы сделать его мягче, к нему прибавляют немного сала, скипидара и черной смолы, причем сало делает его более податливым, скипидар – более вязким, а смола придает ему черный цвет и известную плотность, ибо после обработки он затвердевает. Если же кто пожелает придать ему также и другой цвет, тот сможет легко это сделать, ибо, прибавив красной земли, или же киновари, или сурика, он сделает его желтовато-красного цвета грудной ягоды или близкого к нему цвета, а если прибавить зеленой окиси меди, он станет зеленым, и то же можно сказать и о других красках. Однако следует хорошенько заметить, что названные краски следует превратить в порошок и истолочь и затем уже смешивать их с растопленным воском. Изготовляется также и белый воск для мелких вещей, медалей, портретов, небольших историй и других низких рельефов. Такой воск получают смешивая его с белилами в порошке, как сказано выше. Не умолчу и о том, что современные мастера нашли способ делать из воска разноцветные мастики, и, делая полурельефные портреты с натуры, они передают ими тело, волосы, ткани и все прочее настолько правдоподобно, что фигурам такого рода не хватает в известной степени всего лишь дыхания и речи. Однако вернемся к способу обработки воска. Когда смесь готова и сплавлена и когда она охладится, из нее заготовляются колбаски, которые, разминаемые теплыми руками, превращаются в подобие пасты; из них и лепят фигуру сидящую, стоящую или какую пожелают с каркасом внутри, чтобы она держалась сама собой, либо из дерева, либо из железной проволоки, по усмотрению художника; впрочем, можно, если нужно, обходиться и без каркаса. Итак, работая при помощи суждения и руками и постепенно наращивая материал, художник, пользуясь костяными, железными или деревянными стеками, сначала вдавливает воск, а затем. добавляя сверху еще воск, добивается все более и более тонких деталей, пока, наконец. |он пальцем не придаст модели последнего лоска. А если, покончив с этим, он захочет сделать модель из глины, он работает так же, как и с воском, но без внутреннего железного или деревянного каркаса, от которого модель могла бы расколоться или треснуть. Но во время работы и до завершения модель следует покрывать мокрым полотном, чтобы она не потрескалась. Закончив эти небольшие модели или фигуры из воска или из глины, приступают к изготовлению другой модели, которая должна быть такой же величины, что и та фигура, которую собираются высечь из мрамора; а так как глина, которая обрабатывается в сыром виде, высыхая, сжимается, то, работая над ней, следует не торопиться и постепенно ее наращивать, а в конце работы примешивать к ней пережженную муку, которая сохраняет ее мягкой и не дает ей сохнуть. Благодаря этой предосторожности модель не ссыхается и остается правильной и подобной фигуре, которую собираются высечь из мрамора.

А для того, чтобы большая глиняная модель могла стоять и чтобы глина не трескалась, нужно взять пакли или же стриженого волоса и подмешать его к глине, каковая от этого становится более вязкой и не трескается. Из дерева и плотной пеньки делают внутренний каркас, связывая его бечевкой, и сделанному таким образом костяку фигуры придают надлежащее положение в соответствии с тем, сидит или стоит малая модель; затем начинают покрывать его глиной, доведя до конца фигуру в обнаженном виде. Если, покончив с этим, захотят одеть ее в тонкие ткани, берут тонкое полотно, если же в толстые – толстое, мочат его и мокрое натирают глиной, но не жидкой, а в виде довольно густой грязи, и затем располагают его вокруг фигуры так, чтобы образовались складки и углубления, какие только душе будут угодны; засохнув, это затвердеет и будет прочно сохранять складки. Таким способом и отделываются восковые и глиняные модели. Если же пожелают соразмерно увеличить их в мраморе, то необходимо на том самом камне, из которого собираются высечь фигуру, установить наугольник, одна из линеек которого проходила бы горизонтально у основания фигуры, а другая – вертикально, и наглухо его укрепить. Такой же наугольник из дерева или другого материала приделывают к модели и при помощи его определяются по модели размеры того, насколько выступают ноги, а также руки. Затем начинают выявлять фигуру из глубины, перенося ее размеры с модели на мрамор следующей манерой. Измеряя мрамор и модель, резцами соразмерно удаляют камень так, что постепенно измеряемая фигура начинает выступать из этой глыбы, подобно тому, как из равностороннего и прямоугольного водоема выходила бы восковая фигура, причем так, что сначала появилось бы туловище с головой, а затем и колени. То есть мы ее постепенно обнажаем, как бы поднимая ее вверх и тем самым обнаруживая ее округлости до пояса и наконец округлости и остальной части.

И потому те, кто работают торопливо и с самого начала просверливают глыбу, решительно откалывая камень и спереди, и сзади, не находят потом места, куда отступить, когда это понадобится; отсюда и происходит много ошибок, встречающихся в статуях. Ибо при желании художника, чтобы фигура сразу вышла из глыбы круглой, он часто обнаруживает ошибку, помочь которой можно только при помощи наложения составленных сков, что, как мы видим, обычно и бывает у многих новых художников. Заплаты подобного рода простительны сапожникам, а не превосходным мужам или редкостным мастерам, – вещь весьма позорная и безобразная и заслуживает величайшего порицания.

Высекая фигуры из мрамора, скульпторы сначала обычно обрубают их закольниками, как называется род железных орудий, острых и грубых, и таким образом грубо обрубают глыбу, а затем постепенно ее закругляют другими железными орудиями, именуемыми шпунтами, короткими и с нарезкой посередине, после чего переходят к гладким орудиям, более тонким, чем шпунты, имеющим две нарезки и именуемым скарпелями. Ими они проходят по всей фигуре осторожно, соблюдая соразмерность мускулов и складок и обрабатывая ее при помощи вышеназванных орудий так, что камень обнаруживает изумительное изящество. Покончив с этим, зазубрины удаляют гладким железом, а для отделки фигуры, если хотят придать ей еще большую нежность, мягкость и законченность, обрабатывают ее кривыми напильниками, снимая следы скарпеля. То же самое делают и другими тонкими напильниками и прямыми рашпилями так, чтобы добиться гладкой поверхности, а затем всю фигуру протирают пемзой, придавая ей ту телесность, которую мы видим в дивных творениях скульптуры. Для гладкости и блеска применяется также триполитанский гипс; подобным же образом, натирая пучками пшеничной соломы, придают статуям такой блеск и законченность, что они приобретают для нашего взора вид наипрекраснейший.

Глава III

О барельефах и полурельефах, о трудности их изготовления, а также о том, как доводить их до совершенства

Фигуры, именуемые скульпторами полурельефами, были изобретены еще древними для историй, которыми они украшали гладкие стены; они пользовались ими в театрах и на арках для изображения побед, ибо если бы они пожелали сделать эти изображения совсем круглыми, они не смогли бы разместить их без подготовленного для них помещения или ровной площадки. Желая избежать этого, они изобрели некую разновидность, названную ими полурельефом, которая и нами до сих пор так именуется. Наподобие живописи там показываются на первом плане главные фигуры цельными, или полукруглыми, или более выпуклыми, как в действительности, фигуры же второго плана загораживаются фигурами первого и фигуры третьего – фигурами второго, точно так, как мы видим живых людей, когда они тесно собрались вместе. В этой полурельефной разновидности благодаря сокращению, воспринимаемому глазом, задние его фигуры делаются плоскими, как, например, некоторые совсем плоские головы, точно так же, как и здания и пейзажи, занимающие последнее место. Эта полурельефная разновидность никем не выполнялась лучше и с большей наблюдательностью, чем древними, и никто не сокращал фигуры и не удалял их одна от другой соразмернее, чем они, ибо будучи подражателями правды и обладая изобретательностью, они никогда не ставили в этих историях фигуры на сокращающейся либо наклонной плоскости, но ставили их ногами на нижний карниз. Некоторые же из наших современников, ревностные более, чем следует, ставят в своих полурельефных историях фигуры первого плана на плоскость, выполненную низким рельефом и сокращающуюся, а фигуры среднего плана на ту же плоскость так, что, стоя таким образом, они стоят без надлежащей естественной устойчивости, вследствие чего, как мы видим, часто носки фигур, обращенных лицом вглубь, касаются их голеней из-за резкого сокращения плоскости.

Подобную вещь мы видим во многих новых работах, а также и на дверях Сан Джованни и во многих местах в работах того же времени. Таким образом, полурельефы, обладающие этим свойством, неправильны, ибо, когда половина фигуры выступает из камня и нужно сделать другие фигуры за этими первыми, они должны подчиняться правилу сокращения и уменьшения и ставить ноги на плоскость, расположенную выше уровня ног первых, как это кажется глазу и как этого требует правило живописи. И необходимо, чтобы они становились более плоскими постепенно и соразмерно, пока не достигнут низкого или плоского рельефа. А чтобы достигнуть должного единства, учитывая требуемые рельефом сокращения ног и голов, очень трудно достигнуть совершенства и законченности и требуется величайшее знание рисунка, чтобы проявить в этом мастерство художника. В той же степени такого же совершенства требуют произведения из глины и воска, как из мрамора и бронзы. Ибо из всех работ полурельефы, которые будут отвечать названным мной условиям, будут почитаться прекраснейшими и получат высшую похвалу со стороны понимающих художников.

Вторая разновидность, именуемая низкими рельефами или барельефами, обладает меньшим рельефом, по крайней мере вдвое по сравнению с тем, что мы называем полурельефом. В них можно правильно делать поверхность земли, дома, лестницы и пейзажи, подобно тому, как мы это видим на бронзовых кафедрах в Сан Лоренцо во Флоренции и на всех барельефах Донато, который в этой области с величайшей наблюдательностью создал вещи поистине божественные. Они легко воспринимаются глазом и лишены ошибок и варваризмов, ибо не выступают настолько, чтобы дать повод для ошибок или осуждения.

Третья разновидность именуется низкими или плоскими рельефами и имеет лишь очертания фигуры со сплющенным и плоским рельефом. Делать их весьма трудно, ибо для них требуется хорошее владение рисунком и изобретательность, ведь нелегко придавать изящество одними контурами. Но и в этом роде лучше любого другого художника работал Донато, владея искусством, рисунком и изобретательностью. В таком роде много фигур, масок и других древних историй на древних аретинских вазах, а равным образом на древних камеях и на чеканах для бронзовых медалей и монет. Делали же их такими потому, что, если бы они были слишком выпуклыми, их нельзя было бы чеканить, ибо при ударе молотом не получалось бы отпечатка, так как чеканы нужно вдавливать в литой материал, который, когда он плоский, легко заполняет углубления чекана. Искусством этим занимаются ныне многие художники, владеющие им божественно и лучше, чем древние, как об этом подробно будет сказано в их жизнеописаниях. Итак, тот, кто усвоит в полурельефах совершенство фигур, сокращающихся соответственно наблюдениям, в барельефах – значение хорошего рисунка для перспектив и других выдумок, а в плоских рельефах – чистоту, точность и прекрасную форму выполняемых на них фигур, тот будет выполнять все тонкости превосходно, что бы они ни вызывали – одобрение или порицание, и научит и всякого другого понимать их.

Глава IV

О том, как изготовляются модели для выполнения из бронзы фигур больших и малых и как изготовляются формы для литья: о том, как делается железный каркас и как производится литье из металла; о трех сортах бронзы: о том, как отлитые фигуры чеканятся и полируются и как вместо неудавшихся другие куски вставляются в ту же бронзу

Хорошие мастера, намереваясь отливать из металла большие фигуры, вначале обычно делают статую из глины такой же величины, какую они хотят отлить из металла. и доводят ее в глине до того совершенства, какого только могут достигнуть своим Искусством и старанием. Сделав ее, то есть то, что именуется моделью, со всем совершенством своего искусства и своих познаний, они начинают на этой модели делать по частям форму из схватывающего гипса, состоящую из полых кусков; и на каждом куске делают марки, чтобы один кусок смыкался с другим, размечая их цифрами, буквами или Другими знаками, чтобы таким образом позднее их отлить и собрать. Так постепенно их формуют, смазывая маслом между кусками гипса на местах их стыков, и так, кусок за куском, и формуется вся фигура – и голова, и руки, и торс, и ноги, до последней мелочи. Этим способом достигается то, что статуя, то есть ее полная форма, отпечатывается углубленно со всеми частями и малейшими мелочами, которые имеются в модели. Затем гипсовым формам дают затвердеть и отстояться, после чего берут железный прут, превосходящий длиной всю фигуру, которую собираются сделать и отлить, и вокруг него делают глиняную сердцевину, мягко замешивая глину и прибавляя к ней лошадиный навоз и паклю. Сердцевина эта имеет ту же форму, что и фигура модели; и постепенно слой за слоем ее прожигают, чтобы выпарить из глины всю влажность. Эта твердая сердцевина при литье статуи образует ее полость, всю же статую не наполняют бронзой, ибо ее из-за тяжести нельзя было бы сдвинуть. Так сердцевину эту и наращивают соразмерно модели, разогревая и обжигая ее слоями, как уже сказано, дабы глина была прожжена насквозь и настолько лишена всякой влаги, что, когда на нее будут лить бронзу, последняя не смогла прорваться и, как это уже не раз наблюдалось, убить мастера и погубить всю работу. Так, постепенно выверяя сердцевину и прилаживая и уравновешивая отдельные куски, пока они не будут в точности ей соответствовать и не будут лишний раз проверены, добиваются того, чтобы оставалась как раз та толщина или тонкость металла, какая желательна для этой статуи. Часто эту сердцевину укрепляют поперек медными или железными шпильками, которые можно убрать и вставить, чтобы они держали ее прочно и с наибольшей силой. Когда сердцевина эта завершена, ее снова еще раз прогревают на слабом огне и, удалив всю влажность, какая в ней могла еще остаться, дают ей отстояться и обращаются к гипсовым формам, в которых кусок за куском модели отливается из желтого воска, выдержанного в мягком состоянии с примесью небольшого количества скипидара и сала. Растопив его на огне, его разливают по кускам формы, причем мастер пользуется воском той мягкости, какая ему нужна для этой отливки. После того как куски воска разрезаны в соответствии с расположением кусков формы, на поверхности уже сделанной из глины сердцевины их соединяют, пригоняют и скрепляют, и эти куски воска при помощи тонких медных штырей укрепляются на обожженной сердцевине, и так, кусок за куском, они, прибитые этими штырями, смыкаются, облекают всю сердцевину и образуют вполне законченную фигуру. Сделав это, убирают все затеки лишнего воска, образовавшиеся на стыках гипсовых форм, и доводят, насколько возможно, поверхность до той законченности и до того совершенства, каким должна будет обладать отлитая бронза. И прежде чем действовать дальше, фигуру поднимают и внимательно рассматривают, нет ли какого изъяна в воске, и, поправляя и заполняя, устраняют, добавляют или же уменьшают, где что-нибудь неладно. Затем, покончив с воском и укрепив фигуру, мастер с удобством помещает ее на две решетки из дерева, камня или железа, как жаркое над огнем, так, чтобы ее можно было поднимать и опускать, затем мокрой золой, для этого приготовленной, покрывает кистью всю фигуру так, чтобы не видно было воска, и каждое отверстие и углубление плотно замазывает этим веществом. Покрыв золой, вставляют поперечные шпильки так, чтобы они проходили через воск и сердцевину и поддерживали сердцевину изнутри, а покрышку снаружи, это и будет оболочкой той полости между сердцевиной и покрышкой, куда льют бронзу. Укрепив это, мастер начинает замешивать тонкую глину с паклей и лошадиным навозом, как было сказано, и из этого тщательно поверх всего делает тончайшую оболочку и дает ей высохнуть; и так раз за разом накладываются следующие слои, которые поочередно высыхают, пока не нарастет корка толщиной с полпяди.

После того как это сделано, железо, скрепляющее сердцевину изнутри, сцепляется с железом, скрепляющим покрышку снаружи так, что и то и другое, сопряженное и связанное вместе, друг друга поддерживает: внутренняя сердцевина держит наружную покрышку, а наружная покрышка держит внутреннюю сердцевину. Обычно между сердцевиной и покрышкой проводят некие трубки, именуемые воздушниками, имеющие выход наверху. Их проводят, например, от колена к поднятой руке, чтобы они давали проход металлу, там, где он из-за какой-либо помехи застрял; и делают их много или мало в зависимости от того, насколько трудно литье. Сделав это, начинают нагревать на огне равномерно всю покрышку так, чтобы вся она равномерно и постепенно разогрелась, и усиливают огонь, пока вся форма не раскалится настолько, чтоб находящийся внутри воск растопился и вытек весь с той стороны, с которой надлежит наливать металл, так, чтобы внутри не осталось ничего. А чтобы удостовериться в этом, следует при соединении кусков на фигуре взвешивать их кусок за куском, при извлечении же воска взвешивать его снова, и, определяя убыль, мастер может убедиться, осталось ли что-нибудь между сердцевиной и покрышкой и сколько оттуда вышло. И следует знать, что в удалении этого воска и состоит мастерство и сноровка художника, и здесь же обнаруживается, как трудно, чтобы литье вышло красивым и чистым, ибо если там останется хоть сколько-нибудь воска, все литье будет испорчено и главным образом там, где он останется. Покончив с этим, мастер зарывает форму в землю близ горна, где плавится бронза, и закрепляет ее так, чтобы бронза ее не разорвала, делая выходы, через которые бронза может выплескиваться; кроме того, оставляется некоторая толщина так, чтобы бронзу, выступающую за пределы отливки, можно было потом спилить, а делается это для того, чтобы литье выходило более чистым. Металл берут, какой пожелают, и на каждый фунт воска кладется десять фунтов металла. Для статуй берется сплав металла, состоящий из двух третей меди и одной трети латуни, по итальянскому обычаю. Египтяне же, от которых ведет происхождение это искусство, брали для бронзы две трети латуни и одну треть меди. Для янтарного металла, из всех самого тонкого, берется две части меди и одна часть серебра. Для колоколов на сто частей меди дается двадцать олова, дабы звук был более звонким и однородным, а для пушек на сто частей меди – десять олова.

Остается нам теперь научить, как в том случае, когда фигура получится с изъяном из-за пережженной или слишком жидкой бронзы или же какой-либо недостачи, можно в нее вставить кусок. В этом случае мастеру следует удалить все худое в его литье и сделать прямоугольную впадину, выдолбив ее под прямым углом, затем приладить туда кусок металла, соответствующий этому куску так, чтобы он выступал наружу по его усмотрению; и, вставив его точно в это прямоугольное отверстие, бьют его молотом, чтобы он держался крепко, напильниками же и железом сравнивают и окончательно отделывают.

Если же мастер пожелает отлить из металла малые фигуры, он делает их Ии воска, глины или другого материала и покрывает их сверху гипсовой формой, как для больших, и заполняет воском всю форму целиком. Нужно, однако, чтобы форма была сырой, ибо, когда в нее наливается воск, он застывает от холода, воды и формы. Затем, проветривая и встряхивая форму, находящийся в ней воск удаляют из ее сердцевины так, чтобы гипс оставался пустым именно в середине, и пустоту или полость эту мастер заполняет затем глиной и прикрепляет железные шпильки. Глина эта служит затем сердцевиной; следует, однако, хорошенько ее высушить. Затем делают покрышку, как и для больших фигур, укрепляют ее и вставляют трубки для отдушин. Потом нагревают, удаляют воск, и форма таким образом становится точной, и с удобством можно приступать к литью. То же самое делают для плоских рельефов и полурельефов и любых изделий из металла.

Покончив с литьем, мастер затем при помощи соответствующих железных орудии, а именно грабштихелей, радарных игл, резцов, шил, долот и напильников, убирает, где следует, а где нужно – углубляет и счищает накипь, другими же скребущими инструментами скоблит и тщательно все чистит и в завершение наводит лоск пемзой. Эта бронза со временем принимает сама по себе черноватый оттенок и не отливает уже красным, как во время работы. Некоторые чернят ее маслом, другие уксусом придают зеленый оттенок, иные же красят в черный цвет лаком, как кому нравится. Но поистине дивным можно назвать тот способ литья фигур, как больших, так и малых, который появился в наши дни и настолько превосходный, что у многих мастеров они получаются после литья такими гладкими, что не требуют очистки железными инструментами, и настолько тонкими, как лезвие ножа. И более того, некоторые глины и золы, применяемые при этом, тонки настолько, что из серебра и золота отливают завитки руты и любые тонкие травы и цветы без всякого труда и так хорошо, что они получаются столь же прекрасными, как в природе. Откуда видно, что искусство это достигло большего превосходства, чем в древние времена.

Глава V

О стальных чеканах для изготовления медалей из бронзы и других металлов и о том, как они из этих металлов делаются; о восточных камнях и о камеях

Если художник пожелает делать медали из бронзы, серебра и золота, как это раньше делали древние, он прежде всего должен при помощи железных штампов выдавить углубленный рельеф на штампах из размягченной на огне стали, причем отдельными штампами, поочередно часть за частью, так, чтобы, например, выполненная плоским рельефом голова набивалась на один стальной штамп, а другие части – на другие, с ней смежные. После того как будут таким образом изготовлены из стали все штампы, необходимые для медали, их закаляют на огне, а на чекан из незакаленной стали, который должен служить формой и матрицей медали, ударами молотка выбиваются на своих местах голова и другие части. И после того как все будет выбито, вышеназванную форму, которая затем будет служить матрицей, тщательным образом отделывают и очищают, доведя ее до законченности и совершенства. Многие художники, однако, пользовались для долбления названных матриц колесиками, применяя тот способ, каким обрабатываются хрусталь, яшма, халцедоны, агаты, аметисты, сердолики, ляпис-лазурь, хризолиты, камеи и другие восточные камни; такая обработка как матриц, так и вышеназванных камней чище. Тем же способом делают и оборотную сторону медали и при помощи матриц лицевой и оборотной стороны печатают медаль из воска или из свинца, которые затем формуют из мельчайшей формовочной земли, для этого пригодной; в эти формы, освободив их сначала от воска или свинца, упомянутых выше, и зажав их в хомуты, и льют металл, предназначенный для медали. Эти слепки помещают снова в их стальные матрицы и при помощи винтов или рычагов и ударами молотка их сжимают до тех пор, пока они не примут от матрицы той поверхности, какую не получили от слепка.

Монеты же с более низким рельефом чеканятся без винтов, ударами молотка вручную; а те восточные камни, о которых говорилось выше, вырезаются вглубь колесиками при помощи наждака, который вместе с колесом преодолевает твердость любого камня. Часто художник покрывает воском ту форму, над которой он работает, и таким способом отделывает работу, снимая воск там, где он найдет нужным. Камей же делают рельефными, а так как камень этот слоистый, а именно сверху белый, а снизу черный, то белое снимают настолько, чтобы голова или фигура оставались белыми барельефами на черном фоне. Иногда же, дабы получилось так, чтобы вся голова или фигура выделялись белыми барельефами на черном фоне, имеют обыкновение подкрашивать фон, если он недостаточно темен. И в этой манере мы видели дивные и божественные работы, как древние, так и новые.

Глава VI

О том, как выполняются белые работы из стука, и о способе изготовления нижней формы из камня, и о том, как она обрабатывается

Древние, когда они хотели делать из белого стука своды, облицовки, двери, окна или другие украшения, обычно выполняли нижний костяк из камня, а именно из обожженных кирпичей или же из туфа, то есть из кусков мягкого камня, с легкостью поддающегося отеске; выкладывая его, они и делали нижний костяк, придавая ему форму карниза, фигуры или всего того, что там предполагалось, отесывая кирпич или камень, которые выкладываются на известке. Потом стуком, который, как мы говорили в четвертой главе, состоит из смеси толченого мрамора с травертиновой известью, следует наложить на упомянутый костяк первый слой грубой штукатурки, то есть шероховатой и зернистой, дабы сверху можно было наложить более тонкий, после того как нижний схватится и затвердеет, но не станет еще совершенно сухим. Ибо материал, накладываемый на влажный слой, лучше схватывает, и потому нужно постоянно смачивать там, где накладывается штукатурка, чтобы легче ее было обрабатывать.

А чтобы сделать резные карнизы или листву, нужно иметь деревянные формы, в которых вырезана в глубину та резьба, какую ты хочешь сделать. И штукатурка берется не слишком твердая и не слишком мягкая, но в вязком состоянии, и накладывается на работу в количестве, соответствующем той вещи, которую хотят формовать, и сверху накладывают вышеназванную резную форму, посыпанную мраморным порошком, и бьют по ней молотком так, чтобы удары были равномерными, и штукатурка, на которой остается отпечаток, затем отчищается и сглаживается, чтобы работа была ровной и гладкой. Если же пожелают, чтобы работа имела больший вынос, то на тех местах, где она будет, в камень вмуровываются железные гвозди или другие крепления, которые поддерживают на весу штукатурку, схватывающую их прочнейшим образом, что мы и видим в древних зданиях, где до сих пор мы находим сохранившуюся штукатурку и железные крепления. Когда же мастер желает выполнить на гладкой стене барельефную историю, он сперва часто забивает в эту стену гвозди, более или менее глубоко, в соответствии с расположением фигур, и между ними вставляет небольшие куски кирпича или туфа с тем, чтобы концы или головки гвоздей держали первый грубый и неровный слой штукатурки, а затем, пока он не затвердел, отделывает все тщательно и терпеливо. И в то время как он затвердевает, мастер работает прилежно мокрыми кистями, заглаживая его непрерывно до тех пор, пока не доведет до совершенства, так, как если бы он был из глины или воска. В той же самой манере с гвоздями и железными креплениями, заготовленными для этой цели и различной величины в зависимости от потребности, украшают штукатуркой своды, помещения и старые постройки, что, как мы видим, вошло ныне в обычай по всей Италии у многих мастеров, занявшихся этим делом. Не следует сомневаться в работах подобного рода, считая их недолговечными, ибо прочность их бесконечна, и затвердевают они так, что со временем становятся как мрамор.

Глава VIII

О том, как выполняются фигуры из дерева и какое дерево подходит для их обработки

Т от, кто хочет довести деревянные фигуры до совершенства, должен сначала сделать восковую или глиняную модель, как уже говорилось. Такого рода фигуры применялись много в христианской религии, ибо бесконечное число мастеров делали многочисленные распятия и разные другие вещи. Однако, говоря по правде, никогда нельзя придать дереву такой телесности и такой мягкости, как металлу и мрамору и другим скульптурным работам, какие мы видим из стука, воска или глины. Тем не менее лучшее дерево из всех применяемых в скульптуре – это липа, ибо поры у нее ровные со всех сторон и она легче поддается резцу и напилку. Если же фигура, которую хочет сделать мастер, большой величины, то нельзя сделать целого из одного куска. но приходится составлять его из многих кусков, поднимая и увеличивая их в соответствии с желательной формой. А чтобы соединить куски вместе так, чтобы они держались не следует брать мастики из творога, ибо она держаться не будет, но клеем, разбавленным в этой мастике, нагревая эти куски на огне, их пригоняют и скрепляют и режется по форме своей модели. У художников, работающих в этой области, можно видеть также весьма похвальные работы из буксуса и прекраснейшие украшения из I ореха, которые, если они из хорошего, а именно, черного ореха, кажутся почти бронзовыми. Видели мы также резьбу из косточек плодов, например, вишни и абрикоса, выполненную немцами с необыкновенным терпением и тщательностью. И хотя иностранцы и не обладают тем совершенным рисунком, какой в произведениях своих обнаруживают итальянцы, тем не менее и они работали и продолжают работать так, что доводят свои произведения до поразительной тонкости, как это можно видеть по творению, или, лучше сказать, по чуду, выполненному из дерева рукой французского мастера Янни. Проживая в городе Флоренции, которую избрал своей родиной, он в отношении рисунка, который всегда любил, перенял итальянскую манеру так, что, при меняя опыт, которым он обладал в обработке дерева, выполнил из липы фигуру св. Роха в естественную величину, причем тончайшей резьбой выполнил ткани, его одевающие, такими мягкими и ажурными, а складки такими гибкими и так прекрасно расположенными, что более чудесной вещи и не увидишь. Подобным же образом и голову, бороду, руки и ноги этого святого он выполнил с таким совершенством, что заслужил и будет заслуживать всегда от всех людей похвалу бесконечную. И более того, дабы превосходство художника можно было видеть во всех ее частях, фигура эта хранится и поныне в Нунциате во Флоренции под кафедрой, без какого-либо по крова из красок или живописи, но украшенная лишь цветом самого дерева; с той тщательностью и совершенством, какие придал ей мастер Янни, эта фигура прекрасна Превыше всех, какие только можно видеть вырезанными из дерева.

И этого сказанного вкратце о скульптуре достаточно. Перейдем теперь к живописи.

О ЖИВОПИСИ

Глава I

О том, что такое рисунок, как выполняются и по каким признакам распознаются произведения живописи, а также о сочинении историй

Так как рисунок – отец трех наших искусств: архитектуры, скульптуры и живописи, имея свое начало в рассудке, извлекает общее понятие из многих вещей, подобное форме или же идее всех созданий природы, отводящей каждому его собственную меру, то отсюда следует, что он познает соразмерности целого с частями и частей между собой и с целым не только в человеческих телах и в животных, но и в растениях, а также в постройках, скульптурах и картинах. А так как из этого познания рож дается определенное понятие и суждение, так что в уме образуется нечто, что, будучи затем выражено руками, именуется рисунком, то и можно заключить, что рисунок этот не что иное, как видимое выражение и разъяснение понятия, которое имеется в душе, которое человек вообразил в своем уме и которое создалось в идее. И отсюда» возможно, и возникла греческая пословица: «По когтю льва», когда способный человек увидел высеченный в скале один лишь коготь льва, и по его размеру и форме разумом своим понял, каковы части всего животного, а затем и каково оно в целом, словно оно присутствует перед его глазами. Некоторые полагают, что отцом рисунка и искусств был случай, а привычка и опыт, подобно няньке и учителю, выкормили его при помощи познания и рассуждения; я же полагаю, что правильнее было бы сказать, что случай был скорее поводом, чем назвать его отцом рисунка. Однако, как бы там ни было, для рисунка необходимо, чтобы, когда он извлекает из суждения замысел какой-либо вещи, чтобы рука благодаря многолетнему труду и упражнению обладала легкостью и способностью правильно рисовать и выражать любую созданную природой вещь пером, стилем, углем, карандашом или чем-либо другим; ибо, когда понятия выходят из рассудка очищенными и проверенными суждением, то руки, много лет упражнявшиеся в рисунке, и обнаруживают одновременно как совершенство и превосходство искусств, так и знания самого художника. А так как некоторые скульпторы порой не обладают большой опытностью в линиях и контурах, то они и не умеют рисовать на бумаге; зато, выполняя с прекрасной пропорцией и мерой из глины или воска людей, животных и другие рельефные вещи, делают они то же, что делает тот, кто в совершенстве рисует на бумаге или на других поверхностях. Люди этих искусств именуют или различают рисунок по разным его видам и согласно свойствам выполняемых рисунков. Те, что набрасываются слегка и едва намечаются пером или чем-либо другим, называются набросками, о чем будет сказано в другом месте. Те же, где первоначальные линии обрисовывают все кругом, именуются профилями, очертаниями или контурами. И все они, профили, или как бы мы их ни называли, служат так же и для архитектуры и для скульптуры, как и для живописи, но главным образом для архитектуры, ибо рисунки в ней состоят только из линий, а это для архитектора во всяком случае начало и конец этого искусства, ибо остальное в виде деревянных моделей, построенных по этим линиям, всего лишь дело каменотесов и строителей. В скульптуре же рисунок применяется во всех контурах, ибо скульптор пользуется им для каждой точки зрения, рисуя ту часть, которая ему больше нравится или которую он намеревается исполнить со всех сторон, будь то в воске, в глине, мраморе, дереве или другом материале.

В живописи контуры служат во многих отношениях, но в особенности для того, чтобы очертить каждую фигуру, ибо когда они хорошо нарисованы и сделаны правильно и соразмерно, то тогда тени и свет, которые потом добавляются, становятся причиной того, что и контуры исполняемой фигуры приобретают наибольшую рельефность и становятся превосходными и совершенными. И отсюда следует, что всякий, кто понимает в этих линиях и хорошо пользуется этими очертаниями, займет в каждом из этих искусств на основании своего опыта и правильного суждения первейшее место. Итак, тому, кто желает хорошо научиться выражать в рисунке понятия, возникшие в душе, или же что-либо другое, надлежит, после того как он уже немного набил себе руку и дабы приобрести большее понимание в искусстве, упражняться в срисовывании рельефных фигур из мрамора или из камня, или же из гипса, отлитых с натуры или с какой-нибудь прекрасной древней статуи, а также рельефных моделей фигур, либо обнаженных, или же одетых пропитанными глиной тканями. Ибо все эти предметы неподвижны и бесчувственны и потому, не двигаясь, очень удобны для рисующего, чего не бывает с живыми и подвижными. Когда затем, рисуя подобные вещи, он приобретет опыт, а рука станет увереннее, пусть он начнет рисовать с натуры и, прилагая к этому возможно больше труда и прилежания, добивается хороших и твердых навыков, ибо вещи, исполненные с натуры, поистине приносят честь тому, кто над ними потрудился, обладая, кроме особой прелести и живости, той простотой, легкостью и нежностью, которые свойственны природе и которым можно научиться в совершенстве по ее творениям, но которым в полной мере никогда нельзя научиться по произведениям искусства. И следует крепко запомнить, что опыт, приобретаемый многолетними упражнениями в рисовании, и есть, как говорилось выше, истинный светоч рисунка, и именно то, что служит залогом высшего превосходства. Итак поговорив об этом достаточно, мы уже видим, что такое живопись. Она, таким образом, представляет собой плоскость, покрытую на поверхности доски, стены или холста цветными планами, расположенными вокруг упоминавшихся выше очертаний, кои при помощи правильного рисунка очерчивают фигуру. Эта плоскость, которую живописец при правильном суждении обрабатывает таким образом, что в середине она выдерживается светлой, а по краям и в глубине – темной, чему между тем и другим сопутствует цвет средний между светлым и темным, обладает таким свойством, что при объединении этих трех планов все, расположенное между двумя очертаниями, выступает и кажется круглым и выпуклым, как об этом уже говорилось. Правда, что в отдельных частностях не всегда бывает достаточно этих трех планов, поскольку иногда какой-либо из них приходится разделять по крайней мере на две разновидности, образуя из светлого два полусвета, из темного – два более светлых оттенка, а из упомянутого среднего – два других средних – одного, приближающегося к более светлому, и другого – к более темному. Когда же все эти оттенки одного и того же цвета, каким бы он ни был, будут сведены к единству, обнаружится постепенный переход от светлого к менее светлому, а потом – к немного более темному, и, таким образом, мы постепенно дойдем до чисто черного. И вот, приготовив имприматуру, то есть смешав эти краски для работы, будь то масло, темпера или фреска, покрывают ею линейный рисунок и размещают по своим местам светлые, темные и средние тона, а также и те смешанные из средних и светлых, которые суть оттенки, смешанные из трех первоначальных – светлого, среднего и темного; эти светлые, средние, темные и тусклые тона переносятся с картона или же иного рисунка, заготовленного на этот случай. Все это необходимо проводить на основе правильного размещения и рисунка, с должной рассудительностью и изобретательностью, учитывая, что размещение в живописи не что иное, как такое распределение в тех местах, где помещаются фигуры, чтобы промежутки между ними согласовывались с оценкой глаза и не были бесформенными и чтобы таким образом фон был в одном месте заполненным, а в другом пустым, а это в свою очередь должно порождаться рисунком и воспроизведением либо живых естественных фигур, либо моделей фигур, изготовленных для этой цели. Рисунок же не может получиться хорошим без постоянного упражнения в рисовании вещей с натуры и изучения картин превосходных мастеров и античных (рельефных статуй, как говорилось уже многократно.

Но лучше всего живая обнаженная натура, мужская и женская, ибо по ней запоминаются при постоянном упражнении мускулы торса, спины, ног, рук, колен и находящиеся под ними кости; а отсюда уверенность в том, что при большом усердии можно, даже не имея перед собой натуры, самостоятельно создавать при помощи своей фантазии любые положения с любой точки зрения. Хорошо также увидеть трупы с содранной кожей, чтобы знать, как под ней расположены кости, мускулы и жилы со всеми разделами и терминами анатомии, дабы смочь с большей уверенностью и более правильно расположить члены человеческого тела и разместить мускулы в фигурах. И те, кто это знает, волей-неволей в совершенстве овладевают очертаниями фигур, каковые, имея должные очертания, приобретают и большую прелесть в глазах зрителя, и прекрасную манеру. Ибо всякий, кто изучает выполненные подобным образом хорошие картины и скульптуры, видя и понимая живую натуру, по необходимости достигнет хорошей манеры в искусстве. Отсюда рождается и изобретательность, которая позволяет сочетать в истории фигуры по четыре, по шесть, по десять, по двадцать так, что можно браться за изображение сражений и других крупных произведений искусства. Изобретательность эта требует соответствия, состоящего из согласованности и подчиненности; так, если одна фигура совершает движение, дабы приветствовать другую, приветствуемая не должна поворачиваться спиной, ибо ей надлежит ответствовать, и наподобие, этого и все остальное.

История должна быть полна вещей разнообразных и отличных одна от другой, но никогда не уклоняющихся от того, что изображается и что постепенно выполняется художником, который должен различать жесты и позы, изображая женщин с внешностью нежной и прекрасной и подобным же образом молодых людей; старцы же должны иметь вид строгий и в особенности жрецы и начальствующие лица. Поэтому всегда надлежит обращать внимание на то, чтобы всякая вещь соответствовала целому таким образом, чтобы, когда рассматриваешь картину, в ней распознавалась единая согласованность, вызывающая страх от изображенных ужасов и сладостное чувство от изображения приятного и сразу же обнаруживающая намерения живописца, а не то, о чем он и не думал. И потому надлежит ему писать порывисто и сильно те фигуры, которые должны быть свирепыми, и удалять те, которые отстоят от передних при помощи теней и цвета, постепенно и нежно затухающего. Таким образом, искусству должны всегда сопутствовать изящная легкость и прекрасная чистота цветов, а произведение в целом следует доводить до совершенства не с напряжением жестокой страсти, так, чтобы людям, смотрящим на него, не приходилось мучиться от страстей, которыми, как видно, был обуреваем художник, но чтобы они радовались счастью того, руке которого дарована небом такая искусность, благодаря которой вещи получают свое завершение, правда, с наукой и трудом, но без всякого напряжения, причем настолько, чтобы там, где они помещены, они зрителю не казались мертвыми, но живыми и правдивыми. Пусть остерегаются они и аляповатости и добиваются того, чтобы каждый изображенный ими предмет казался не написанным, а живым и выступающим из картины. Таковы истинный обоснованный рисунок и истинная изобретательность, которая признается за тем, кто ее вложил в картины, получившие высокое признание и оценку.

Глава II

О набросках, рисунках, картонах и правилах перспективы и о том, как они исполняются и для чего ими пользуются живописцы

Набросками, о которых речь шла выше, мы называем вид первоначальных рисунков, исполненных для того, чтобы найти положения фигур и первоначальную композицию произведения; они выполняются как бы в виде пятна и служат предварительным намеком на целое. А так как они набрасываются художником пером, иными рисовальными принадлежностями или углем в короткое время, в порыве вдохновения и лишь для того, чтобы проверить пригодность своего замысла, то они и называются набросками. С них затем выполняются в надлежащей форме рисунки, причем следует со всей возможной тщательностью сличать их с впечатлением от натуры, если, конечно, художник не чувствует в себе достаточно сил завершить их от себя. Затем, измерив их циркулем либо на глаз, их увеличивают с малых размеров до больших, в соответствии с предполагаемой работой. Выполняются рисунки различными способами, а именно: либо красным карандашом, то есть камнем, добываемым в горах Германии, который, будучи мягким, легко режется на тонкие палочки для рисования на листах бумаги или на чем угодно, либо черным камнем, добываемым в горах Франции, схожим с красным. Другие рисунки наносят светотенью на цветной бумаге, служащей средним тоном, и пером проводят очертания, то есть контур или профиль, а затем из чернил с небольшим количеством воды образуют нежную краску, которой покрывают и оттеняют рисунок, после чего на рисунке наносятся блики тонкой кисточкой, обмакнутой в белила, растертые с камедью; такой способ очень живописен и лучше показывает расположение колорита. Многие другие работают только пером, оставляя просветы бумаги; это трудно, но показывает большое мастерство. Применяется в рисовании и бесконечное число других способов, упоминать о которых нет надобности, ибо все они представляют собой разновидность одного и того же, а именно рисунка. После того как рисунки выполнены таким образом, желающий работать фреской, то есть на стене, должен приготовить картоны, которыми, впрочем, пользуются многие и при работе на досках. Эти картоны делаются так: листы намазывают мучным клеем, заваренным на кипятке; эти листы, разграфленные на квадраты, приклеивают к стене, намазав ее кругом на два пальца той же пастой. Их мочат, сплошь обрызгивая свежей водой, и наклеивают мокрыми для того, чтобы мягкие морщины расправлялись по мере высыхания. Затем, когда они высохли, начинают при помощи длинной палки с углем на конце переносить на картон в соответствующих размерах, чтобы можно было судить о нем на расстоянии, все, изображенное на малом рисунке, и таким образом заканчивают постепенно то одну, то другую фигуру. И здесь живописцы старательно прилагают все свое искусство, чтобы передать с натуры обнаженные тела и ткани, и строят перспективу по всем правилам, которые применялись и на листах, но соразмерно их увеличивая. И если на листах были перспективы или здания, их увеличивают при помощи сетки, то есть решетки с небольшими квадратами, увеличенной на картоне, на который все в точности и переносится, ибо тот, кто на малых рисунках построил перспективу с планом, ортогональю и профилями и при помощи пересечений и точки схода передал уменьшения и сокращения, должен все это соразмерно перенести на картон. О том же, как строить перспективу, подробнее я говорить не хочу, ибо вещь эта скучная и маловразумительная. Достаточно того, что перспективы хороши постольку, поскольку они кажутся на взгляд правильными, когда они, убегая, удаляются от глаза и когда они составлены из разнообразных и красиво расположенных зданий.

Помимо этого живописцу надлежит обращать внимание на соразмерное их уменьшение при помощи мягких переходов цвета, что и обнаруживает в художнике правильное чувство меры и верное суждение; действие же этого суждения заключается в том, что неясность стольких запутанных линий, проводимых из плана, разреза и их пересечений, превращается, когда линии эти покрыты красками, в нечто очень простое, говорящее о художнике-ученом, понимающем и изобретательном в своем искусстве. Многие мастера имеют также обыкновение, прежде чем изобразить историю на картоне, делать на плоскости глиняную модель, располагая все круглые фигуры так, чтобы усмотреть падающие тени, образуемые источником света позади фигур. Но тени эти гораздо резче отбрасываются фигурами на поверхность земли от солнца, чем от любого другого источника света. И срисовывая с модели все произведение в целом, они и находят все тени, отбрасываемые той или иной фигурой. Благодаря этому и картоны, и самое произведение становятся более совершенными и более сильными и выпукло выступают на бумаге, что и делает все в целом более красивым и в высшей степени завершенным. Когда же картоны эти применяются для работы фреской на стене, каждый день от них отрезают по куску, который прикрепляют к стене, свежа оштукатуренной и тщательно отглаженной. Этот кусок картона помещают на то место, где должна быть фигура, и там его отмечают, чтобы, когда на другой день пожелают поместить другой кусок, можно было бы точно определить его место во избежание ошибок. Затем железом отжимают очертания названного куска по известковой штукатурке, на которой, так как она сырая, остаются следы через бумагу, – таким образом она и размечается. Когда же картон убирают, то по этим знакам, вдавленным в стену, работают красками – так и производится работа фреской или на стене. На доски и на холсты картон накладывается так же, но целиком и, кроме того, необходимо окрашивать картон сзади углем или черным порохом, дабы, когда будут потом обводить его железом, он остался прочерченным и нарисованным на холсте или доске. Для этого и изготовляются картоны, дабы размеченная работа была правильной и соразмерной. Многие живописцы, работая маслом, к этому не прибегают, однако, работая фреской, нельзя этого избежать и без этого обойтись. Нет сомнения, что тот, кто это выдумал, обладал хорошим воображением, ибо по картону можно судить о всей работе в целом, можно ее исправлять и портить, пока не получится, а в самой работе этого потом делать нельзя.

Глава III

О сокращении фигур снизу вверх и о таковых же на плоскости

Художники наши уделяли величайшее внимание сокращению фигур, то есть тому, чтобы они казались большими, чем на самом деле, так как для нас вещь в сокращении – это вещь, нарисованная в укороченном виде, которая для уходящего вдаль глаза обладает не теми длиной и высотой, какие она обнаруживает. Тем не менее благодаря толщине, околичностям, теням и освещению она кажется уходящей вдаль, и потому это и называется сокращением. В этом роде никогда ни один живописец или рисовальщик не работал лучше нашего Микеланджело Буонарроти и до сих пор никто лучше его не умел этого делать, ибо рельефные фигуры он изображает божественно. Он для этого обычно сначала делал модели из глины или воска, и с них, неподвижных, не в пример живым, он и брал контуры, свет и тени. Тем, кто этого не понимает, это представляет величайшие затруднения, ибо разумом они не проникают в глубину этой задачи, труднее которой для хорошего ее решения в живописи не существует. Нет сомнения, что преданные искусству наши старые художники нашли способ правильно строить сокращения при помощи линейной перспективы, чего не умели делать раньше, и настолько продвинули это вперед, что ныне в этом обнаруживается уже подлинное искусство. Те же, кто это осуждает (я говорю о наших художниках), сами этого делать не умеют и унижают других, дабы себя возвысить. Достаточно и таких мастеров-живописцев, кои, обладая достоинствами, все же не любят заниматься сокращениями; тем не менее, когда они видят хорошо сделанные трудные сокращения, они не только не порицают их, но восхваляют в самой высокой степени.

Правда, такого рода сокращения создавали и некоторые современные художники, причем достаточно сложные и вполне уместные, как, например, те, что на своде, если глядеть вверх, сокращаются и уменьшаются, а именно такие, которые мы называем сокращениями снизу вверх и которые обладают такой мощностью, что как бы пробивают своды. И таковые можно делать только с живой натуры или с соответствующих моделей, расположенных на должной высоте и в надлежащих положениях и движениях. И нет сомнения, что в этом роде живописи при преодолении этих трудностей можно достигнуть высочайшей прелести и большой красоты и проявить искусство поистине потрясающее. Вы найдете в жизнеописаниях художников, что они, работая в этом роде, придавали подобным работам величайшую рельефность и, доводя их до полной законченности, заслужили за это величайшие похвалы. Это и называется сокращениями снизу вверх, потому что фигуры расположены высоко и глаз смотрит на них вверх, а не прямо по линии горизонта. Поэтому, чтобы видеть их, следует поднять голову, и прежде всего видны подошвы ног и другие нижние части, поэтому-то и правильно именовать это упомянутым названием.

Глава IV

О том, как надлежит объединять цвета в масляной, фресковой и темперной живописи, и о том, как тело, одежда и все, что пишется, должно в работе быть объединено так, чтобы фигуры не оказались разъединенными и обладали выпуклостью и силой, делая работу ясной и открытой

Единство в живописи есть разногласие различных друг с другом согласованных цветов, которые в раздельности своего многообразия обнаруживают, что отдельные части фигуры по-разному отличаются одна от другой, как, например, тело от волос и одна ткань от другой, отличной от нее по цвету. Когда эти цвета применяются в работе сверкающими и яркими, с неприятной несогласованностью, проистекающей от корпусной их окраски и нагрузки, как это раньше имели обыкновение делать некоторые живописцы, то от этого страдает рисунок: фигуры оказываются написанными скорее красками, чем кистью, которая их высветлят и затеняет, благодаря чему они и кажутся рельефными и естественными. Таким образом, все картины, написанные маслом, или фреской, или же темперой, должны быть объединены в своих цветах так, чтобы главные фигуры в историях выполнялись совсем светлыми, и те, которые находятся впереди, должны быть одеты в менее темные ткани по сравнению с теми, которые расположены за ними, и фигуры, по мере того как они постепенно удаляются в глубину, должны столь же постепенно становиться все темнее по цвету как тела, так и одежды. И главным образом следует обращать величайшее внимание на то, чтобы в самые лучшие, приятные и красивые цвета были всегда окрашены главные фигуры и из них преимущественно те, которые изображаются в историях целиком, а не частично, ибо на них всегда обращается больше внимания и они видны больше, чем другие, которые служат как бы фоном для их колорита, – ведь более тусклый цвет делает более ярким то, что расположено рядом с ним, и от тусклых и бледных красок соседние с ними кажутся более веселыми и как бы пылающими особой красотой. Обнаженные тела не следует одевать в одежды, окрашенные цветами настолько корпусными, чтобы тело отделялось от ткани, с ним соприкасающейся. Но цвет этой ткани должен быть светлым, наподобие телесного, а именно желтоватым, красноватым либо фиолетовым, или лиловым с переливчатыми и темноватыми тенями – зелеными, синими, фиолетовыми или желтыми, но во всяком случае клонящимися к темному, и так, чтобы они равномерно следовали за округлостью фигуры вместе с ее тенями, как мы это видим в натур)е, где те части, которые более близки к нашему глазу, представляются нам более освещенными, другие же, по мере того, как они теряются из поля ясного зрения, теряют и в свете, и в цвете. Совершенно так же и в живописи цвета надлежит применять в таком единстве, чтобы не оставалось ни темных, неприятно затененных, ни светлых, неприятно освещенных, образующих неприятную несогласованность или разъединение, за исключением тех падающих теней, которые одна фигура отбрасывает на другую, то есть, когда единый источник света освещает переднюю фигуру, отбрасывающую свою тень на фигуру второго плана. И даже если встречается и это, то писать такие фигуры следует мягко и однородно, ибо если кто нарушит их порядок, то окажется, что картина эта будет скорее похожа на цветной ковер или колоду игральных карт, чем на однородное тело, или мягкую ткань, или на нечто пушистое, нежное и тонкое.

Ибо, подобно тому, как уши оскорбляются музыкой, когда она бывает шумной, неблагозвучной и грубой, кроме тех случаев, когда это бывает уместно и вовремя, точно так же, как я говорил о падающих тенях, и глаз оскорбляют краски слишком нагруженные, слишком резкие. Ведь слишком яркое портит рисунок, а тусклое, бледное, вялое и слишком нежное кажется потухшим, старым и закопченным. Зато согласованное, то есть среднее между ярким и тусклым, наиболее совершенно и ласкает глаз подобно тому, как согласная и строгая музыка ласкает ухо. Некоторые части фигур должны теряться в темноте и в далях картины, ибо, будучи слишком яркими и живыми, они путали бы фигуры, но, оставаясь темными и тусклыми, они служат как бы фоном и придают в то же время большую силу другим, расположенным перед ними. И представить нельзя, сколько прелести и красоты можно придать работе, видоизменяя оттенки цвета тела, изображая его у юношей более свежим, чем у стариков, у людей же средних лет – средним между загорелым, зеленоватым и желтоватым. Почти так же, как и в рисунке, в котором лица старух изображены рядом с юношами, девочками и мальчиками, мы и в живописи получаем согласнейшую несогласованность, видя, с одной стороны, дряблость и мясистость, с другой – гладкость и свежесть. Таким образом, в работе надлежит, чтобы выделить фигуры, класть темные тона там, где они менее оскорбляют и не создают раздробленности, как мы это видим на картинах Рафаэля Урбинского и других превосходных художников, державшихся этой манеры. Однако не следует соблюдать эти правила в историях, где изображаются свет солнца, луны, огни и прочие ночные темы, ибо таковые пишутся с определенными и резкими падающими тенями, как это бывает в натуре. В наиболее же выпуклом месте, на которое падает такой свет, всегда должны быть мягкость и однородность. И в тех картинах, где соблюдаются эти условия, видно будет, что разумный живописец согласованностью колорита сохраняет добротность рисунка, придав живописи прелесть, фигурам же рельефность и потрясающую силу.

Глава V

О том., как расписывают стены, и почему такая работа называется фреской

Из всех прочих способов, применяемых живописцами, роспись стен наиболее прекрасна и требует наибольшего мастерства, так как она состоит в том, чтобы в один день сделать то, что при других способах можно сделать в несколько, переписывая уже написанное. Фреска часто применялась древними и за ними последовали и более старые из новых художников. Работа фреской производится по сырой штукатурке и ее не бросают до тех пор, пока не будет завершено то, что желают сделать в данный день. Ибо, если роспись затягивать, штукатурка образует от жара, от холода, от ветра и ото льда некую корку, от которой вся работа покрывается плесенью и пятнами. И потому следует постоянно увлажнять стену, которую расписывают, а краски при этом применяются только земляные, а не минеральные, белила же из жженого травертина. Необходимо также, чтобы рука была ловкой, решительной и быстрой, но главное – твердое и определенное суждение, ибо, пока стена сырая, краски показывают вещь не такой, какой она будет, когда стена высохнет. И потому необходимо, чтобы при работах над фресками у живописца гораздо большую роль, чем рисунок, играло суждение и чтобы им руководил опыт более чем величайший, ибо в высшей степени трудно довести это до совершенства. Многие из наших художников достигают больших успехов в других работах, а именно маслом или темперой, в этих же терпят неудачу, ибо способ этот поистине требует наибольшей мужественности, уверенности, решительности и более прочен, чем все остальные, а то, что сделано, – постоянно и становится все красивее и однороднее в бесконечно большей степени, чем при других способах. Этот способ воздухом очищается, воды не боится и во всех случаях противостоит всяким потрясениям. Однако необходимо остерегаться переписывать красками, содержащими мездровый клей, желток и камедь или драгант, как это делают многие живописцы, ибо, помимо того, что нарушается естественный ход высветления стены, краски, темнеющие от этой ретуши, через короткое время становятся черными. И поэтому пусть те, кто хотят работать на стене, работают мужественно по сырому и не переписывают по сухому, ибо, помимо того, что это очень позорно, это укорачивает жизнь живописи, как сказано в другом месте.

Глава VI

О том, как писать темперой, то есть на яичном желтке, на досках или холсте и как это можно применять на сухой стене

Еще до Чимабуэ, а начиная с него и поныне, всегда можно было видеть работы, выполненные греками темперой на доске или где-нибудь на стене. Эти старые мастера обычно покрывали доски гипсом и, опасаясь, как бы они не разошлись по швам, прикрепляли к ним мездровым клеем льняное полотно и затем покрывали их гипсом, прежде чем на них работать; краски же они замешивали с яичным желтком или темперой следующим образом: они брали яйцо, взбивали его и толкли в нем нежную фиговую веточку, молоко которой и образовывало с яйцом темперу для красок; этим они и писали свои работы. Краски же для этих досок брали минеральные, изготовлявшиеся Частью алхимиками, частью же добывавшиеся в земле. И для такого рода работ годятся любые краски, кроме белил, применяющихся для работ по оштукатуренной стене, ибо они слишком плотные. Таким образом и писались их работы и картины, и это называлось писать темперой. Лишь синюю краску они замешивали на мездровом клее, так как от желтка она становилась зеленой, клей же сохранял ее сущность, как равным образом и камедь. Того же способа придерживаются с досками, покрытыми или не покрытыми гипсом, а при росписи сухих стен добавляют одну или две пригоршни горячего клея, и на нем замешивают краски, которыми и выполняют всю работу; если же кто захочет замешать краски на клею, он может легко это сделать, соблюдая то, что было рассказано о темпере. Хуже от этого не будет, ибо можно увидеть работы темперой старых наших мастеров, сохраняющие сотни лет большую красоту и свежесть. И, конечно, это видно и на творениях Джотто, в том числе на некоторых его досках, существующих уже двести лет и сохранившихся весьма хорошо. Потом начали работать маслом, вследствие чего многие изгнали темперу, хотя и теперь мы видим, что ею писали и продолжают писать алтарные образа и другие серьезные вещи.

Глава VII

О том, как писать маслом на доске и холсте

Изобретение масляных красок было для искусства живописи прекраснейшей выдумкой и большим удобством; изобрел это впервые во Фландрии Иоанн из Брюгге, который послал доску в Неаполь королю Альфонсу, а Федерико II, герцогу Урбинскому, ванну, и написал он также св. Иеронима, принадлежавшего Лоренцо деи Медичи, и много других прославленных произведений. По его стопам следовали Руджери из Брюгге, его ученик, и Ауссе, последователь Руджери, написавший для семьи Портинари в Санта Мариа Нуова во Флоренции небольшую картину, принадлежащую теперь герцогу Козимо; его же рукой написана доска в Кареджо, в загородной флорентийской вилле светлейшего рода деи Медичи. Среди первых были также Людовик из Лувена, Пьетро Криста, мастер Мартин и Джусто из Рента, написавший на доске причастие герцога Урбинского и другие картины, а также Уго из Антверпена, написавший доску в Санта Мариа Нуова во Флоренции. Искусство это привез затем в Италию Антонелло да Мессина, который провел много лет во Фландрии и, возвратившись из-за гор, обосновался в Венеции и обучил ему нескольких друзей. В числе их был Доменико Венециано, который впоследствии завез это искусство во Флоренцию, где расписал маслом капеллу Портинари в Санта Мариа Нуова. Там ему обучился Андреа даль Кастаньо, преподавший его и другим мастерам, благодаря которым искусство это распространялось и совершенствовалось вплоть до Пьетро Перуджино, Леонардо да Винчи и Рафаэля Урбинского, так что наконец оно достигло той красоты, до которой художники наши благодаря названным поднялись. Этот способ письма оживляет краски, и ничего большего при нем не требуется, кроме прилежания и любви, ибо масло делает колорит более мягким, нежным и деликатным, дает возможность легче, чем каким-либо другим способом, добиться цельности и манеры, именуемой сфумато. А так как работают сырыми красками, они легче смешиваются и | объединяются одна с другой. Одним словом, художники добиваются таким образом в своих фигурах прекраснейшего изящества, живости и смелости настолько, что фигуры эти часто кажутся выпуклыми и как бы выступают из доски, особенно когда хороший рисунок сочетается с изобретательностью и прекрасной манерой.

Для того же, чтобы применить этот способ, поступают так: после того как для начала покрыли доску или картину гипсом и отшлифовали, ее прокрывают очень жидким клеем четыре или пять раз при помощи губки; затем растирают краски на ореховом масле или на масле из льняного семени (правда, орех лучше, ибо меньше дает желтизны), и краски, растертые таким образом на этих маслах, которые служат для них темперой, остается всего лишь накладывать кистью. Однако предварительно следует приготовить смесь сохнущих красок, каковы свинцовые белила, джаллолино и терра ди кампана, смешав их вместе и добившись однородной корпусности и цвета; а когда клей высохнет, эту смесь размазывают по доске, прихлопывая ладонью, пока она не станет однородной и не покроет равномерно всю доску; многие называют это импримитурой. Размазав эту мастику или краску по всей доске, положи на нее картон, сделанный тобою раньше с фигурами и композицией по твоему усмотрению, под этот же картон положи другой, окрашенный в черный цвет с одной стороны, а именно той, которая приходится на мастику. Затем маленькими гвоздиками прибивают оба картона, берут острую палочку из железа, из слоновой кости или из твердого дерева и прочерчивают контур на картоне уверенно, так, чтобы не испортить картона; таким образом на доске или картине прекрасно прочерчиваются все фигуры и все, что есть на картоне, положенном на доску. Кто же не желает заготовлять картоны, может рисовать белым портновским мелом по мастике или же ивовым углем, ибо и тот и другой легко стираются. И, таким образом, мы видим, что художник, после того как высохнет мастика, делает набросок либо переводя с картона, либо белым портновским мелом, и некоторые называют это накладкой. И после того как художник покроет всю картину, он с величайшей тщательностью начинает все отделывать с самого начала, и тут-то и проявляются его искусство и прилежание, необходимые, чтобы довести ее до совершенства; так вот и пишут мастера свои картины маслом на доске.

Глава VIII

О том, как пишут маслом на сухой стене

Намереваясь работать маслом на сухой стене, художники могут придерживаться двух манер. Первая заключается в том, что стена, выбеленная по сырому или как-либо иначе, обскабливается, или же, если она осталась гладкой без побелки и лишь оштукатуренной, ее покрывают два или три раза горячим и прокипяченным маслом и повторяют это до тех пор, пока она не перестанет в себя впитывать; когда же она затем высохнет, на нее накладывают мастику или импримитуру, как было сказано в предыдущей главе. Сделав это, художники могут по сухому переводить или рисовать и завершать всю работу, как на доске, примешивая постоянно к краскам немного лака, ибо если это сделать, то затем не понадобится покрывать лаком. Другой способ заключается в том, что художник из мраморного стука и мельчайшего толченого кирпича кладет гладкий слой штукатурки и скребет его лезвием лопатки, чтобы стена сделалась шероховатой. Затем ее прокрывают один раз маслом из льняного семени и приготовляют в горшке смесь греческой смолы, мастики и грубого лака; вскипятив все это покрывают стену при помощи грубой кисти и затем размазывают по стене раскаленной на огне лопаткой для каменной кладки, которая закупоривает поры штукатурки, придавая стене более однородную поверхность. Когда она высохнет, ее покрывают импримитурой или мастикой и пишут маслом обычным способом, как уже объяснялось. И так как многолетний опыт научил меня, как можно работать маслом на стене, то я в конце концов, расписывая залы, комнаты и другие помещения дворца герцога Козимо, стал следовать способу, которого придерживался уже много раз; способ же этот вкратце следующий: я делаю подмазку, которую покрываю штукатуркой из извести, толченого кирпича и песка, и оставляю так, пока не высохнет совершенно. После этого материалом для следующего слоя будут известь, хорошо растолченный кирпич и шлак, ибо все три эти вещества, из которых каждого берется по трети смешанные с яичным белком, в случае надобности взбитым, и с маслом из льняного семени, образуют стук столь плотный, что ничего лучшего нельзя и пожелать. Но следует обратить особое внимание на то, что нельзя оставлять штукатурку, пока материал не высох, иначе она потрескается во многих местах; и поэтому необходимо, если хочешь, чтобы она сохранила свои качества, все время протирать ее лопаткой, шумовкой или ложкой, пока все не станет гладким, как должно быть. Когда же штукатурка высохнет и будет покрыта импримитурой или мастикой, фигуры и истории получаются превосходно, как это ясно могут показать всякому работы в названном дворце и многие другие.

Глава IX

О том, как пишут маслом на холсте

Чтобы перевозить картины из одной страны в другую, люди придумали удобный способ писать на холстах, которые весят немного, и перевозить их свернутыми нетрудно. Картины, написанные маслом, не будучи жесткими, покрываются гипсом лишь в том случае, если они останутся неподвижными на одном месте, так как если их свернуть, то гипс растрескается. Вместо этого изготовляется паста из муки с ореховым маслом, в которую подсыпают два или три раза толченых свинцовых белил, затем холст смазывается три или четыре раза от края до края жидким клеем, после чего ножом накладывают эту пасту, все же ноздреватости сглаживаются рукой художника. После этого еще один или два раза покрывают жидким клеем, а затем мастикой или импримитурой. Расписывая же сверху, придерживаются того же способа, как и в других случаях, о которых рассказывалось выше. А так как способ этот оказался легким и удобным, то им писались не только небольшие картины, которые можно носить с собой, но и алтарные образа и другие огромнейшие произведения с историями, какие мы видим, например, в залах дворца Сан Марко в Венеции и в других местах, ибо доски недостаточной величины удобно заменять холстами соответственных размеров.

Глава X

О том, как писать маслом на камне и какие камни для этого пригодны

Замыслы наших художников-живописцев растут постоянно и привели к тому, что они пожелали писать масляными красками не только на стене, но и на камнях. В реке близ Генуи нашли разновидность плит, о которой мы говорили в трактате об архитектуре, весьма подходящих для этой надобности, ибо, будучи очень плотными и мелкозернистыми, они поддаются гладкой полировке. За последнее время, найдя правильный способ на них работать, ими пользовались многократно. Пробовали затем и более тонкие камни, как, например, некоторые сорта мрамора, мискио, серпентины, порфиры и тому подобные, которые, будучи гладкими и полированными, держат на себе краску. Однако на самом-то деле камень грубый и сухой гораздо лучше впитывает и держит кипящее масло и краски, как, например, некоторые мягкие пиперны, или пеперины, которые бьют железом, а не протирают песком или туфом, после чего их можно сгладить той самой смесью, о которой я упоминал, говоря о штукатурке, при помощи той же самой нагретой железной лопатки. Все эти камни вначале клеем не покрывают, но смазывают один раз лишь импримитурой для масляных красок, то есть мастикой, и, когда она высохнет, можно начинать работу в свое удовольствие. Итак, если кто пожелает изобразить историю маслом на камне, тот может взять этот генуэзский камень, заказать из него прямоугольную плиту и укрепить ее на стене болтами в штукатурке, замазав хорошенько мастикой швы так, чтобы получилась одна сплошная поверхность тех размеров, которые художнику понадобятся. Таков правильный способ завершения таких работ, закончив же, можно их обрамлять дорогими камнями, цветными иными сортами мрамора. Они прочны до бесконечности, если выполнены тщательно, и можно их покрывать и не покрывать лаком, как кому нравится, ибо камень не ссыхается, то есть не поглощает влаги, как доска и холст, и не боится червей, чего нельзя сказать о дереве.

Глава XI

О том, как на стенах пишут светотень разными земляными красками и как изображают изделия из бронзы, а также об историях, написанных для арок и празднеств земляными красками на клею, именуемыми гуашью и темперой

Живописцы называют светотенью форму живописи, более близкую к рисунку, чем к письму красками; получается она при изображении мраморных статуй и фигур из бронзы и разных других изделий из камня. Ее применяют на фасадах дворцов и зданий в виде историй, имеющих вид сделанных из мрамора или из камня, на которых они якобы высечены, или же правдоподобно изображают разные сорта мрамора, порфира, зеленого камня, красного и серого гранита, других камней или же бронзы, в зависимости от того, как они лучше распределяются в разных своих сочетаниях для историй, выполненных в этой манере; манера же эта теперь очень часто применяется для фасадов домов и дворцов как в Риме, так и по всей Италии. Эти произведения живописи выполняются двумя способами: во-первых, фреской, и таков правильный способ, во-вторых, на холстах для арок, сооружаемых при въезде государей в город, и при триумфах или же при убранстве празднеств и в комедиях, ибо во всех этих случаях этот вид живописи представляет для взора красивейшее зрелище. Сначала мы рассмотрим фресковую разновидность и особенность этих работ, а затем я скажу о другой.

В этих живописных работах, выполняемых земляными красками, фоны делаются из гончарной глины, смешанной с толченым углем или другим черным цветом для более темных теней и с травертиновым белым цветом для более темных и более светлых оттенков, блики же делаются белым, а заканчивается все самым черным для самого темного.

Для работ этого рода необходимо обладать смелостью, рисунком, силой, живостью и прекрасной манерой, и выполняться должны они с лихостью, говорящей о мастерстве, а не об усилии, ибо они должны быть видимы и различимы издали. Точно так же следует изображать и бронзовые фигуры, которые набрасываются на фоне из желтой и красной земли и изображаются на большем удалении при помощи более темных оттенков того же черного, красного и желтого; чистым желтым пишутся полутона; желтым и белым – блики. Так украшают живописцы фасады всякими историями, с разными вкрапленными в них статуями, которые в таком исполнении обладают величайшей прелестью.

Живопись же, предназначаемая для арок, комедий и празднеств, выполняется лишь после того, как холст промазан землей; необходимо в ходе работы промазывать холст и с обратной стороны для того, чтобы на этом земляном фоне темное и светлое в картине лучше согласовывалось. Черные краски обычно смешиваются с небольшим количеством темперы. Белила употребляются для белого, а сурик для выделения предметов, изображаемых бронзовыми, блики же делаются желтым джаллолино поверх этого сурика; для фонов и темных мест применяются те же желтые и красные земли и те же черные краски, о которых я говорил по поводу фресок, и из них же образуются полутона и тени. Для различных других оттенков светотени применяются разные другие краски, как, например, умбра с примесью зеленой и желтой земли и белого, а также черной земли, которая является разновидностью зеленой земли и называется вердаччо.

Глава XII

Об украшении зданий при помощи сграффито, которое не боится воды, и о том, что нужно для этой работы, а также о том, как выполняются на стенах гротески

Есть у живописцев и еще один вид живописи – одновременно и рисунок, и живопись – и называется он сграффито. Служит он лишь для украшений фасадов домов и дворцов, которые этим способом отделываются быстрее и совсем не боятся воды, ибо все линии не рисуются углем или другим подобным материалом, а чертятся при помощи железного орудия рукой живописца. Делается это следующим образом: берут известку, смешанную с песком обычным способом, и окрашивают ее паленой соломой в темный цвет, обладающий средним тоном и отливающий серебром, и покрывают этим фасад. Сделав это, гладко белят всю стену травертиновой известью и на побелку припорашивают картон или же от руки рисуют на ней то, что задумано. Затем, нажимая на железо, оконтуривают и прочерчивают по известке, а так как под ней черная поверхность, то на известке обнаруживаются все царапины железа, подобно линиям рисунка. Для фонов же обычно белый цвет соскабливают и, приготовив темную очень водянистую акварель, покрывают ею там, где должны быть темные места, как это делают на бумаге, так что издали получается вид прекраснейший; если же на фоне должны быть гротески или листва, то он затемняется, то есть оттеняется этой акварелью. И так как эту работу царапают железом, то живописцы и называют ее сграффито.

Остается нам теперь рассказать о гротесках, выполняемых на стене, то есть на белом фоне. Когда же нет штукатурного фона, так как известка недостаточно бела, то на все накладывается легкий белый грунт; после этого узоры припорашиваются и пишутся по сырому прочными красками, иначе гротески никогда не будут иметь той же прелести, как те, что пишутся по штукатурке. В этом роде могут быть гротески грубые и тонкие, и выполняются они тем же способом, как фигуры в фресках на стене.

Глава XIII

О том, как выполняются гротески на штукатурке

Гротесками называется разновидность живописи, вольная и потешная, коей древние украшали простенки, где в некоторых местах ничего другого не подходило, кроме парящих в воздухе предметов, и потому они там изображали всякие нелепые чудовища, порожденные причудами природы и фантазией и капризами художников, не соблюдающих в этих вещах никаких правил: они вешали на тончайшую нить груз, которого она не может выдержать, приделывали лошади ноги в виде листьев, а человеку журавлиные ноги, и без конца всякие другие забавные затеи, а тот, кто придумывал что-нибудь почуднее, тот и считался достойнейшим. Позднее в них был внесен порядок, и их стали очень красиво выводить на фризах и филенках, причем лепные чередовались с живописными. И эти работы были настолько распространены, что следы от них сохранились и в Риме, и в любом месте, где раньше жили римляне. И, поистине, украшенные позолотой, резьбой и лепниной, работы эти веселые и на глаз приятные. Выполняются они четырьмя способами: во-первых, целиком из лепнины, во-вторых, с лепным лишь орнаментом, истории же в простенках и гротески на фризах пишутся красками, в-третьих, фигуры частично лепятся, частично же пишутся белым и черным, воспроизводя камеи и другие камни. Такого рода гротески и лепнину мы видели и видим во многих работах, выполненных современными художниками с величайшим изяществом и красотой и украсивших наиболее примечательные постройки по всей Италии, намного перегнав древних. В-четвертых, наконец, работают по штукатурке акварелью, заполняя ею фон вокруг светов и оттеняя его различными красками. Все эти виды гротесков, хорошо противостоящие времени, сохранились в древних образцах во многих местах, в Риме и в Поццуоло близ Неаполя. Последний же вид может также отлично выполняться корпусными красками по сырому, причем белый стук оставляется фоном для этих работ, обладающих поистине большой привлекательностью; с ними чередуются пейзажи, очень их оживляющие, а также небольшие истории с цветными фигурками. Этими работами ныне занимаются в Италии многие мастера, превосходно их выполняющие.

Глава XIV

О том, как кладется позолота на красной земле и на протраве, и о других способах

Поистине открытием прекраснейшим и изобретением хитроумнейшим оказался способ ковки из золота листочков, настолько тонких, что каждая тысяча кованых кусков, размером в одну восьмушку локтя каждый, обходится не более как в шесть скудо – и золото, и работа. Однако не меньше изобретательности требовал способ накладывать золото на гипс, чтобы покрытое им дерево или другой материал казался сплошной золотой массой. А делается это следующей манерой: дерево несколько раз покрывается слоем тончайшего гипса, смешанного с клеем, скорее жидким, чем густым, причем толщина слоя зависит от того, хорошо или плохо обработано дерево. Затем, после того как гипс отшлифован и очищен, на чистом белке, взболтанном в воде, замешивается армянская красная земля, тончайшим образом растертая на воде, и в первый раз раствор делается водянистым и так сказать жидким и прозрачным, а во второй – несколько более густым. Работа покрывается им по крайней мере три раза, пока вся целиком хорошенько им не пропитается. Промыв последовательно чистой водой и при помощи кисти все те места, где положена земля, на них накладывается листовое золото, которое тотчас же и пристает к мягкому слою. А пока все это еще не совсем подсохло, золото полируется собольим или волчьим зубом, пока не станет сверкающим и красивым.

Золотят еще и другим способом, именуемым способом протравы, пригодным для материалов всякого рода: камня, дерева, холста, всяких металлов, тканей и кожи, причем золото не полируется так, как при первом способе. Эта протрава, на которой держится золото, приготовляется из разных сохнущих масляных красок и из кипяченого масла с лаком и накладывается на дерево, предварительно дважды покрытое клеем. На полученную таким образом протраву, когда она уже не совсем свежая, а наполовину высохла, накладывают листы золота. При спешной работе можно то же самое делать и с армянской землей, если только она хорошего качества; но это скорее годится для седел, арабесок и других украшений, чем для чего-либо другого. Листочки толкуются также в стеклянной чашке с прибавлением небольшого количества меда и камеди; это пригодно для миниатюристов и тех многочисленных художников, которые в своих картинах любят наносить кисточкой контуры и тончайшие блики. Все это прекраснейшие секреты, которых так много, что ими не так уж часто пользуются.

Глава XV

О стеклянной мозаике и как определить ее качества и достоинства

Выше, в главе VI, уже достаточно подробно было сказано о том, что такое мозаика и как она делается. Продолжая же здесь речь о том, что в ней относится к живописи, мы скажем, что соединить ее кусочки в такое единство, чтобы они издали казались прекрасной и похвальной картиной, – мастерство поистине величайшее, ибо для работ такого рода необходимы и опыт, и большая рассудительность вместе с глубочайшим пониманием искусства рисунка, так как, если кто в своем рисунке загружает мозаику обилием и излишеством слишком многочисленных фигур, участвующих в истории, или слишком мелких кусочков, тот вводит в нее путаницу. И поэтому необходимо, чтобы рисунок на картонах, для этого заготовленных, был открытым, широким, легким и ясным и выполненным хорошо и в прекрасной манере. И тот, кто умеет передать в рисунке силу падающих теней и при небольшом количестве светов и большом количестве теней правильно распределять отводимые им площади и фоны, тот лучше всякого другого нарисует красиво и стройно. Достойная одобрения мозаика должна отличаться ясностью в своем построении и в тенях некоей плавностью переходов между разными оттенками темного; выполняться же она должна с величайшим расчетом на большое расстояние от глаза, так, чтобы она казалась картиной, а не инкрустацией. Потому мозаики, обладающие этими качествами, и будут считаться хорошими и заслужат похвалу от каждого, и несомненно, что мозаика – это самая прочная из всех картин. Ведь одни со временем темнеют, другие же становятся все ярче, и, кроме того, живопись сама по себе портится и уничтожается, тогда как мозаики по продолжительности их жизни можно назвать почти вечными. В них мы усматриваем совершенство не только старых, но и древних мастеров, судя по работам, которые ныне признаются относящимися к их времени. Так, например, в храме Вакха у Сант Аньезе, что за Римом, отлично выполнены все находящиеся там работы; равным образом и в Равенне во многих местах имеются прекраснейшие образцы старой мозаики, а также и в Венеции – в Сан Марко, и в Пизе – в соборе, и во Флоренции – в куполе баптистерия Сан Джованни. Но прекраснее всего мозаичный корабль Джотто в портике собора Сан Пьетро в Риме, ибо поистине в своем роде это вещь чудесная; из новых же – мозаика Доменико дель Гирландайо над наружной дверью Санта Мариа дель Фьоре, что выходит к Аннунциате.

Кусочки же для этих работ приготовляются такой манерой: когда стеклоплавильные печи готовы и ковши полны стеклом, прибавляются краски, в каждый ковш своя, причем всегда обращают внимание на то, чтобы, начиная с чистой белой, непрозрачной и корпусной, получались последовательно все более и более темные таким же образом, как при изготовлении смесей красок при обычной живописи. Затем, когда стекло вскипело и хорошо отстоялось и получились мастики и светлые, и темные, и всех оттенков, особыми длинными ложками зачерпывают горячее стекло, разливают его на гладком мраморе и прижимают сверху таким же куском мрамора так, чтобы получились ровные и гладкие плитки толщиной в одну треть пальца. После этого железной трубкой из них нарезают прямоугольные кусочки; другие же срезают раскаленным железом под нужным углом. Такие же кусочки бывают и длинными, и их вырезают при помощи наждака. И это проделывают со всеми необходимыми стеклами, и затем кусочки пересыпают в коробки, где их держат в определенном порядке, подобно краскам, когда собираются писать фреску, и в отдельных горшках держат заготовленные для работы смеси всех красок, более светлых и более темных.

Есть и другой вид стекла, употребляемый для фонов и для светлых тонов златотканых одежд. А именно, когда нужна позолота, берут приготовленные стеклянные пластинки, промывают всю пластинку раствором камеди и затем накладывают сверху кусочки золота; сделав это, задвигают пластинку на железной лопате в устье печи, покрыв перед этим всю стеклянную пластинку, покрытую золотом, тонким стеклом, и покрышки эти делают или из плошек, или же в виде осколков разбитых бутылей, так, чтобы один кусок покрывал всю пластинку. И ее держат в огне, пока она не покраснеет, когда же ее сразу вытащат, то золото с чудесной силой впаивается в стекло, застывает там и уже не боится ни воды, ни любой непогоды; затем оно режется и разделывается, подобно тому способу, о котором сказано выше. А чтобы перенести его на стену, обычно изготовляют один раскрашенный картон и несколько других неокрашенных. Картон этот отжимают или переводят на штукатурку, размечая его кусок за куском, и затем складывают один за другим по мере того, как выкладывается мозаика. После того же, как грубо оштукатурят стену, ждут от двух до четырех дней, смотря по погоде. Штукатурку же готовят из травертина, извести, толченого кирпича, драганта и яичного белка и, сделав ее, сохраняют мягкой при помощи мокрых тряпок. Итак, кусок за куском картоны разрезают на стене и разрисовывают ее, оттискивая рисунок на штукатурку; наконец, особыми щипчиками берут кусочки смальты и прикладывают один к другому на штукатурке, самые светлые на места бликов, средние на места средних тонов и темные – темных, точно воспроизводя тени, света и средние тона, как на картоне, и так, старательно работая, доходят постепенно до совершенства. И тот, кто достигает цельности так, чтобы все получилось ровным и гладким, тот более достоин похвалы и ценится больше других. Есть и такие мастера мозаики, которые доводят ее до того, что она кажется фресковой живописью. После того как стекло застывает, оно держится в штукатурке так крепко, что становится прочным до бесконечности, о чем свидетельствуют находящиеся в Риме древние, а также старые мозаики; да и в наши дни современные мастера создали много чудесного и в том, и в другом роде.

Глава XVI

Об историях и фигурах, выполняемых инкрустацией на полах в подражание работам светотенью

Современные наши мастера прибавили к мозаике из мелких кусочков другой род мозаики – в виде инкрустаций из мрамора, воспроизводящих истории, написанные светотенью. И это было вызвано пламенным желанием сохранить на этом свете для тех, кто придет после нас, если к тому же сгинули бы и другие виды живописи, некий светоч, который будет хранить неугасимую память о современных нам живописцах. Поэтому они и стали изображать с чудесным мастерством огромнейшие истории, которые можно было бы поместить не только на полах, по которым мы ходим, но инкрустировать ими также и фасады стен и дворцов с искусством столь прекрасным и чудесным, что время уже не грозило бы погубить рисунки редкостных мастеров этого дела. В этом можно убедиться в Сиенском соборе, где начало этому искусству было положено сиенцем Дуччо, а затем продолжено до наших дней и усовершенствовано Доменико Беккафуми. В этом искусстве столько хорошего, нового и прочного, что Для живописи, инкрустированной белым и черным, едва ли можно пожелать большей добротности и красоты.

Составляется эта инкрустация из трех видов мрамора, добываемого в каррарских каменоломнях: один из них белый, тончайший и чистейший, другой не совсем белый, но отливает свинцом и служит средним тоном для белого; третий – серого цвета с серебристым оттенком, служащий для темных тонов. Если хотят составить из них фигуру, заготовляют картон светотенью с теми же оттенками и, сделав это, из упомянутого чисто белого мрамора тщательно выкладывают в середине самый яркий блик согласно контурам размещенных по своим местам средних, темных и светлых тонов, и темные рядом со средними по контурам, намеченным художником на картоне. И когда все это составлено вместе и все кусочки мрамора, светлые, темные и средние, поверху отглажены, художник, выполнивший картон, берет кисть, окрашенную в черный цвет, и, когда вся работа сложена вместе на земле, он всю ее по мрамору оконтуривает и прочерчивает в темных местах, точь-в-точь как им обводится, оконтуривается и прочерчивается пером на бумаге рисунок, выполненный им светотенью.

Когда это сделано, скульптор вырезает железом все эти черты и контуры, проведенные живописцем, и так он вырезает по всей работе все то, что кисть прорисовала черным цветом. Закончив это, он вделывает в плоскость кусочки один за другим и затем смесью из кипящей черной смолы или из асфальта и черной земли заполняет все углубления, сделанные резцом. После же того, как материал остыл и затвердел, кусочками туфа затирают и удаляют все неровности, песком же, кирпичом и водой стачивают и сглаживают все так, что мрамор и заполнения образуют одну гладкую поверхность. Когда все это сделано, работа принимает такой вид, что кажется настоящей живописью на плоскости и приобретает огромную силу, сообщаемую ей искусством и мастерством. И потому благодаря своей красоте способ этот получил широкое распространение и послужил также поводом к тому, что во многих помещениях полы делаются теперь из кирпичей, частично из белой глины, отливающей голубым в сыром виде и становящейся белой после обжига, частично же из обыкновенных кирпичей, красных, когда они обожжены. Из этих двух сортов складываются узорные полы в разных манерах, примером чего могут служить папские залы в Риме времен Рафаэля Урбинского, ныне же в последнее время – многие помещения в Замке Св. Ангела, где из таких же кирпичей сделаны сложенные из кусочков эмблемы, изображенные на гербе папы Павла, а также и многие другие эмблемы, а во Флоренции – пол библиотеки Сан Лоренцо, сделанный по приказанию герцога Козимо. И все это выполнено с такой тщательностью, что в этом мастерстве ничего более прекрасного и пожелать невозможно. Первопричиной же всех этих инкрустаций была мозаика.

А так как там, где говорилось о камнях и мраморах всякого рода, не упоминалось о некоторых пестрых сортах, найденных недавно синьором герцогом Козимо, я расскажу о том, что в 1563 году его превосходительством обнаружено в горах Пьетра-Санта близ виллы Стаццема в очень высокой горе протяжением в две мили. Первый слой горы состоит из лучшего белого мрамора для статуй. Ниже расположен красно-желтоватый мискио, еще глубже – зеленоватый, черный, красный и желтый с другими разнообразными смешанными оттенками; все они не только твердые, но чем дальше в глубину, тем они становятся крепче, и уже теперь там высекают колонны от пятнадцати до двадцати локтей. Гора эта еще не разрабатывается, но там проводят теперь по распоряжению его превосходительства дорогу длиной в три мили, чтобы можно было эти мраморы подвозить от названных каменоломен к морю, и эти сорта мискио, насколько можно судить, будут весьма пригодны для полов.

Глава XVII

О деревянной мозаике, то есть об интарсиях, и об историях, кои выполняются из цветного дерева и складываются в виде картин

Насколько легко бывает обогатить изобретения минувших времен, прибавив к ним какую-нибудь новую находку, показывают нам весьма ясно не только вышеописанные инкрустации полов, произошедшие, без сомнения, от мозаики, но как раз интарсии, а также фигуры из самых различных материалов, выполнявшиеся нашими предками также наподобие мозаики и живописи из маленьких кусочков дерева, сложенных и соединенных на ореховых досках и окрашенных в разные цвета; новые художники называют эту работу инкрустацией, старые же называли ее интарсией. Лучшие вещи, сделанные уже в этом роде, выполнены во Флоренции во времена Филиппо ди Брунеллеско и затем при Бенедетто да Майано; последний, однако, считая это вещью бесполезной, совершенно от этого отошел, как будет рассказано в его жизнеописании. Он. как и другие до него, работал лишь черным и белым, однако фра Джованни, веронец, плодотворно подвизавшийся в этой области, значительно улучшил эти работы, окрашивая дерево в разные цвета водой, вскипяченной с красками и впитывающимися маслами, и получил в дереве темные и светлые тона с различными оттенками, как в искусстве живописи, тончайшим образом применяя в своих работах белоснежное бересклетовое дерево для светов и бликов. Эта работа первоначально возникла в перспективах, в которых границы плоскостей и углов были очень четкими, а из сложенных вместе кусочков и получались эти контуры, и вся поверхность работы казалась сделанной из одного куска, хотя кусочков было более тысячи. Древние выполняли эту работу также инкрустациями из дорогих камней, что можно ясно видеть в портике Сан Пьетро, где находится клетка с птицей на фоне из порфира и других разнообразных камней, сложенных вместе, со всеми подробностями, вплоть до жердочек. Но так как дерево гораздо мягче и обрабатывается легче, наши мастера имели возможность обрабатывать его в больших количествах и так, как им этого хотелось. Раньше для изображения теней куски обугливали с одной стороны на огне, что отлично воспроизводило тени, другие же позднее применяли серное масло и раствор сулемы и мышьяка, чем придавали желательный оттенок, как мы это видим в работах фра Дамиано в Сан Доменико в Болонье. А так как это искусство требует лишь такие пригодные для него рисунки, которые заполнены постройками и предметами с прямоугольными очертаниями, которым при помощи светлых и темных тонов можно придавать силу и рельефность, то этим всегда занимались люди, обладавшие больше терпением, чем умением рисовать. Этим и объясняется обилие подобного рода работ, и хотя этим способом и выполнялись также истории с фигурами, плодами и животными, и некоторые из них действительно очень живы, тем не менее, так как работы эти скоро чернеют и только подражают живописи, уступая ей, к тому же не очень долговечны, страдая от древоточца и огня, то и считается, что не стоит терять на них время, хотя бы они были достойными похвалы и мастерски выполнены.

Глава XVIII

О том, как расписывают стекла окон и как их укрепляют свинцом и железом без ущерба для фигур

Еще древние умели, по крайней мере, для людей высокопоставленных и со значением, закрывать окна так, чтобы без ущерба для освещения через них не проникали бы ни ветры, ни холод; но они делали это только в своих банях, парильнях, ваннах и других отдаленных помещениях, причем отверстия и проемы закрывались там какими-либо прозрачными камнями, вроде агатов, алебастров или некоторых пород мягких мраморов, как, например, желтоватый мискио. В новые же времена, когда гораздо больше стало стеклоплавильных печей, начали делать окна из стекол, круглых или в виде пластинок, наподобие и в подражание тем, что древние делали из камней. Их зажимают свинцовым переплетом с желобком, проходящим с обеих сторон, и укрепляют железными скобами, заделанными для этой надобности в стену или же в деревянные рамы, наглухо их закрепляя, как будет сказано ниже. Сначала их делали просто из белых кружков или из клиньев, тоже белых или цветных, но потом художники придумали фигурную мозаику, складывая эти цветные стекла наподобие живописи. И настолько изощрился ум в этой области, что ныне, как мы видим, искусство стеклянных окон достигло того же совершенства, какого достигают красивые картины на досках, тщательно выписанные в едином колорите, о чем мы подробно расскажем в жизнеописании француза Гильома из Марсели. В этом искусстве фламандцы и Французы работали лучше других наций: исследуя вещи, относящиеся к огню и краскам они придумали кипятить на огне краски, накладываемые на стекла, для того чтобы воздух и дождь не причиняли им никакого ущерба. Раньше они имели обыкновение расписывать стекла прозрачными красками на камеди или ином растворе, которые портились с течением времени, и ветры, туманы и воды действовали на них так, что на них не оставалось ничего, кроме обычного цвета стекла. В наши же времена мы видим, что искусство это доведено до той степени, превыше которой едва ли можно слать большего совершенства в смысле тонкости, красоты и всего для этого необходимого; не говоря об особой и высшей прелести, не только полезной для здоровья, поскольку помещения защищены от ветров и дурного воздуха, но и вообще полезной и удобной благодаря ясному и свободно проникающему к нам свету.

А для того чтобы стекла обладали этими свойствами, безусловно, необходимы прежде всего три вещи, а именно: светоносная прозрачность отборных стекол, наилучшая композиция того, что на них выполняется, и ясный колорит, лишенный всякой туманности. Прозрачность зависит от умения выбрать стекла, светлые сами по себе, и в этом отношении французские, фламандские и английские лучше венецианских, ибо фламандские – очень светлые, венецианские же слишком перегружены краской. Светлые же стекла, если их затенить темным цветом, нисколько не темнеют, ибо и тени их прозрачны, а венецианские, будучи по природе темными, если еще больше затемнить их тенями, совершенно теряют свою прозрачность. Правда, многим нравится нагружать их цветом, искусно накладывая один цвет на другой, ибо под воздействием воздуха и солнца они приобретают некую, еще большую красоту по сравнению с природными цветами; тем не менее лучше брать стекла по своей природе светлые, а не темные, чтобы слой краски не замутнял их.

Для выполнения этой работы необходимо иметь картон с рисунком, на котором должны быть очертания складок тканей и фигур, показывающие, где должны смыкаться стекла. Затем берут куски красного, желтого, синего и белого стекла и распределяют их для одежды или для тела, как это потребуется согласно рисунку. А чтобы свести каждую пластинку этих стекол к размерам, соответствующим рисунку на картоне, на пластинках, наложенных на картон, размечают каждый кусочек кисточкой свинцовыми белилами и каждый кусок получает свой номер, чтобы легче можно было находить отдельные кусочки при складывании их вместе; номера эти по завершении работы стираются. Затем, чтобы нарезать их в надлежащих размерах, предварительно слегка надрезают острием наждака верхнюю поверхность стекла там, где хотят начинать, и, намочив ее слегка слюной, острием раскаленного железа обводят контуры на некотором от них расстоянии и, постепенно продвигая железо, отгибают стекло и отламывают его от пластинки. После чего наждаком отчищают названные куски и снимают с них лишнее и железкой, именуемой гризатойо, или мышью, обгрызают очерченные контуры так, чтобы они стали правильными и можно было бы их соединить вместе. Затем, сложив стеклянные куски, их раскладывают на картон, положенный на гладкую доску, и начинают расписывать тени на одеждах толченым железным шлаком и другой красной ржавчиной, встречающейся в железных рудниках, или же красным и твердым толченым графитом; и этим оттеняют тело то чернее, то краснее, глядя по нужде. Но прежде всего необходимо там, где тело, все стекло пролессировать этим красным цветом, а там, где одежда, – черным с камедью, и так постепенно все расписывать и оттенять в соответствии с картоном. Если же, расписав тело и одежды, захотят придать им резкие блики, берут кисть из короткой и тонкой щетины и процарапывают ею свет на стеклах, снимая первоначальный цвет с ткани, ручкой же кисти высветляют, по желанию, волосы, бороды, одежду, здания и пейзажи.

Однако в работе этой много трудностей, а тот, кому это нравится, может накладывать на стекло и различные краски: так, нарисовав по красному цвету листву или какую-нибудь мелочь с тем, чтобы она на огне окрасилась в другой цвет, можно в том месте, где листва, железным острием отколоть чешуйку с верхнего слоя стекла, но не глубже, иначе, поступив таким образом, мы получим стекло белого цвета; если же покрыть его затем красным, составленным из смеси нескольких цветов, он при нагревании и от затека станет желтым. И это же можно сделать и со всеми красками, но желтый получается лучше на белом, чем на других красках. Если же делать фон синим, то при нагревании он получится зеленым, ибо смесь желтого и синего дает зеленый цвет. Этот желтый цвет кладется только на обратной стороне, там, где нет другой краски, иначе он, смешиваясь и затекая, испортился бы и смешался бы с той краской, которая после сварки плотно легла на красное, последнее же достаточно соскоблить железом, чтобы просвечивало желтое. Стекла, расписанные таким образом, помещают на железную сковороду со слоем золы, истолченной и смешанной с жженой известью; туда слой за слоем равномерно раскладываются стекла, покрытые золой, затем их задвигают в медленно разогреваемую печь; зола и стекла раскаляются, а нагретые краски ржавеют, растекаются и вплавляются в стекло. При этом нагревании надлежит соблюдать величайшую осторожность, ибо от слишком сильного огня стекла могут лопнуть, а от слишком слабого они не свариваются. Вынимать их не следует до тех пор, пока сковорода или кастрюля, где они находятся, не будет вся в огне и пока не видно будет по некоторым пробным кускам, торчащим из-под пепла, насколько краска запеклась. Сделав это, бросают свинец в особые каменные или железные формы с двумя ложбинками с обеих сторон, куда вставляется и закрепляется стекло. Полученные таким образом свинцовые полосы строгают, выпрямляют и прикрепляют на доске, и затем кусок за куском вся работа соединяется свинцом в переплет, состоящий из многих рам, причем все швы в свинце спаиваются оловом. А там, где проходят поперечные железные полосы, проводят медную проволоку на свинце, держащую и связывающую всю работу, которая укрепляется железными прутьями, проходящими не прямо через фигуры, но изгибающимися по их швам, чтобы не мешать смотреть на них. Эти прутья заклёпываются в железные полосы, которые держат все в целом. Делают же их не прямоугольными, а круглыми, чтобы они меньше портили вид, причем помещают их в окна с внешней стороны, вставляют и заливают свинцом в отверстия в камне и крепко соединяют медной проволокой, впаянной в свинец в раскаленном виде. А чтобы их оградить от ребятишек и всякой другой напасти, сзади помещают сетку из тонкой медной проволоки. Если бы работы эти по материалу своему не были слишком хрупкими, они сохранялись бы на свете до бесконечности. Тем не менее искусство это остается трудным, замысловатым и весьма прекрасным.

Глава XIX

О работах чернью и о том, как через них мы получили гравирование на меди; о том, как гравируется серебро для эмалевых барельефов, а также о том, как чеканятся крупные изделия из металла

Работы чернью, которые представляют собой не что иное, как рисунок, начертанный и раскрашенный на серебре, подобно тому, как рисуют и слегка подкрашивают пером, были изобретены ювелирами еще в древние времена, так как встречается золотое и серебряное оружие с выемками, заполненными сплавом. Рисунок выполняется стилем на гладком серебре и вырезается резцом, представляющим собой прямоугольный железный инструмент, срезанный в виде ногтя с одного конца на другой наискось, так, что, имея наклон к одному из концов, он оказывается более режущим с обеих сторон, острие же его скользит и режет в высшей степени тонко. Им выполняются все резные изделия из металла, которые оставляются с выемками или заполняются по желанию художника. Итак, закончив резьбу резцом, берут серебро и свинец и делают из них на огне сплав черного цвета, очень ломкий и весьма легко плавящийся. Он толчется и накладывается на серебряную пластинку с резьбой, которая должна быть хорошенько очищена; приблизив ее к огню из зеленых веток, на нее дуют мехами так, чтобы струя воздуха попадала на чернь, которая плавится и растапливается от жара и заполняет все нарезки, сделанные резцом. Затем, когда серебро охладится, скребком осторожно снимают лишнее и последовательно натирают пемзой, руками и кожей до полной гладкости и блеска. Чудесно производил эти работы флорентинец Мазо Финигверра, в этой области редкостный мастер, о чем свидетельствуют некоторые образцы черни во флорентийском баптистерии Сан Джованни, почитающиеся замечательными. От этой резьбы резцом произошли гравюры на меди, столько листов которых, как итальянских, так и немецких, мы видим теперь по всей Италии. Ибо, подобно тому как на серебряных изделиях делались отпечатки, заполненные чернью и глиной с добавлением серы, так и граверы нашли способ делать отпечатки медных досок на бумаге при помощи пресса, тем способом, каким они печатаются и ныне. Есть и другой вид серебряных и золотых работ, именуемый обычно эмалью; это нечто вроде смеси живописи со скульптурой, и применяется он для сосудов, в которые наливается вода, а эмалью украшают дно. Если работы эти выполняют на золоте, золото необходимо тончайшее, если же на серебре, то серебро должно быть по крайней мере юлианской пробы. Надлежит придерживаться следующих правил, чтобы эмаль не разливалась и оставалась только в предназначенном месте. Перегородки из серебра следует делать такими тонкими, чтобы сверху их не было видно. На дне же делается плоский обратный рельеф с тем, чтобы, когда эмаль положена, образовалась светотень соответственно высокой и низкой врезке. Эмали изготовляют из разноцветных стекол и закрепляют их, осторожно обивая молоточком; а держат их в чашках с прозрачнейшей водой отдельно и порознь одну от другой. И те, которые применяются на золоте, отличаются от тех, которые используют для серебра; работа же производится следующим образом: тончайшей серебряной лопаточкой берут по отдельности эмали и очень чисто накладывают их по своим местам и далее снова и снова продолжают их накладывать по мере того, как их затягивает, и ровно столько, сколько необходимо. Сделав это, берут нарочно для этого заготовленный глиняный горшок, со многими отверстиями и с устьем впереди. Внутрь помещают муфолу, то есть глиняную крышечку с отверстиями, но такими, чтобы угли не падали вниз, и, начиная от муфолы кверху, горшок наполняется углями из бургундского дуба, которые разжигаются обычным способом. В пустом пространстве под вышеназванной крышкой на тончайшую железную пластинку помещают эмалированный предмет, который постепенно нагревается, и держат его там до тех пор, пока, расплавившись, эмали не станут жидкими, почти как вода. Затем, после того как предмет остыл, его чистят фрасинеллой (то есть камнем, на котором точат железные инструменты), песком для чистки посуды и чистой водой, пока уровень эмали не станет надлежащим. А когда все лишнее снято, снова ставят предмет на огонь, чтобы блеск при втором плавлении покрыл все. При другом ручном способе полируют триполитанским гипсом и кусочком кожи, о чем, может быть, и упоминать не стоит, но я это уже сделал, так как и эта работа относится к живописи, как и другие, почему мне и показалось, что это относится к делу.

Глава XX

О таусии, или работе по-дамасски

Новые мастера в подражание древним изобрели еще одну разновидность инкрустаций, а именно: инкрустацию из золота и серебра в металлической резьбе; выполняется работа такого рода либо гладкой, либо в полурельефе, либо в барельефе, и в ней мы намного превзошли древних. Так, нам приходилось видеть резьбу на стали, выполненную таусией, иначе именуемую работой по-дамасски, ибо работы такого рода превосходно выполняются в Дамаске и по всему Востоку. Поэтому мы и видим в наше время многочисленные завезенные из этих стран бронзовые, латунные и медные изделия, инкрустированные серебряными и золотыми арабесками, у древних же мы видели стальные кольца с очень красивыми полуфигурами и листвой. И именно в таком роде в наши дни делаются боевые доспехи, сплошь покрытые золотыми инкрустированными арабесками, а также стремена, седельные луки и железные палицы. Ныне весьма распространена такая обработка мечей, кинжалов и ножей и любых железных изделий, которые хотят богато украсить и отделать. А работают так: в железе делают глубокую нарезку и ударами молотка в нее вставляют золото в виде тонкого лезвия так, чтобы золото вошло в нарезку и в ней закрепилось. Затем эти вставки окружают при помощи железного орудия листвой либо какими угодно завитками, и весь этот рисунок обводится золотыми нитями, протянутыми через волочильню, которые забиваются и укрепляются молотком вышеупомянутым способом. Следует, однако, заметить, что нити должны быть толще, чем борозды, чтобы они лучше в них закреплялись. В этой области бесчисленное множество талантов создали вещи, достойные похвалы и почитающиеся чудесными. Я же потому не преминул упомянуть об этом, что связано это с инкрустацией, относящейся к скульптуре и к живописи, то есть ведет свое происхождение от рисунка.

Глава XXI

О гравюрах на дереве и о том, как их печатают, о первом их изобретателе и о том, как посредством трех досок выполняются оттиски, которые кажутся нарисованными и на которых видны света, средние тона и тени

Первым изобретателем деревянных гравюр на трех досках, на которых были бы видны, помимо рисунка, также и тени, средние тона и света, был Уго да Карпи, нашедший этот способ в подражание гравюрам на меди, гравируя на грушевом дереве и на буксусе, превосходящих в этом отношении любое другое дерево. И так делал он это на трех досках, помещая на первой все контуры и очертания, на второй все тени, которые наносятся акварелью около контуров, а на третьей света и фон, оставлял белую бумагу для светов и окрашивал все остальное как фон. Эта последняя доска, то есть та, где свет и фон, выполняется следующим образом: берется бумага с отпечатком первой доски, на которую нанесены все линии и контуры, и в сыром еще виде кладется на грушевую доску; сверху ее прижимают другими сухими листами и разглаживают ее так, что влажный лист оставляет на доске отпечаток всех контуров фигур. -Затем художник берет свинцовые белила и камедь и наносит на грушу все света; когда же это сделано, гравер все их вырезает железными инструментами по следам, оставленным на доске. Эта доска употребляется в первую очередь, ибо она передает света и фон, будучи намазанной масляной краской, и эта краска остается повсюду, за исключением вырезанных углублений, где остается белая бумага. Вторая же доска передает тени; она совершенно ровная и вся сплошь покрыта акварелью за исключением тех мест, где теней быть не должно и где дерево вырезано. А третья, изготовляемая первой, это та, где сплошь вырезается все оконтуренное, за исключением тех мест, где не проходит контур, проведенный черным пером. Отпечатки производят под Прессом три раза, то есть по одному разу на каждую доску, но так, чтобы они совпадали. И поистине это было прекраснейшим изобретением.

Мы видим, что все эти способы и хитроумнейшие искусства ведут свое происхождение от рисунка, который по необходимости стоит во главе их всех: если бы его не было, не было бы ничего. И хотя все секреты и способы хороши, этот – наилучший, ибо благодаря ему вновь обретается все утерянное и через него трудное становится легким, что и можно усмотреть при чтении жизнеописаний художников, кои при помощи природы и науки посредством одного лишь рисунка создавали произведения сверхчеловеческие. И, завершая таким образом введение к трем искусствам, изложенное, может быть, более пространно, чем предполагал вначале, перехожу к «Жизнеописаниям».

ВСТУПЛЕНИЕ К «ЖИЗНЕОПИСАНИЯМ»

Почти все писатели, в чем я нисколько не сомневаюсь, придерживаются общего и весьма определенного мнения, что скульптура вместе с живописью впервые были изобретены естественным образом народами Египта, хотя есть и некоторые другие, кои приписывают халдеям первые попытки обработки мрамора и первые рельефные изваяния, грекам же присваивают изобретение кисти и раскрашивания. Однако я скажу, что в обоих искусствах рисунок, представляющий собой их основу и, более того, самую их душу, в коей возникают и коей питаются все действия разума, уже обладал наивысшим совершенством при возникновении всех остальных вещей, когда Всевышний Господь, создав огромное тело мира и украсив небо яснейшими его светилами, спустился разумом ниже, к прозрачному воздуху и тверди земли, и, сотворив человека, явил вместе с красой изобретенных им вещей также и первоначальную форму скульптуры и живописи. Затем от этого первозданного человека (а не наоборот), как от истинного образца, и стали постепенно возникать статуи и прочие скульптуры со всей сложностью их положений и очертаний и первые произведения живописи, каковы бы они ни были, со всей их мягкостью, цельностью и разно-гласным согласием, образуемым светом и тенями. Итак, первой моделью, от коей произошло первое изображение человека, была глиняная глыба, и не без причины, ибо божественный зодчий времени и природы, обладая высшим совершенством, восхотел показать на несовершенном материале, как можно отнимать от него и добавлять к нему способом, обычно применяемым добрыми ваятелями и живописцами, которые, добавляя и отнимая на своей модели, доводят несовершенные наброски до той законченности и совершенства, которых они добиваются. Бог придал человеку живейшую телесную окраску, откуда в живописи и были извлечены из недр земли те же краски для изображения всех вещей, встречающихся в живописи.

Правда, нельзя с уверенностью установить, что именно делали люди, жившие до потопа, в этих искусствах, подражая столь прекрасному образцу, хотя нам и кажется правдоподобным, что и тогда создавались всякого рода скульптурные и живописные произведения, ибо уже Бел, сын гордого Немврода, приблизительно через двести лет после потопа приказал сделать статую, отчего и пошло затем идолопоклонство, а знаменитейшая невестка его Семирамида, царица Вавилона, при строительстве названного города поместила среди его украшений не только разнообразные и различные виды животных, изображенных и раскрашенных с натуры, но и изображения себя самой и супруга своего Нина, а также бронзовые статуи своих свекра, свекрови и золовки, о чем рассказывает Диодор, назвала же их еще не существовавшими греческими именами: Юпитер, Юнона и Опс. По этим статуям научились, возможно, и халдеи делать изображения своих богов, ибо спустя полтораста лет Рахиль, бежавшая из Месопотамии вместе с мужем своим Иаковом, похитила идолов Лавана, отца своего, о чем ясно рассказывается в Книге Бытия.

Однако не только халдеи создавали произведения скульптуры и живописи, их создавали и египтяне, занимаясь этими искусствами с рвением великим, на что указывает чудесная гробница древнейшего царя Симандия, подробно описанная Диодором, и о чем можно судить по суровой заповеди Моисея, данной им при исходе из Египта, не создавать под страхом смерти никаких образов Бога. Спустившись с горы и найдя изображение золотого тельца, коему торжественно поклонялся его народ, он, сильно возмущенный при виде божеских почестей, воздаваемых изображению животного, не только разбил и превратил его в прах, но в наказание за подобное заблуждение приказал левитам казнить много тысяч преступных сынов Израиля, впавших в сие идолопоклонство. Однако не создание статуй, а лишь поклонение им было тягчайшим грехом, ибо в Книге Исхода мы читаем, что искусство рисунка и ваяния статуй не только из мрамора, но из всякого рода металлов было даровано устами Господа Веселиилу из колена Иудина и Аголкаву из колена Данова, тем самым, кои сделали двух золотых херувимов, подсвечники, завесу и застежки одеяний священников и много других прекраснейших литых изделий для скинии – и все лишь для того, дабы побудить людей созерцать их и им поклоняться.

Итак, по вещам, увиденным еще до потопа, гордыня человеческая нашла способ делать статуи тех, кто стремился к бессмертной славе в этом мире; греки же, объясняющие по-другому происхождение искусств, говорят, что, по свидетельству Диодора, первые статуи придумали эфиопы, у них заимствовали их египтяне, а у тех – греки. Ибо мы видим, что и до времен Гомера скульптура и живопись были уже совершенными, о чем свидетельствует этот божественный поэт, рассказывая о щите Ахилла и показывая его нам со свойственным ему искусством скорее изваянным и нарисованным, чем описанным. Лактанций Фирмиан, излагая мифы, приписывает это Прометею, который, подражая великому Господу, слепил из грязи изображение человека, и утверждает, что от него и идет искусство ваяния. Однако согласно тому, что пишет Плиний, искусство это попало в Египет от Гига Лидийского, который, находясь у огня и разглядывая собственную тень, схватил вдруг уголь и обвел на стене самого себя; и с той эпохи некоторое время существовал обычай, как утверждает тот же линии, рисовать одними линиями, не изображая тела красками. Последнее же было большим трудом изобретено Филоклом Египтянином, а также коринфянами Клеаном и Ардиксом и сикионцем Телефаном.

Клеофант, коринфянин, был у греков первым, применявшим краски, Аполлодор же первым, изобретшим кисть. Затем следовали Полигнот, Тасий, Зевксис и Тимагор Халкидский, Пифий и Алауф, все мужи знаменитейшие, а за ними славнейший Апеллес, столь уважавшийся и почитавшийся Александром Великим за ту же доблесть, хитроумнейший исследователь клеветы и милости, как нам показывает это Лукиан. И, как и всегда, почти все выдающиеся живописцы и скульпторы нередко получали в дар от неба в качестве украшения не только поэзию, как мы читаем о Пакувии но и философию, как мы это видим по Метродору, искушенному столько же в философии, сколько и в живописи, посланному афинянами к Павлу Эмилию для украшения триумфа, но оставшемуся читать философию его сыновьям.

Итак скульптура получила в Греции весьма большое развитие, и в ней проявили себя много превосходных художников, в числе которых были Фидий, афинянин, Пракситель и Поликлет, мастера величайшие. Также Лисипп и Пирготель имели большое значение в искусстве резьбы, а в скульптуре из слоновой кости Пигмалион, о котором рассказывают, что мольбами своими он вдохнул душу и дыхание в статую девушки им созданную. Равным образом и живопись почиталась и вознаграждалась древними греками и римлянами, ибо тем, кто доводил ее до чудесного совершенства, жаловали гражданство и крупнейшие должности.

Это искусство так процветало в Риме, что Фабий передал свое имя роду своему, подписываясь под своими произведениями, коими столь прекрасно расписал храм Спасения, и именуя себя Фабием-живописцем. Общественным постановлением было запрещено рабам заниматься в городах этим искусством, и такой почет постоянно оказывался народом искусству и художникам, что редкостные произведения в трофеях триумфов пересылались в Рим как вещи диковинные, а выдающиеся художники освобождались от рабства и получали признание со стороны республики почетными наградами. Те же римляне питали такое почтение к этим искусствам, что при разрушении города Сиракуз Марцелл не только оказал уважение одному знаменитому художнику, но и при разграблении вышеназванного города были приняты меры для предохранения от поджога той части, где находилась прекраснейшая расписная доска, перенесенная затем в Рим с триумфом и великой пышностью. Однако с течением времени, когда ими ограблен был почти весь мир, они перевезли самих художников и выдающиеся их произведения в Рим, который ими впоследствии и украсился, ибо большим украшением для него стали иноземные статуи – в большей степени, чем свои местные; ведь было известно, что в одном Родосе, столице небольшого острова, насчитывалось более тридцати статуй из бронзы и мрамора. Не менее того было у афинян, а больше того в Олимпии и Дельфах, и без числа в Коринфе, и все они были прекраснейшими и ценности величайшей. А разве не известно, что Никомед, царь ликийский, обуреваемый желанием приобрести Венеру работы Праксителя, истратил на нее почти все народные богатства? И не то же ли самое сделал Аттал, который для приобретения доски с Вакхом, написанным Аристидом, не задумался потратить более шести тысяч сестерций? Доска эта была помещена с величайшей торжественностью Луцием Муммием в храме Цереры для украшения того же Рима.

Но, несмотря на то, что это благородное искусство так ценилось, все же точно не известно, кто положил ему первое начало. Ибо, как уже говорилось выше, древнейшее искусство мы видим у халдеев. Некоторые приписывают это эфиопам, а греки самим себе. И также не без оснований можно предположить, что древнейшим оно было у тосканцев, как утверждает наш Леон-Баттиста Альберти, и весьма ясно об этом свидетельствует чудесная гробница Порсенны в Кьюзи, где недавно под землей между стен Лабиринта были найдены несколько черепков из обожженной глины с полурельефными изображениями, выполненными столь превосходно и в столь прекрасной манере, что легко можно определить, что в те времена искусство не зарождалось, а было уже ближе к вершине, чем к началу, – так совершенны эти работы. Равным образом в любой день о том же могут свидетельствовать многочисленные черепки красных и черных аретинских ваз, выполненных, судя по манере, приблизительно в то же время, с изящнейшей резьбой и барельефными фигурками и историями, а также многочисленными круглыми масками, тонко сработанными мастерами тех времен, которые были опытнейшими и достойнейшими в искусстве подобного рода, как показывает производимое ими впечатление. Также и по статуям, найденным в Витербо в начале понтификата Александра VI, видно, что скульптура в Тоскане ценилась и достигла немалого совершенства. И хотя время, когда они были созданы, точно не известно, все же и по манере фигур, и по характеру гробниц и построек в не меньшей степени, чем и по надписям тосканскими буквами, с правдоподобием можно предположить, что они весьма древние и выполнены в те времена, когда в наших краях все было в отличном и цветущем состоянии. Но чего уж яснее, если в наши времена, а именно в 1554 году, когда рыли рвы и возводили укрепления и стены Ареццо, была найдена бронзовая фигура в виде химеры Беллерофонта? Эта фигура показывает совершенство искусства, существовавшего в древности у тосканцев, что видно по этрусской манере и в гораздо большей степени по вырезанным на одной из лап буквам, а так как их всего несколько, то и предполагают, поскольку никто теперь этрусский язык не понимает, что они могут обозначать имя мастера или же самой фигуры, а возможно, и дату по летоисчислению того времени. Фигура эта за красоту свою и древность помещена синьором герцогом Козимо в зале новых апартаментов его дворца, где находятся мои росписи с деяниями папы Льва X. Кроме этой, там же было найдено много бронзовых фигурок в той же манере, находящихся во владении названного синьора герцога.

Но время создания произведений греков, эфиопов и халдеев столь же неопределенно, как и наших, а может быть, и еще больше, и в большинстве случаев и суждения о подобных вещах приходится основывать на предположениях, которые, впрочем, не так уж слабы, чтобы совсем попадать мимо цели. И потому я полагаю, что я не так уж отклонился от истины, и думаю, что и всякий, пожелавший внимательно рассмотреть эти доводы, присоединится к моему мнению, высказанному выше, что началом этих искусств была сама природа, образцом же или моделью – прекраснейшее мироздание, а учителем – тот божественный пламень, вложенный в нас особой милостью, который поставил нас не только выше всех прочих животных, но сделал нас подобными, да будет дозволено нам это сказать, Богу. И если в наши времена мы видим, как я надеюсь это показать немногим ниже, что простые мальчики, грубо воспитанные в лесах, по живости своего ума начали сами собой рисовать, имея образцом лишь эти прекрасные картины и скульптуры, созданные природой, то насколько более правдоподобным может и должно показаться предположение, что первые люди, чем менее они были отдалены от своего первоначала и божественного происхождения, тем более сами по себе обладали большим совершенством и лучшим умом, имея своим руководителем природу, учителем – чистейший разум, примером – столь прекрасный образец мироздания, и породили эти благороднейшие искусства и, постепенно их улучшая, от малого начала довели их в конце концов до совершенства. Я не хочу отрицать того, что был кто-то, кто начал первым, ибо знаю очень хорошо, что нужно, чтобы когда-нибудь кто-нибудь заложил основу, но не буду отрицать и возможности того, что один помогал другому и учил и пролагал путь рисунку, цвету и рельефу, ибо мне известно, что искусство наше целиком есть подражание природе, но и что в то же время нельзя самостоятельно поднять произведения так высоко, как при руководстве учителем, которого считаешь лучшим, чем самого себя. Скажу, однако, что утверждать определенно, кто это был или были, вещь опасная, и знать это, возможно, и не так уж необходимо, поскольку мы видим, каковы истинные корни искусства и откуда оно произошло. Ибо, так как произведения художников, составляющие их жизнь и славу с течением всепоглощающего времени постепенно погибали, как первоначальные, так за ними вторые и третьи, и так как писавших об этом тогда не было, то потомки не могли хотя бы этим путем узнать о них, и неизвестными оставались и сами художники, их создавшие. Когда же писатели начали вспоминать о прошлом, они не могли уже рассказать о тех, о которых нельзя было собрать никаких сведений, и таким образом первоначальными считаются у них те, память о которых была утеряна в последнюю очередь. Так, первым из поэтов по общему согласию считается Гомер, и Потому, что до него никаких поэтов не было (они существовали, хотя и не были столь превосходными, что ясно видно по его творениям), но потому, что об этих первоначальных, каковы бы они ни были, уже две тысячи лет как утеряны всякие сведения. Оставим, однако, позади эту область, слишком неопределенную из-за своей древности, и перейдем к вещам более ясным, а именно к вопросу о совершенстве, упадке и восстановлении, или, лучше сказать, возрождении искусств, о чем мы сможем рассуждать с большими и лучшими основаниями.

Итак, я утверждаю, да оно так и есть, что искусства начались в Риме поздно, если, как говорят, первой статуей было изображение Цереры, сделанное из металла на средства Спурия Кассия, который за попытку сделаться царем был убит без всякой жалости собственным отцом. И хотя искусства скульптуры и живописи продолжали существовать вплоть до гибели двенадцати цезарей, все же они продолжали существовать без того совершенства и добротности, коими они обладали раньше; это видно и по постройкам, которые воздвигались сменявшими один другого императорами, ибо искусства эти клонились со дня на день к упадку, теряя постепенно законченное совершенство рисунка. Ясным свидетельством этого могут служить произведения скульптуры и архитектуры, созданные в Риме во времена Константина, и в особенности триумфальная арка, воздвигнутая в его честь римским народом у Колизея, где мы видим, что из-за недостатка хороших мастеров не только использовали мраморные истории, выполненные во времена Траяна, но также и обломки, свезенные в Рим из разных мест. И всякий, кто признает, что заполнения тондо, а именно полурельефные скульптуры, а также изображения пленников и большие истории, колонны, карнизы и другие украшения, сделанные раньше, даже из обломков, выполнены превосходно, признает и то, что произведения, которыми это дополнили скульпторы позднейшего времени, весьма неуклюжи; таковы несколько небольших историй с малыми мраморными фигурами под тондо и нижнее основание с несколькими Победами и между боковыми арками всякие речные божества, весьма неуклюжие и выполненные так, что можно с уверенностью предположить, что к тому времени искусство скульптуры начало терять свои качества, хотя еще не пришли готы и другие чужеземные варварские народы, разрушившие вместе с самой Италией все лучшие искусства. Правда, в те времена меньший ущерб по сравнению с другими искусствами рисунка потерпела архитектура, ибо в банях, построенных по приказу того же Константина в Латеране, при входе в главный портик видим, кроме порфировых колонн, выполненные из мрамора капители и покрытые отличной резьбой взятые откуда-то двойные базы, причем вся композиция постройки составлена с отличным пониманием. Там же, где, наоборот, стук, мозаика и некоторые другие стенные инкрустации выполнены мастерами того времени, их нельзя сравнить с теми, которые были применены в тех же банях и взяты по большей части из храмов языческих богов. То же самое, как говорят, сделал Константин в саду Эквиция при постройке храма, который впоследствии он пожертвовал и передал христианским священникам. О том же равным образом может свидетельствовать великолепный храм Сан Джованни Латерано, воздвигнутый тем же императором, а именно о том, что в его времена скульптура весьма сильно уже склонилась к упадку, ибо выполненные по его повелению из серебра изображения Спасителя и двенадцати апостолов – скульптуры весьма низкого качества, и в выполнении их отсутствует искусство и весьма мало рисунка. Всякий же, кто сверх того рассмотрит внимательно медали того же Константина и его изображение и другие статуи, выполненные скульпторами того времени и находящиеся ныне на Капитолии, увидит ясно, что они весьма далеки от совершенства медалей и статуй других императоров. Все это доказывает, что еще задолго до нашествия в Италию готов скульптура уже пришла в большой упадок.

Архитектура, как сказано, если и не была столь же совершенной, все же сохранилась в лучшем состоянии; этому не приходится удивляться, ибо поскольку все почти большие постройки воздвигались из обломков, то архитектору нетрудно было при сооружении новых подражать в большей части старым, которые постоянно были перед глазами. И это было гораздо легче, чем было скульпторам подражать хорошим статуям древних при общем падении искусства. Истинность же этого очевидна по храму главы апостолов в Ватикане, богатому лишь колоннами, базами, капителями, архитравами, карнизами, дверями и прочими инкрустациями и украшениями, взятыми целиком из разных мест и построек, воздвигнутых ранее весьма великолепно. То же самое можно было бы сказать о храме Санта Кроче ин Джерузалемме, построенном Константином по просьбе его матери Елены, о храме Сан Лоренцо фуори делле муре и о храме Сант Аньезе, построенном им же по просьбе его дочери Констанцы. И кому не известно, что купель, служившая для крещения ее же и одной из ее сестер, вся была украшена вещами, сделанными гораздо раньше? И в особенности порфировый столб, украшенный резьбой из прекраснейших фигур, и несколько мраморных подсвечников, покрытых превосходной лиственной резьбой, и несколько барельефных путтов, поистине прекрасных. Словом, по этой, а также по многим другим причинам мы и видим, насколько уже во времена Константина пришла в упадок скульптура, а вместе с ней и другие наилучшие искусства. И если все же не хватало чего-то для окончательного падения, то наступило и оно по отъезде Константина из Рима, перенесшего столицу империи в Византию, ибо он увез в Грецию не только всех лучших скульпторов и других художников той поры, каковы бы они ни были, но и бесчисленное множество статуй и других прекраснейших скульптурных произведений.

После отъезда Константина цезари, оставленные им в Италии, строя постоянно и в Риме, и в других местах, старались, чтобы произведения их были насколько возможно наилучшими, но, как мы это видим, со скульптурой, так же, как и с живописью и с архитектурой, дело обстояло все хуже и хуже. И происходило это, возможно, оттого, что когда творения рук человеческих начинают клониться к упадку, то они ухудшаются непрерывно, вплоть до того, хуже чего быть не может. Равным образом видно, что, хотя во времена папы Либерия современные архитекторы и изощрялись создать нечто величественное при строительстве церкви Санта Марна Маджоре, все же в целом вышло это у них неудачно; ибо здание это, выстроенное также по большей части из обломков, хотя и было сооружено в соразмерностях весьма разумных, тем не менее нельзя отрицать, что, не говоря о многом другом, распределение всюду над колоннами украшений из стука и живописи обнаруживает полную бедность рисунка и что и многие другие вещи, которые мы видим в этом большом храме, свидетельствуют о несовершенстве искусства. Много лет спустя, когда при Юлиане Отступнике преследовали христиан, на холме Целии был построен храм святым мученикам Иоанну и Павлу, который поистине настолько хуже вышеназванных, что ясно видно, что искусство в то время погибло почти что совершенно.

В самой полной мере свидетельствуют о том и постройки, воздвигавшиеся в то же время в Тоскане. Умолчим о многих других, но и храм, сооруженный за стенами Ареццо святому Донату, епископу этого города, замученному при названном Юлиане Отступнике вместе с монахом Илларионом, по своей архитектуре нисколько не лучше, чем перечисленные выше. Не подлежит сомнению, что происходило это ни отчего другого, как от того, что не было в то время лучших архитекторов, хотя, как это можно было видеть и в наши времена, названный восьмигранный храм, построенный из обломков театра, амфитеатра и других построек, воздвигнутых в Ареццо до обращения в христианскую веру, строили не щадя издержек, с огромнейшими затратами, с окнами из гранита, порфира и разноцветного мрамора, коими были украшены названные древние сооружения. И я, со своей стороны, не сомневаюсь, судя по затратам сделанным на этот храм, что если бы у аретинцев были лучшие архитекторы, они дали бы нечто чудесное, ибо по тому, что они сделали, видно, что не жалели ничего дабы сооружение это было насколько только возможно богатым и соразмерным.

А так как, о чем говорилось уже неоднократно, архитектура меньше других искусств Вутратила в своем совершенстве, то в ней можно было увидеть и кое-что хорошее. В то время была равным образом расширена и церковь Санта Марна ин Градо, посвящен упомянутому Иллариону, ибо он проживал там долгое время, когда вместе с Донатом принял мученический венец.

Но так как фортуна, подняв кого-либо на вершину колеса, нередко в шутку или в наказание повергает его в самую глубину, то и случилось после этого, что почти все варварские народы поднялись в разных частях света против римлян, за чем последовало по истечении недолгого времени не только унижение столь великой империи, но и гибель всего и главным образом самого Рима, вместе с которым совершенно погибли превосходнейшие художники, скульпторы и архитекторы, так как и искусства, и сами они были повержены и погребены при ужасных разрушениях сего славнейшего города. И прежде всего печальная участь постигла живопись и скульптуру как искусства, служащие больше для удовольствия, чем для чего-либо другого, другое же искусство, а именно архитектура, будучи необходимой и полезной для телесного благополучия, продолжало существовать, не обладая, однако, уже совершенством и добротностью. И если бы статуи и картины не представляли глазам вновь и вновь рождающихся образы тех, коим была оказана честь быть увековеченными, то скоро изгладилась бы память о тех и других. Тем не менее память о некоторых сохранилась благодаря их изображениям и надписям, помещавшимся на частной и общественной архитектуре, а именно в амфитеатрах, в театрах, в термах, на акведуках, в храмах, на обелисках, на колоссах, на пирамидах, на арках, на складах и сокровищницах и, наконец, на самих гробницах; однако большая часть из них была разрушена варварскими и дикими народами, в которых не было ничего человеческого, кроме обличия и имени. К таким, между прочим, относились вестготы, которые, сделав своим царем Алариха, напали на Италию и Рим и разграбили последний дважды, не щадя ничего. То же самое сделали вандалы, пришедшие из Африки с царем своим Гензерихом, который, не удовлетворившись грабежом, добычей и жестокостями, увел в рабство людей с величайшим для них унижением и вместе с ними и Евдокию, супругу императора Валентиниана, незадолго до того убитого своими же солдатами. А так как у огромного большинства из них древняя римская доблесть выродилась, ибо все лучшие задолго до того ушли в Византию с императором Константином, у них не оказалось больше в жизни ни обычаев, ни добрых нравов. Они в одно и то же время лишились и мужей истинных, и всякого рода доблестей, сменив законы, одежду, имена и наречия, и вот из-за всех этих вещей вместе и из-за каждой в отдельности прекрасный дух и высокий ум превращались в самые грубые и низкие.

Однако, что более всего вышесказанного принесло гибель и неисчислимый ущерб вышеназванным профессиям, так это пылкое рвение новой христианской религии, которая после долгой и кровопролитной борьбы в конце концов победила и упразднила древнюю языческую веру при помощи многочисленных чудес и убедительности своих обрядов. В своем пламенном стремлении истребить и искоренить дотла малейший повод, из коего могло бы возникнуть заблуждение, она портила и повергала во прах не только все чудесные статуи и скульптурные и живописные работы, мозаики и украшения ложных языческих богов, но и память и почести, воздававшиеся многочисленным выдающимся людям, коим за превосходные их заслуги доблестной древностью были поставлены общественные статуи и другие памятники. А для постройки церквей по христианскому обычаю не только разрушались наиболее почитаемые храмы идолов, но, дабы храм Сан Пьетро стал более благородным и нарядным, помимо тех украшений, которые он имел сначала, были изъяты каменные колонны с мавзолея Адриана, именуемого ныне Замком Св. Ангела, и со многих других, кои мы ныне видим испорченными. И хотя христианская религия делала это не из ненависти к доблестям, но лишь для посрамления и низвержения языческих богов, все же следствием этого столь пылкого рвения был такой ущерб для этих почитаемых профессий, что память о них была совершенно утрачена. Для полноты же этого тяжкого несчастья Рим стал жертвой гнева Атиллы, который не только разрушил стены и уничтожил огнем и мечом все самые дивные и величественные постройки города, но и сжег его целиком и, истребив всех живущих в нем, отдал его в добычу огню и пламени; и в течение восемнадцати дней сряду, когда уже не осталось там живой души, разрушались и уничтожались и статуи, и картины, и мозаики, и дивная лепнина, так что лишился он не только своего величия, но формы своей и самого своего существа. А так как прежде нижние помещения дворцов и других построек украшались лепниной, живописью и статуями, то развалины и засыпали сверху все то хорошее, что там было обнаружено в наши дни. Те же, которые жили позднее, считая, что все погибло, насадили сверху виноградники, а так как эти нижние помещения оказались под землей, люди нашего времени их и назвали гротами, а живопись, ныне в них обнаруженную, гротесками. После конца остготов, побежденных Нарсесом и кое-как живших в развалинах Рима жалким образом, сто лет спустя прибыл из Константинополя император Констанций II. Радушно встреченный римлянами, он разграбил, повредил и увез с собой все, что осталось в несчастном городе Риме скорее случайно, чем по доброй воле разрушавших его. Правда, добычей этой он воспользоваться не смог, ибо, отнесенный морской бурей в Сицилию, он по заслугам был убит своими же, оставив во власть судьбы трофеи, царство и жизнь.

Однако судьбе недостаточно было того ущерба, который претерпел Рим, и, дабы увезенные вещи никогда не могли туда вернуться, она направила на остров на беду ему войско сарацинов, которые увезли в Александрию не только награбленное ими в Сицилии, но и римские трофеи, к величайшему позору и ущербу для Италии и христианства. Итак, все то, что не было испорчено папами и главным образом св. Григорием, который, как говорят, учинил гонение на все сохранившиеся статуи и на все оставшееся от зданий, все это испытало в конце концов злую участь от руки этого преступнейшего грека. А так как уже не оставалось ни следа, ни признака чего-либо хорошего, то люди следующих поколений, грубые и низменные, в особенности по отношению к живописи и скульптуре, начали под влиянием природы и смягченные климатом предаваться творчеству не по указанным выше правилам искусства, ибо они их не имели, а лишь в меру своих способностей.

До такого состояния дошли таким образом искусства рисунка к тому времени, когда Италию захватили лангобарды, после чего они стали развиваться беспрепятственно, хотя многое делалось все хуже и хуже, настолько, что трудно представить себе работу более грубую и с меньшим пониманием рисунка. Об этом свидетельствуют, Помимо многих других вещей, некоторые фигуры над дверями в портике Сан Пьетро в Риме, выполненные в греческой манере в память о нескольких святых отцах, выступавших на соборах в защиту христианской церкви. Доказательством того же служат и многие вещи в той же манере, которые можно видеть в городе Равенне и во всем экзархате и в особенности некоторые из находящихся в церкви Санта Мариа Ротонда за названным городом, выполненные вскоре после изгнания лангобардов из Италии. Однако в церкви этой нельзя обойти молчанием одной вещи, примечательней шей и чудесной, а именно свода, или, вернее, купола, ее перекрывающего: имея в ширину десять локтей, он служит крышей и перекрытием этого здания, и тем не менее сделан он целиком из одного куска и настолько велик и грузен, что кажется почти невозможным поднять на такую высоту подобный камень весом более двух тысяч фунтов. Возвращаясь же к нашему изложению, скажу, что из рук мастеров того времени вышли и те чучела и уродства, какие мы и теперь еще видим в старых вещах.

То же самое произошло и с архитектурой, ибо строить было нужно, форма же и правильный способ были целиком забыты из-за смерти мастеров и из-за разрушения и порчи их работ. Поэтому те, кто посвятили себя этому делу, не могли построить ничего, что благодаря порядку или соразмерности обладало бы каким-либо изяществом, рисунком или смыслом. Но затем стали появляться новые архитекторы, кои, принадлежа к варварским народам, нашли способ строить длящих в той манере, которая ныне именуется нами немецкой. Они создавали некоторые вещи более смешные для нас, новых людей, чем похвальные для них самих, пока, наконец, лучшие мастера не нашли лучшую форму, несколько сходную с правильной древней, и в этой манере мы видим по всей Италии ими построенные более старые, но не древние церкви, как, например, построенные Теодорихом, королем Италии, дворец в Равенне, другой – в Павин и третий – в Модене в варварской манере, скорее богатые и огромные, чем отличающиеся правильным пониманием и хорошей архитектурой. То же самое можно утверждать и относительно Сан Стефано в Римини, Сан Мартино в Равенне и храма Сан Джованни Эванджелиста, сооруженного в том же городе Галлой Плацидией приблизительно в 438 году, а также относительно Сан Витале, построенного в 547 году, Бадии ди Класси ди фуори и вообще многих других монастырей и храмов, сооруженных после лангобардов. Все эти постройки, как уже сказано, и огромны, и величественны, но архитектура их весьма неуклюжа. К ним относятся многочисленные аббатства во Франции, выстроенные св. Бенедиктом, церковь и монастырь в Мойте Кассино, храм Св. Иоанна Крестителя в Монце, воздвигнутый той самой Теодолиндой, королевой готов, для которой папа св. Григорий написал свои диалоги. Эта королева приказала изобразить там историю лангобардов, по которой видно, что сзади они брились, спереди же носили чубы и красили бороды. Одежда у них была из широкого холста, какую носили англы и саксы, под разноцветным плащом, обувь была открыта до пальцев ног и поверху была перевязана ремнями. Сходны с вышеназванными храмами была церковь Сан Джованни в Панин, сооруженная Гундипергой, дочерью вышеназванной Теодолинды, и в том же городе церковь Сан Сальваторе, построенная Арипертом, братом названной королевы, унаследовавшим королевство от Родоальда, мужа Гундиперги. Церковь Сант Амброджо в Павии сооружена Гримоальдом, королем лангобардов, свергшим с престола Пертерита, сына Риперта. Пертерит этот, восстановленный во власти после смерти Гримоальда, построил в той же Павии женский монастырь, именуемый Новым в честь Богоматери и св. Агаты, королева же построила за стенами города монастырь Санта Мариа ин Пертика. Наконец, Кониперт, который тоже был сыном Пертерита, построил в той же манере храм и монастырь, названный Сан Джорджо ди Коронате, на том месте, где он одержал большую победу над Аларихом. Сходен с этими был и храм, именуемый Сан Пьеро ин Чьель д'Оро, построенный в Павии королем лангобардов Луипрандом во времена короля Пипина, отца Карла Великого, а также и храм Сан Пьеро Кливате, построенный в миланской епархии Дезидерием, царствовавшим после Астольфа, а также и монастыри Сан Винченцо в Милане и Санта Джулиа в Брешиа; ибо все они потребовали огромнейших расходов, но построены были в манере самой грубой и неправильной. Во Флоренции затем архитектура несколько улучшилась, так, церковь Сант Апостоло была построена Карлом Великим хотя и небольшой, но в превосходнейшей манере. ибо не только стволы колонн обладают большим изяществом и прекрасными размера ми, несмотря на то, что составлены из кусков, но и капители, и арки, перекинутые по сводам двух малых нефов, показывают, что в Тоскане либо сохранились, либо возродились некоторые хорошие художники. В общем же архитектура этой церкви такова, что Пиппо ди сер Брунеллеско не погнушался взять ее за образец при строительстве церквей Санто Спирито и Сан Лоренцо в том же городе. То же самое можно увидеть и в церкви Сан Марко в Венеции, которая (не говоря уже ничего о Сан Джорджо Маджоре, построенной Джованни Морозини в 978 году) начата была при доже Юстиниане и Джованни Партичако близ Сан Теодозио, когда из Александрии в Венецию был перевезен прах названного евангелиста. После многочисленных пожаров, принесших большой ущерб Дворцу дожей и церкви, последняя была полностью перестроена на тех же фундаментах в греческой манере и в ныне существующем виде со вложением огромнейших средств и под наблюдением многих архитекторов в 973 году от Рождества Христова во времена дожа Доменико Сельво, который вывез колонны из всех мест, где только мог их достать. И так это строительство продолжалось до 1140 года, когда дожем был мессер Пьеро Полани, по проектам, как уже говорилось, многих мастеров, и все они были греками. В той же греческой манере были семь аббатств, построенные в те же времена графом Уго маркграфом Бранденбургским в Тоскане, из которых сохранились флорентийское аббатство, аббатство в Сеттимо и другие. Все эти постройки, равно как и остатки несохранившихся, свидетельствуют о том, что архитектура кое-как еще держалась, но сильно выродилась и далеко отклонилась от хорошей древней манеры. Доказательством этому могут служить и многие старые дворцы, построенные во Флоренции после разрушения Фьезоле, тосканской работы, но с варварским порядком в размерах их слишком вытянутых дверей и окон и в формах стрельчатых арок, соответствующих приемам чужеземных зодчих тех времен. Затем в 1013 году мы видим, что искусство уже несколько окрепло, когда перестраивалась прекраснейшая церковь Сан Миньято ин суль Монте во времена мессера Алибрандо, гражданина и епископа Флоренции; ибо, помимо мраморных украшений внутри и снаружи, по наружному фасаду видно, что тосканские архитекторы стремились подражать в дверях и окнах, колоннах, арках и карнизах, насколько могли, доброму древнему порядку, распознав его до некоторой степени в древнейшем храме Сан Джованни в своем городе. В то же самое время и живопись, угасшая почти совершенно, начала, как мы видим, понемногу восстанавливаться, доказательством чему служит мозаика, выполненная в главной капелле названной церкви Сан Миньято.

Итак, от этого начала рисунок и искусства эти в Тоскане начали постепенно улучшаться; это видно по тому, что в 1016 году пизанцы начали строить свой собор; ибо для того времени было великим делом взяться за постройку подобной церкви, состоящей из пяти нефов и почти целиком отделанной мрамором внутри и снаружи. Храм этот, выстроенный по проекту и рисунку Бускета, грека из Дуликкио, архитектора для той поры редкостнейшего, был сооружен и украшен пизанцами, находившимися на вершине их величия, огромным количеством трофеев, доставленных морем из разных отдаленнейших местностей, что явно доказывают колонны, базы, капители, карнизы и другие всякого рода камни, кои мы там видим. А так как все эти вещи были одни большими, другие малыми, иные же средними, то великими были разумение и доблесть Бускета, сумевшего все это использовать и расчленить постройку, превосходно устроенную внутри и снаружи. И помимо многого другого он на переднем фасаде с большим количеством колонн весьма хитроумно учел уменьшение фронтона, украсив его колоннами с различной и разнообразной резьбой и древними статуями, а также сделал и главные двери на том же фасаде; между ними, а именно рядом с дверью Кароччо, Бускету этому была впоследствии воздвигнута почетная гробница с тремя эпитафиями, из которых одна, нижеследующая, составлена латинскими стихами, не сильно отличающимися от других стихов тех же времен.

Quod vix mille boum possent juga juncta movere

Et quod vix potuit per mare ferre ratie,

Buschetti nisu, quod erat mirabile visu,

Dena puellanim turba levavit onus .

(Груз, который с трудом могла сдвинуть тысяча запряженных волов

Который с трудом по морю мог свезти корабль,

Старанием Бускета (чудно было глядеть на это)

Подняли десять дев.)

А поскольку выше упоминалось о церкви Сант Апостоло во Флоренции, не обойду молчанием и того, что с одной стороны ее главного алтаря на мраморной доске читаем следующие слова:

VIII. V. Die VI Aprilis in resurrectione Domini Karolus Francorum Rex a Roma revertens, ingressus Florentiam, cum magno gaudio et tripudio sasceptus, civium copiam torqueis aureis decorate ei in Pentecostem fundavit ecclesiam Sanctorum Apostolorum. In altari inclusa est lamina plumbea, in qua descripta apparet prefata fundatio et consecratio facta per ARCHIEPISCOPUM TURPINUM, testibus ROLANDO et ULIVERIO.

(6 апреля… года Господа, Карл, король франков, прибывший во Флоренцию по пути из Рима и примятый там с радостью и ликованием великими мри стечении народа, золотыми дарами обильно украсил основанную в Троицын день церковь Святых апостолов. В алтаре же там заключена свинцовая доска, на которой описаны ее основание и освящение, совершенное архиепископом Турпином в присутствии Роланда и Оливера)

Вышеназванное строительство Пизанского собора пробудило во всей Италии и в Тоскане у многих в высокой степени дух к прекрасным предприятиям и стало причиной того, что в городе Пистойе в 1032 году было положено начало церкви Сан Паоло в присутствии блаженного Атто, епископа этого города, как об этом читаем в одном договоре, составленном в это время, а кроме того, и многим другим постройкам, упоминать о которых было бы теперь слишком долго.

Продолжая обзор храмов, не обойду, однако, молчанием того, что в 1060 году в Пизе построен был круглый храм Сан Джованни, напротив собора и на той же площади. И вещью чудесной и почти совсем невероятной кажется то, что, судя по записи в древней книге попечительства названного собора, колонны названного Сан Джованни, столбы и своды были возведены и выполнены в пятнадцать дней и не более. И в той же книге, которую может видеть всякий желающий, можно прочитать, что при строительстве этого храма был введен налог в один данайо с очага, однако не говорится, золотом или мелочью. А в то время было в Пизе, как видим из той же книги, тридцать четыре тысячи очагов. Огромнейшая эта работа потребовала, несомненно, больших расходов и трудов и в особенности перекрытие свода, имеющего форму груши и покрытого сверху свинцом. А снаружи полно колонн, резьбы и историй, в фризе же средних дверей изображен Иисус Христос с двенадцатью апостолами полурельефом в греческой манере.

Аукканцы в те же времена, а именно в 1061 году, соревнуясь с пизанцами, начали церковь Сан Мартино в Лукке по проекту неких Учеников Бускета, поскольку других архитекторов в Тоскане не было. К наружному фасаду этой церкви примыкает, как мы видим, мраморный портик со многими украшениями и резьбой, выполненной в память папы Александра II, который незадолго до своего понтификата был епископом этого города; о строительстве этом и о самом Александре все полностью сказано в девяти латинских стихах. О том же говорится, как можно увидеть, и в некоторых других древних надписях, высеченных на мраморе под портиком между дверями. На названном фасаде есть несколько фигур, а под портиком много мраморных полурельефных историй из жития св. Мартина в греческой манере. Но лучшие, расположенные над одной из дверей, были выполнены сто семьдесят лет спустя Никкола Пизано и завершены в 1233 году, о чем будет сказано на своем месте, и попечителями вначале были Абелленато и Алипрандо, как это ясно видно по некоторым надписям, высеченным там же на мраморе. Фигуры, выполненные рукой Никкола Пизано, свидетельствуют о том, насколько им было улучшено искусство скульптуры. Сходны с этими были все почти или, вернее, все постройки, возведенные в Италии с названных времен до 1250 года, ибо на протяжении стольких лет, как мы видим, архитектура не улучшилась и не приобрела ничего или почти ничего, но оставалась на том же месте, и та неуклюжая манера, в коей мы и теперь еще видим многое, продолжала существовать; но сейчас я об этом упоминать не буду, ибо вернусь к этому ниже при случаях которые мне представятся.

Произведения скульптуры и живописи, равным образом хорошие, погребенные в руинах Италии, оставались до тех же времен скрытыми или же неизвестными людям, огрубевшим в неуклюжестях новых обычаев той поры, когда в ходу были лишь те произведения скульптуры и живописи, которые выполнялись оставшимися старыми греческими художниками в виде изваяний из глины и камня или же чудовищных написанных ими фигур, в которых краской были заполнены только первые контуры. Художники эти, как лучшие и единственные в своей профессии, и приглашались в Италию, куда вместе с мозаикой завезли скульптуру и живопись в том виде, в каком они были им известны, и так они и обучали им итальянцев, то есть грубо и неуклюже. Итальянцы же, как сказано и как будет говориться, пользовались этим только до определенного времени.

И люди тех времен, отвыкшие видеть что-либо лучшее и более совершенное, чем то, что они видели, дивились и почитали наилучшим даже то, что было только убожеством. Однако души нового поколения в некоторых местах под влиянием легкого воздуха очистились настолько, что в 1250 году небо, сжалившееся над прекрасными талантами, порождаемыми повседневно тосканской землей, вернуло их к первоначальному состоянию. И хотя предки их и видели остатки арок, колоссов, статуй, столпов или же резных колонн в годы, последовавшие за разграблениями, разрушениями и пожарами Рима, они не умели ни оценить этого, ни извлечь оттуда какую-либо пользу, и лишь во времена, упомянутые выше, таланты, появившиеся позднее, прекрасно отличая хорошее от дурного и отказавшись от старой манеры, вернулись к подражанию древности со всем своим прилежанием и талантом. Но, дабы легче было понять, что я называю старым и что древним, скажу, что древними были вещи из Коринфа, Афин, Рима и других славнейших городов, созданные до Константина при Нероне, Веспасианах, Траяне, Адриане и Антонине включительно, старыми же называются все выполнявшиеся от св. Сильвестра и позднее некими оставшимися греками, которые умели скорее малевать, чем писать красками. Ибо во время упомянутых войн умерли, как уже говорилось, превосходные первые художники, оставшимся же грекам, старым, но не древним, не осталось ничего другого, кроме общих контуров на цветном фоне, о чем свидетельствуют и поныне бесчисленные мозаики, выполненные этими греками, кои по всей Италии можно видеть в каждой старой церкви любого итальянского города и главным образом в Пизанском соборе, в Сан Марко в Венеции, а также и в других местах. И таким образом и продолжали они выполнять в той же манере многочисленные живописные работы с фигурами, стоящими на цыпочках, с безумными глазами и распростертыми руками, какие мы можем все еще видеть в Сан Миньято за Флоренцией между дверью, ведущей в сакристию, и другой, ведущей в монастырь, и в Санто Спирито в том же городе вдоль всей стороны двора, обращенной к церкви, и равным образом в Ареццо – в Сан Джулиано и в Сан Бартоломео и в других церквах, а в Риме в старом Сан Пьетро – все истории вокруг всей церкви между окон с лицами, похожими в своих очертаниях больше на чудовищ, чем на изображения чего бы то ни было.

Скульптурных произведений они сделали также множество, как это можно до сих пор видеть над дверями Сан Микеле на Пьяцца Паделла во Флоренции в виде барельефов и в Оньисанти и во многих местах в виде гробниц и украшений церковных дверей, в которых консолями служат некие фигуры, несущие крышу, столь неуклюжие, дурные и выполненные в столь плохой и грубой манере, что чего-либо худшего и вообразить невозможно.

До сих пор я рассуждал, как мне казалось нужным, о началах скульптуры и живописи, может быть, более пространно, чем в данном случае следовало. Я все же это сделал не только побуждаемый любовью к искусству, но и для блага и общей пользы . Увидев, как искусство от малых начал достигло до величайшей высоты и со столь благородной ступени низверглось до крайней своей гибели (и что, следовательно, природа этих искусств сходна с природой и других, которые, как человеческие тела, родятся, растут, стареют и умирают), они смогут теперь легче понять поступательный ход возрождения искусства и то совершенство, до коего оно поднялось в наши дни. И на тот случай также, если приключится, что оно когда-либо (чего не дай Боже) на какое-либо время по нерадивости людей, по злосчастию времен или же по повелению небес, коим, как кажется, не угодно, чтобы земные вещи долго оставались в одном состоянии, снова будет претерпевать тот же самый беспорядок упадка, пусть эти труды мои, каковы бы они ни были (если судьба их будет счастливой), при помощи изложенного выше и того, что будет сказано ниже, поддержат его жизнеспособность или хотя бы вселят бодрость в умы более возвышенные, которые окажут ему лучшую помощь; и тогда с моей легкой руки и при наличии их творений оно в достаточной мере получит помощь и украсится, чего ему (да позволено мне будет откровенно сказать правду) до сей поры недоставало.

Однако пора уже перейти к жизнеописанию Джованни Чимабуэ: подобно тому, как он положил начало новому способу рисования и живописи, так справедливо и прилично будет им положить начало и этим жизнеописаниям, в коих я постараюсь, насколько возможно, соблюдать порядок манер художников в большей степени, чем временной.

При описании же обличья и наружности художников буду кратким, ибо портреты их, собранные мною с затратами и трудом не меньшими, чем прилежанием, лучше покажут, каковы художники эти были с лица, чем это сделает любое описание; и если чей-либо портрет отсутствует, то это не по моей вине, а потому, что негде его было найти. Если же названные портреты кому-нибудь, возможно, не покажутся вполне сходными с другими существующими, мне хотелось бы напомнить о том, что портрет кого-либо, когда ему было восемнадцать или двадцать лет, никогда не будет похож на портрет, сделанный пятнадцать или двадцать лет спустя. К этому следует добавить, что нарисованные портреты никогда не бывают столь же сходными, как написанные красками; не говоря уже о том, что граверы, не владеющие рисунком и не умея или не будучи в состоянии точно выполнить те тонкости, которые и делают лица правильными и похожими, всегда лишают их совершенства, которым портреты, гравированные на дереве, обладают редко или же не обладают вовсе. В общем же, каковы были труды, издержки и старания, потраченные мною для всего этого, узнают те, кто, читая увидит, откуда я все это по мере своих возможностей добыл.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАННИ ЧИМАБУЭ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Нескончаемым потоком бедствий, затопившим и низвергшим в бездну несчастную Италию, не только были разрушены памятники архитектуры, которые по праву таковыми могли именоваться, но, что еще существеннее, как бы уничтожены были совершенно и все художники. И вот тогда-то, по воле Божьей, и родился в городе Флоренции в 1240 году, дабы возжечь первый свет искусству живописи, Джованни по фамилии Чимабуэ, из благородного рода тех времен Чимабуэ. Когда же он подрос, отец да другие признали в нем прекрасный и острый ум и для усовершенствования в науках он был отдан в Санта Марна Новелла к учителю, его родственнику, обучавшему тогда грамматике послушников этой обители. Однако Чимабуэ, чувствуя к тому влечение своей природы, вместо того чтобы заниматься науками, проводил весь день за рисованием в книжках и на всяких листочках людей, лошадей, построек и всего, что только ему ни приходило в голову. Этой склонности его натуры благоприятствовала и судьба, ибо тогдашними правителями Флоренции были приглашены несколько живописцев из Греции именно для того, чтобы вернуть Флоренции живопись, скорее сбившуюся с пути, чем погибшую. Наряду с другими работами, заказанными им в городе, они начали капеллу Гонди, своды и стены коей ныне почти целиком повреждены временем, что можно видеть в Санта Марна Новелла рядом с главной капеллой, где капелла Гонди и находится.

А Чимабуэ, который уже начал заниматься привлекавшим его искусством, частенько убегал из школы и простаивал целыми днями, наблюдая за работой названных мастеров. В конце концов и отец, и живописцы эти признали его настолько способным к живописи, что, как они надеялись, можно было от него ожидать заслуженных успехов, если посвятить его этому занятию. И, к немалому его удовольствию, отец его заключил с ними соглашение. Постоянно таким образом упражняясь, он получил и от природы такую помощь, что за короткое время намного превзошел как в рисунке, так и в колорите манеру обучавших его мастеров: ведь они, не заботясь о том, чтобы двигая я вперед, выполняли названные работы так, как их можно видеть и ныне, то есть доброй древнегреческой манере, а в неуклюжей, новой, того времени. Он же, и подражал этим грекам, все же во многом усовершенствовал искусство, почти целиком отказавшись от их неуклюжей манеры, и прославил свою родину своим именем и созданными им творениями. Об этом свидетельствуют во Флоренции его живописные произведения, такие, как запрестольный образ в Санта Чечилиа, а в Санта Кроче доска Богоматерью, и поныне висящая на одном из столбов в правой части хора позднее он изобразил на небольшой доске на золотом фоне св. Франциска и написал его, что было для тех времен делом новым, с натуры и как только мог лучше, а вокруг него все истории из его жизни в двадцати клеймах с крохотными фигурками на золотом фоне.

После этого, приняв от монахов Валломброзы для аббатства Санта Тринита во Флоренции заказ на большую доску и вложив в нее большое старание, дабы оправдать славу, уже им завоеванную, он показал еще большую изобретательность и прекрасные приемы в позе Богоматери, изображенной на золотом фоне с сыном на руках и в окружении многочисленных ангелов, ей поклоняющихся. Когда доска эта была закончена, она была помещена названными монахами на главном алтаре упомянутой церкви; позднее же она была заменена на этом месте находящейся там доской Алессо Бальдовинетти и поставлена в малую капеллу левого нефа упомянутой церкви.

Затем он работал над фресками в больнице Порчеллана на углу Виа Нуова, ведущей в предместье Оньисанти; на переднем фасаде, где с одной стороны главной средней двери была дева Мария, принимающая благую весть от ангела, а с другой Иисус Христос с Клеофой и Лукой – фигуры в натуральную величину, он убрал все старье, сделав на этих фресках ткани, одежду и другие вещи несколько более живыми, естественными и в манере более мягкой, чем манера упомянутых греков, изобилующая всякими линиями и контурами, как в мозаике, так и в живописи; манеру же эту, сухую, неуклюжую и однообразную, приобрели они не путем изучения, а по обычаю, передававшемуся от одного живописца тех времен к другому в течение многих лет без всякой мысли об улучшении рисунка, о красоте колорита или о какой-либо хорошей выдумке.

После этого Чимабуэ, приглашенный тем же настоятелем, который заказывал ему работы в Санта Кроче, сделал для него большое деревянное распятие, которое можно видеть в церкви и ныне; работа эта стала причиной того, что настоятель, довольный хорошо выполненным заказом, отвез Чимабуэ в свой монастырь св. Франциска в Пизе для написания образа св. Франциска, который был признан тамошними людьми произведением редкостным, ибо можно было усмотреть в нем, как в выражении лица, так и в складках одежды, нечто лучшее, чем греческая манера, применявшаяся до той поры и в Пизе, и во всей Италии. Затем Чимабуэ для этой же церкви написал на большой доске Богоматерь с младенцем на руках, окруженную многочисленными ангелами, также на золотом фоне; вскоре этот образ был снят оттуда, где был помещен первоначально, а на его месте был воздвигнут мраморный алтарь, находящийся там и поныне; образ же был помещен внутри церкви слева от двери; за эту работу он заслужил от пизанцев много похвал и наград. В том же городе Пизе по заказу тогдашнего аббата Сан Паоло ин Рипа д'Арно он написал на небольшой доске св. Агнессу, а вокруг нее все истории ее жития с маленькими фигурками; дощечка эта находится ныне над алтарем Св. Девы в названной церкви.

А так как благодаря этим произведениям имя Чимабуэ стало повсюду весьма знаменитым, он был приглашен в Ассизи, город в Умбрии, где в содружестве с несколькими греческими мастерами он расписал в нижней церкви св. Франциска часть сводов, а на стенах написал жизнь Христа и св. Франциска, и в этих картинах он превзошел намного названных греческих живописцев, после чего, собравшись с духом, начал один расписывать фресками верхнюю церковь и в главной абсиде выполнил над хором на четырех стенах несколько историй о Богоматери, а именно Успение ее, когда душа ее возносится Христом на небеса на облачный трон и когда он венчает ее, окруженную сонмом ангелов, а внизу находится много святых мужей и жен, ныне исчезнувших от пыли и от времени. А на крестовых сводах этой же церкви, каковых всего пять, он изобразил равным образом многочисленные истории. На первом своде над хором он выполнил четырех евангелистов, более чем в натуральную величину, столь хорошо, что и ныне в них можно распознать много хорошего, а свежесть колорита человеческого тела указывает на то, что живопись трудами Чимабуэ начала делать большие успехи в искусстве фрески. Второй свод он заполнил золотыми звездами на ультрамариновом фоне. На третьем в нескольких тондо он выполнил Иисуса Христа, Пресвятую Деву, его мать, св. Иоанна Крестителя и св. Франциска, то есть в каждом тондо по фигуре и в каждой четверти свода по тондо. Между этим и пятым сводом он расписал четвертый, так же, как и второй, золотыми звездами на ультрамариновом фоне. На пятом же изобразил четырех отцов церкви и возле каждого из них по одному из четырех первых монашеских орденов задача, несомненно, трудная, но выполненная им с бесконечным усердием.

Закончив своды, он начал расписывать также фреской верхние стены левой стороны всей церкви: в направлении главного алтаря между окнами и выше, до самого свода, он изобразил восемь историй из Ветхого Завета, начав с сотворения мира и далее, изображая события наиболее замечательные. А в пространстве вокруг окон, выходящих в галерею, которая проходит внутри стены вокруг церкви, он написал остальную часть Ветхого Завета в восьми других историях. А напротив этой работы, в других шестнадцати историях, соответствующих первым, изобразил деяния Богоматери и Иисуса Христа. На торцовой же стене над главной дверью и вокруг розы церкви он написал Успение и Сошествие Святого Духа на апостолов. Работа эта, поистине огромнейшая, богатая и превосходнейшим образом выполненная, должна была, по моему разумению, поразить в те времена весь мир, особенно же потому, что живопись столько времени пребывала в такой слепоте; показалась она прекраснейшей и мне, вновь увидевшему ее в 1363 году и подивившемуся тому, как могло столько света раскрыться Чимабуэ в подобной тьме. Однако из всех этих живописных работ (на что следует обратить внимание) гораздо лучше других сохранились, как менее запыленные и поврежденные, те, что на сводах. Закончив эти работы, Джованни приступил к росписи нижних частей стен, то есть тех, что под окнами, и частично ее выполнил; но, будучи отозван по каким-то своим делам во Флоренцию, далее этой работы не продолжал; закончил же ее, как об этом будет сказано на своем месте, Джотто много лет спустя.

Возвратившись во Флоренцию, Чимабуэ во дворе монастыря Санто Спирито, там, где другими мастерами расписана в греческом духе вся сторона, обращенная к церкви, изобразил собственноручно под тремя арочками житие Христа и, несомненно, с большим знанием рисунка. В то же время некоторые вещи, выполненные им во Флоренции, он отослал в Эмполи; они и поныне весьма почитаются в приходской Церкви этого города. Затем он выполнил для церкви Санта Мариа Новелла образ Богоматери, помещенный наверху между капеллами Руччеллаи и Барди да Вернио. В этом произведении фигура большего размера, чем она когда-либо делалась в то время, и некоторые окружающие ее ангелы показывают, что он владел той греческой манерой, которая частично начинала приближаться в очертаниях и приемах к новой манере. Вот почему работа эта казалась таким чудом людям того времени, не видевшим до тех пор ничего лучшего, и потому ее из дома Чимабуэ несли в церковь в торжественнейшей процессии с великим ликованием и под звуки труб; он же за нее получил большие награды и почести. Рассказывают, и можно об этом прочитать в некоторых воспоминаниях старых живописцев, что в то время, как Чимабуэ писал названный образ в чьих-то садах близ Порта Сан Пьеро, через Флоренцию проезжал старый король Карл Анжуйский, и в числе многих почестей, оказанных ему людьми этого города его повели посмотреть на образ Чимабуэ, а так как его не видел еще никто, то, при показе его королю, сбежались туда все мужчины и все женщины Флоренции с величайшим ликованием и толкотней невиданной. И затем из-за радости, коей были охвачены все соседи, прозвали эту местность Веселым предместьем (Борго Аллегро), которое хотя со временем и было включено в стены города, но сохранило то же наименование навсегда.

В церкви св. Франциска в Пизе, где он работал, как было рассказано выше, над некоторыми другими вещами, рукой Чимабуэ выполнен во дворе в углу возле двери, ведущей в церковь, небольшой образ, на котором изображен темперой Христос на кресте, окруженный несколькими ангелами, которые, плача, держат в руках несколько слов, написанных вокруг головы Христа, и подносят их к ушам плачущей Богоматери, стоящей с правой стороны, а с другой стороны св. Иоанну Евангелисту, который стоит слева, полный скорби. А к Богоматери обращены следующие слова: Muli ег, ессе filius tuus (Женщина, вот сын твой.), а к св. Иоанну: Ессе mater tua (Вот мать твоя.), слова же, которые держит в руке еще один ангел, стоящий в стороне, гласят: Ex ilia hora accepit earn discipulus in suam (С того часа принял его своим учеником.). При этом следует заметить, что Чимабуэ первым осветил и открыл путь для этого изобретения, помогающего искусству словами для выражения смысла, что, несомненно, было вещью замысловатой и новой.

И вот, так как этими работами Чимабуэ приобрел с большой для себя пользой весьма громкое имя, он был назначен архитектором, совместно с Арнольфо Лапо, мужем, отличившимся в те времена в архитектуре, на строительство Санта Мариа дель Фьоре во Флоренции.

Но в конце концов, прожив 60 лет, он отошел в другую жизнь в 1300 году, почти что возродив живопись. Оставил он много учеников и среди других Джотто, который стал впоследствии превосходным живописцем; этот самый Джотто жил после Чимабуэ в собственных домах своего учителя на Виа дель Кокомеро. Погребен был Чимабуэ в Санта Мариа дель Фьоре со следующей эпитафией, сочиненной одним из Нини:

Credidit ut Cimabos picturae castra tenere

Sic tenuit vivens; nunc tenet astra poli.

(Думал Чимабуэ, что овладел твердынею живописи.

Да, при жизни он ею овладел; теперь же владеет звездами в небе.)

Не премину сказать, что, если бы славе Чимабуэ не противостояло величие Джотто, его ученика, известность его была бы еще больше, как нам показывает Данте в своей «Комедии», где, намекая в одиннадцатой песне «Чистилища» на ту же надпись на гробнице, говорит:

Кисть Чимабуэ славилась одна,

А ныне Джотто чествуют без лести,

И живопись того затемнена.

В изъяснении этих стихов один из комментаторов Данте, писавший в то время когда Джотто был еще жив и через десять или двенадцать лет после смерти самого Данте, то есть приблизительно в 1334 году после Рождества Христова, говорит, рассказывая о Чимабуэ, буквально следующие слова:

«Был Чимабуэ из Флоренции живописцем во времена автора самым благородным из всех известных людям и вместе с тем был он столь заносчивым и презрительным, что, если кто-либо указывал в его работе на ошибку или недостаток или если он сам замечал таковые (ведь часто случается, что художник совершает погрешность из-за изъяна в материале, в котором он работает, или же из-за неправильности в инструменте, которым он пользуется), то немедленно бросал эту работу, как бы дорога она ни была ему. Среди живописцев этого же города Флоренции Джотто был и есть самый превосходный, о чем свидетельствуют его творения в Риме, Неаполе, Авиньоне, Флоренции, Падуе и многих частях света и т.д.». Комментарий этот находится теперь у достопочтенного дона Винченцо Боргини, настоятеля обители дельи Инноченти, известнейшего не только благородством, добротой и ученостью, но также и как любитель и знаток всех искусств, и заслужившего справедливый выбор синьора герцога Козимо, который назначил его своим заместителем в нашей Академии рисунка.

Возвратимся, однако, к Чимабуэ. Джотто поистине затмил его славу, подобно тому как большой светоч затмевает сияние намного меньшего; и потому, хотя Чимабуэ чуть не стал первопричиной обновления искусства живописи, тем не менее воспитанник его Джотто, движимый похвальным честолюбием и с помощью неба и природы, стал тем, кто, поднимаясь мыслью еще выше, растворил ворота истины для тех, кои позже довели ее до той ступени совершенства и величия, на которой мы видим ее в нынешний век. Век этот, привыкший к тому, чтобы ежедневно видеть чудеса и дива, и то, как художники творят в этом искусстве невозможное, дошел ныне до того, что уже не дивится творению человека, хотя бы оно было более божественным, чем человеческим. А для тех, кто похвально трудился, хорошо уже и то, если вместо похвалы и восхищения они не будут награждены порицанием, а то и срамом, как это случается нередко.

Портрет Чимабуэ можно видеть в капитуле Санта Мариа Новелла, написанным рукой Симоне Сиенца в профиль, в истории Веры; это фигура с худощавым лицом, небольшой бородкой, рыжеватой и остроконечной, и в капюшоне, какой носили в те времена, прекрасно облегающем лицо кругом и шею. Тот же, кто стоит возле, и есть сам Симоне, мастер этого произведения, изобразивший себя при помощи двух зеркал, из которых одно отражается в другом так, чтобы голова видна была в профиль. А воин, закованный в латы, стоящий между ними, это, как говорят, граф Гвидо Новелло, тогдашний владелец Поппи.

Остается мне сказать о Чимабуэ, что в начале одной нашей Книги, где я собрал собственноручные рисунки всех художников, начиная от него и до наших дней, можно видеть кое-какие небольшие вещи, выполненные его рукой в духе миниатюр; и хотя теперь они и кажутся довольно неуклюжими, все же по ним можно судить, сколько хороших качеств приобрело искусство рисунка благодаря его творениям.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АРНОЛЬФО ДИ ЛАПО ФЛОРЕНТИЙСКОГО АРХИТЕКТОРА

Обсудив во «Введении к жизнеописаниям» некоторые постройки в манере старой, но не древней, и, умолчав, не ведая о них, об именах зодчих, их воздвигших, упомяну во введении сего жизнеописания Арнольфо о некоторых других зданиях, построенных в его времена или немногим раньше, имена мастеров которых также неизвестны, а затем и о тех, что были воздвигнуты в те же времена, но о коих известно, кто их строил, либо на основании того, что манеру этих произведений можно очень легко опознать, либо благодаря надписям и иным памяткам, оставленным ими в самих постройках. И это не будет некстати, ибо, не отличаясь ни красивой, ни хорошей манерой, а лишь грандиозностью и великолепием, и они, тем не менее, заслуживают некоторого внимания.

Итак, во времена Лапо и его сына Арнольфо в Италии и за ее пределами было воздвигнуто много значительных построек, имена зодчих коих найти я не мог, и таковы: Монреальское аббатство в Сицилии, Неаполитанское епископство, Чертоза в Павии, Миланский собор, Сан Пьетро и Сан Петронио в Болонье и многие другие, кои строились по всей Италии с огромными затратами. Все эти постройки я видел и осматривал, равно как и многочисленные скульптуры тех времен и в особенности в Равенне; но нигде не нашел ни малейшего упоминания о мастерах, а часто даже и о времени, когда они были построены, и могу лишь подивиться простоватости и малому честолюбию людей тех времен.

Возвратимся, однако, к нашему предмету; после сооружений, упомянутых выше начали появляться мастера, исполненные духом более возвышенным, кои если и не нашли, то хотя бы пытались найти нечто хорошее. Первым был Буоно, ни родина, ни прозвище коего мне не известны, ибо, упоминая о себе в некоторых своих творениях, он не оставил там ничего другого, кроме простого имени. Будучи скульптором и архитектором, он раньше всего построил в Равенне многочисленные дворцы и церкви, а также исполнил некоторые скульптуры в 1152 году после Рождества спасения нашего. Благодаря этим вещам он приобрел известность и был вызван в Неаполь, где заложил Кастель Капоано и Кастель дель Уово, которые, впрочем, как об этом будет сказано, закончены были другими, а позднее, во времена Доменико Морозини, дожа Венеции, заложил весьма осмотрительно и разумно колокольню Св. Марка, укрепив на сваях и фундаментах основание этой башни настолько прочно, что она с тех пор не дала ни одной трещины, чего, как мы видели и видим, никак нельзя сказать о многочисленных зданиях, строившихся до него в том же городе. Быть может, от него и научились венецианцы закладывать фундаменты тем способом, что применяется и ныне для тех прекраснейших и богатейших зданий, кои с таким великолепием воздвигаются повседневно в сем благороднейшем городе. Правда, сама по себе эта башня не отличается ничем хорошим: ни манерой, ни украшениями, ни в общем чем-либо другим особо похвальным. Завершена она была при папах Анастасии IV и Адриане IV в 1154 году.

Равным образом принадлежит Буоно архитектура церкви Сант Андреа в Пистойе; его же работы скульптуры мраморного архитрава, что над дверью, заполненного фигурами в готической манере; на этом архитраве высечено его имя и время выполнения этой работы, каковым был 1166 год. Затем он был вызван во Флоренцию, где составил осуществленный проект расширения церкви Санта Мариа Маджоре, находившейся тогда за городом и почитавшейся потому, что освятил ее за многие годы до того папа Пелагий, и потому, что по своим размерам и расположению она была весьма толково воздвигнутой церковной постройкой.

Приглашенный после этого аретинцами в их город, Буоно построил старую резиденцию синьоров Ареццо, а именно дворец в готической манере, а рядом с ним колокольню, каковая постройка, разумно сооруженная, была сравнена с землей в 1533 году, ибо была расположена насупротив и слишком близко от крепости этого города.

Позднее искусство несколько улучшилось благодаря работам некоего Гульельмо, по национальности (как я полагаю) немца, и были выстроены некоторые здания с величайшими затратами в несколько улучшенной манере. Так, этот Гульельмо, как говорят, заложил в Пизе в 1174 году совместно со скульптором Бонанно кампанилу собора, где сохранилось несколько высеченных на камне слов, гласящих: A.D. MCLXXIV Сатрапile hос fаit fапdаtuт тепзе Аиgиst. (Кампанилла эта была заложена в августе месяце 1174 года.).

Но так как оба эти архитектора не имели большой практики при закладке зданий в Пизе и не укрепили основания, как надлежало, то, еще прежде чем они дошли до середины сооружения, оно наклонилось на один бок с более слабой стороны, и, таким образом, кампанила эта отступает от своего отвеса на шесть с половиной локтей, то есть настолько, насколько фундамент осел с этой стороны. И если снизу это мало заметно, то наверху настолько сильно, что нельзя не дивиться тому, как это возможно, чтобы она не обрушилась и не давала трещин; причина же этому та, что сооружение это круглое и внутри, и снаружи и устроено наподобие полого колодца, сложенного из камней таким образом, что разрушиться ему почти нет возможности; главным же образом помогает фундамент, выложенный над землей на три локтя, что, как это видно, было сделано для поддержки колокольни уже после ее склонения. И уверен, что, если бы она была квадратной, она не стояла бы ныне, ибо углы квадрата, как это часто случается, настолько бы ее расперли, что она бы рухнула. А если не обрушивается Каризенда, квадратная и наклонная башня в Болонье, то это происходит потому, что, будучи тонкой и не имея такого наклона, она не отягощается таким грузом, как названная кампанила, каковая достойна похвалы не за свой замысел или прекрасную манеру, а лишь за свою необычность, ибо всякому, кто ее видит, кажется, что так удержаться она никаким образом не может. Вышеназванный же Бонанно, работая над этой колокольней, выполнил в 1180 году бронзовые царские двери для Пизанского собора, на коих мы видим следующую надпись: Епо Вопаппиз Рis, теа аrtе hanc рогtam ипо аппо реrfeci, teтроrе Вепеdicti ореrаrii. (Я, Бонанно, пизанец, искусством своим дверь сию в один год завершил, во времена попечителя Бенедедикта).

Судя по каменотесным работам, выполненным затем в Риме из античных остатков в Сан Джованни Латерано при папах Люции III и Урбане III, когда Урбаном был коронован император Фридрих, можно видеть, что искусство продолжало улучшаться ибо некоторые храмики и часовенки, выстроенные, как сказано, из руин, обладают весьма разумным рисунком и другими вещами, сами по себе достойными внимания, как между прочим и тем, что своды, дабы не перегружать стен этих построек, выведены с небольшими отверстиями и с кессонами из стука, что для тех времен заслуживает большой похвалы; по карнизам же и другим членениям видно, что художники помогали друг другу в поисках хорошего. Затем Иннокентий III повелел воздвигнуть на Ватиканском холме два дворца, по-видимому, в прекрасной манере, но так как они были разрушены другими папами и главным образом Николаем V, уничтожившим и перестроившим большую часть дворца, другого об этом не скажу, кроме того, что одна часть этих дворцов сохранилась в круглой башне, а другая – в Старой сакристии Сан Пьетро.

Упомянутый Иннокентий III, занимавший престол девятнадцать лет и весьма любивший строить, воздвиг в Риме многочисленные здания, и в частности по проекту Маркионне Аретинца, архитектора и скульптора, башню деи Конти, названную так по фамилии папы, принадлежавшего к этому роду. Тот же самый Маркионне закончил в год смерти Иннокентия III строительство приходской церкви в Ареццо, а также и кампанилы, изваяв на фасаде названной церкви три ряда колонн, расположенных друг над другом с большим разнообразием не только в форме капителей и баз, но и в стволах колонн, ибо одни из них толстые, другие тонкие, иные же спарены по две и по четыре. Равным образом некоторые из них скручены наподобие винта, иные превращены в поддерживающие фигуры, покрытые различной резьбой. Он выполнил там также много разного вида животных, несущих тяжесть колонн на своих спинах, и все эти странные и необыкновенные выдумки далеки не только от доброго порядка, установленного древними, но и от всякой правильной и разумной соразмерности. При всем том, однако, всякий, кто хорошенько рассмотрит целое, увидит, что он пытался работать хорошо и, быть может, думал, что нашел хорошее именно в таком способе работы и в таком прихотливом разнообразии. Он же выполнил скульптурой под аркой, что над дверью названной церкви, в варварской манере Бога Отца с несколькими полурельефными ангелами весьма крупных размеров, под аркой же он высек все двенадцать месяцев, поместив внизу свое имя круглыми, как полагалось, буквами и дату, а именно 1216 год. Говорят, что Маркионне построил в Риме для того же папы Иннокентия III в Борго Веккио старое здание больницы и церковь Санто Спирито ин Сассиа, где еще видно кое-что старое; старая церковь еще стояла в наши дни, а затем была перестроена папой Павлом III из дома Фарнезе в современном вкусе по расширенному и более богатому проекту. А в Санта Мариа Маджоре, также в Риме, он выполнил мраморную капеллу, ту, где ясли Иисуса Христа. В ней изображен с натуры папа Гонорий III, для которого он сделал также гробницу с украшениями, несколько лучшими и весьма отличающимися от манеры, применявшейся тогда обычно по всей Италии.

Выполнил также Маркионне в те же самые времена боковую дверь Сан Пьетро в Болонье, которая была для того времени произведением поистине грандиознейшим из-за многочисленных и разнообразных работ, которые мы на ней видим, вроде скульптурных львов, поддерживающих колонны, людей в виде носильщиков и других живых существ, несущих тяжести; под верхней же аркой он выполнил круглым рельефом двенадцать месяцев с разнообразными фантазиями и при каждом месяце его небесный знак; работа эта в те времена должна была почитаться чудесной.

Так как в те самые времена возникло сообщество братьев-миноритов св. Франциска, утвержденное названным папой Иннокентием III в 1206 году, то не только в Италии, но и во всех других частях света благочестие и число монахов возросло настолько, что не было почти ни одного заметного города, который не строил бы для францисканцев церквей и монастырей с огромнейшими затратами, и каждый в меру своих возможностей. И вот тогда-то брат Элиа за два года до смерти св. Франциска, в то время как святой в качестве генерала ордена ушел проповедовать, а сам он оставался настоятелем в Ассизи, выстроил церковь, посвященную Богоматери; когда же скончался св. Франциск и весь христианский мир стекался к телу св. Франциска, который после смерти и при жизни прослыл поистине другом Господним, и когда всякий человек на этом святом месте творил посильную милостыню, было постановлено названную церковь, начатую братом Элиа, сделать куда более обширной и великолепной. Но так как был недостаток в хороших зодчих, а работа, какую предполагалось выполнить, нуждалась в превосходном, ибо строить подлежало на весьма высоком холме, у подошвы которого протекал поток, именуемый Тешо, то и был приглашен в Ассизи после долгих соображений, как наилучший из всех, кого можно было тогда найти, некий мастер Якопо Тедеско. Осмотрев местоположение и выслушав предложения отцов, собравших на сей предмет в Ассизи генеральный капитул, он составил прекраснейший проект церкви и монастыря, сделав на модели три этажа, из которых один должен был находиться под землей, а два другие соответствовали двум церквам, причем перед нижним была площадь, окруженная весьма большим портиком, верхний же служил церковью, и из первого этажа можно было подниматься во второй удобнейшими лестницами, обходящими вокруг главной капеллы, образуя два колена для более удобного подъема ко второй церкви, которой была придана форма буквы и длина которой в пять раз превышала ширину, причем один проем отделялся от другого большими каменными столбами и был впоследствии перекрыт стройнейшими арками с крестовыми сводами между ними. По такой именно модели и было воздвигнуто это сооружение, поистине огромнейшее, причем модели следовали во всех ее частях за исключением ветвей верхнего трансепта: между ними следовало поместить абсиду и главную капеллу и перекрыть их крестовыми сводами, но сделано было не так, как сказано, а были выведены цилиндрические своды, как более прочные. Затем перед главной капеллой нижней церкви был поставлен алтарь, под которым, когда он был закончен, было положено тело св. Франциска после торжественного его перенесения. А так как самая гробница, заключающая тело славного святого, находится в первой, то есть самой нижней церкви, куда нет доступа никому и двери коей замурованы, то названный алтарь и окружен огромнейшими железными решетками с богатыми украшениями из мрамора и мозаики, через которые можно смотреть вниз. К этой постройке примыкают с одной стороны две сакристии и с другой – высочайшая кампанила, высота которой в пять раз превышает ширину. Наверху была восьмигранная пирамида, но она была убрана, ибо грозила обрушиться. Работа эта была завершена в течение четырех лет, но уже без участия способностей мастера Якопо Тедеско и забот брата Элиа, после кончины последнего. Дабы такое сооружение с течением времени не обрушилось, вокруг нижней церкви было воздвигнуто двенадцать стройнейших башен и в каждой из них винтовая лестница, поднимающаяся от земли до вершины. А со временем были в ней сооружены многочисленные капеллы и другие богатейшие украшения, о которых нет надобности распространяться, так как об этом пока сказано достаточно и в особенности потому, что каждый может сам увидеть, сколько полезного, нарядного и красивого добавили к началу, положенному мастером Якопо, многие первосвященники, кардиналы, князья и другие знатные особы всей Европы.

Возвратимся теперь к мастеру Якопо; благодаря этой работе он приобрел такую славу во всей Италии, что был приглашен тогдашними правителями города Флоренции и получил затем, добровольно ли – сказать теперь нельзя, но во всяком случае по обычаю флорентинцев сокращать имена, который они имели и раньше, имя не Якопо, а Лапо, и так его звали в течение всей его жизни, ибо он со всей своей семьей навсегда остался жить в этом городе. В разное время он ездил по Тоскане для постройки многих зданий, таких, как палаццо Поппи в Казентино, построенный для того графа, женой которого была прекрасная Гвальдрада и который получил в приданое Казентино, или как построенный для аретинцев епископский дворец и старый Дворец синьоров Пьетрамалы; тем не менее его постоянным местожительством оставалась Флоренция, где в 1218 году он заложил быки Понте алла Каррайя, именовавшегося тогда Понте Нуово, завершил их в два года, а остальное было в короткое время выстроено из дерева, как тогда было принято. В 1221 году он составил проект церквей Сан Сальваторе дель Весковадо, начатой под его руководством, и Сан Микеле на Пьяцца Паделла, где сохранилось несколько скульптур в манере того времени. Затем он составил проект спуска городских вод, приподнял площадь Сан Джованни, а во времена мессера Рубаконте да Манделла, миланца, построил мост, носящий имя последнего, и нашел целесообразнейший способ мощения улиц, которые раньше мостились кирпичом; а также сделал модель дворца, ныне палаццо дель Подеста, строившегося тогда для старейшин. Наконец, послав в Сицилию в Монреальское аббатство модель гробницы, заказанной Манфредом для императора Фридриха, он умер, оставив сына Арнольфо, унаследовавшего не только отцовские добродетели, но и его способности.

Этот Арнольфо, доблестям коего архитектура не менее обязана улучшением, чем живопись была обязана Чимабуэ, родился в 1232 году, и, когда отец его умер, было ему тридцать лет и доверие ему оказывалось величайшее. Так как он не только у отца научился всему тому, что тот знал, но учился у Чимабуэ рисунку, что послужило ему также и для скульптуры, он почитался лучшим архитектором Тосканы, так что флорентинцы не только заложили по его указаниям последнее кольцо стен своего города в 1284 году и выстроили по его рисунку из кирпича перекрытую простой крышей на столбах лоджию Орсанмикеле, где торговали зерном, но и в том же году, когда обрушился холм Маньоли со стороны Сан Джорджо, что над Санта Лучиа на Виа де'Барди, они, по его совету, издали указ, чтобы на названном месте не производились строительные работы и не возводилось бы никогда никаких зданий ввиду того, что из-за осадков породы, в которую снизу просачивались воды, было бы всегда опасно производить там какую бы то ни было стройку; о том, насколько это было правильно, можно судить и в наши дни по разрушению многих зданий и великолепных домов благородных людей.

Затем в 1285 году он во Флорентийском аббатстве заложил лоджию и площадь приоров и выстроил большую капеллу и те две, что находятся по обе стороны ее, обновив и церковь, и хоры, которые ранее были выстроены в гораздо меньших размерах графом Уго, основателем этого аббатства. А для кардинала Джованни дельи Орсини, папского легата в Тоскане, он выстроил кампанилу названной церкви, которая при сравнении с работами тех времен весьма восхвалялась, хотя и была отделана мачиньо лишь позднее, в 1330 году. После этого была заложена по его проекту в 1294 году Санта Кроне, принадлежащая братьям-миноритам; в ней Арнольфо выстроил средний неф и оба меньших настолько обширными, что, не имея возможности вывести под крышей своды слишком широкого пролета, он с большой рассудительностью перекинул арки от столба к столбу и перекрыл их фронтонными крышами для стока дождевой воды по каменным желобам, устроенным над арками, причем дал им такой наклон, что крыши и до сих пор предохранены от опасности загнивания; и насколько тогда это было новым и остроумным, настолько же это полезно и достойно внимания и ныне. Затем он сделал рисунок первых дворов старого монастыря при той же церкви и вскоре после этого убрал находившиеся вокруг храма Сан Джованни с внешней стороны все ковчеги и гробницы из мрамора и мачиньо, частично перенеся их за кампанилу на фасад помещения для капитула возле братства Сан Дзаноби; после чего он заново инкрустировал черным мрамором из Прато все восемь наружных стен баптистерия Сан Джованни, убрав мачиньо, которым раньше перемежались античные мраморы. В это время флорентинцы пожелали для удобства снабжения города построить в верхнем Вальдарно крепости Сан Джованни и Кастельфранко с продовольственными рынками, проект которых, составленный Арнольфо в 1295 году, удовлетворил в этом, как и в других случаях, настолько, что он был сделан флорентийским гражданином.

После всего этого, когда флорентинцы решили, как рассказывает в своих «Историях» Джованни Виллани, построить главную церковь в своем городе, причем воздвигнуть ее такой по величине и великолепию, чтобы нельзя было потребовать от человеческих сил и рвения ни большей по размерам, ни более прекрасной постройки; тогда Арнольфо и представил проект и модель все еще недостаточно прославленного храма Санта Мариа дель Фьоре, предусмотрев, чтобы снаружи он был украшен мраморными инкрустациями в виде карнизов, пилястр, колонн, резьбы листьев, статуй и других вещей, составляющих теперь если не полное, то во всяком случае частичное его завершение.

И чудеснее всего то, что, включая в свой прекраснейший план, кроме Санта Репарата, также другие окружающие небольшие церкви и дома, он с такой тщательностью и рассудительностью заложил фундаменты столь огромного сооружения, широкие, глубокие и наполненные добротным материалом, а именно гравием, известью и с большими камнями на дне (почему до сих пор площадь и называется «на фундаментах»), что они отлично смогли выдержать тяжесть, как мы это видим и ныне, огромного сооружения купола, который сверху вывел Филиппо ди сер Брунеллеско. Закладка таких фундаментов и подобного храма была отпразднована с великой торжественностью, а именно в день Рождества Богородицы в 1298 году. Первый камень был заложен кардиналом, папским легатом, в присутствии не только многочисленных епископов и всего духовенства, но также и подесты, капитанов, приоров и других должностных лиц города и даже всего населения Флоренции, прозвавшего этот храм Санта Мариа дель Фьоре.

И так как было определено, что расходы на это сооружение должны были быть огромнейшими, какими они и были впоследствии, казначейством Коммуны был установлен налог в четыре данара с лиры по всем расходным статьям и в два сольдо в год с головы, не говоря уже о том, что папа и легат предоставили очень большие индульгенции всем, жертвовавшим на это дело. Не умолчу и о том, что кроме широчайших фундаментов глубиной в пятнадцать локтей, были весьма рассудительно по углам всех восьми сторон выведены контрфорсы, что и навело Брунеллеско на мысль нагрузить их значительно большей тяжестью, чем та, которой Арнольфо, быть может, собирался их нагрузить. Говорят, что, когда начали выполнять из мрамора первые две боковые двери Санта Мариа дель Фьоре, Арнольфо распорядился высечь на одном из фризов несколько фиговых листьев, которые были гербом его и мастера Лапо, его отца, и поэтому можно предположить, что от него происходит род Лапи, ныне нобилей Флоренции. Другие говорят также, что от потомков Арнольфо произошел Филиппо ди сер Брунеллеско; иные думают также, что Лапи пришли из Фигаруоло, местечка в верховьях По; оставив, однако, это, возвратимся к нашему Арнольфо. Я повторяю, что своими размерами эта работа заслуживает бесконечной хвалы и вечной славы и главным образом за внешнюю отделку из разноцветных мраморов и внутреннюю из пьетрафорте, причем все до мельчайших уголков выполнено из того же камня. А дабы всякий знал точную величину этого дивного сооружения, скажу, что длина от Дверей до конца часовни Сан Дзаноби составляет 260 локтей, ширина в трансепте – 166 локтей, в трех кораблях – 66 локтей; один лишь средний корабль равен по высоте 72 локтям, а оба меньших корабля – по 48 локтей; внешняя окружность всей церкви равна 1280 локтям; купол от земли до площадки фонаря имеет 154 локтя; высота фонаря без шара – 36 локтей, высота шара – 4 локтя, высота креста – 8 локтей, высота всего купола от земли до верха креста – 202 локтя.

Возвратившись к Арнольфо, скажу, что, почитаясь архитектором превосходным, каким он и был, он завоевал такое доверие, что ни одного важного решения не принималось без его совета, и потому в том же году, когда была закончена флорентийской Коммуной закладка последнего кольца городских стен, о начале постройки которых говорилось выше, а также были заложены и большей частью и возведены надвратные башни, он положил начало дворцу Синьории и выполнил проект наподобие того, что Лапо, его отец, выстроил в Казентино для графов Поппи. Но хотя он и спроектировал его великолепным и огромным, он уже не смог придать ему то совершенство, какого требовали искусство и его суждение; ибо, когда были разрушены и сровнены с землей дома Уберти, гибеллинов-мятежников против флорентийского народа, и там была устроена площадь, таково было глупое упрямство некоторых, что Арнольфо, несмотря на многочисленные приводимые им доводы, не мог добиться того, чтобы ему было разрешено построить дворец хотя бы с прямыми углами, ибо те, что тогда правили, ни в коем случае не желали, чтобы фундаменты дворца находились на земле мятежников Уберти; они позволяли скорее сровнять с землей северный неф церкви Сан Пьетро Скераджо, чем разрешить выстроить дворец посередине площади в соответствующих размерах. Сверх того, они пожелали еще, чтобы с дворцом была соединена и включена в него башня Форабоски, именуемая Торре делла Вакка, имеющая в высоту 50 локтей и предназначавшаяся для помещения в ней большого колокола, а вместе с ней и несколько домов, купленных Коммуной для этого сооружения. По этим причинам никто не должен удивляться тому, что основание дворца косое, а не прямоугольное: ведь для того, чтобы поместить башню в середине и укрепить ее, пришлось опоясать ее стенами дворца, каковые были раскрыты Джорджо Вазари, живописцем и архитектором, в 1551 году при ремонте названного дворца во времена герцога Козимо и были найдены в отличнейшем состоянии. Так как Арнольфо заполнил названную башню хорошим материалом, другим мастерам было затем нетрудно выстроить над ней высочайшую звонницу, которую видим и ныне, ибо в течение двух лет он завершил лишь дворец, получивший затем с течением времени те улучшения, которые и привели его к тому великолепию и величию, каковые мы видим и ныне.

Выполнив все эти работы и многие другие, столь же удобные и полезные, сколь прекрасные, Арнольфо скончался в возрасте 60 лет в 1300 году, как раз в то время, когда Виллани начал писать хронику своих времен. А так как он не только заложил Санта Мариа дель Фьоре, но и перекрыл сводами для вящей своей славы три главных абсиды, что под куполом, он заслуженно оставил о себе память на углу церкви против кампанилы в следующих стихах, высеченных на мраморе круглыми буквами:

Annis. Millenis. Centum. Bis. Octo. Nogenis.

Venit. Legatus. Roma. Bonitate. Dotatus.

Qui. Lapidem. Fixit. Fundo. Simul. Et. Benedixit.

Praesule. Francisco. Gestante. Pontificatum.

Istud. Ab. Arnulfo. Templum. Fuit. Edificatum.

Hoc. Opus. Insigne. Decorans. Florentia.

Digne. Regine. Coeli. Construxit. Mente. Fideli.

Quam. Tu. Virgo. Pia. Semper. Defende. Maria.

(В 1298 году прибыл посланный из Рима, облеченный полномочиями Франциск, который заложил камень фундамента и благословил от имени папы храм сей, воздвигаемый Арнольфо, которым создавалось с чистой душой это замечательное сооружение, украшающее Флоренцию, достойное Царицы Небесной, которое ты, Благодатная Дева Мария, охраняй постоянно.)

Жизнь этого Арнольфо мы описали с наивозможнейшей краткостью но, хотя работы его еще далеко не приближаются к совершенству творений наших дней, тем не менее он заслуживает прославления с любовной о себе памятью, указав во тьме путь к совершенству тем, кто шли за ним.

Портрет Арнольфо, выполненный рукой Джотто, можно увидеть в Санта Кроче, в главной капелле сбоку, там, где братья оплакивают смерть св. Франциска, в одном из двух мужчин, разговаривающих у края истории. Изображение же Санта Мариа дель Фьоре, то есть ее наружного вида с куполом, можно видеть в капитуле Санта Мариа Новелла, выполненное рукой Симоне, сиенца, с деревянной модели, сделанной Арнольфо. Из этого изображения можно заключить, что он предполагал воздвигнуть свой купол непосредственно на стенах над завершением главного карниза, а Филиппо ди сер Брунеллеско, чтобы уменьшить нагрузку купола и придать ему большую стройность, добавил до начала сводов барабан, где ныне находятся глазки; все это стало бы еще яснее, если бы беззаботность и нерадивость стоявших во главе попечительства Санта Мариа дель Фьоре за минувшие годы не погубили и эту модель Арнольфо, а позднее и ту, что сделали Брунеллеско и другие.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ НИККОЛА И ДЖОВАННИ ПИЗАНО СКУЛЬПТОРОВ И АРХИТЕКТОРОВ

После того как мы сказали о рисунке и живописи в жизнеописании Чимабуэ и об архитектуре в жизнеописании Арнольфо Лапи, в жизнеописании Никкола и Джованни Пизано речь пойдет о скульптуре, а также о зданиях, ими построенных и имеющих величайшее значение, ибо их скульптурные и архитектурные произведения безусловно заслуживают прославления не только за то, что они огромны и великолепны, но и потому, что они весьма хорошо задуманы; ведь они в своих работах в мраморе и постройках в значительной мере уже отказались от старой греческой манеры, неуклюжей и непропорциональной, проявляя в своих историях лучшую выдумку и придавая фигурам лучшие положения.

И вот когда Никкола Пизано работал под руководством нескольких греческих скульпторов, выполнявших фигуры и другие резные украшения в Пизанском соборе и в храме Сан Джованни, среди многочисленных мраморных фрагментов, добытых пизанскими войсками, там было несколько античных саркофагов, которые ныне находятся на Кампо Санто этого города, и на одном из самых прекрасных была изваяна Мелеагрова охота и калидонский вепрь в прекраснейшей манере, ибо как обнаженные, так и одетые фигуры были выполнены с большой опытностью и совершеннейшим рисунком. Этот саркофаг за его красоту был поставлен пизанцами перед фасадом собора против Сан Рокко возле боковых главных дверей и послужил для праха матери графини Матильды, если можно верить следующим словам, высеченным на мраморе: Anno Domini MCXVI. IX Kal. Aug obiit D. Matilda felicis memorial comitissa, quae pro genitricis suae Dominae Beatricis comitissae venerabilis in hac tumba honorabili quiescentis, in multis partibus mirificoe banc dotavit ecclesiam: quarum animae requescant in pace.

(В девятые календы августа 1116 года скончалась госпожа Матильда, графиня, оставившая по себе счастливую память и одарившая сей храм многими дивными приношениями за упокой души своей родительницы, почтенной госпожи Беатрисы, графини, в сей гробнице достойно покоящейся; да покоятся в мире их души.)

И затем: Anno Domini MCCCIII, sub dignissimo operario Burgundio Tadi, occasione graduum fiendorum per ipsum circa ecclesiam supradictam tumba superius notata bis translata fuit, tunc de sedibus primis in ecclesiam, nunc de ecclesia in hunc locum, ut cernitis, excellentem .

(В 1303 году при достойном попечителе Бургундио Тади по случаю устройства лестницы в церкви сей вышеозначенная гробница дважды переносилась тогда с первоначального своего места в церкви, теперь же из церкви в место сие, как видите, великолепное.)

Никкола обратил внимание на добротность этого произведения, которое ему сильно понравилось, и вложил столько рвения и прилежания, подражая этой манере и некоторым другим прекрасным скульптурам, которые были на этих античных саркофагах, что не прошло много времени, как он был признан лучшим скульптором своего времени, ибо в Тоскане в те времена после Арнольфо не было ни одного достойного скульптора, кроме Фуччо, флорентийского архитектора и скульптора. Последний построил в 1229 году во Флоренции церковь Санта Мариа сопра Арно, где над дверью он поместил свое имя, а в церкви Сан Франческо в Ассизи он выполнил из мрамора гробницу королевы Кипрской со многими фигурами и отдельным ее изображением, где она сидит на льве, дабы показать силу ее духа; после смерти она оставила большие деньги на завершение этого сооружения.

Итак, Никкола, признанный гораздо лучшим мастером, чем был Фуччо, был вызван в Болонью в 1225 году после смерти св. Доминика Калагорского, первого учредителя ордена братьев-проповедников, для сооружения мраморной гробницы названного святого; и потому, договорившись с теми, кому этим надлежало ведать, он всю ее покрыл фигурами таким образом, как это можно видеть и ныне, и завершил ее в 1231 году с большой для себя похвалой, ибо она была признана вещью исключительной и лучшей, чем все скульптурные работы, до тех пор выполненные. Он сделал равным образом модель той же церкви и большей части монастыря. После чего, возвратившись в Тоскану, Никкола узнал, что Фуччо уехал из Флоренции и отправился в Рим в те дни, когда император Фридрих короновался папой Гонорием, а из Рима вместе с Фридрихом в Неаполь, где закончил Кастель ди Капоана, ныне именуемый Викариа, в котором находятся все трибуналы королевства, а также Кастель дель Уово, и там же он равным образом заложил башни и выстроил ворота над рекой Вальтурно в городе Капуе, обнесенный стеной парк для ловли птиц близ Гравины, а в Мельфи – другой, для зимней охоты, помимо многого другого, о чем, ради краткости, не рассказывается.

Никкола же, пребывая во Флоренции, занимался не только скульптурой, но и участвовал в строительстве зданий, сооружавшихся по плохим проектам во всей Италии и в особенности в Тоскане. Так, он немало потрудился над строительством аббатства в Сеттимо, не завершенного исполнителями воли графа Уго ди Андеборго, подобно шести другим, как об этом говорилось выше. И хотя на колокольне названного аббатства на мраморной эпитафии можно прочесть: gugliel me fecif (Гульельмо меня сделал.), тем не менее по манере можно узнать, что там не обошлось без советов Никкола, который в то же самое время строил в Пизе старый палаццо дельи Анциани, ныне разрушенный герцогом Козимо, дабы на том же месте построить, пользуясь отчасти старым, великолепный дворец и монастырь нового ордена рыцарей св. Стефана по проекту и модели Джорджо Вазари, аретинского живописца и архитектора, который приспособил его, насколько мог лучше, к старым стенам, переделав их по-новому. Никкола построил и в Пизе много других дворцов и церквей, и он был первым, после того как был забыт хороший способ строительства, кто ввел в Пизе в обычай строить на столбах, на которых выводятся затем арки; сначала же под этими столбами вбиваются сваи, ибо в противном случае, если первый слой фундамента давал трещины, то стены всегда оседали, при сваях же, как показал опыт, здания становятся весьма прочными. По его же проекту была выстроена церковь Сан Микеле ин Борго камальдульских монахов.

Но самой прекрасной, самой удачной и самой причудливой архитектурой, когда-либо созданной Никкола, была колокольня Сан Никкола в Пизе, там, где пребывают братья-августинцы, ибо снаружи она восьмигранная, внутри же круглая, с винтовой лестницей, доходящей до вершины и оставляющей в середине свободный пролет вроде колодца, и через каждые четыре ступеньки колонны с хромыми арками поднимаются кругом так, что свод, опирающийся на эти арки, так же поднимается до самого верха таким образом, что стоящий на земле всегда видит тех, кто поднимается те же, кто поднимается, видят стоящих на земле, а находящиеся на полпути видят и тех и других, то есть и тех, кто наверху, и тех, кто внизу. Эта причудливая выдумка была впоследствии осуществлена лучшим способом, с более правильными размерами и более нарядно архитектором Браманте в римском Бельведере для папы Юлия II также Антонио да Сангалло в колодце, сооруженном в Орвието по повелению папы Климента VII, о чем будет сказано в свое время.

Возвратимся, однако, к Никкола, который был не менее превосходным скульптором, чем архитектором; на фасаде церкви Сан Мартино в Лукке под портиком, что над малой дверью по левой руке при входе в церковь, там, где находится Христос, снятый с креста, он сделал мраморную историю полурельефом, всю покрытую фигурами, выполненными с большой тщательностью; он буравил мрамор и отделывал целое так, что для тех, кто раньше занимался этим искусством с величайшими усилиями, возникала надежда, что скоро явится тот, кто принесет им большую легкость, оказав им лучшую помощь.

Тот же Никкола представил в 1240 году проект церкви Сан Якопо в Пистойе и пригласил туда для мозаичных работ несколько тосканских мастеров, выполнивших свод ниши, который, хотя это и считалось в те времена делом трудным и весьма дорогим, вызывает в нас ныне скорее смех и сожаление, чем удивление; и тем более, что подобная нестройность, происходившая от недостаточности рисунка, была не только в Тоскане, но и во всей Италии, где много построек и других вещей, выполнявшихся без правил и рисунка, свидетельствуют в равной степени как о бедности талантов, так и о несметных, но дурно истраченных богатствах людей тех времен, не располагавших мастерами, которые могли бы выполнить для них в доброй манере все, что они пред. принимали.

Итак, Никкола со своими скульптурными и архитектурными работами приобретал известность все большую по сравнению со скульпторами и архитекторами, работавшими тогда в Романье, что мы и видим в Сант Ипполито и Сан Джованни в Фаэнце, в соборе в Равенне и там же в Сан Франческо, в домах Траверсари и в церкви ди Порто, а в Римини – в здании палаццо Пубблико, в домах Малатесты и других постройках, которые значительно хуже, чем старые здания, построенные в те же времена в Тоскане. То, что сказано о Романье, можно по праву сказать и о части Ломбардии: взгляните на собор в Ферраре и другие здания, построенные маркизом Аццо, и вы поймете, насколько это справедливо и насколько они отличаются от Сант Антонио в Падуе, выстроенного по модели Никкола, и от церкви братьев-миноритов в Венеции, построек великолепных и вызывающих почтение. Многие во времена Никкола, движимые похвальной ревностью, с большим усердием, чем прежде, стали заниматься скульптурой, и в особенности в Милане, где в строительстве собора участвовали многие ломбардцы и немцы, рассеявшиеся затем по Италии вследствие раздоров, возникших между миланцами и императором Фридрихом. Начав таким образом соревнование друг с другом как в мраморах, так и в постройках, художники эти добились кое-чего хорошего.

То же самое произошло и во Флоренции после того, как увидели творения Арнольфо и Никкола, который, в то время как по его проекту на площади Сан Джованни строилась церковка Мизерикордиа, выполнил для нее собственноручно из мрамора Богоматерь между св. Домиником и другим святым, как это можно видеть до сих пор на внешней стене названной церкви. Во времена Никкола флорентинцы начали сносить многочисленные башни, которые ранее в варварской манере были сооружены по всему городу, чтобы из-за них народ меньше страдал от стычек, часто возникавших между гвельфами и гибеллинами, то есть для большей общественной безопасности. Однако им казалось, что весьма трудно будет разрушить башню Гвардаморто, стоявшую на площади Сан Джованни, так как стены ее были настолько прочными, что их нельзя было разбить кирками, тем более что она была очень высокой. И потому Никкола приказал подрубить башню у основания с одной стороны, укрепив ее короткими подпорками в полтора локтя; потом он поджег их, и когда подпорки сгорели, она обрушилась и почти вся развалилась сама собой. Это было признано вещью столь хитроумной и полезной для подобных предприятий, что позднее вошло в обычай в случае надобности любое сооружение разрушать в короткое время этим легчайшим способом. Никкола принимал участие в закладке Сиенского собора и составил проект храма Сан Джованни в том же городе. Затем, возвратившись во Флоренцию в том же году, когда туда вернулись гвельфы, он составил проект церкви Санта Тринита и женского монастыря в Фаэнце, ныне разрушенного при строительстве цитадели.

После этого он был вызван в Неаполь, но, чтобы не бросать тосканских дел, послал туда своего ученика, скульптора и архитектора Мальоне, который после этого и построил во времена Конрада церковь Сан Лоренцо неаполитанского, завершил часть епископства и соорудил там несколько надгробий, в которых сильно подражал в манере своему учителю Никкола. Между тем Никкола, будучи приглашен в 1254 году вольтеррцами, которые подпали под власть флорентинцев, для расширения собора, который был слишком тесным, придал ему лучшую форму и большее, чем прежде, великолепие; впрочем, нескладным он и остался.

Возвратившись в конце концов в Пизу, он выполнил из мрамора кафедру Сан Джованни, вложив в нее всю тщательность, дабы оставить о себе память отечеству. В числе других вещей он высек там и Страшный суд со многими фигурами, отличающимися если не совершенным рисунком, то во всяком случае выполненными с терпением и бесконечной тщательностью, как мы можем это видеть. А так как ему самому казалось, как и было в действительности, что он создал произведение, достойное хвалы, он внизу высек следующие стихи:

Anno milleno centum bis bisque trideno Hoc opus insigne sculpsit Nicola Pisanus.

(60 году эту замечательную работу изваял Никкола Пизанец.)

Сиенцы, побуждаемые славой этого творения, весьма нравившегося не только пизанцам, но и всякому, кто его видел, заказали Никкола, при преторе Гульельмо Марискотти, для собора кафедру, с которой читали Евангелие; на ней Никкола сделал много историй из жития Иисуса Христа, с фигурами, сильно выступающими из мрамора вокруг всей кафедры, что представляло большие трудности и принесло ему великую славу.

Равным образом Никкола составил проект церкви и монастыря Сан Доменико в Ареццо для синьоров Пьетрамала, их выстроивших. А по просьбе епископа дельи Убертини он перестроил приходскую церковь в Кортоне и заложил церковь Санта Маргарита для братьев-францисканцев, на самом высоком месте этого города. И так как столь многие работы все увеличивали славу Никкола, он в 1267 году был вызван папой Климентом IV в Витербо, где, помимо многого другого, перестроил церковь и монастырь братьев-проповедников. Из Витербо он отправился в Неаполь к королю Карлу I, который, разбив и убив в долине Тальякоццо Конрадина, повелел соорудить на этом месте церковь и богатейшее аббатство и похоронить там тела бесчисленного множества убитых в этот день и приказал затем, чтобы много монахов день и ночь молились за их души. Король Карл, удовлетворившись работой Никкола, обласкал его и щедро вознаградил.

Возвратившись из Неаполя в Тоскану, Никкола задержался на строительстве собора в Санта Мариа в Орвието и, работая там вместе с несколькими немцами, выполнил из мрамора для фасада этой церкви несколько круглых фигур и, в частности, две истории Страшного суда с раем и адом на них. И подобно тому как он постарался придать в раю наибольшую ведомую ему красоту душам блаженных, возвратившихся в свои тела, так в аду он изобразил в самых странных, какие только можно видеть, формах дьяволов, весьма ревностно истязающих души грешников. В работе этой он превзошел к вящей своей славе не только немцев, которые там работали, но и самого себя. И так как он выполнил там большое число фигур и вложил много трудов, он больше, чем кто-либо другой, прославляется и по наши дни всеми, обладающими достаточным пониманием скульптуры.

В числе других детей Никкола имел сына по имени Джованни, который, всегда следуя за отцом и занимаясь под его руководством скульптурой и архитектурой, в немногие годы не только догнал отца, но кое в чем и превзошел его. И потому, будучи уже старым, Никкола возвратился в Пизу и, живя там спокойно, передал ведение всех дел сыну. А так как в Перудже умер папа Урбан IV, то было послано за Джованни, который, отправившись туда, воздвиг мраморное надгробие названному папе, которое вместе с гробницей папы Мартина IV было позднее снесено, когда перуджинцы расширяли свое епископство; так что можно видеть лишь кое-какие остатки этих гробниц, разбросанные по церкви. А когда в это же время перуджинцы благодаря таланту и умению некоего брата-сильвестринца провели из гор Паччано в двух милях от города по свинцовым трубам весьма обильные воды, то Джованни Пизано было поручено выполнить все украшения фонтана, как бронзовые, так и мраморные, вследствие чего он и приступил к этому и соорудил три ряда водоемов, два из мрамора и один бронзовый: первый, двенадцатигранный, стоит на двенадцати ступенях лестницы, другой – на нескольких колоннах, утвержденных на уровне первого водоема, а именно в середине, третий же, бронзовый, утвержден сверху и имеет в середине три фигуры и несколько также бронзовых грифонов, извергающих воду во все стороны. А так как это произведение показалось Джованни очень хорошей работой, то он и поставил на нем свое имя. Около 1560 года, когда большая часть арок и труб этого фонтана, стоившего 160 тысяч дукатов золотом, попортилась и разрушилась, Винченцо Данти, перуджинский скульптор, к немалой своей славе, не переделывая арок, что потребовало бы огромнейших расходов, весьма хитроумно провел воду к названному фонтану прежним способом.

Завершив эту работу и пожелав повидаться со старым и больным отцом, Джованни уехал из Перуджи обратно в Пизу. Однако при проезде через Флоренцию ему пришлось там остановиться, чтобы вместе с другими принять участие в работах по постройке мельниц на Арно, производившихся у Сан Грегорио близ пьяцца де'Моцци. Однако в конце концов, получив известие о смерти отца своего Никкола, он отправился в Пизу, где за доблесть свою был встречен всем городом с большим почетом, ибо все радовались, что, после того как они лишились Никкола, им остался Джованни, унаследовавший не только имущество того, но и его доблести. А когда пришел случай испытать его, они в своем мнении нисколько не обманулись, ибо, когда им нужно было сделать кое-что в небольшой, но наряднейшей церкви Санта Мариа делла Спина, заказ был передан Джованни, который, приступив к нему с помощью нескольких своих подмастерьев, выполнил многочисленные украшения этого оратория с тем совершенством, какое видим и ныне. Работа эта, насколько можно судить, в те времена должна была почитаться чудом, и тем более, что в одной из фигур он изобразил с натуры Никкола как только мог лучше. Увидев это, пизанцы, которые уже замышляли и мечтали отвести место для погребений всех жителей города, как для благородных, так и для простонародья, либо для того, чтобы не заполнять собор гробницами, либо по иной причине, поручили Джованни соорудить здание Кампо Санто на соборной площади со стороны стен. И вот по хорошему проекту и с большим толком он выстроил его в той манере и с теми мраморными украшениями и таким величественным, как мы теперь видим. А так как никаких затрат не жалели, перекрытие было сделано из свинца, с внешней же стороны главных ворот мы видим следующие высеченные на мраморе слова: A.D. MCCLXXXVIII, tempore Domini Friderigi archiepiscopi Pisani, et Domini Tarlati potestatis, operario Orlando Sardella, lohanne magistro edificante. (В 1288 году, во времена господина Федериго, архиепископа Пизанского, и господина Гарлати, подесты, в попечительство Орландо Сарделла сооружено мастером Джованни.)

Закончив эту работу, Джованни в том же 1283 году отправился в Неаполь, где для короля Карла выстроил неаполитанский Кастель Нуово, а чтобы расширить его и сделать более крепким, пришлось разрушить много домов и церквей и, в частности, монастырь братьев-францисканцев, который затем был выстроен большим по размерам и гораздо более великолепным, чем прежде, вдали от замка и под названием Санта Мариа делла Нуова. Когда эти постройки были начаты и значительно продвинуты вперед, Джованни уехал из Неаполя, дабы вернуться в Тоскану. Но когда он доехал до Сиены, его не пропустили дальше, пока он не сделал модели фасада собора этого города, а затем по ней и был выстроен названный фасад, весьма богатый и великолепный.

Затем, в 1286 году, когда по проекту Маргаритоне, аретинского архитектора, строилось епископство в Ареццо, Джованни был приглашен из Сиены в Ареццо епископом этого города Гульельмино Убертини и выполнил там из мрамора доску главного алтаря, покрыв ее всю резными фигурами, листвой и другими украшениями и распределив по всей работе отдельные детали, выполненные тонкой мозаикой и смальтами на серебряных пластинках, с большой тщательностью инкрустированных в мрамор. В середине – Богоматерь с младенцем на руках, с одной стороны – св. Григорий, папа (лицо его изображено с натуры с папы Гонория IV), а с другой – св. Донат, епископ и покровитель этого города, тело которого вместе с телами св. Антиллы и других святых погребено под этим самым алтарем. А так как названный алтарь стоит обособленно, кругом и по сторонам находятся барельефные маленькие истории из жития св. Доната, завершают же всю работу несколько табернаклей, заставленных мраморными круглыми фигурами, сделанными весьма тонко. На груди названной Мадонны находится нечто вроде золотого ящичка, внутри коего, как говорят, хранились весьма ценные сокровища, которые, как полагают, вместе с несколькими круглыми фигурками, находившимися наверху и вокруг этой работы, были похищены во время войн солдатами, не почитающими зачастую и Святые Дары. На все это аретинцы потратили, согласно некоторым записям, тридцать тысяч золотых флоринов. Это не кажется чем-либо особенным, ибо для того времени вещь эта была самой что ни на есть драгоценной и редкостной; потому и Фридрих Барбаросса, возвращаясь из Рима, где он короновался, проезжая через Ареццо много лет спустя после того, как она была сделана, хвалил ее и, более того, восхищался ею бесконечно и поистине не без основания, ибо помимо всего прочего составные части этой работы сделаны из бесчисленных кусочков, скрепленных и пригнанных настолько точно, что всякому, не имеющему большого опыта в произведениях искусства, она легко может показаться сделанной целиком из одного куска.

в той же церкви Джованни соорудил капеллу Убертини, благороднейшего семейства которые раньше были и теперь еще остаются владетельными князьями. Многочленные мраморные украшения ныне закрыты многими другими крупными украшениями из мачиньо, выполненными там в 1535 году по рисунку Джорджо Вазари для поддержки расположенного выше исключительно хорошего и красивого органа. Джованни Пизано составил равным образом проект церкви Санта Мариа де'Серви, ныне разрушенной вместе со многими дворцами самых благородных семейств города причинам, о которых сказано выше. Не умолчу и о том, что при работе над названным мраморным алтарем Джованни помогали несколько немцев, которые заключили с ним соглашение больше для того, чтобы поучиться, чем для заработка, и под его руководством они стали таковы, что, отправившись после этой работы в Рим, они обслуживали Бонифация VIII во многих скульптурных работах для Сан Пьетро и в архитектурных при постройке им Чивита Кастеллана. Им же они были посланы в Орвието, где для фасада Санта Мариа выполнили много мраморных фигур, по тем временам дельных. Но среди других, помогавших Джованни в работах для аретинского епископства, сиенские скульпторы и архитекторы Агостино и Аньоло со временем намного обогнали всех остальных, о чем будет сказано на своем месте.

Возвратимся, однако, к Джованни; покинув Орвието, он приехал во Флоренцию, дабы посмотреть на Санта Мариа дель Фьоре, строившуюся Арнольфо, и равным образом повидаться с Джотто, о котором он в других местах немало слышал; но едва он приехал во Флоренцию, как попечителями названного строительства Санта Мариа дель Фьоре ему было поручено выполнить Мадонну между двумя небольшими ангелами, ту, что над дверью названной церкви, ведущей в каноникат; работа эта была в то время весьма одобрена. Затем он выполнил малую купель Св. Иоанна с несколькими полурельефными историями из жизни названного святого. Когда он после этого отправился в Болонью, там под его руководством была сооружена главная капелла доминиканской церкви, где ему епископом и братом этого ордена Теодорико Боргоньони из Лукки был заказан мраморный алтарь; там же он позднее, в 1298 году, выполнил мраморную доску с Богоматерью и другими восемью весьма толковыми фигурами.

А в 1300 году кардинал Николай из Прато, папский легат, присланный во Флоренцию, дабы уладить раздоры между флорентинцами, поручил ему выстроить женский монастырь в Прато, который по его имени носит название Сан Никкола, и перестроить в той же округе монастырь св. Доминика, а также монастырь в Пистойе; на том и на другом видны еще гербы названного кардинала. И так как пистойцы почитали имя Никкола, отца Джованни, за то, что он своими доблестями создал в том городе, то и заказали они этому самому Джованни мраморную кафедру для церкви Сант Андреа, подобную той, какую он сделал для Сиенского собора, дабы сравнить ее с кафедрой, выполненной незадолго до того в церкви Сан Джованни Эванджелиста неким немцем и получившей большое одобрение. Джованни же закончил свою кафедру в четыре года, разделив всю работу на пять историй из жизни Иисуса Христа и выполнив сверх того Страшный суд с величайшей тщательностью, на какую был способен, дабы догнать или даже превзойти кафедру в Орвието, в то время столь прославленную. Вокруг же названной кафедры над несущими ее колоннами он высек на архитраве, ибо ему казалось, как оно по возможности того времени поистине и было, что он выполнил работу большую и прекрасную, следующие стихи:

Hoc opus sculpsit Iohannes, qui res non egit inanes,

Nicoli natus… meliora beatus,

Quem genuit Pisa, doctum super omnia visa.

(Работу эту изваял Джованни, рожденный от Никкола, который пустых вещей не делал… в лучших местах блаженный. превыше всех ученых стоявший, порожденный Пизой.)

В то же время Джованни выполнил мраморную кропильню для святой воды в церкви Сан Джованни Эванджелиста того же города с тремя несущими ее фигурами – Умеренности, Благоразумия и Справедливости; работа эта, признанная тогда весьма красивой, была поставлена посреди названной церкви, как вещь исключительная. А перед отъездом из Пистойи, хотя работы тогда еще и не начинались, он сделал модель кампанилы Сан Якопо, главной церкви этого города, и на кампаниле, стоящей на площади Св. Иакова, рядом с церковью, значится дата: A.D. 1301. После этого, когда в Перудже умер папа Бенедикт XI, был вызван Джованни, который, приехав в Перуджу, воздвиг в старой церкви Сан Доменико братьев-проповедников мраморное надгробие для названного первосвященника, который, изображенный с натуры, покоится в первосвященническом облачении на саркофаге с двумя ангелами, несущими полог по сторонам, наверху же – Богоматерь среди двух рельефных святых, а вокруг всего надгробия много других резных украшений. Равным образом в новой церкви названных братьев-проповедников он выполнил надгробие перуджинца мессера Никколе Гвидалотто, епископа Реканати и основателя нового университета в Перудже. В этой новой церкви, заложенной ранее другими, он вывел, говорю, средний неф, заложенный им гораздо правильнее, чем остальная часть церкви, которая с одной стороны наклонилась и грозит обрушиться, ибо плохо подведен фундамент. И поистине, тому, кто начинает строить и выполнять важные вещи, надлежит всегда искать совета не у невежд, а у того, кто его самого лучше, дабы впоследствии, когда дело сделано, потерпев убыток, не раскаиваться и не стыдиться, что получил плохой совет, когда совет был особенно нужен.

Когда Джованни покончил с делами в Перудже, ему захотелось поехать в Рим, дабы поучиться на тех немногих античных вещах, которые там можно было увидеть, подобно тому, как это сделал его отец; однако осуществлению этого пожелания воспрепятствовали уважительные причины и главным образом слух о том, что папский двор недавно переехал в Авиньон. Когда же он возвратился в Пизу, попечитель Нелло ди Джованни Фалькони заказал ему большую кафедру собора, ту, что примыкает к хору справа, если идти к главному алтарю; он принялся за нее и начал много круглых фигур высотой в три локтя, для нее предназначенных, и постепенно придал ей ту форму, какую видим и ныне; частично она утверждена на названных фигурах, частично же на нескольких колоннах, несомых львами, по сторонам же ее он выполнил несколько историй из жизни Иисуса Христа. И поистине жаль, что при таких затратах, такой тщательности и таком труде не было соответствующего хорошего рисунка, не было ни законченности, ни изобретательности, ни изящества, ни хорошей манеры, какие были бы в наши времена в любом произведении, выполненном с меньшими затратами и трудами. Тем не менее у людей того времени, привыкших видеть лишь неуклюжейшие вещи, она должна была вызвать удивление немалое. Закончена была эта работа в 1320 году, что явствует из некоторых стихов, окружающих названную кафедру и гласящих:

Laudo Deum verum, per quem sunt optima rerum, Qui dedit has puras homini formare figuras; Hoc opus his annis Domini sculpsere Iohannis Arte manus sole quonadam, natique Nicole, Cursis undenis tercentum, milleque plenis и т.д. (Хвалю Бога истинного, через которого все лучшее в вещах, И который дал сотворить человеку чистые сии фигуры. Работу сию в свое время изваял Джованни, сын Никкола, Искусством рук своих в году 1320.)

И еще тринадцать других стихов, которые не выписываю, дабы не наскучить читателю и потому, что достаточно и этих для доказательства не только того, что названная кафедра выполнена рукой Джованни, но и того, что люди тех времен были во всех вещах таковы. Работы Джованни еще одна мраморная Богородица между св. Иоанном Крестителем и другим святым, которую можно видеть над главными дверями собора, стоящий же на коленях у ног Мадонны – это, как говорят, попечитель Пьеро Гамбакорти. Как бы то ни было, на основании, на котором стоит изображение богородицы, высечены следующие слова:

Sub Petri сига haec pia fuit sculpta figura;

Nicoli nato sculptore Iohanne vocato.

(Заботой Петра высечена сия благочестивая статуя

Призванным скульптором Джованни, сыном Никкола.)

Равным образом над боковыми дверями, что насупротив кампанилы, находится мраморная Богородица работы Джованни; с одной стороны от нее – коленопреклоненная женщина с двумя детьми, изображающая Пизу, а с другой – император Генрих. На основании, на котором стоит Богоматерь, – следующие слова: Ave, gratia plena, Dominus tecum (Радуйся, Благодатная, Господь с тобой.)и рядом:

Nobilis arte manus sculpsit Iohannes Pisanus

Sculpsit sub Burgundio Tadi benigno…

(Благородная в искусстве рука Джованни Пизанца

изваяла при благосклонном Бургундио Тади.),

а на основании под фигурой Пизы:

Virginis ancilla sum Pisa quieta sub ilia…

(Я – Пиза, служанка Девы, спокойна под нею)., а на основании статуи Генриха:

Imperat Henricus qui Christo tertur amicus (Император Генрих, почитающийся Христовым другом.).

В старой приходской церкви в округе Прато под алтарем главной капеллы уже много лет хранился пояс Богоматери, привезенный на родину Микеле из Прато по его возвращении из Святой земли в 1141 году и переданный им на хранение Уберто, настоятелю названного прихода, который поместил его, где сказано и где он всегда с большим благоговением хранился; и вот в 1312 году его попытался похитить некий человек из Прато, жизни весьма преступной, будто второй сер Чаппелетто, однако это было обнаружено, и он был казнен рукой правосудия, как святотатец. Взволнованные этим жители Прато постановили соорудить, дабы хранить названный пояс в большей безопасности, место крепкое и удобное; и потому они послали за Джованни, который был уже стариком, и по его указаниям в главной церкви была выстроена капелла, где и хранится ныне названный пояс Богоматери. А затем по его же проекту названная церковь была значительно расширена и снаружи инкрустирована белым и черным мрамором и подобным же образом кампанила, как это можно видеть и поныне.

В конце концов, в 1320 году, будучи уже глубоким стариком, Джованни умер. создав, помимо упомянутых, много других скульптурных и архитектурных работ. И поистине мы многим обязаны и ему, и Никкола, его отцу, ибо во времена, когда вовсе не было хорошего рисунка, они в этих потемках осветили светом немалым пути этих искусств, в коих для того времени были художниками поистине превосходны ми. Погребен был Джованни с почестями на Кампо Санто в одной гробнице с Никкола, отцом своим.

У Джованни было много учеников, процветавших после него, и в особенности сиенский скульптор и архитектор Лино, построивший в Пизанском соборе капеллу, где покоится тело св. Раньери, всю украшенную мраморами, а также купель с его именем в том же соборе.

И пусть не удивляется никто тому, что Никкола и Джованни создали столько произведений, ибо, помимо того, что жили они долго, они были в то время первыми мастерами в Европе, и ни одной существенной работы не предпринималось без их участия, что можно видеть по многочисленным, помимо приведенных, надписям. А так как по поводу двух этих скульпторов и архитекторов говорилось о памятниках Пизы, не умолчу и о том, что на лестнице, ведущей к Спедале Нуово, вокруг базы, на которой лежит лев, поддерживающий порфировую колонну с сосудом на ней, высечены следующие слова:

Се сосуд, дарованный Цезарем Императором Пизе, коим измерялась приносимая ему дань; воздвигнут на сей колонне и льве в дни Джованни Россо, попечителя попечительства Санта Мариа Маджоре в Пизе. A.D. MCCCXIII, марта Inditione secunda (Индикта второго.).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ТАФИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Подобно тому как творения Чимабуэ, даровавшего искусству живописи лучший рисунок и форму, казались немалым чудом людям тех времен, привыкшим видеть только вещи, выполненные в греческой манере, так и мозаичные работы Андреа Тафи, жившего в те же времена, вызывали восхищение, а посему я сам он почитался художником превосходным и даже божественным, ибо люди эти, непривычные видеть что-либо иное, и не думали, что в этом искусстве можно было работать и лучше. Однако, хотя он на самом деле вовсе и не был первым на свете мастером своего дела, все же, поразмыслив, что мозаика долгое время почиталась более, чем всякая другая живопись, он из Флоренции отправился в Венецию, где несколько греческих живописцев выполняли в Сан Марко мозаичные работы, и, сблизившись с ними, просьбами, деньгами и посулами добился того, что привез во Флоренцию мастера Аполлония, греческого живописца, который и научил его варить стекла для мозаик и приготовлять раствор для их скрепления, и совместно с ним он работал в куполе баптистерия Сан Джованни над верхней частью, где изображены силы, престолы и господства и где позднее Андреа, когда приобрел больший опыт, выполнил, как будет сказано ниже, Христа над главной капеллой.

Упомянув о баптистерии Сан Джованни, не обойду, однако, молчанием того, что сей древний храм, весь, и снаружи, и внутри, отделан мрамором по-коринфски и что он не только во всех своих частях и пропорциях соразмерен и доведен до совершенства, но и превосходно украшен дверями и окнами с добавлением на каждой стороне по две гранитные колонны по одиннадцать локтей каждая, образующие по три проема» над которыми находятся архитравы, положенные на названные колонны и несущие всю махину двойного свода, заслуженно восхваляемого и современными зодчими как произведение исключительное; и действительно, именно в нем увидели все то хорошее, что крылось в этом искусстве, и Филиппо ди сер Брунеллеско, и Донателло, и другие мастера тех времен, которые научились искусству по этому творению и по церкви Сант Апостоло во Флоренции, построенной в настолько хорошей манере, что она обладает поистине античными достоинствами, ибо, как было сказано выше, все колонны ее состоят из кусков, вымеренных и сопряженных с такой тщательностью, что можно многому научиться, рассматривая их во всех их частях. Я умолчу, однако, о многом, что можно было бы сказать о хорошей архитектуре этой церкви, и скажу только, что сильно отклонились от этого образца и от этих хороших приемов, когда облицовывали мрамором фасад церкви Сан Миньято суль Монте за Флоренцией в честь обращения блаженного св. Иоанна Гуальберта, флорентийского гражданина и основателя монашеской конгрегации в Валломброзе, ибо эту, как и многие другие работы, выполненные позднее, нельзя и сравнивать по добротности с вышеназванными.

То же самое происходило и в области скульптуры, ибо все произведения мастеров того времени, работавших в Италии, как уже говорилось во «Вступлении к жизнеописаниям», были весьма грубыми, что можно видеть во многих местностях и в особенности в Пистойе, в церкви Сан Бартоломео де'Каноничи Реголари, где на кафедре, весьма неуклюже выполненной Гвидо да Комо, изображено Рождество Христово со следующими словами, высеченными самим художником в 1199 году:

Sculptor laudatur, qui doctus in arte probatur,

Guido de Como me cunctis carmine promo.

(Скульптор хвалимый, признанный в искусстве ученым, я,

Гвидо из Комо, стихом этим всем себя открываю.)

Возвращаясь же к храму Сан Джованни, я не буду рассказывать о его возникновении, описанном Джованни Виллани и другими писателями, и, сказав уже, что с того именно времени и пошла господствующая ныне хорошая архитектура, прибавлю, что купол, судя по тому, что мы видим, был отделан позднее и что в то время, когда Алессо Бальдовинетти после Липпо, флорентийского живописца, исправлял эту мозаику, обнаружилось, что первоначально там была роспись, выполненная красным по штукатурке. Андреа же Тафи и Аполлоний, грек, сделал и для мозаичных работ такие деления купола, которые суживаются у фонаря, а затем постепенно расширяются до уровня нижнего карниза, причем верхняя часть делится на пояса с различными историями. В первом находятся все служители и выполнители божественной воли, то есть ангелы, архангелы, херувимы, серафимы, силы, престолы и господства. Во втором ряду выполнены точно так же мозаикой в греческой манере главные творения Господа от сотворения света до потопа. В поясе, что под этими и расширяясь по всем восьми граням купола, находятся все деяния Иосифа и его двенадцати братьев. Ниже следуют многие другие поля того же размера, обходящие подобным же образом кругом, и на которых также мозаикой изображена жизнь Иисуса Христа от зачатия во чреве Марии до вознесения на небеса, затем в том же порядке под этими тремя фризами следует житие св. Иоанна Крестителя, начиная с явления ангела священнику Захарии до усекновения главы и погребения учениками. Все эти неуклюжие вещи, в которых отсутствуют и рисунок, и искусство и в которых нет ничего, кроме греческой манеры того времени, я хвалю не прямо, а лишь относительно, принимая во внимание и тогдашние приемы работы, и тогдашнее несовершенство искусства живописи; в остальном же работа добротная, и кусочки мозаики прекрасно пригнаны. В общем завершение этой работы значительно лучше, или же, говоря точнее, не такое плохое, как начало, хотя в целом, при сравнении с современными вещами, все это вызывает скорее смех, чем удовольствие или восхищение.

Наконец, Андреа выполнил, заслужив большую похвалу, уже самостоятельно и без помощи Аполлония, на этом же куполе, над главной капеллой, Христа в семь локтей, которого можно видеть и ныне. Благодаря этим творениям он стал знаменитым во всей Италии, а на своей родине, будучи на превосходном счету, заслужил много почестей и наград. И поистине величайшим счастьем было для Андреа родиться в такое время, когда его грубая работа получила высокую оценку за то, что заслуживало оценки невысокой, скорее же не заслуживало никакой. То же самое произошло и с фра Якопо да Туррита из ордена св. Франциска, ибо, выполнив мозаичные работы в абсиде за алтарем названного Сан Джованни, несмотря на то что они мало заслуживали похвалы, был вознагражден исключительно высоко и затем в качестве превосходного мастера был приглашен в Рим, где выполнил некоторые работы в капеллах главного алтаря Сан Джованни Латерано и Санта Мариа Маджоре. Будучи затем приглашен в Пизу, он выполнил в главной абсиде собора в той же манере, как и другие свои вещи, но с помощью Андреа Тафи и Гаддо Гадди, евангелистов и другие вещи, там находящиеся, законченные позднее Вичино, потому что они остались не полностью завершенными. Итак, работы этих мастеров некоторое время ценились, позднее же, когда, как будет сказано в своем месте, творения Джотто были сопоставлены с произведениями Андреа, Чимабуэ и других, люди отчасти узнали совершенство искусства, видя отличие первой манеры Чимабуэ от манеры Джотто в изображении фигур у того и у другого и от тех, кто были их учениками и подражателями. А когда постепенно и другие, отправляясь от этого начала, стали следовать по стопам лучших мастеров, изо дня в день счастливо перегоняя друг друга, то и искусства эти от того низкого состояния, в коем они находились, поднялись, как это явственно видно, до вершины своего совершенства.

Андреа жил 81 год и умер до Чимабуэ в 1294 году. Он заслужил доброе имя и почести за мозаичное дело, ибо первым его ввел и научил ему тосканцев в лучшей манере, что и было причиной того, что Гаддо Гадди, Джотто и другие выполняли затем в этой области превосходнейшие работы, обеспечившие их именам вечную славу. Не обошлось и без того, что после смерти Андреа нашелся некто, прославивший его следующей надписью:

Андреа здесь лежит, он славой был Тосканы,

Работал на земле изящно и легко.

Он к звездам отошел теперь, в иные страны.

Учеником Андреа был Буонамико Буффальмакко, который смолоду немало над ним подшучивал и который получил от него портрет папы Целестина IV, миланца, и портрет Иннокентия IV; он изобразил затем обоих на своих росписях в Пизе, в церкви Сан Паоло а Рипа д'Арно. Его же учеником, а может быть, и сыном, был Антонио д'Андреа Тафи, который был толковым живописцем, однако я не мог найти ни одной его собственноручной работы; о нем упоминается лишь в старой книге сообщества рисовальщиков.

Среди других старых мастеров Андреа Тафи заслуживает высокой похвалы, ибо, несмотря на то, что выучился он началам мозаичного дела от тех, кого привез с собой из Венеции во Флоренцию, тем не менее он вложил столько хорошего в это искусство, пригоняя кусочки друг к другу с большой тщательностью и добиваясь работы гладкой, как доска, а это в мозаичном деле имеет величайшее значение, что направил на верный путь других, а также и Джотто, в жизнеописании которого об этом и будет сказано; да и не только Джотто, но и всех тех, кто занимался этим видом живописи после него и до наших дней. Поэтому можно безошибочно утверждать, что удивительные мозаичные работы, выполняемые и ныне в Сан Марко в Венеции и в других местностях, ведут свое первое начало от Андреа Тафи.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ГАДДО ГАДДИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

В то же самое время Гаддо, флорентийский живописец, в творениях своих, исполненных в греческом духе и завершенных с прилежанием величайшим, обнаружил больше рисунка, чем Андреа Тафи и другие живописцы, жившие до него; а произошло это, возможно, вследствие дружбы и близкого общения его с Чимабуэ, так как, либо по общности крови, либо по доброте душ, они связаны были тесным взаимным расположением, и в постоянных беседах, которые они вели друг с другом, и весьма частых дружеских обсуждениях трудностей искусства и рождались в их душах замыслы прекраснейшие и великие. И тем лучше это им удавалось потому, что помогала им легкость флорентийского воздуха, порождающего, как правило, умы талантливые и тонкие, постоянно очищая их от следов всякой ржавчины и грубости, что часто бывает недоступно их собственной натуре, несмотря на соревнование и советы добрых художников, предлагаемые ими постоянно.

Ведь совершенно очевидно, что дела, обсуждаемые теми, кто в дружбе не покрывает волчью шкуру овечьей (хотя таких и немного), завершаются успешно. Когда такие люди обучаются науке, они обсуждают совместно ее трудности, очищают ее от них и делают ее столь ясной и легкой, что заслуживают величайшего одобрения. Когда же, наоборот, другие, дьявольски прикрываясь долгом дружбы и под видом правдивости и любви, из зависти и злобы похищают чужие замыслы, тогда и искусства не так быстро достигают того совершенства, которое наблюдалось бы, если бы любовь осеняла благородные таланты так, как она поистине спаяла Гаддо и Чимабуэ и подобным же образом Андреа Тафи и Гаддо, приглашенного Андреа для совместного завершения мозаики Сан Джованни. На этой работе Гаддо научился столь многому, что затем уже самостоятельно сделал пророков, тех, что можно видеть в этом храме кругом, в рамках под окнами, выполненных им совсем самостоятельно и в гораздо лучшей манере и принесших ему славу величайшую.

Укрепившись вследствие этого духом и решившись работать самостоятельно, он продолжал непрерывно изучать греческую манеру, соединяя ее с манерой Чимабуэ. Достигнув благодаря этому в короткое время превосходства в искусстве и получив от попечителей Санта Мариа дель Фьоре заказ на мозаику внутри храма над главными Дверями, он и выполнил там мозаикой Венчание Богоматери. Когда работа эта была завершена, она была всеми мастерами, как чужеземными, так и нашими, признана прекраснейшей из всех мозаик, виденных где-либо в Италии до того времени, ибо они нашли в ней лучший рисунок, больше рассудительности и тщательности, чем во всех остальных мозаичных работах, существовавших тогда в Италии. Слава творения этого распространилась, и в 1308 году, то есть год спустя после пожара, уничтожившего латеранские церковь и дворец, Гаддо был приглашен в Рим Климентом V, для которого завершил мозаикой кое-какие вещи, оставшиеся незаконченными после фра Якопо да Туррита.

Затем он выполнил также мозаикой кое-что в Сан Пьетро, в главной капелле и в самой церкви, но главным образом огромного Бога Отца со многими фигурами на переднем фасаде. Помогая закончить мозаикой несколько историй, что на фасаде Санта Мариа Маджоре, он до некоторой степени улучшил свою манеру, отступив несколько от той греческой, которая ничего хорошего в себе не имела. По возвращении в Тоскану он сделал в Старом соборе, что за городом Ареццо, для Тарлати, синьоров Пьетрамалы, кое-что мозаикой на выветрившемся своде, перекрывавшем среднюю часть этого храма, который от излишней перегрузки старым каменным сводом рухнул во времена епископа Джентиле, урбинца, восстановившего его затем целиком из кирпича.

Из Ареццо Гаддо отправился в Пизу, где в соборе, над капеллой Инкороната выполнил в нише Богоматерь, возносящуюся на небо, а наверху Иисуса Христа, ожидающего ее рядом с богатым креслом, приготовленным для нее в качестве трона. Работа эта была для тех времен так хорошо и так тщательно выполнена, что отлично сохранилась и поныне, после чего Гаддо возвратился во Флоренцию с намерением отдохнуть; поэтому, занявшись изготовлением небольших мозаичных картин, он выполнил некоторые из них из яичных скорлупок с тщательностью и терпением невероятным, о чем можно судить по тем, что и ныне находятся в храме Сан Джованни во Флоренции. Читал я также, что две он сделал для короля Роберта, но иного об этом неизвестно. И что касается мозаичных работ, то о Гаддо Гадди сказано достаточно.

Он написал затем много картин живописным способом и между прочим ту, что находится в Санта Мариа Новелла, в трансепте церкви, около капеллы Минербетти, а также многочисленные другие, разосланные в разные места Тосканы. И, работая таким образом то мозаикой, то живописью, он выполнил тем и другим способом много дельных работ, которые всегда поддерживали его доброе имя и известность. Рассуждая о Гаддо, я мог бы здесь распространяться и больше, но так как приемы живописцев тех времен чаще всего не могут принести художникам большой пользы, я о них умолчу, оставляя за собой право подробнее о них сказать в жизнеописаниях тех, кто, улучшив искусство, могут в чем-нибудь оказаться полезными.

Жил Гаддо 73 года, умер в 1312 году и был с почестями погребен в Санта Кроне сыном своим Таддео. И хотя имел он и других сыновей, один лишь Таддео, восприемником которого при крещении был Джотто, занимался живописью, изучив ее основы первоначально у своего отца, а затем у Джотто. Учеником Гаддо кроме сына Таддео был, как уже сказано, Вичино, пизанский живописец, отлично выполнивший мозаикой некоторые вещи в большой абсиде Пизанского собора, о чем свидетельствуют следующие слова, которые еще можно увидеть в этой абсиде: Tempore domini Ioannis Rossi operant istius ecclesiae, Vicinus pictor incepit et perfecit hanc imaginem B. Mariae; sed Majestatis et Evangelistae per alios inceptae, ipse complevit et perfecit, Anno Domini 1321, de mense Septembris. Benedictum sit nomen Domini Dei nostri Jesu Christi. Amen (Во времена господина Джованни Росси, попечителя сей церкви Вичино, живописец начал и завершил сей образ блаженной Марии; что же касается Величия и Евангелистов, начатых другими, он закончил и довел их до совершенства, 1321 года в сентябре месяце. Благословенно имя Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.). Портрет Гаддо, выполненный рукой сына его Таддео, находится в той же церкви Санта Кроче в капелле Барончелли в Обручении Богоматери, рядом же с ним стоит Андреа Тафи. В выше упоминавшейся нашей Книге есть лист, который выполнен рукою Гаддо в духе миниатюры, так же как и рисунок Чимабуэ, и по которому видно, чего он стоил в рисунке.

Теперь же, поскольку в той древней книжечке, откуда я извлек немногое, рассказанное мной о Гаддо Гадди, говорится также о строительстве Санта Мариа Новелла, флорентийской церкви братьев-проповедников, поистине великолепной и весьма почитаемой, не умолчу и о том, кем и когда она была построена. Итак, я начну с того, что, когда блаженный Доминик пребывал в Болонье и когда ему был предоставлен приход в Риполи, за Флоренцией, он послал туда на попечение блаженного Иоанна Салернского двенадцать братьев, которые несколько лет спустя перешли во Флоренцию, в церковь и приход Сан Панкрацио, и там пребывали; когда же сам Доминик прибыл во Флоренцию, они оттуда ушли и по его желанию обосновались в церкви Сан Паоло. После чего названному блаженному Иоанну папским легатом и епископом города был предоставлен приход Санта Мариа Новелла со всем имуществом, и они вступили во владение названным приходом и переселились туда в последний день октября 1221 года. А так как названная церковь была весьма малой и, будучи обращена на запад, имела вход со старой площади, то пользовавшиеся в городе большим доверием братья, число коих сильно возросло, начали подумывать о расширении названной церкви и монастыря. И потому, собрав значительнейшую сумму денег и заручившись у многих в городе обещанием всяческой помощи, начали строительство новой церкви в день св. Луки 1278 года, причем первый камень был весьма торжественно заложен кардиналом Латино дельи Орсини, легатом папы Николая III у флорентинцев. Зодчими названной церкви были брат Джованни, флорентинец, и брат Ристоро из Кампи, послушники того же ордена, те самые, которые перестраивали Понте алла Карайя и Санта Тринита, разрушенные наводнением 1 октября 1264 года. Большая часть участка названной церкви и монастыря была пожертвована братьям наследниками мессера Якопо, кавалера деи Торнаквинчи. Расходы, как говорили, частично были покрыты милостыней, частично же деньгами различных лиц, помогавших охотно; в особенности же помогал брат Альдобрандино Кавальканти, который позднее был епископом аретинским и погребен над дверями Богоматери. Говорят, что сверх других вещей он своим рвением поставил рабочую силу и весь материал на постройку названной церкви. Когда она была завершена, настоятелем монастыря был брат Якопо Пассаванти, заслуживший посему мраморную гробницу перед главной капеллой по левую руку. Освящена была названная церковь в 1420 году папой Мартином V, о чем свидетельствует мраморная эпитафия на правом столбе главной капеллы, гласящая так: Anno Domini 1420 dei septima Septembris Dominus Martinus divina procidentia papa V personaliter hanc ecchsiam consecravit et magnas indulgentias contulit uisitantibus eamdem. (Года 1420 сентября 7 дня Мартин V, Божьей милостью папа, самолично церковь сию освятил и при сем присутствовавшим многие прегрешения отпустил.)

Обо всех этих вещах и многих других повествуется в хронике строительства названной церкви, хранящейся у отцов Санта Мариа Новелла, а также в «Историях» Джованни Виллани. Мне же не хотелось это немногое, касающееся этой церкви и монастыря, обойти молчанием, как потому, что она принадлежит к главнейшим и прекраснейшим во Флоренции, так и потому, что в ней находятся, как будет сказано ниже, многочисленные превосходные работы, выполненные знаменитейшими художниками минувших лет.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАРГАРИТОНЕ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА, СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

В числе других старых живописцев, приведенных в великое смятение восхвалениями, заслуженно воздававшимися Чимабуэ и его ученику Джотто, успехи коих в живописи оправдывали их славу по всей Италии, был и некий Маргаритоне, аретинский живописец, который, как и остальные, занимавшие в тот несчастливый век высшее положение в живописи, понял, что работы вышеупомянутых почти что полностью затмевали его славу.

Маргаритоне, почитавшийся превосходным среди других живописцев тех времен, работавших в греческом духе, выполнил в Ареццо много досок темперой; фреской же он работал долго и с большим трудом, расписав множеством разных изображений почти всю церковь Сан Клементе аббатства Камальдульского ордена, ныне разрушенную и сровненную с землей вместе с многими другими постройками, а также и с крепостью, именовавшейся Сан Кименти. Ибо герцог Козимо деи Медичи не только там, но во всей округе этого города разрушил вместе с многочисленными постройками старые стены, возобновленные Гвидо Пьетрамалеско, бывшим епископом и патроном города, дабы, окружив их валами и бастионами, сделать их более низкими, но значительно более крепкими, чем прежде, и потому более пригодными для охранения меньшим числом людей. На названных же изображениях было много малых и больших фигур, и хотя они были выполнены в греческом духе, все же отличались тем, что были написаны с правильным пониманием и с любовью. О том же могут свидетельствовать работы, выполненные рукой того же художника и сохранившиеся в названном городе, и главным образом доска, находящаяся в новой раме ныне в Сан Франческо в капелле Зачатия и изображающая Мадонну, весьма почитаемую тамошними братьями. В той же церкви он выполнил также в греческом духе большое Распятие, находящееся теперь в той капелле, где помещение для попечителей; Распятие же изображено на доске, имеющей вид креста; распятий подобного рода он сделал в том городе много. Для монахинь Санта Маргарита он выполнил работу, которая ныне висит в трансепте церкви, а именно холст, прикрепленный к доске, на котором малыми фигурами изображены истории из жития Богоматери и св. Иоанна Крестителя, в гораздо лучшей манере, чем большие фигуры, и выполненные с большей тщательностью и изяществом; эту работу следует отметить не только потому, что названные малые фигуры сделаны так хорошо, что кажутся миниатюрами, но и потому, что дивно видеть работу на полотне, сохранившуюся в течение трехсот лет.

По всему городу он написал бесчисленное количество картин, а в Сарджано, монастыре братьев-цокколантов, изобразил на доске портрет св. Франциска и поместил внизу свое имя, так как работа эта, по его суждению, удалась ему более обычного. Затем он сделал большое Распятие из дерева, написанное в греческом духе, и послал во Флоренцию славнейшему гражданину мессеру Фарината дельи Уберти за то, что в числе многих других его превосходных деяний было и освобождение отечества от угрожавшей гибели и опасности. Распятие это находится ныне в Санта Кроче между капеллами Перуцци и Джуньи.

В Ареццо для церкви и монастыря Св. Доминика, построенных синьорами Пьетрамалы в 1275 году, о чем до сих пор свидетельствует их герб, он выполнил много работ до того, как отправился в Рим, где уже раньше весьма понравился папе Урбану IV, выполнив по его поручению несколько фресок в портике Сан Пьетро, которые для того времени были удачно написаны в греческой манере. Выполнив затем в Гангерето, местечке над Террануова ди Вальдарно, св. Франциска на доске, он, обладая возвышенным духом, обратился к скульптуре, причем с таким усердием, что сделал успехи значительно большие, чем в живописи. Действительно, хотя первые его скульптуры были выполнены по-гречески, о чем свидетельствуют четыре деревянные фигуры, находящиеся в приходской церкви и изображающие Снятие со креста, а также несколько круглых фигур, стоящих в капелле Сан Франческо над купелью, тем не менее, увидев во Флоренции работы Арнольфо и других наиболее знаменитых тогда скульпторов, он приобрел лучшую манеру. Когда же он вернулся в Ареццо в 1275 году вслед за свитой папы Григория, проезжавшего через Флоренцию на обратном пути из Авиньона в Рим, ему представилась возможность показать себя еще больше; ибо, когда папа этот скончался в Ареццо, оставив Коммуне 30 тысяч скудо для завершения здания епископства, постройка коего была начата раньше мастером Лапо, но продвинулась немного, аретинцы распорядились (сверх того, что выстроили в память названного папы в епископстве капеллу Сан Грегорио, где со временем Маргаритоне написал на доске образ), чтобы им же была для них выполнена в названном епископстве мраморная гробница папы. Взявшись за эту работу и доведя ее до конца, Маргаритоне создал такой портрет папы как в мраморе, так и в живописи, что произведение это было признано лучшим из всех, когда-либо им сделанных.

После этого Маргаритоне, снова приступив к постройке епископства, сильно продвинул ее вперед, следуя рисункам Лапо, но не закончил, так как немногие годы спустя, в 1289 году, возобновилась война между флорентинцами и аретинцами по вине Гульельмо Убертини, епископа и синьора Ареццо, пособниками коего на свою беду были Тарлати из Пьетрамалы и Пацци из Вальдарно, разбитые и павшие при Кампальдино а все деньги, оставленные папой на строительство епископства, были истрачены на эту войну. И потому аретинцы вскоре распорядились, чтобы взамен этого служило возмещение, взимаемое с округа (так у них назывались таможенные пошлины) в качестве особого поступления на это дело, и так это происходило доселе и происходит и ныне.

А теперь возвратимся к Маргаритоне; насколько можно судить по его работам в области живописи, он был первым, обратившим внимание на то, что следует делать при работе на деревянных досках, чтобы они оставались плотными по швам и, будучи расписанными, не расходились, образуя трещины и щели; он обычно покрывал всю доску куском льняного полотна, который приклеивал крепким клеем, приготовленным из обрезков пергамента, прокипяченных на огне, а затем названное полотно покрывал гипсом, как это мы видим по многим доскам, принадлежащим ему и другим художникам. Он выполнял также из гипса, распущенного в таком же клее, выпуклые Фризы, венчики и другие круглые орнаменты. Он же был изобретателем того способа позолоты, при котором листовое золото накладывается на грунт из болуса и затем полируется. Все это, дотоле невиданное, можно видеть на многих его работах и в особенности в приходской церкви в Ареццо на запрестольном образе, где изображены житие св. Доната, а также в Сант Аньезе и Сан Никколо в том же городе.

Наконец, много работ, выполненных им на родине, ушли оттуда и частично находятся в Риме в Сан Джованни и Сан Пьетро, частично же в Пизе в Санта Катарина, где в трансепте церкви над одним из алтарей висит доска с изображением св. Екатерины и многочисленных историй из ее жития с малыми фигурами, а на другой небольшой доске изображен св. Франциск со многими историями на золотом поле. А в верхней церкви Сан Франческо в Ассизи есть Распятие, написанное его рукой в греческом духе на дереве и помещенное поперек церкви. Все эти работы у людей того времени ценились очень высоко, нами же они признаются лишь как вещи старые и хорошие для того времени, когда искусство не достигло, как ныне, своей вершины. А так как Маргаритоне занимался и архитектурой, то я, хотя и не упомяну кое о чем, выстроенном по его проектам, но не имеющим значения, все же не умолчу, что он, как я установил, сделал в греческой манере проект и модель палаццо де Говернатори в городе Анконе в 1270 году и, более того, – выполнил скульптурные украшения восьми окон главного фасада, каждое из которых имеет в среднем проеме по две колонны, несущих две полуарки, над которыми в каждом окне помещена история, выполненная полурельефом и занимающая пространство от названных малых арок до верха окна; упомянутые истории, заимствованные из Ветхого Завета, высечены из особого местного камня. Под названными окнами на фасаде находится несколько литер, которые скорее можно понять только по догадке, так как нельзя сказать, чтобы они были в хорошем состоянии или были правильно написаны; по ним можно прочитать дату и при ком была произведена эта работа. Им же был выполнен проект церкви Сан Чириако в Анконе.

Умер Маргаритоне семидесяти семи лет, утомленный, как говорят, столь продолжительной жизнью, повидав и смену времен, и славу новых мастеров. Погребен он был в Старом соборе, что за Ареццо, в гробнице из травертина, погибшей при разрушении названного храма; ему была составлена следующая эпитафия:

Hie jacet ille bonus pictura Margaritonus, Cui requiem Dominus tradat ubique pius.

(Здесь лежит Маргаритоне, добрый живописец, коему Господом всеблагостным да будет уготован всюду покой.)

Портрет Маргаритоне, исполненный рукой Спинелло, находился в названном Старом соборе в истории волхвов; перед разрушением собора я его срисовал.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОТТО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА, СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

Мы должны, как мне думается, быть обязанными Джотто, живописцу флорентийскому, именно тем, чем художники-живописцы обязаны природе, которая постоянно служит примером для тех, кто, извлекая хорошее из лучших и красивейших ее сторон, всегда стремятся воспроизвести ее и ей подражать, ибо с тех пор, как приемы хорошей живописи и всего смежного с ней были столько лет погребены под развалинами войны, он один, хоть и был рожден среди художников неумелых, милостью Божьей воскресил ее, сбившуюся с правильного пути, и придал ей такую форму, что ее уже можно было назвать хорошей. И поистине чудом величайшим было то, что век тот, и грубый, и неумелый, возымел силу проявить себя через Джотто столь мудро, что рисунок, о котором люди того времени имели немного или вовсе никакого понятия, благодаря ему полностью вернулся к жизни.

Как бы то ни было, этот человек, столь великий, родился в 1276 году во Флорентийской области, в четырнадцати милях от города, в деревне Веспиньяно от отца по имени Бондоне, хлебопашца и человека простого. Он дал своему сыну, которого он назвал Джотто, приличное воспитание в соответствии со своим положением. Когда же Джотто достиг десятилетнего возраста, обнаруживая во всех своих еще ребяческих действиях быстроту и живость ума необычайные, чем был приятен не только отцу, но и всем, знавшим его и в деревне, и в округе, Бондоне дал ему под присмотр нескольких овец, и когда он пас их на усадьбе, то там, то здесь, будучи побуждаем природной склонностью к искусству рисования, постоянно что-нибудь рисовал на скалах, на земле или на песке, либо с натуры, либо то, что приходило ему в голову. И вот однажды Чимабуэ, отправляясь по своим делам из Флоренции в Веспиньяно, наткнулся на Джотто, который пас своих овец и в то же время на ровной и гладкой скале слегка заостренным камнем срисовал овцу с натуры, хотя не учился этому ни у кого, кроме как у природы; потому-то и остановился Чимабуэ, полный удивления, и спросил его, не хочет ли он пойти к нему. Мальчик ответил на это, что пойдет охотно, если отец на это согласится. Когда же Чимабуэ спросил об этом Бондоне, тот любезно на это согласился, и они договорились, что он возьмет его с собой во Флоренцию. Прибыв туда, мальчик в короткое время с помощью природы и под руководством Чимабуэ не только усвоил манеру своего учителя, но и стал столь хорошим подражателем природы, что полностью отверг неуклюжую манеру и воскресил новое и хорошее искусство живописи, начав рисовать прямо с натуры живых людей, чего не делали более Двухсот лет. И хотя кое-кто это раньше и пробовал, как говорилось выше, но получалось это не очень удачно и далеко не так хорошо, как у Джотто, который изобразил, между прочим, как это можно видеть и ныне в капелле палаццо дель Подеста во Флоренции, Данте Алигьери, своего ровесника и ближайшего друга и поэта не менее знаменитого, чем был в те времена знаменит Джотто, столь прославленный как живописец мессером Джованни Боккаччо во введении к новелле о мессере Форезе да Рабатта и этом самом живописце Джотто. В этой же капелле находится портрет, равным образом его же работы, сера Брунетто Латини, учителя Данте, и мессера Корсо Донати, великого флорентийского гражданина того времени.

Первые живописные работы Джотто находились в капелле главного алтаря Флорентийского аббатства, где он выполнил много вещей, почитавшихся прекрасными, в особенности же Богоматерь, получающую благую весть, ибо в ней он живо выразил страх и ужас, внушенные Деве Марии приветствующим ее Гавриилом, так что кажется, будто она, вся охваченная величайшим смятением, чуть не собирается обратиться в бегство. Равным образом работы Джотто и доска главного алтаря названной капеллы, которая хранилась и хранится там поныне более из почтения к произведению подобного мужа, чем за что-либо другое.

А в Санта Кроче есть четыре капеллы его же работы, три между сакристией и главной капеллой и одна – с другой стороны. В первой из трех, капелле Ридольфо де Барди, в той, где веревки от колоколов, изображено житие св. Франциска, в сцене смерти которого очень удачно показано, как плачут многие из монахов. В другой капелле, принадлежащей Перуцци, находятся две истории из жития св. Иоанна Крестителя, которому посвящена капелла; там очень живо изображены пляска и прыжки Иродиады и расторопность слуг, обслуживающих стол. Там же две чудесных истории из жития св. Иоанна Евангелиста, а именно воскрешение им Друзианы и вознесение его на небо. В третьей, принадлежащей Джуньи, посвященной апостолам, рукой Джотто написаны истории мученичества многих из них. В четвертой капелле с другой, северной, стороны церкви, той, что принадлежит Тозинги и Спинелли и посвящена Успению Богоматери, Джотто написал ее Рождество, Обручение, Благовещение, Поклонение волхвов и то, как она протягивает младенца Христа Симеону; вещь эта прекраснейшая, ибо помимо большого чувства, проявляющегося в старце, принимающем Христа, движение младенца, который, испугавшись его, протягивает ручки и, весь объятый страхом, отворачивается к матери, не могло быть ни более ласковым, ни более прекрасным. В Успении же Богоматери очень хороши апостолы и многочисленные ангелы со свечами в руках. В капелле Барончелли в названной церкви есть образ, написанный темперой рукой Джотто, где в Венчании Богородицы с большой тщательностью изображены и огромнейшее количество мелких фигур, и сонмы ангелов и святых, выполненные весьма тщательно. А так как на этой работе написаны золотыми буквами его имя и дата, то художники, которые увидят, в какое время Джотто, не просвещенный никакой хорошей манерой, заложил основы хорошего способа рисовать и писать красками, должны будут относиться к нему с величайшим почтением. В той же церкви Санта Кроче над мраморной гробницей Карло Марсуппини, аретинца, есть еще Распятие, Богоматерь, св. Иоанн и Магдалина у подножия креста, а с другой стороны церкви, как раз насупротив, над гробницей Лионардо Аретинца находится в направлении главного алтаря Благовещение, переписанное новыми живописцами по заказу кого-то, мало в этом смыслящего. В трапезной на деревянном кресте им же написаны истории из жития св. Людовика и Тайная вечеря, а на шкафах сакристии малыми фигурами истории из жизни Христа и св. Франциска. Он написал также в церкви Кармине, в капелле Св. Иоанна Крестителя все житие этого святого, разделив его на несколько картин, а в палаццо Гвельфской партии, во Флоренции, его работы – история христианской веры, написанная фреской в совершенстве; там же изображение папы Климента IV, основавшего этот магистрат и пожаловавшего ему свой герб, который он всегда имел и имеет и ныне.

После этого по дороге из Флоренции в Ассизи, куда он отправился для завершения работ, начатых Чимабуэ, он, проездом через Ареццо, расписал в приходской церкви капеллу Св. Франциска, ту, что над купелью, а на круглой колонне под древней и весьма прекрасной коринфской капителью он написал портреты св. Франциска и св. Доминика, в соборе же, что за Ареццо, в маленькой капелле он написал избиение камнями св. Стефана с прекрасно расположенными фигурами.

Закончив эти работы, он отправился в Ассизи, город в Умбрии, куда его пригласил фра Джованни ди Муро делла Марка, который был тогда генералом братьев-францисканцев, и там в верхней церкви он написал фреской под галереей, пересекающей окна, по обеим сторонам церкви тридцать две истории из жизни и деяний св. Франциска, а именно по шестнадцати на каждой стене, столь совершенно, что завоевал этим славу величайшую. И в самом деле, в работе этой мы видим большое разнообразие не только в телодвижениях и положениях каждой фигуры, но и в композиции всех историй, не говоря уже о прекраснейшем зрелище, являемом разнообразием одежд того времени и целым рядом наблюдений и воспроизведений природы. Между прочим весьма прекрасна история, где изображен жаждущий, в котором так живо показано стремление к воде и который, приникши к земле, пьет из источника с выразительностью величайшей и поистине чудесной, настолько, что он кажется почти что живым пьющим человеком. Там есть и много других вещей, весьма достойных внимания, о которых, дабы не стать многословным, распространяться не буду. Достаточно того, что все эти произведения в целом принесли Джотто славу величайшую за прекрасные фигуры и за стройность, пропорциональность, живость и легкость, чем он обладал от природы, и что сильно приумножил при помощи науки и сумел ясно во всем показать. А так как помимо того, чем Джотто обладал от природы, он был и весьма прилежным и постоянно задумывал и почерпал в природе что-либо новое, он и заслужил то, чтобы быть названным учеником природы, а не других учителей.

Закончив вышеназванные истории, он расписал там же, но в нижней церкви, там, где останки св. Франциска, верхние стены по сторонам главного алтаря и все четыре паруса верхнего свода, и все это с изобразительностью прихотливой и прекрасной. На первом парусе изображен св. Франциск, прославленный в небесах, в окружении добродетелей, необходимых для совершенного пребывания в Божьей Благодати. С одной стороны Послушание надевает на шею стоящего на коленях перед ней монаха ярмо, супони коего чьи-то руки тянут к небесам, и, приложив палец к губам в знак молчания, воздевает очи к Иисусу Христу, проливающему кровь из ребра. Добродетель эту сопровождают Благоразумие и Смирение, дабы показать, что где истинная покорность, там всегда и смирение с благоразумием, благодаря которым благим становится всякое деяние. Во втором парусе в неприступной крепости находится Целомудрие, которое отвергает и царства, и короны, и пальмовые ветви, ему предлагаемые. Внизу находятся Чистота, омывающая нагих людей, и Сила, ведущая других для омовения и очищения. Возле Целомудрия – Покаяние, изгоняющее крылатого амура бичом и обращающее в бегство Нечисть. На третьем парусе – Бедность, попирающая босыми ногами терний; сзади на нее лает собака и один мальчик бросает в нее камнями, другой же колет ей ноги тернистой веткой. И Бедность сия, как мы видим, сочетается браком со св. Франциском, в то время как Иисус Христос держит ее за Руку, при чем таинственно предстоят Надежда и Целомудрие. В четвертом и последнем из названных парусов изображен св. Франциск, уже прославленный, облаченный белую диаконскую ризу, торжествующий на небесах и окруженный сонмом ангелов; вверху же – стяг, на котором начертаны крест и семь звезд, а над ним Святой Дух. На каждом из этих парусов – по несколько латинских слов, изъясняющих истории. Подобным же образом, помимо названных четырех парусов, и на боковых стенах находятся прекраснейшие живописные работы, почитаемые по справедливости ценными как за их совершенство, так и за тщательность работы, такую, что и поныне они хранились свежими. На этих историях есть и портрет самого Джотто, прекрасно выполненный, а над дверью сакристии его же работы также фреской – св. Франциск, получающий стигматы, такой любящий и набожный, что, по мне, кажется самой превосходной живописной работой изо всех других в этой церкви, поистине прекрасных и достойных восхваления.

Наконец, завершив названного св. Франциска, он возвратился во Флоренцию, где с необыкновенной тщательностью написал на доске для отправления в Пизу св. Франциска на страшной скале Верниа. Не говоря о пейзаже со многими деревьями и скалами, что было по тем временам новостью, в живой позе св. Франциска, принимающего стоя на коленях стигматы, видны и пылкое стремление принять их, и бесконечная любовь к Иисусу Христу, дарующему их ему, паря в воздухе в окружении серафимов, и все это столь живо и выразительно, что лучшего и вообразить невозможно. Внизу на той же доске находятся три прекраснейших истории из жития того же святого. Доска эта, находящаяся ныне в Сан Франческо в Пизе на одном из столбов возле главного алтаря, весьма почитавшаяся в память о таком муже, стала причиной того, что пизанцы, только что закончившие строительство Кампо Санто по проекту Джованни, сына Никкола Пизано, как об этом говорилось выше, поручили Джотто расписать часть внутренних стен: так как все это большое сооружение снаружи было инкрустировано мраморами и резьбой, что потребовало величайших расходов, перекрыто свинцовой крышей, а внутри полно древних саркофагов и надгробий, принадлежавших язычникам и свезенных в этот город из разных частей света, его следовало и по внутренним стенам также украсить благороднейшей живописью. Потому-то Джотто и отправился в Пизу и написал в начале одной из стен этого Кампо Санто фреской шесть больших историй о многотерпеливом Иове. А так как он рассудительно подметил, что мраморы с той стороны постройки, где ему нужно было работать, обращенные к морю и покрытые из-за юго-восточных ветров солью, всегда были влажными и выделяли соляной осадок, что по большей части делается и с пизанским кирпичом, и так как вследствие этого блекнут и съедаются краски и живопись, он, для того чтобы работы его сохранились возможно дольше, повсюду, где собирался работать фреской, делал подмазку, штукатурку, или, я бы сказал, грунт из известки, гипса и толченого кирпича, смешанных так удачно, что живописные работы, выполненные им поверх этого, сохранились и поныне и сохранились бы еще лучше, если бы не были сильно повреждены сыростью из-за небрежности тех, кто должен был об этом заботиться; ибо так как за ними не смотрели, как это легко можно было сделать, то это и стало причиной того, что, пострадав от сырости, живопись эта кое-где попортилась, телесные краски почернели, а штукатурка облупилась, не говоря уже о том, что природа гипса такова, что, будучи смешанным с известью, он со временем размокает и портится, а потому неизбежно повреждает и краски, хотя и кажется, что вначале он хорошо схватывает и прочен.

На этих историях, кроме портрета мессера Фаринаты дельи Уберти, много прекрасных фигур и в особенности нескольких крестьян, которые приносят Иову печальные вести и как нельзя лучше и нагляднее обнаруживают горе из-за потерянного скота и других несчастий. Точно так же удивительной прелестью отличается фигура раба, стоящего с опахалом возле Иова, покрытого язвами и покинутого почти всеми; и хотя он хорошо сделан во всех своих частях, поражает в его позе то, как он, отгоняя одной рукой мух от прокаженного и зловонного хозяина, другой зажимает брезгливо нос, дабы не слышать этого зловония. Таковы же другие фигуры на этих историях, а также прекраснейшие головы мужчин и женщин и ткани, написанные так мягко, что не приходится удивляться той славе, какую работа эта завоевала и в этом городе, и за его пределами настолько, что папа Бенедикт XI, намереваясь произвести некоторые живописные работы в соборе Св. Петра, послал из Тревизы в Тоскану одного из своих придворных поглядеть, что за человек Джотто и каковы его работы. Придворный этот, приехавший, дабы повидать Джотто и узнать о других превосходных в живописи и мозаике флорентийских мастерах, беседовал со многими мастерами и в Сиене. Получив от них рисунки, он прибыл во Флоренцию и, явившись однажды утром в мастерскую, где работал Джотто, изложил ему намерения папы. И так как тот хотел сам оценить его работы, то он, наконец, попросил его нарисовать что-нибудь, дабы послать это его святейшеству. Джотто, который был человеком весьма воспитанным, взял лист и на нем, обмакнув кисть в красную краску, прижав локоть к боку, как бы образуя циркуль, и сделав оборот рукой, начертил круг столь правильный и ровный, что смотреть было диво. Сделав это, он сказал придворному усмехаясь: «Вот и рисунок». Тот же, опешив, возразил: «А получу я другой рисунок, кроме этого?» «Слишком много и этого, – ответил Джотто. – Отошлите его вместе с остальными и увидите, оценят ли его». Посланец, увидев, что другого получить не сможет, ушел от него весьма недовольным, подозревая, что над ним подшутили. Все же, отсылая папе остальные рисунки с именами тех, кто их выполнил, он послал и рисунок Джотто, рассказав, каким образом тот начертил свой круг, не двигая локтем и без циркуля. И благодаря этому папа и многие понимающие придворные узнали, насколько Джотто своим превосходством обогнал всех остальных живописцев своего времени. Весть об этом распространилась, и появилась пословица, которую и теперь применяют, обращаясь к круглым дуракам: «Ты круглее, чем джоттовское О». И пословицу эту можно назвать удачной не только из-за того случая, по которому она возникла, но и еще больше из-за ее двусмысленного значения, ибо в Тоскане называют «круглыми», кроме фигур, имеющих форму совершенного круга, также и людей с умом неповоротливым и грубым.

И вот вышеназванный папа пригласил его в Рим, где, оказав ему большие почести и признав его достоинства, поручил ему написать в абсиде Сан Пьетро пять историй из жизни Христа, а в сакристии главный образ, что и было выполнено им с такой тщательностью, что никогда больше не выходило из рук его более чистой работы темперой. За это папа, оставшись доволен его услугами, приказал вознаградить его шестьюстами золотыми дукатами, а сверх того оказал ему столько милостей, что об этом говорили по всей Италии. Дабы не умолчать о чем-либо, относящемся к искусству и достойном памяти, скажу, что в это время в Риме жил большой друг Джотто Одериджи д’Агоббио, превосходный миниатюрист того времени, который по заказу папы украсил миниатюрами много книг дворцовой библиотеки, ныне в большей части погибших от времени. И в моей Книге старых рисунков остались кое-какие работы этого поистине достойного человека. Правда, гораздо лучшим мастером, чем он, был миниатюрист Франко, болонец, который для того же папы и той же библиотеки в те же времена превосходно выполнил много вещей в этой же манере, как это можно видеть в названной Книге, где у меня есть рисунки к картинам и миниатюрам его работы и, между прочим, весьма хорошо выполненный орел и прекраснейший лев, ломающий дерево. Об этих двух превосходных миниатюристах упоминает Данте в 11-й главе «Чистилища», где о тщеславных говорится в следующих стихах:

И я: «Да ты же Одеризи, ты же

Честь Губбьо, тот, кем горды мастера,

Иллюминур, как говорят в Париже!»

«Нет, братец, в красках веселей игра

У Франко из Болоньи, – он ответил. –

Ему и честь, моя прошла пора».

Когда папа увидел названные работы, манера Джотто понравилась ему бесконечно, и он приказал, чтобы тот выполнил по всему Сан Пьетро истории из Ветхого и Нового Завета. И вот, начав их, Джотто выполнил фреской над органом ангела в семь локтей и много других живописных работ, частью переписанных в наши дни другими, частью же при возведении новых стен либо погибших, либо перенесенных из старого здания Сан Пьетро. Так он продолжал вплоть до тех, что под органом, как, например, написанную на стене Богоматерь, которую, дабы она не погибла, вырезали из стены и, укрепив стену бревнами и железом, ее таким образом изъяли и воздвигли затем за ее красоту там, где того пожелали благочестие и любовь к превосходным произведениям искусства мессера Никколо Аччайуоли, флорентийского ученого, богато обрамившего эту работу Джотто стуком и другими современными живописными работами. Его же была и мозаика с изображением корабля над тремя дверьми портика в притворе Сан Пьетро, поистине чудесная и по заслугам восхваляемая всеми ценителями не только за рисунок, но и за расположение апостолов, различным образом борющихся с морской бурей, в то время как ветрами раздувается парус, образующий именно такую выпуклость, какую образовал бы не иначе и настоящий. И действительно, трудно было из кусочков стекла создать такое единство, какое мы видим в светах и тенях столь огромного паруса и какого едва ли можно было бы достигнуть кистью, даже прилагая к тому все свои усилия, а кроме того, и рыбак, удящий рыбу на скале, обнаруживает в своей позе крайнее терпение, свойственное этому занятию, а в лице надежду и желание поймать. Под этой работой три арочки, расписанные фреской, попорчены почти целиком и потому я о них ничего больше не скажу. Таким образом, работа эта вполне заслуживает похвал, расточаемых ей художниками повсеместно. После этого в Минерве, церкви братьев-проповедников, Джотто написал темперой на доске большое Распятие, весьма тогда восхвалявшееся, и возвратился на (Юдину, где не был шесть лет.

Однако не прошло много времени, как после смерти папы Бенедикта XI папой был избран в Перудже Климент V, и Джотто пришлось отправиться вместе с этим папой туда, куда переехал его двор, а именно в Авиньон, дабы выполнить там кое-какие работы; приехав туда по этой причине, он не только в Авиньоне, но и во многих других местностях Франции написал много прекраснейших образов и живописных работ фреской, кои бесконечно понравились папе и всему двору. Когда он разделался с этим, он был любезно и со многими дарами отпущен папой и потому вернулся домой столь же богатым, сколько почитаемым и славным, и между прочим он привез портрет названного папы, который подарил потом Таддео Гадди, своему ученику; вернулся же Джотто во Флоренцию в 1316 году.

Однако во Флоренции ему не пришлось долго задержаться, ибо он был приглашен на работу к синьорам делла Скала в Падую, где и расписал в Санто, церкви, построенной в те времена, прекраснейшую капеллу. Оттуда он отправился в Верону, где выполнил несколько живописных работ для мессера Кане в его дворце и в особенности портрет названного синьора, а для братьев-францисканцев – образ. Закончив эти работы, он на пути в Тоскану должен был остановиться в Ферраре и написать по заказу тамошних синьоров Эсте во дворце и в Сант Агостино кое-что, находящееся там и ныне. Между тем до ушей флорентийского поэта Данте дошло, что Джотто находится в Ферраре, и ему удалось привлечь его в Равенну, где он находился в изгнании, и заказать ему в Сан Франческо для синьоров Полента кругом всей церкви несколько историй фреской, которые были выполнены очень удачно. Приехав затем из Равенны в Урбино, он и там выполнил несколько вещей. После этого случилось ему проезжать через Ареццо, где он не мог не угодить Пьеро Сакконе, весьма к нему благоволившему, и поэтому написал для него фреской на одном из столбов главной капеллы епископства св. Мартина, который, разорвав свой плащ пополам, отдает одну половину нищему, стоящему перед ним почти совершенно голым. Написав затем в аббатстве Санта Фьоре темперой на дереве большое Распятие, находящееся ныне посреди той же церкви, он вернулся, наконец, во Флоренцию, где среди прочих многочисленных работ выполнил в монастыре фаэнцских монахинь несколько живописных работ и фреской, и темперой, ныне не существующих, ибо монастырь этот разрушен.

Подобным же образом в 1322 году, через год после того, как, к великому его горю, скончался ближайший друг его – Данте, он отправился в Лукку, где по просьбе Каструччо, который тогда был синьором своего родного города, написал в Сан Мартино образ с Христом на небесах и четырьмя святыми, покровителями этого города, а именно св. Петром, св. Регулом, св. Мартином и св. Павлином, представляющими Христу папу и императора, в коих, по мнению многих, изображены Фридрих Баварский и антипапа Николай V. Некоторые полагают равным образом, что в Сан Фриано, в той же Луккской области Джотто составил проект замка и неприступной крепости Джуста.

По возвращении Джотто во Флоренцию Руберто, король неаполитанский, написал Карлу, королю калабрийскому, своему первенцу, находившемуся во Флоренции, дабы он во что бы то ни стало прислал Джотто к нему в Неаполь, ибо, закончив строительство женского монастыря Санта Кьяра и королевской церкви, он пожелал, чтобы тот украсил их благородной живописью. Услышав, что его призывает столь прославленный и знаменитый король, Джотто отправился к нему на службу весьма охотно и, прибыв туда, написал в нескольких капеллах названного монастыря много историй из Ветхого и Нового Завета. Истории же из Апокалипсиса, выполненные им в одной из названных капелл, были, говорят, выдуманы Данте, как, возможно, и столь прославленные в Ассизи, о которых достаточно говорилось выше, и хотя Данте к этому времени уже умер, они могли обсудить это и раньше, что среди друзей часто бывает.

Возвратимся, однако, в Неаполь: много работ выполнил Джотто в Кастель дель Уово и в особенности капеллу, весьма понравившуюся названному королю, который так его любил, что многократно с ним общался в то время, как Джотто работал. Этому королю доставляло удовольствие смотреть, как он работал, и слушать его рассуждения, а Джотто, у которого всегда было словечко под рукой и острый ответ наготове, беседовал с ним с кистью в руке и веселой шуткой на языке. Так, однажды король сказал ему, что хочет сделать его первым человеком в Неаполе, на что Джотто ответил: «Потому я и живу у Королевских ворот, что я первый в Неаполе». В другой раз король сказал ему: «Джотто, если бы я был тобой, я, пока жарко, немного передохнул бы от живописи». Он же ответил: «И я бы, конечно, это сделал, если бы был вами». Итак, пользуясь большой благосклонностью короля, он выполнил для него в зале, разрушенном королем Альфонсом при строительстве замка, а также в Инкоронате большое количество живописных работ, и в зале этом, между прочим, были портреты многих знаменитых людей и среди них самого Джотто.

Однажды королю пришла в голову причуда попросить его, чтобы он нарисовал ему его королевство, и Джотто, как говорят, написал ему навьюченного осла, у ног которого находился другой, новый вьюк, и осел обнюхивал его с таким видом, что ему хочется и его заполучить, и на одном вьюке была королевская корона, а на другом, новом вьюке, – скипетр подесты. Когда же король спросил Джотто, что обозначает эта картина, тот ответил, что таковы его подданные и таково и королевство: каждый день там люди желают нового властителя.

Уехав из Неаполя, Джотто по пути в Рим остановился в Гаэте, где ему пришлось написать в Нунциате кое-какие истории из Нового Завета, ныне испорченные временем, но не в такой степени, чтобы нельзя было отлично разобрать портрет самого Джотто возле большого очень красивого Распятия. Закончив эту работу, он не мог отказать синьору Малатесте и сначала провел на службе у него несколько дней в Риме, а затем отправился в Римини, город, властителем которого был названный Малатеста, и там в церкви Сан Франческо он выполнил очень много живописных работ, которые впоследствии Джисмондо, сыном Пандольфо Малатесты, наново переделавшим всю названную церковь, были сбиты со стены и погибли. Там же во дворе, насупротив фасада церкви, он написал фреской историю жития блаженной Микелины, и это было одним из самых прекрасных и превосходных произведений, когда-либо выполненных Джотто, благодаря многочисленным и прекрасным наблюдениям, сделанным им во время работы, ибо, помимо красоты тканей и прелести и живости чудесных лиц, там есть молодая женщина, такая красивая, какой только может быть женщина. И чтобы снять с себя ложное обвинение в прелюбодеянии, она произносит на книге клятву, с потрясающим видом вперив глаза в глаза мужа, который заставил ее поклясться, ибо он никак не мог поверить, что родившийся от нее черный младенец – его сын. Она же, в то время как муж являет на лице своем гнев и подозрение, показывает жалостным лицом и глазами всем, весьма пристально наблюдавшим за ней, свою невинность, чистоту и несправедливость, которую ей причинили, заставив ее поклясться и несправедливо объявив ее блудницей. Ту же величайшую выразительность показал он в покрытом язвами убогом, ибо все окружающие его женщины, оскорбленные зловонием, строят самые изящные гримасы отвращения, какие только бывают на свете. Что же касается сокращений, которые мы видим на другой картине у многочисленных скорченных нищих, то они весьма похвальны и должны особенно цениться художниками, ибо именно от них пошли начало и способ изображения сокращений, не говоря уже о том, что их нельзя не признать толковыми, имея в виду, что это делалось впервые. Но превыше всего в этом произведении – это чудеснейший жест, с каким вышеназванная блаженная обращается к нескольким ростовщикам, выплачивающим ей деньги за имущество, которое она продала, чтобы раздать деньги бедным; ибо в нем выражено презрение к деньгам и другим земным благам, которые кажутся ей словно смердящими, ростовщики же являют собой живое воплощение скупости и алчности человеческой. Равным образом весьма прекрасна фигура одного из них, отсчитывающего ей деньги и явно что-то указывающего пишущему нотариусу: следует обратить внимание на то, что, хотя глаза его обращены к нотариусу, рукой он тем не менее прикрывает деньги, обнаруживая алчность, стяжательство и подозрительность. Подобным же образом и три фигуры, поддерживающие в воздухе одежду св. Франциска и изображающие Послушание, Терпение и Бедность, достойны похвал бесконечных, ибо в особенности в манере изображения тканей естественное падение складок свидетельствует о том, что Джотто был рожден, дабы просветить живопись. Кроме того, в том же произведении он изобразил синьора Малатесту на корабле столь естественно, что он кажется совсем живым, а некоторые моряки и другие люди живостью, выразительностью и телодвижениями, и в особенности фигура одного, который, разговаривая с другими и приложив руку к лицу, плюет в море, заставляют признать превосходство Джотто. И в самом деле, среди всех живописных работ, выполненных этим мастером, эта может назваться одной из лучших, ибо все многочисленные фигуры отличаются величайшим искусством и поставлены в смелые позы. И потому нет ничего удивительного в том, что синьор Малатеста не преминул щедро вознаградить и прославить его.

Закончив работы для этого синьора, он, по просьбе одного флорентинца, который был тогда приором в Сан Катальдо в Римини, выполнил с наружной стороны церковных дверей св. Фому Аквинского, читающего своей братии. Уехав оттуда, он возвратился в Равенну и в Сан Джованни Эванджелиста расписал фреской капеллу, получившую большое одобрение.

Он возвратился затем во Флоренцию с величайшими почестями и хорошим заработком, выполнил в Сан Марко темперой на дереве и на золотом фоне Распятие, превышающее естественную величину, которое было помещено в церкви по правую руку другое подобное же он выполнил в Санта Мариа Новелла, над которым вместе с ним работал его ученик Пуччо Капанна; оно и теперь еще находится над главными дверями при входе в церковь по правую руку над гробницей Гадди. И в той же церкви он выполнил св. Людовика над алтарной преградой для Паоло ди Лотто Ардингелли, которого он изобразил внизу с натуры вместе с супругой.

В следующем 1327 году Гвидо Тарлати из Пьетрамалы, епископ и синьор Ареццо, скончался в Масса ди Маремма по пути из Лукки, куда он ездил, дабы посетить императора, после чего тело его было перенесено в Ареццо и было предано погребению с величайшими почестями; Пьеро же Сакконе и Дольфо из Пьетрамалы, брат епископа, решили воздвигнуть ему мраморное надгробие, достойное величия такого мужа, бывшего духовным и мирским владыкой и главой гибеллинской партии в Тоскане. И посему написали они Джотто, чтобы он сделал рисунок гробницы богатейшей и наидостойнейшей почитания, и послали ему размеры, а помимо того, попросили прислать, по его усмотрению, в их распоряжение превосходнейшего скульптора из всех существовавших в Италии, ибо всецело полагались на его суждение. Джотто, отличавшийся любезностью, сделал и отослал им рисунок, по которому, как будет сказано на своем месте, и была сооружена названная гробница. А так как названный Пьеро Сакконе питал бесконечную любовь к достоинствам сего мужа, то вскоре по получении названного рисунка он, после взятия им Борго Сан Сеполькро, перевез оттуда в Ареццо образ работы Джотто с малыми фигурами, который позднее разбился на куски. Когда же комиссаром Ареццо был Баччо Гонди, флорентийский дворянин, любитель благородных искусств и всех доблестей, он с большим рвением разыскал куски этого образа и, собрав кое-какие, отвез их во Флоренцию, где хранит их с большим почтением вместе с принадлежащими ему некоторыми другими вещами работы того же Джотто, который выполнил столько вещей, что, если рассказать о них, и не поверишь. Так, несколько лет тому назад в бытность мою в камальдульской обители, где я выполнил много работ для тамошних преподобных отцов, я видел в одной келье очень красивое небольшое Распятие на золотом фоне с собственноручной подписью Джотто (перевезенное туда из Пизы преподобнейшим дон Антонио, который тогда был генералом камальдульской конгрегации). Распятие это, по словам преподобного Дон Сильвано Рацци, камальдульского монаха, хранится ныне в монастыре дельи Анджели во Флоренции, в келье настоятеля, как вещь редкостнейшая, ибо выполнено оно рукой Джотто, а вместе с ним и прекраснейшая небольшая картина работы Рафаэля Урбинского.

Для братьев-умилиатов в Оньисанти во Флоренции Джотто расписал капеллу и четыре доски и, между прочим, на одной из них – Богоматерь с многочисленными ангелами вокруг нее и с младенцем на руках, а также большое деревянное Распятие; Пуччо Капанна срисовал его и написал затем много таких распятий по всей Италии, хорошо усвоив манеру Джотто. В трансепте названной церкви, когда эта книга жизнеописаний живописцев, скульпторов и архитекторов печаталась в первый раз, находилась небольшая доска, расписанная Джотто темперой с тщательностью бесконечной, на которой было изображено Успение Богоматери с окружающими ее апостолами и Христом, принимающим в объятия ее душу. Работа эта художниками-живописцами весьма восхвалялась и в особенности Микеланджело Буонарроти, утверждавшим, как об этом говорилось, что подробности этой истории невозможно было написать красками более правдоподобно. Небольшой этот образ, говорю я, обративший на себя внимание, когда книга этих жизнеописаний впервые вышла в свет, позднее был оттуда убран кем-то, кто, по словам нашего поэта, стал святотатцем, так как ему, то ли из любви к искусству, то ли из благочестия, показалось, что эта вещь недостаточно ценится. И поистине было для тех времен чудом то, что Джотто достиг такой красоты в живописи, в особенности если принять во внимание, что искусству он обучался некоторым образом без учителя.

После всего этого в 1334 году июля 9-го дня приступили к строительству кампанилы Санта Мариа дель Фьоре, основанием которой служила площадка из пьетрафорте на том месте, где на глубину в двадцать локтей вычерпали воду и гравий; над этой площадкой, уложив порядочную забутовку высотой в двенадцать локтей от первоначального основания, вывели еще восемь локтей ручной кладки. И когда было положено начало работ, прибыл епископ города, который в присутствии всего духовенства и всех должностных лиц и заложил торжественно первый камень. Затем, в то время как работу эту продолжали по названной модели, сделанной в принятой в то время немецкой манере, Джотто нарисовал все истории, предназначавшиеся для украшений, и разметил с большой тщательностью белой, черной и красной краской на модели все те места, где должны были проходить камни и фризы. Кампанила внизу равнялась ста локтям, то есть каждая сторона равнялась двадцати пяти локтям, высота же составляла сто сорок четыре локтя. И если правда, я же считаю это истинной правдой, то, что написал Лоренцо ди Чоне Гиберти, то Джотто сделал не только модель этой колокольни, но также и часть скульптурных рельефных мраморных историй, где изображены олицетворения всех искусств. И названный Лоренцо утверждает, что видел модели рельефов работы Джотто, и в частности модели именно этих рельефов, чему можно легко поверить, ибо рисунок и изобретательность – отец и мать всех искусств, а не только одного. Кампанила эта по модели Джотто должна была над тем, что мы видим, иметь еще шатер, то есть квадратную пирамиду высотой в пятьдесят локтей, но, так как она была в немецком духе и в старой манере, новые архитекторы посоветовали ее не делать, ибо им казалось, что так будет лучше.

За все это Джотто был не только сделан флорентийским гражданином, но и награжден флорентийской Коммуной ста золотыми флоринами в год, что для тех времен было делом немалым, а также был назначен руководителем этой работы, которую продолжал после него Таддео Гадди, ибо сам он не прожил столько, чтобы увидеть ее законченной.

Пока же работа эта подвигалась вперед, он для монахинь Сан Джорджо написал образ, а во Флорентийском аббатстве три поясных фигуры в арке над дверью внутри церкви, ныне забеленных для того, чтобы в церкви стало светлее. А в большом зале подесты во Флоренции он написал Коммуну, которая вызвала много подражаний, где изобразил ее сидящей с жезлом в руке, в виде судьи, а над головой ее весы, находящиеся в равновесии в знак справедливого суда; помогают же ей четыре добродетели, а именно: Сила – духом, Благоразумие – законами, Справедливость – оружием и Умеренность – словами. Живопись прекрасна, а замысел правдив и своеобразен.

Затем он снова отправился в Падую, где выполнил много вещей и расписал много капелл, а сверх того в месте, именуемом Арена, – Мирскую славу, которая принесла ему много чести и выгоды. Он выполнил и в Милане кое-какие работы, рассеянные по всему городу и почитающиеся и поныне прекраснейшими. Наконец, не прошло и много времени, как, по возвращении из Милана, создав в жизни столь много прекрасных творений и быв не менее добрым христианином, чем превосходным живописцем, он отдал душу Богу в 1336 году, к большой горести всех своих сограждан и даже и всех тех, кто не знал его, а только о нем слышал, и был погребен, как того заслуживали его доблести, с почестями, ибо в жизни любили его все, в особенности люди превосходные во всех профессиях. Так, кроме Данте, о коем говорилось выше, также и Петрарка весьма почитал и его, и его творения, причем настолько, что в своем завещании он оставил синьору Франческо да Каррара, властителю Падуи, наряду с другими очень ценными для него вещами картину работы Джотто с изображением Богоматери как вещь редкостную и весьма ему дорогую. Слова же этого пункта

завещания гласят так:

Transeo ad dispositionem aliarum rerum; et praedicto igitur domino meo Paduano, quia et ipse per Dei gratiam поп eget, et ego nihil aliud habeo dignum se, mitto tabulam meam sive historiam Beatae Virginis Mariae, opus Jocti pictoris egregii, quae mini ah amiсо meo Michaele Vannis de Florentia missa est, in cuius pulchritudinem ignorantes поп intelligunt, magistri autem artis stupent: banc iconem ipsi domino lego, ut ipsa Virgo sibi sit propitia apud filium suum Jesum Christum и т.д. (Перехожу к распределению других вещей; и названному господину моему Падуанскому – ибо и сам он по милости божией не нуждается, и я ничем другим его достойным не владею – оставляю принадлежащую мне доску с изображением Благословенной Девы Марии работы Джотто, превосходного живописца, присланную мне из Флоренции другом моим Микеле Ванни, красоты которой невежды не понимают, мастера же искусства коей восхищаются; образ сей самому господину моему завещаю, дабы сама Благословенная Дева была ему заступницей перед своим сыном Иисусом Христом.)

И тот же Петрарка в одном из латинских писем в книге V «Писем к домашним» пишет следующие слова: Atque (ut a veteribus ad nova, ab externis ad nostra transgrediar) duos ego novi pidores egregios, nec formosos, Joctum Florentinum civem, cujus inter modernos fama ingens est, et Simonem Senensem. Novi scultores aliquot и т. д. (Знал я еще (переходя от старого к новому, от чужеземного к своему) двух живописцев не только превосходных но прекрасных: флорентийского гражданина Джотто, слава которого среди новых художников велика, и Симоне сиенца. Знал и некоторых ваятелей).

Погребен он был в Санта Мариа дель Фьоре с левой стороны при входе в церковь, где в память подобного мужа находится белая мраморная плита. И, как говорилось в жизнеописании Чимабуе, один комментатор Данте, современник Джотто, сказал: «Был и есть Джотто среди живописцев того же города Флоренции наивысший, о чем свидетельствуют его творения в Риме, Неаполе, Авиньоне, Флоренции, Падуе и многих других частях света».

Учениками его были Таддео Гадди, которого он, как говорилось, крестил, и Пуччо Капанна, флорентинец, написавший в Римини в церкви братьев-проповедников Сан Катальдо в совершенстве фреской трюм тонущего в море корабля с людьми, выбрасывающими вещи в воду, и среди многих моряков есть и сам Пуччо, написанный с натуры. Он же выполнил после смерти Джотто много работ в Ассизи, в церкви Сан Франческо, а во Флоренции в церкви Санта Тринита расписал возле боковых дверей, выходящих к реке, капеллу Строцци, где фреской изображено венчание Мадонны с хором ангелов, сильно напоминающих манеру Джотто, по сторонам же весьма отменно выполнены истории из жития св. Лучии. Во Флорентийском аббатстве он расписал капеллу Св. Иоанна Евангелиста, принадлежащую семейству Ковони, ту, что возле ризницы. В Пистойе же он расписал фреской главную капеллу церкви Сан Франческо и капеллу Св. Людовика весьма толковыми историями из жития этих святых. Посреди церкви Сан Доменико в том же городе находятся Распятие, Мадонна и св. Иоанн, выполненные с большой мягкостью, внизу же целый скелет, по которому видно, что Пуччо пытался проникнуть в первоосновы искусства, а это было для того времени делом неслыханным (на этой работе мы читаем его имя, написанное им самим, следующим образом: «Пуччо из Флоренции меня создал»). Его же работы в названной церкви над дверями Санта Мариа Нуова в арке – три поясных фигуры Богоматери с младенцем на руках, св. Петра с одной стороны и св. Франциска с другой. А в уже названном городе Ассизи в нижней церкви Сан Франческо он написал фреской с большой опытностью и весьма уверенно несколько историй из страстей Иисуса Христа, а в расписанной фреской капелле церкви Санта Мариа дельи Анджели – Христа во славе с Девой, молящей его за народ христианский; эта весьма хорошая работа вся закопчена лампадами и восковыми свечами, постоянно горящими там в большом количестве. И поистине, поскольку можно судить об этом, Пуччо, владея манерой и всеми приемами своего учителя Джотто, отлично умел ими пользоваться в своих работах, хотя, как полагают некоторые, он жил недолго, так как заболел и умер, перетрудившись над фресками. Его же работы, насколько известно, в той же церкви – капелла Св. Мартина и истории из жития этого святого, написанные фреской для кардинала Джентиле. Можно видеть также в середине улицы, именуемой Портика, бичуемого Христа и в рамке Богоматерь между св. Екатериной и св. Кларой. Его работы рассеяны и по многим другим местам, как, например, в Болонье, в трансепте церкви образ со страстями Христа и историями из жития св. Франциска, а также и другое, что, ради краткости, пропускаю. Скажу все же, что в Ассизи, где его работ больше всего и где, как мне кажется, он помогал писать Джотто, я обнаружил, что его считают тамошним гражданином и что в этом городе и теперь есть кое-кто из рода Капании. Отсюда легко можно вывести, что родился он во Флоренции, как сам об этом писал, и был учеником Джотто, но что впоследствии он женился в Ассизи и имел там детей, потомки коих ныне там проживают. Но так как не слишком важно иметь об этом точные сведения, достаточно и того, что был он хорошим мастером.

Равным образом учеником Джотто и весьма опытным живописцем был Оттавиано из Фаэнцы, который много написал в Сан Джорджо в Ферраре, обители монахов Монте Оливето; а в Фаэнце, где он жил и умер, он написал в арке над воротами Сан Франческо Богоматерь, св. Петра и св. Павла, а также много других вещей в названном его родном городе и в Болонье.

Учеником Джотто был также Паче из Фаэнцы, который долго жил вместе с ним и помогал ему во многих вещах; в Болонье же его работы на внешней стене Сан Джованни Деколлато несколько историй, написанных фреской. Паче этот был человеком стоящим и в особенности при выполнении малых фигур, о чем можно судить и ныне в церкви Сан Франческо в Форли по деревянному кресту и дощечке, написанной темперой, где изображены жизнь Христа и четыре небольшие истории из жития Богоматери, причем все выполнено весьма хорошо. Говорят, что он написал в Ассизи фреской в капелле св. Антония несколько историй из жития этого святого для герцога Сполети, погребенного там со своим сыном; пали они в одном из предместий Ассизи во время битвы, как видно из длинной надписи на саркофаге названной гробницы. В старой книге сообщества живописцев значится, что его же учеником был некий Франческо по прозванию Франческо ди маэстро Джотто, о котором ничего другого не знаю.

Был учеником Джотто и Гульельмо из Форли, расписавший помимо многих других работ капеллу главного алтаря в церкви Сан Доменико в Форли, на его родине. Учениками Джотто были также сиенцы Пьетро Лаурати и Симоне Мемми, флорентинец Стефано и Пьетро Каваллини, римлянин. Но так как о всех них говорится в жизнеописании каждого из них, здесь достаточно сказать, что они были учениками Джотто, который для своего времени рисовал очень хорошо и в той манере, о какой можно судить по многочисленным пергаментам, находящимся в нашей Книге рисунков, собственноручно разрисованным им акварелью, обведенной пером, со светотенью и выбеленными светами; по сравнению с рисунками мастеров, рисовавших до него, они – поистине чудо.

Джотто, как уже говорилось, был весьма остроумным и веселым и очень острым в своих шутках, о чем до сих пор жива память в этом городе, ибо, помимо того, что писал о них мессер Джованни Боккаччо, о многих и весьма прекрасных рассказывает Франко Саккетти в своих «Трехстах новеллах», некоторые из которых я не затруднюсь выписать точными словами самого Франко, дабы вместе с содержанием новеллы показать также и некоторые обороты и выражения тех времен. Итак, в одной из них включая заглавие, он пишет: «Новелла LXIII. – Джотто, великому живописцу, некий простой человек приносит щит, чтобы тот ему его расписал. Он же насмех расписывает его так, что заказчик остается посрамленным.

Вероятно, каждый слышал уже, кто такой был Джотто и что он был великим живописцем, превыше всех других. О славе его прослышал один грубый ремесленник и так как ему, чтобы попасть на службу в какой-нибудь замок, захотелось расписать свой щит, он и отправился в мастерскую Джотто с кем-то, кто нес за ним этот щит, и, придя туда, он нашел там Джотто и сказал: «Спаси тебя Господь, мастер, мне бы хотелось, чтобы ты написал мой герб на этом щите». Джотто, увидев человека и его обхождение, только и сказал, что: «Когда тебе это нужно?» – и тот ответил. Джотто сказал: «Сделаю», – и тот ушел. А Джотто, оставшись один, подумал про себя: «Что это значит? Насмех, что ли, мне его подослали? Пусть будет по его, однако никогда еще не приходилось мне расписывать щиты. Притащил мне его простой человек, да еще говорит, чтобы я ему изобразил его герб, будто он из французского королевского дома. Надо будет сделать ему потешный герб». Размышляя про себя таким образом, он поставил перед собой названный щит и, нарисовав на нем то, что задумал, сказал одному из своих учеников, чтобы тот закончил работу, и так тот и сделал. Роспись же эта представляла собой шлем, нашейник, пару нарукавников, пару железных перчаток, панцирь, пару набедренников и наколенников, меч, кинжал и копье. И вот почтенный человек, который и сам толком не знал, кто он таков, явился к мастеру и сказал: «Ну как, мастер, расписал щит?» «Еще бы, – сказал Джотто, – а ну-ка, принесите его сюда». Когда принесли щит, этот дворянин по заказу стал разглядывать его и говорит Джотто: «Что за мазню ты мне здесь намалевал?» Джотто говорит: «Придется тебе заплатить за эту мазню». Тот говорит: «Не заплачу за это и четырех грошей». Джотто говорит: «А ты что мне заказал написать?» А тот отвечает: «Мой герб». Джотто говорит: «А разве это не герб? Чего же здесь не хватает?» А тот говорит: «Ну, тогда ладно». Джотто говорит: «Нет, не ладно, а плохо. Клянусь Богом – ты большой дурак. Если бы тебя спросили, кто ты, ты едва ли сумел бы ответить, а ты приходишь сюда и говоришь: напиши мне мой герб. Благо ты был бы из рода Барди. Но какой у тебя герб? Кем были твои предки? И не стыдно тебе: не успел родиться на свет, и уже рассуждаешь о гербе, будто герцог Баварский. Я изобразил на твоем щите полные доспехи, если чего не хватает – скажи, а я допишу». Гот и говорит: «Ты и обругал меня, и щит мне испортил». С тем и ушел и подал на Джотто в суд. Джотто является и предъявляет ему иск, требуя за роспись два флорина, за которые подрядился. Судьи выслушали обе стороны и, так как Джотто говорил гораздо лучше, постановили, чтобы тот взял себе расписанный щит и заплатил шесть лир Джотто, так как Джотто был прав. Вот и пришлось тому согласиться взять щит и заплатить, и он был отпущен. Так не знал он себе цены, а его оценили, ведь всякий проходимец норовит иметь герб и родословную, а у иного и отца-то подобрали в приюте подкидышей».

Говорят, что, когда Джотто в молодости еще жил у Чимабуэ, он изобразил как-то на носу одной из фигур, написанных Чимабуе, муху столь естественно, что когда мастер возвратился, дабы продолжить работу, он несколько раз пытался согнать ее рукой, думая, что она настоящая, пока не заметил своей ошибки. Я мог бы рассказать о многих других шутках Джотто и о многочисленных острых его ответах, но, пожалуй, достаточно мне сказать здесь лишь о вещах, имеющих отношение к искусству, остальное же предоставляю Франко и другим.

В конце концов, так как память о Джотто осталась не только в произведениях, вышедших из рук его, но и в тех, что вышли из рук писателей того времени, и так как он обрел истинный способ живописи, утерянный за многие до него годы, то согласно общественному постановлению и благодаря хлопотам и особой милости великолепного Лоренцо деи Медичи Старшего, в знак преклонения перед доблестями сего мужа в Санта Мариа дель Фьоре было установлено его изображение, изваянное из мрамора превосходным скульптором Бенедетто да Майано с нижеприведенными стихами, сочиненными божественным мужем мессером Анджело Полициано, дабы всякий достигший превосходства в любой деятельности имел надежду на то, что и его вспомянут, как по заслугам вспомянули Джотто за великие его достоинства:

Ille ego sum, per quem picture extincta revixit,

Cui quam recta manus, tarn fuit et facilis.

Naturae deerat nostrae quod defuit arti:

Plus licuit nulli pingere, nee melius.

Miraris turrim egregiam sacro aere sonantem?

Haec quoque de modulo crevit ad astra meo.

Denique sum Jottus, quid opus fuit ilia referre?

Hoc nomen longi carminis instar erit.

(Я – это тот, кем угасшая живопись снова воскресла.

Чья столь же тонкой рука, сколько и легкой была,

В чем недостаток искусства, того не дала и природа,

Больше никто не писал, лучше – никто не умел.

Башне ль дивишься великой, звенящей священною медью?

Циркулем верным моим к звездам она взнесена.

Джотто – прозвание мне. Чье творение выразит это?

Имя мое предстоит долгим, как вечность, хвалам.)

А чтобы наши потомки могли увидеть собственноручные рисунки Джотто и по ним убедиться еще больше в превосходстве мужа сего, я в моей упоминавшейся уже Книге поместил несколько чудесных, собранных мной с большими трудами и затратами и не меньшим рвением.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АГОСТИНО И АНЬОЛО СИЕНСКИХ СКУЛЬПТОРОВ И АРХИТЕКТОРОВ

Среди других, обучавшихся в школе пизанских скульпторов Джованни и Никкола, сиенцы Агостино и Аньоло, к жизнеописанию коих мы теперь приступаем, преуспели как превосходнейшие по тем временам скульпторы. Оба они, насколько мне удалось обнаружить, родились от отца и матери, сиенцев, а предки их были архитекторами, ибо ими в 1190 году в правление трех консулов была завершена Фонтебранда и затем в следующем году при тех же консулах – таможня в том же городе и другие постройки, И поистине видим мы, что в некоторых семьях семена доблести, однажды зародившись, зачастую вскоре там же и прорастают и дают побеги, приносящие затем плоды больше и лучше тех, что были у первоначальных растений. Так и Агостино и Аньоло, внеся большое улучшение в манеру Джованни и Никкола, пизанцев, обогатили искусство лучшим рисунком и выдумкой, как ясно показывают их творения.

Говорят, что вышеназванный Джованни, возвращаясь из Неаполя в Пизу в 1284 году, остановился в Сиене, дабы составить проект и заложить фасад собора с тремя главными дверями, каковой должен был быть весь богато украшен мрамором, и что тогда же к нему присоединился Агостино, которому было не более пятнадцати лет, для работы над скульптурой, первоосновы коей он уже изучил и к которой он имел склонность не меньшую, чем к архитектуре. Итак, под руководством Джованни он путем постоянных занятий превзошел в рисунке, в изяществе и манере всех своих сотоварищей настолько, что каждый говорил о нем, что он был правым глазом своего учителя. А так как лица, любящие друг друга, желают один другому, превыше всех иных благ природы, души или судьбы, таланта, который единственно делает людей великими и благородными, мало того – счастливейшими как в этой, так и в иной жизни, то и Агостино, пользуясь случаем своего знакомства с Джованни, привлек Аньоло, своего младшего брата, к тому же занятию. Сделать это затруднений ему не представилось, ибо, общаясь с Агостино и другими скульпторами, Аньоло уже и раньше, видя почести и пользу, извлекаемые из этого искусства, загорелся сильным желанием и страстью посвятить себя скульптуре, и даже раньше, чем подумал об этом Агостино, Аньоло уже сделал тайно несколько вещей. И вот, когда Агостино работал с Джованни над мраморной доской главного алтаря епископа аретинского, о коей рассказывалось выше, он добился привлечения к этой работе и названного Аньоло, своего брата, который проявил себя в этом произведении так, что по его окончании он в совершенстве своего искусства оказался не уступающим Агостино. Когда же Джованни в этом убедился, то он после этой работы стал пользоваться услугами и того и другого в прочих многочисленных своих работах, выполнявшихся им в Пистойе, Пизе и других местностях.

А так как занимались они не только скульптурой, но и архитектурой, то не прошло много времени, как Агостино в Сиене при правлении Девяти выполнил проект их

дворца в Мальборгетто, а было это в 1308 году. Этим он приобрел на родине такую известность, что и тот и другой, по возвращении после смерти Джованни в Сиену, были назначены общественными архитекторами, после чего позднее, в 1317 году, по их указаниям был выстроен северный фасад собора, а в 1321 году по их же проекту начали строить Порта Романа в том виде, какой они имеют ныне. Закончены же они были в 1326 году; ворота эти раньше именовались Порта Сан Мартино. Они перестроили также ворота в Туфи, называвшиеся раньше Порта ди Санта Агата аль Арко. В том же году по проекту тех же Агостино и Аньоло были начаты церковь и монастырь св. Франциска по почину кардинала гаэтского, апостолического легата. Вскоре после этого через кого-то из Толомеи, пребывавших в изгнании в Орвието, Агостино и Аньоло были вызваны туда, дабы выполнить несколько скульптур для попечительства Санта Мариа в этом городе. Отправившись туда для этой цели, они выполнили из мрамора несколько скульптурных пророков, которые и ныне среди других работ на том же фасаде остаются лучшими и наиболее пропорциональными в этом столь прославленном творении. Случилось же, что в 1326 году Джотто, как об этом говорилось в его жизнеописании, был приглашен в Неаполь герцогом калабрийским Карлом, пребывавшим тогда во Флоренции, дабы выполнить королю Руберто некоторые вещи в Санта Кьяра и других местах того же города. Когда же по пути туда Джотто проезжал через Орвието, дабы взглянуть на произведения, выполненные и выполнявшиеся там столькими мастерами, ему захотелось осмотреть все внимательно. А так как больше всех остальных скульптур ему понравились Пророки сиенцев Агостино и Аньоло, то и пошло отсюда, что Джотто не только похвалил и, к большому их удовольствию, включил их в число друзей своих, но и отправил их к Пьеро Сакконе из Пьетрамалы, как наилучших из живших тогда скульпторов для выполнения, как об этом говорилось в жизнеописании самого Джотто, гробницы епископа Гвидо, синьора и епископа аретинского. И таким образом именно потому, что Джотто, видевший в Орвието произведения многих скульпторов, признал лучшими произведения сиенцев Агостино и Аньоло, им и было поручено выполнение названной гробницы, однако по проекту Джотто и по модели, посланной им названному Пьеро Сакконе. Закончили эту гробницу Агостино и Аньоло в течение трех лет, работая с большим прилежанием, и установили ее в церкви епископства Аретинского, в капелле Св. Даров. На саркофаге с консолями, покрытыми искусно выполненной порезкой, покоится высеченное из мрамора тело епископа, а по сторонам ангелы очень изящно раздвигают занавески. Кроме того, в филенках полурельефом высечены двенадцать историй из жизни и деяний названного епископа с бесчисленным количеством малых фигур. Рассказать содержание этих историй мне не покажется затруднительным, дабы видно было, с каким терпением они выполнены и как оба скульптора добивались в своей работе хорошей манеры.

На первой изображено, как епископ при помощи миланской партии гибеллинов приславшей ему четыреста каменщиков и денежные средства, перестраивает заново стены Ареццо, удлиняя их настолько, чтобы они получили форму галеры; на второй – взятие Лучиньяно ди Вальдикьяна; на третьей – взятие Кьюзи; на четвертой – взятие Фрондзоли, в то время укрепленного замка над местечком Поппи, принадлежавшего сыновьям графа Баттифолле; на пятой – замок Рондине после многомесячной осады аретинцами сдается, наконец, епископу; на шестой – взятие замка Бучине в Вальдарно; на седьмой – штурм крепости Капрезе, принадлежавшей графу Ромена и выдержавшей многомесячную осаду; на восьмой – по приказанию епископа разрушается замок Латерино и крест-накрест перекапывается возвышающийся над ним холм, дабы нельзя было больше возвести там укреплений; на девятой мы видим, как епископ разрушает и предает огню и пламени Монте Сансовино, изгоняя оттуда всех обитателей; на одиннадцатой – венчание епископа митрой, причем примечательны красивые одежды пехотинцев и конников, а также и другого люда; на двенадцатой, наконец, мы видим, как его люди несут его из Монтенеро, где он заболел, в Массу и оттуда затем после его кончины в Ареццо. Вокруг этой гробницы, кроме того, во многих местах – эмблемы гибеллинов и герб епископа, а именно шесть квадратных золотых камней на лазурном поле, расположенные в том же порядке, как шесть шаров в гербе Медичи. Герб этот епископского рода был описан братом Гвиттоне, рыцарем и поэтом аретинским, при описании местоположения замка Пьетрамала, откуда это семейство было родом, сказавшим:

Джильон и Кьясса встретились на воле

Там, где мои когда-то жили предки,

У коих шесть камней в лазурном поле.

Итак, Аньоло и Агостино, сиенские скульпторы, выполнили эту работу с величайшим искусством и изобретательностью и с наибольшим прилежанием, когда-либо виденным в любой вещи, выполненной в те времена. И поистине они заслуживают восхваления бесконечного, изобразив там столько фигур, столько местностей, городов, башен, коней, людей и других вещей, что просто чудо. И хотя гробница эта в большей своей части была повреждена французами герцога Анжуйского, кои в отместку врагам своим за какие-то полученные ими обиды разграбили большую часть этого города, тем не менее она обнаруживает, что была выполнена с большим пониманием дела, названными Агостино и Аньоло, которые высекли на ней весьма крупными литерами следующие слова: Hoc opus fecit magister Augustinus et magister Angelus de Senis.( Эту работу выполнил мастер Аньоло из Сиены). После этого в 1329 году они выполнили в Болонье мраморную доску для церкви Сан Франческо в прекраснейшей манере; на ней помимо богатейших резных украшений они сделали фигуры высотой в полтора локтя: Христа, венчающего Богоматерь, и по сторонам по три подобных же фигуры святых Франциска, Якова, Доминика, Антония Падуанского, Петрония и Иоанна Евангелиста; а под каждой из названных фигур высечена в низком рельефе история из жития святого, находящегося над ней, и во всех этих историях – бесконечное количество полуфигур, образующих по обычаю того времени богатое и красивое убранство. Явственно видно, что Агостино и Аньоло потратили на это произведение труд огромнейший и вложили в него всяческое старание и рвение, ибо поистине работа эта достойна была восхваления, и на ней, хотя и наполовину стертые, все же можно прочитать их имена и дату, на основании чего, зная, когда они ее начали, можно увидеть, что трудились они над ее выполнением целых восемь лет; правда, в то же время сделали они также много других вещиц в разных Других местах и для разных лиц. И вот в то время, как они работали в Болонье, город этот при посредстве папского легата добровольно отдался церкви, папа же, в свою очередь, обещал переехать со своим двором на жительство в Болонью, но для своей безопасности пожелал построить там замок или же крепость. Болонцы согласились на это, и крепость была быстро воздвигнута по проекту и под руководством Агостино и Аньоло; однако существование ее было весьма кратковременным, ибо болонцы, узнав, что многочисленные обещания папы были совершенно пустыми, сломали и разрушили названную крепость гораздо быстрее, чем ее построили. Говорят, что в то время, когда оба эти скульптора жили в Болонье, река По стремительно вышла из русла, причинив невероятный ущерб мантуанской и феррарской землям и умертвив более десяти тысяч человек, которые погибли при этом, а также опустошив всю местность на много миль вокруг, и что потому они были приглашены и, как люди изобретательные и опытные, нашли способ вернуть сей ужасный поток в его ложе, укротив его насыпями и другими полезнейшими береговыми укреплениями, и это послужило к большому их прославлению и пользе, ибо помимо того, что они приобрели известность, они получили почетнейшие награды от синьоров мантуанских и от Эсте.

После этого в 1338 году они возвратились в Сиену, где под их руководством и по их проекту была выстроена новая церковь Санта Мариа близ старого собора в сторону площади Манетти, а немного спустя сиенцы, оставшиеся весьма удовлетворенными всеми работами, которые были ими выполнены, постановили по этому случаю осуществить то, о чем рассуждали до того времени многократно, но напрасно, а именно соорудить общественный фонтан на главной площади насупротив дворца Синьории. И так как попечение об этом было возложено на Агостино и Аньоло, то они и провели по свинцовым и глиняным трубам, хотя и было это весьма затруднительно, воду к этому фонтану, который и начал бить в 1343 году, первого июня, к великому удовольствию и удовлетворению всего города, оставшегося посему весьма обязанным доблести обоих этих своих граждан. В то же самое время строился зал Большого совета палаццо дель Пубблико и равным же образом под их же руководством и по их же проекту была завершена в 1344 году башня названного палаццо, на которую были повешены два больших колокола, один из которых был получен из Гроссетто, другой же был вылит в Сиене. В конце концов Аньоло попал в город Ассизи, где в нижней церкви Св. Франциска соорудил капеллу и мраморную гробницу для брата Наполеоне Орсини, который был кардиналом и монахом-францисканцем и умер в этом городе. Агостино, оставшийся в Сиене на общественной службе, скончался в то время, когда выполнял рисунок украшений для названного фонтана на площади, и был с почестями погребен в соборе. Я не нашел ничего и поэтому ничего не могу и сказать о том, как и когда умер Аньоло, а также и о других значительных работах, выполненных обоими братьями, и потому пусть будет здесь конец их жизнеописанию.

Теперь же, так как несомненно было бы ошибкой, следуя временному порядку оставить без упоминания некоторых из тех, которые, хотя и не сделали столько, что можно было бы составить все их жизнеописания, тем не менее как-то обогатили искусство и мир красотой и удобством, я, воспользовавшись, случаем, ибо выше говорилось об аретинских епископстве и приходской церкви, замечу, что Пьетро и Паоло, аретинские ювелиры, учившиеся рисованию у сиенцев Аньоло и Агостино, первые выполнили резцом крупные работы, обладавшие некоторыми достоинствами. Так, для протопресвитера приходской церкви в Ареццо они выполнили серебряную голову естественной величины, в которую была помещена глава св. Доната, епископа и покровителя названного города; работу эту нельзя не похвалить как потому, что на ней были выполнены эмалью несколько весьма прекрасных фигур и другие украшения, так и потому, что она была, как уже сказано, одной из первых вещей, обработанных резцом.

Почти в то же время или немногим раньше цех Калимара во Флоренции заказал мастеру Чоне, превосходному ювелиру, если не весь, то большую часть серебряного алтаря св. Иоанна Крестителя с многочисленными историями из жития этого святого вырезанными на серебряном листе толковыми полурельефными фигурами. Произведение это как за свои размеры, так и за новизну почиталось всяким ее видевшим удивительным. Тот же мастер Чоне в 1330 году, когда под сводами собора Санта Репарата было обретено тело св. Зиновия, включил в серебряную голову натуральной величины остаток главы названного святого, что и ныне хранится в серебряной голове и носится во время процессий; голова эта почиталась тогда вещью прекраснейшей и принесла большую известность художнику, который вскоре после скончался в богатстве и славе великой.

Мастер Чоне оставил много учеников и среди прочих аретинца Форцоре ди Спинелло, выполнявшего резцом всякие отличнейшие работы, в особенности же превосходно истории из серебра, залитого на огне эмалью, о чем свидетельствуют в аретинском епископстве митра с прекраснейшей отделкой эмалью и очень красивый серебряный посох. Он же работал для кардинала Галеотто из Пьетрамалы над многими серебряными вещами, кои после смерти кардинала остались монахам в Верниа, где тот пожелал быть погребенным и где помимо постройки, возведенной там графом Орландо, синьором Кьюзи, небольшого замка под Верниа, он построил церковь и много монастырских помещений, нигде не оставив после себя ни герба своего, ни какой-либо другой памяти. Учеником мастера Чоне был также Леонардо ди сер Джованни, флорентинец, который при помощи резца и паяльной трубки и, владея рисунком, лучшим, чем тот, коим обладали до него другие, выполнил много работ, и в особенности алтарь и серебряный образ для Сан Якопо в Пистойе; в этой работе помимо многочисленных историй весьма восхвалялась находящаяся в середине фигура св. Иакова высотой более локтя, круглая и выполненная столь чисто, что кажется скорее вылитой, чем вырезанной резцом. Фигура эта помещается среди названных историй алтарной доски, вокруг же обходит фриз из эмалевых букв, гласящих следующее: Ad honorem Dei et Sancti Jacobi Aposloli, hoc opus factum fuit tempore Domini Franc. Pagni dictae operae operarii sub anno 1371, per me Leonardum ser Io, de Floren. aurific (Во славу Господа и святого апостола Иакова работа сия выполнена во времена господина Франческо Паньи, попечителя названной работы, в 1371 году, мною, Леонардо ди сер Джованни, флорентийским ювелиром.).

Возвратимся же теперь к Агостино и Аньоло. Было у них много учеников, кои после них выполнили много архитектурных и скульптурных вещей в Ломбардии и других местностях Италии, и среди прочих мастер Якопо Ланфрани из Венеции, заложивший церковь Сан Франческо в Имоле и выполнивший там скульптуры на главных дверях, где вырезал свое имя и дату, каковой был 1343 год. В Болонье тот же мастер Якопо воздвиг в церкви Сан Доменико мраморную гробницу для Джованни д'Андреа Кальдуино, доктора прав и секретаря папы Климента VI, и другую, прекраснейшей работы, также из мрамора и в той же церкви выполнил для Таддео Пепполи, блюстителя народа и справедливости в Болонье; и в том же 1347 году, когда была завершена эта гробница, или немногим раньше, мастер Якопо отправился в Венецию, к себе на родину, и заложил там при доже мессере Андреа Дандоло церковь Сант Антонио, которая раньше была деревянной, по заказу одного флорентийского аббата из древнего семейства Абати; завершена была эта церковь в 1349 году. Венецианцы Якобелло и Пьетро Паоло, которые также были учениками Агостино и Аньоло, соорудили в Сан Доменико в Болонье мраморную гробницу для мессера Джованни да Линьяно, доктора прав, в 1383 году. Все эти и многие другие скульпторы работали долгое время, следуя одной и той же манере, которую они и распространили по всей Италии. Полагают также, что и тот пизарец, который помимо многих других вещей построил на родине церковь Сан Доменико со скульптурными мраморными дверями, с тремя круглыми фигурами Бога Отца, св. Иоанна Крестителя и св. Марка, был учеником Агостино и Аньоло, о чем свидетельствует его манера. Эта работа была закончена в 1385 году. Но так как я стану слишком многословным, если пожелаю упомянуть подробно о работах, выполненных в этой манере многочисленными мастерами тех времен, я думаю, что сказанного мною в общих чертах пока достаточно, и главным образом потому, что подобные работы не приносят особой пользы для нашего искусства. О перечисленных же выше мастерах, как мне казалось, следовало упомянуть, ибо, если они и не заслуживают того, чтобы о них говорить пространно, все же, с другой стороны, ›ни не таковы, чтобы можно было обойти их полным молчанием.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ СТЕФАНО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА И УГОЛИНО СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

Стефано, флорентийский живописец и ученик Джотто, был в такой степени превосходным, что не только превзошел всех, до него для искусства потрудившихся, но и самого учителя опередил настолько, что почитаем был, и по заслугам, лучшим из всех живописцев, дотоле существовавших, о чем явственно свидетельствуют и творения его. Он написал фреской Богоматерь на Кампо Санто в Пизе, которая по колориту и рисунку кое в чем лучше творений Джотто, а во Флоренции – во дворе монастыря Санто Спирито – три небольших люнеты под арками также фреской, на первой из коих, там, где Преображение Христово с Моисеем и Илией, он представил, вообразив себе, каким должно было быть ослепившее их сияние, трех учеников в необыкновенных и прекрасных положениях и закутанных в одежды таким образом, что видно, как он изображает складки по-новому, пытаясь найти под ними обнаженное тело, чего до тех пор не делалось и на что, как я уже говорил, не обращал внимания и сам Джотто. Под той аркой, где он написал Христа, исцеляющего бесноватую, он в совершенстве изобразил в перспективе некую постройку в манере тогда мало известной, придав ей хорошую форму и лучшее расположение частей; и исполнив это по-новому, с величайшей осмысленностью, он показал такое искусство и такую изобретательность и пропорциональность в изображении колонн, дверей, окон и карнизов и приемы, столь отличавшиеся от других мастеров, что кажется, будто он начал в какой-то степени различать свет хорошей и современной манеры современных наших художников. Среди других хитроумных вещей он выдумал также весьма замысловатую лестницу, которая, будь то в живописном изображении или в постройке, в любом случае отличается хорошим рисунком и богатством и является полезнейшим изобретением, настолько удобным, что им и воспользовался великолепный Лоренцо Старший деи Медичи при строительстве внешней лестницы дворца в Поджо-а-Кайано, ныне главной виллы светлейшего синьора герцога. Под другой арочкой – история Христа, спасающего св. Петра во время кораблекрушения, написанная столь прекрасно, что кажется, будто слышишь голос Петра, говорящего: Domine, salve nos, perimus (Господи, спаси нас, погибаем). Работа эта признается еще более превосходной, чем другие, ибо помимо мягкости тканей и нежных переходов в выражениях лиц виден испуг во время морской бури, и апостолы, раздираемые разными волнениями и морскими страхами, изображены в положениях весьма соответственных и всегда прекраснейших. И хотя время погубило частично труды, вложенные Стефано в это творение, все же, хотя и смутно, можно увидеть, как живо сопротивляются названные апостолы ярости ветров и морским волнам; работа эта, весьма превозносимая нашими современниками, в те времена, когда она была исполнена, должна была несомненно казаться чудом во всей Тоскане.

После этого он написал в первом дворе Санта Мариа Новелла Фому Аквинского возле двери, где выполнил также Распятие, которое позднее было испорчено дурной манерой подновлявших его других живописцев. Равным образом он начал, но не закончил капеллу в церкви, сильно попорченную временем, где мы видим, как из-за гордыни Люцифера ангелы сыплются вниз в разные стороны, причем следует обратить внимание на то, что сокращение рук, туловища и ног фигур изображено гораздо лучше, чем такие сокращения изображались раньше, благодаря чему мы можем понять, что Стефано обнаружил и показал нам частично те трудности, которые впоследствии были с большими знаниями преодолены мастерами, получившими признание за то, что показали нам в этом свое совершенство; недаром и получил он от художников прозвище «обезьяна природы».

Будучи приглашенным в Милан, Стефано начал много вещей для Маттео Висконти, однако закончить их не мог, ибо заболел от перемены воздуха и принужден был возвратиться во Флоренцию, где, восстановив здоровье, выполнил фреской в трансепте церкви Санта Кроче, в капелле Азини историю из мученичества св. Марка, как похищают его тело, со многими неплохо написанными фигурами.

Будучи затем приглашен в Рим как ученик Джотто, он выполнил фреской в главной капелле Сан Пьетро, там, где алтарь названного святого, несколько историй из жизни Христа между окнами большой ниши с такой тщательностью, что видно, насколько он уже приблизился к современной манере, значительно превзойдя рисунком и другими вещами своего учителя Джотто. Затем в Арачели на столбе по левую руку от главной капеллы он написал фреской св. Людовика, весьма одобренного за живость, не встречавшуюся до того времени даже у Джотто. И поистине была у Стефано большая мягкость в рисунке, как это можно видеть в упоминавшейся нашей Книге по одному листу с его рисунком, на котором Преображение, написанное им во дворе Санто Спирито, изображено так, что, по моему разумению, он рисовал гораздо лучше, чем Джотто.

Отправившись затем в Ассизи, он начал фреской изображение Небесной Славы в нише главной капеллы нижней церкви Сан Франческо, там, где хор; и хотя он и не закончил ее, все же в том, что сделано, видна такая тщательность, более которой и пожелать невозможно. На этой работе мы видим начатый круг святых мужей и жен со столь прекрасным разнообразием лиц молодых, пожилых и старых, что лучшего и быть не может, и мы опознаем в сих блаженных душах манеру столь мягкую и плавную, что кажется почти невероятным, что это было сделано в те времена рукой Стефано, который все же это сделал. В фигурах этого круга закончены только головы, над которыми находится хор ангелов, резвящихся в разных положениях и несущих в руках соответствующие богословские символы; все они обращены к распятому Христу, расположенному посередине этой работы над головой св. Франциска, окруженного сонмом святых. Сверх этого он выполнил по краям несколько ангелов, каждый из которых держит в руке по одной из тех церквей, о которых пишет в Апокалипсисе св. Иоанн Евангелист; и ангелы эти изображены с таким изяществом, что поражаюсь, как нашелся в те времена художник, обладавший столькими знаниями. Принялся Стефано за эту работу с тем, чтобы довести ее до совершенства, и это ему удалось бы, но ему пришлось оставить ее незавершенной и вернуться по важным своим делам во Флоренцию.

Пребывая там ради этого, он, дабы не терять времени, расписал для Джанфильяцци на набережной Арно между их домами и Понте алла Карайя на одном из углов небольшой табернакль, где изобразил шьющую Богоматерь, которой сидящий одетый младенец протягивает птицу; как бы ни была мала эта работа, тем не менее и она заслуживает восхваления не меньшего, чем крупные его творения, еще более мастерски выполненные. Закончив этот табернакль и развязавшись со своими делами, он, будучи приглашен в Пистойю тамошней Синьорией, получил в 1346 году заказ расписать капеллу св. Иакова, на своде которой он выполнил Бога Отца с несколькими апостолами, а на стенах – истории из жития названного святого, и главным образом, как его мать, жена Заведея, просит Иисуса Христа поместить двух сыновей ее – одного по правую руку, другого по левую руку – в Царствии Отца Его. Рядом с этой историей он превосходно написал усекновение главы названного святого.

Считают, что Мазо, прозванный Джоттино, о котором будет сказано ниже, был сыном этого Стефано; и хотя по сходству имен многие считают его сыном Джотто, я по кое-каким виденным мною выдержкам и по некоторым надежным воспоминаниям, написанным Лоренцо Гиберти и Доменико дель Грилландайо, уверен в том, что он, скорее, был сыном Стефано, чем Джотто. Как бы там ни было, возвратимся к Стефано, о котором можно сказать, что после Джотто он внес в живопись огромнейшее улучшение, ибо, помимо того, что он был более разнообразен в выдумках, колорит его был более плавным, и у него было больше «сфумато», чем у всех остальных, главным же образом он не имел соперников в своей тщательности. Что же касается введенных им перспективных сокращений, хотя он и обнаружил в них, как я говорил, дурную манеру из-за трудностей в их выполнении, можно тем не менее утверждать, что первый исследователь этих трудностей заслуживает гораздо большей славы, чем те, кто за ним следуют, хотя бы и в более упорядоченной и правильной манере. И потому мы должны быть весьма обязанными Стефано, ибо тот, кто идет в темноте и, указывая путь, ободряет других, становится причиной того, что и мы, нащупав трудные места, с течением времени с ложного пути приходим к желанной цели.

Также и в Перудже, в церкви Сан Доменико, он начал фрески в капелле Св. Екатерины, оставшиеся незавершенными.

В одно время со Стефано жил ближайший его друг Уголино, сиенский живописец, имевший имя весьма доброе и расписавший много досок и капелл по всей Италии; впрочем, он во многом придерживался греческой манеры, ибо, дожив с ней до старости, он из некоторого своего упрямства желал постоянно держаться скорее манеры Чимабуе, чем столь почитаемой манеры Джотто. Работы же Уголино – доска главного алтаря Санта Кроче, вся на золотом фоне, и другая доска, простоявшая много лет на главном алтаре церкви Санта Мариа Новелла и находящаяся ныне в капитуле, где испанская нация совершает ежегодно торжественнейшее празднование дня св. Иакова и другие в честь его заупокойные и иные службы. Помимо этого, выполнил он много других весьма добротных вещей, не отступая, однако, от манеры своего учителя. Он же написал находившуюся на кирпичном столбе лоджии, выстроенной Лапо на площади Орсанмикеле, Богоматерь, которая немного лет спустя совершила столько чудес, что лоджия долгое время была полна приношений, да и поныне весьма почитается. Наконец, в капелле мессера Ридольфо де Барди, что в Санта Кроче, там, где Джотто написал житие св. Франциска, он выполнил на доске алтаря темперой Распятие с плачущими Магдалиной и св. Иоанном и двумя монахами по сторонам. Отошел из этой жизни Уголино, будучи в преклонном возрасте, в 1349 году и был с почестями погребен в Сиене, на своей родине.

Возвратимся, однако, к Стефано. Говорят, что он был также хорошим архитектором, и то, что о нем выше сказано, подтверждает это; умер он, как говорят, в первом юбилейном 1350 году в возрасте сорока девяти лет и был погребен в Санто Спирито, в склепе своих предков, со следующей эпитафией: Stephano Florentine pictori (in) fatiundis imaginibus ac colorandis figuris nulli unquam inferiori; affines moesiiss. pos. Vix an XXXXIX (Стефано, флорентинцу, живописцу, в выполнении образов и расцветке фигур никому не уступавшему, опечаленные близкие воздвигли. Жил он 49 лет).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕТРО ЛАУРАТИ СИЕНСКОГО

Пьетро Лаурати, превосходный сиенский живописец, доказал своей жизнью, как велико бывает удовлетворение настоящих мастеров своего дела, коль скоро они услышат, что творения их ценятся и на родине, и за ее пределами, и увидят, как они всем желательны, ибо и его в течение всей его жизни приглашали и ласкали по всей Тоскане. Впервые же о нем узнали по историям, написанным им фреской в Сиене, в Оспедале делла Скала, в коих он подражал распространившейся по всей Тоскане манере Джотто столь хорошо, что с большим основанием полагали, что он, как это позднее и случилось, окажется лучшим мастером, чем были Чимабуе и Джотто и другие, ибо фигуры, изображающие Деву Марию, поднимающуюся в сопровождении Иоакима и Анны по ступеням храма, где ее встречает священник, а также и в Обручении так прекрасно задрапированы в свои простые одежды, что выражение их лиц являет величие, а расположение фигур прекраснейшую манеру. Из-за этой именно работы, которая была началом проникновения в Сиену хорошего способа живописи, ставшего светочем для стольких прекрасных талантов, процветавших во все времена в этом городе, и был приглашен Пьетро в Монте Оливето ди Кьюзури, где он расписал темперой доску, находящуюся ныне в парадизе под церковью.

Во Флоренции он расписал затем насупротив левых дверей церкви Санто Спирито, на том углу, где теперь мясная лавка, табернакль, который за мягкость в лицах и обнаруживающуюся во всем остальном нежность заслуживает высшей похвалы всякого сведущего художника. Из Флоренции он отправился в Пизу, где на Кампо Санто, на стене, что подле главных ворот, написал все жития святых отцов со столь живыми чувствами и в столь прекрасных положениях, что при сравнении с Джотто он заслужил похвалы величайшие, выразив в некоторых лицах рисунком и красками всю тy живость, какую только могла проявить манера тех времен.

Переехав из Пизы в Пистойю, он в Сан Франческо написал темперой на доске Богоматерь, окруженную несколькими ангелами, очень хорошо расположенными, а в пределле под этой доской на некоторых историях изобразил несколько малых фигур, столь подвижных и столь живых, что по тем временам это было вещью удивительной и довольный сам не меньше, чем другие, он пожелал подписаться такими словам: Petrus Laurati de Senis (Петр. сын Лаурати из Сиены).

После чего в 1355 году Пьетро был приглашен в Ареццо пресвитером мессере Гульельмо и попечителями приходской церкви, среди которых тогда был Маргарито Боски; в церкви этой, выстроенной задолго до того по лучшему проекту и в лучшей манере, чем любая другая, выстроенная до того времени в Тоскане, которая, как уже говорилось, была украшена рукой Маргаритоне каменной облицовкой и резьбой, он расписал фреской абсиду и всю большую нишу капеллы главного алтаря, изобразив там двенадцать историй из жития Богоматери с большими фигурами в естественную величину, начиная с изгнания из храма Иоакима и до Рождества Иисуса Христа. В историях этих, выполненных фреской, можно узнать почти те же приемы, очертания, выражения лиц и положения фигур, которые были свойственны в особенности Джотто, его учителю. И хотя все творение это прекрасно, не подлежит сомнению, что написанное на своде этой ниши гораздо лучше всего остального, ибо там, где он изобразил возносящуюся на небо Богоматерь и, помимо того, что выполнил каждого из апостолов величиной в четыре локтя, в чем обнаружил смелость души, первым попытавшись перейти к более крупной манере, он придал лицам такое прекрасное выражение и такую еще большую красоту одеяниям, что лучшего для тех времен нельзя было и пожелать. Подобным же образом на ликах ангельского хора, парящего в воздухе вокруг Мадонны и поющего с изящными танцевальными движениями, он изобразил радость поистине ангельскую и божественную, в особенности же в ангелах, которые играют на разных инструментах и очи которых направлены и устремлены на другой хор ангелов, которые, поддерживаемые овальным облаком в виде мандорлы, в прекрасных положениях и в окружении радуг возносят на небеса Мадонну. Работа эта понравилась по заслугам и стала причиной того, что ему же было заказано расписать темперой доску главного алтаря названной приходской церкви. На пяти полях поколенными фигурами в естественную величину он изобразил Богоматерь с младенцем на руках и с одной стороны св. Иоанна Крестителя и св. Матфея, а с другой – Иоанна Евангелиста и св. Доната, и множество малых фигур на пределле и на верхней части доски; все это выполнено поистине прекрасно и в отличнейшей манере. Доска эта после того, как я собственноручно и за собственный счет целиком обновил главный алтарь названной приходской церкви, была помещена при входе в церковь над алтарем св. Христофора.

В связи с этим мне не кажется затруднительным и неуместным рассказать здесь о том, как, движимый христианским благочестием и любовью, питаемой мной к этой почтенной древней коллегиальной церкви, в коей в раннем моем младенчестве я прошел первое свое обучение и где находятся останки моих предков, движимый, говорю я, этими побуждениями и тем, что она показалась мне почти совершенно обветшавшей, я восстановил ее так, что она, можно сказать, возвратилась от смерти к жизни: помимо того, что я осветил ее, так как она была весьма темной, увеличив прежние окна и пробив новые, я убрал также хоры, находившиеся спереди и занимавшие большую часть церкви, и поместил их за главный алтарь к большому удовлетворению синьоров каноников.

Новый этот алтарь стоит обособленно и на передней доске его изображен Христос, призывающий Петра и Андрея от сетей их, а со стороны хоров на другой доске – св. Георгий, убивающий змея. По сторонам расположены четыре картины, и на каждой из них по два святых в естественную величину. Затем наверху и внизу в пределле – множество других фигур, о которых для краткости рассказывать не буду. Высота этого алтаря вместе с рамой – 13 локтей, высота пределлы – 2 локтя. А так как внутри он пустой и в него можно войти по лестнице через железную дверку» устроенную весьма ладно, то хранится там много почитаемых мощей, видных снаружи через две решетки с передней стороны; и между прочим там находится голова св. Доната, епископа и покровителя сего города, а в ларце из пестрого мрамора величиной в три локтя, переделанном мной заново, хранятся кости четырех святых. Перед алтарем, равномерно опоясанным кругом пределлой, стоит деревянный табернакль или же киворий для Святых Даров, резной и весь позолоченный, высотой около трех локтей; табернакль этот совершенно круглый и виден одинаково как со стороны хоров, так и спереди. А так как я не жалел ни трудов, ни расходов, ибо, как мне казалось, я был обязан поступить таким образом во славу Божию, то и произведение это я отделал по своему разумению всеми наилучшими и подобающими для сего места украшениями золочеными, резными, живописными, из травертина, пестрых мраморов, порфира и других камней.

Вернемся, однако, к Пьетро Лаурати: закончив доску, о которой говорилось выше, он выполнил много вещей в Риме в Сан Пьетро, погибших позднее при строительстве нового Сан Пьетро. Выполнил он также несколько работ в Картоне и в Ареццо, помимо уже названных, кое-что в церкви монастыря черных монахов Санта Фьора и Санта Лучилла и, в частности, в одной из капелл – св. Фому, вкладывающего персты в рану на груди Христа.

Учеником Пьетро был сиенец Бартоломео Бологини, расписавший в Сиене и других местностях Италии много досок; во Флоренции его рукой выполнена та, что находится на алтаре капеллы св. Сильвестра в Санта Кроне. Работали эти мастера около 1350 года после Рождества спасения нашего. В моей много раз упоминавшейся Книге есть рисунок, выполненный рукой Пьетро, где с величайшей выразительностью простыми, но естественными линиями изображен шьющий сапожник – такова и была манера, присущая Пьетро. Портрет его, написанный рукой Бартоломео Бологини на доске, находился в Сиене; несколько лет тому назад я срисовал его так, как это видно выше.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ПИЗАНО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

Никогда не бывало так, чтобы искусство живописи процветало, а скульпторы в своем занятии не обнаруживали бы превосходных успехов, и об этом свидетельствуют, если хорошо присмотреться, произведения всех времен; ибо поистине оба эти искусства – сестры, рожденные единовременно и направляемые единой душой. Это видим мы и по Андреа Пизано, который, занимаясь скульптурой во времена Джотто, внес в это искусство такое улучшение, что за свои дела и знания почитался в этой деятельности мужем величайшим из тех, что до той поры были у тосканцев, и в особенности в литье из бронзы. И посему всеми, кто его знал, в особенности же флорентинцами, работы его почитались и вознаграждались настолько, что не жаль ему было расстаться с отечеством, родственниками, состоянием и друзьями. Этому немало способствовали и те трудности, с которыми до него сталкивались мастера ваяния, скульптуры коих были столь грубыми и дюжинными, что по сравнению с ними работы мужа сего всяким, кто их видел, почитались чудом.

А о том, насколько первоначальные скульптуры были неуклюжими, как об этом говорилось в другом месте, могут свидетельствовать некоторые из расположенных над главной дверью Сан Паоло во Флоренции и некоторые каменные, находящиеся в церкви Оньисанти, выполненные так, что вызывают в зрителях скорее смех, чем какое-либо восхищение или удовольствие. Несомненно, что когда сущность скульптур была утеряна, все же гораздо легче было обрести искусство ваяния, ибо тело и внешний вид людей совершенно круглы, как того и требует скульптура, чем искусство живописи, в котором не так-то скоро и легко можно найти прекрасные контуры и добрую манеру для показа этих свойств человеческого тела. А ведь именно эти свойства в работах живописцев и придают им величие, красоту, изящество и прелесть.

В одном отношении трудам Андреа благоприятствовала и судьба, ибо, как говорилось в другом месте, благодаря многочисленным победам, одержанным пизанцами на море, в Пизу были свезены многочисленные древности и саркофаги, находящиеся и теперь вокруг собора и на Кампо Санто; они-то и принесли ему большую пользу и сильно его просветили, чего не мог получить Джотто, ибо не сохранилось столько древних живописных работ, сколько сохранилось скульптурных. И хотя часто статуи повреждались огнем, разрушениями и яростью войн, засыпались землей и перевозились в разные места, все же человек понимающий распознает различие манер всех стран: так, например, египетская отличается тонкостью и выгнутостью фигур, греческая – искусством и большим знанием обнаженных тел, а лица имеют почти одно и то же выражение, древнейшая же тосканская беспомощна в передаче волос и достаточна груба. Что же касается римской манеры (я называю римлянами главным oбpазом тех. которые после завоевания Греции обосновались в Риме, куда было свезено все, что было в мире хорошего и красивого), то она, скажу, была столь прекрасной в выражении лиц, в позах, движениях, в обнаженном теле и в тканях, что, можно сказать, изо всех остальных провинций было извлечено все прекрасное и сведено к одной манере, которая должна была стать, как она и стала, самой лучшей и более того, самой божественной из всех. Все эти прекрасные манеры и искусства исчезли ко времени Андреа, и осталась в ходу одна единственная, завезенная в Тоскану готами и огрубевшими греками.

И вот, изучив новый рисунок Джотто и те немногие древности, кои были ему известны, он по своему разумению настолько в основном утончил грубость столь неудачной манеры, что начал работать лучше и придавать вещам гораздо большую красоту, чего в этом искусстве до него не делал еще никто. А так как на талант его, хорошую работу и сноровку обратили внимание, то заслужил он на родине поддержку от многих и, будучи еще молодым, он получил в Санта Мариа, а Понте заказ на несколько мраморных фигурок, которые составили ему столь доброе имя, что с величайшим настоянием он был приглашен работать во Флоренцию для попечительства Санта Мариа дель Фьоре, которое, когда был начат фасад с тремя дверями, испытывало нехватку в мастерах для историй, намеченных Джотто в начале этого строительства.

Итак, Андреа отправился во Флоренцию на службу к названному попечительству, а так как в это время флорентинцам хотелось доставить приятное и быть друзьями папе Бонифацию VIII, который тогда был первосвященником церкви Господней, то они и пожелали, чтобы Андреа прежде всего изваял из мрамора портрет названного папы. Приступив тотчас же к этой работе, он не прекращал ее, пока не завершил фигур папы и св. Петра и св. Павла, между которыми он стоит; три фигуры эти были помещены на фасаде Санта Мариа дель Фьоре и находятся там и ныне. Затем Андреа выполнил для нескольких табернаклей или же ниш средних дверей названной церкви фигуры пророков, по которым видно, что он внес в искусство большое улучшение и превзошел качеством и рисунком всех, кто до того работал для названной постройки. Почему и было решено все значительные работы передавать ему, а не кому-либо другому. И потому немного спустя и были заказаны ему четыре статуи главных отцов церкви – св. Иеронима, св. Амвросия, св. Августина и св. Григория. И когда он завершил их, заслужив благодарность и восхваление не только попечителей, но и всего города, ему были заказаны еще две другие мраморные фигуры той же величины, а именно св. Стефана и св. Лаврентия, находящиеся ныне на названном фасаде Санта Мариа дель Фьоре, на крайнем углу.

Андреа равным образом выполнил и мраморную Мадонну высотой в три с половиной локтя с младенцем на груди, ту, что над алтарем церковки братства Мизерикордиа на Пьяцца Сан Джованни во Флоренции, произведение в те времена весьма прославленное, в особенности за то, что он по обе стороны Мадонны приставил двух ангелов, в два с половиной локтя каждый; для произведения этого, весьма хорошего, в наши дни сделал деревянную раму мастер Антонио, прозванный иль Карота, внизу же находится пределла, полная прекраснейших фигур, написанных маслом Ридольфо, сыном Доменико Грилландайо. Равным образом Андреа выполнил и ту поясную мраморную фигуру Богоматери, что над боковой дверью того же братства Мизерикордиа на фасаде Чалдонаи; работа эта весьма восхвалялась за то, что он вопреки своему обыкновению подражал в ней доброй древней манере, от которой он, впрочем, и не был далек, как о том свидетельствуют некоторые его собственноручные рисунки в нашей книге, в которых изображены все истории Апокалипсиса.

А так как в юности своей Андреа занимался архитектурными вещами, то флорентийская Коммуна воспользовалась случаем занять его и этим; а именно после смерти Арнольфо и ввиду отсутствия Джотто ему был поручен проект замка Скарпериа, что в Муджелло, у отрогов Альп.

Кое-кто говорит (я бы не стал утверждать, что это правда), что Андреа пробыл год в Венеции и изваял там из мрамора несколько фигурок на фасаде Сан Марко и что при мессере Пьетро Градениго, доже этой республики, составил проект Арсенала; но так как об этом мне не известно ничего, кроме того, что, как я обнаружил, некоторыми было написано понаслышке, то пусть всякий об этом думает по-своему.

По возвращении Андреа из Венеции во Флоренцию город, опасаясь нашествия императора, быстро соорудил при участии Андреа часть каменных, на растворе стен в восемь локтей, на участке между Сан Галло и Пратскими воротами; в других же местах были устроены бастионы, палисады и другие надежные укрепления из земли и дерева.

А так как за три года до того он, к большой для себя чести, обнаружил свои достоинства в бронзовом литье, когда он послал папе в Авиньон через посредство Джотто, своего ближайшего друга, проживавшего тогда при названном дворе, прекраснейший литой крест, то ему теперь и было поручено вылить из бронзы одну из дверей храма Сан Джованни, прекраснейший рисунок которой был в свое время сделан Джотто. Ему, говорю, было поручено завершить ее, ибо среди многих, работавших до того времени, он был признан наиболее достойным, наиболее опытным и наиболее дельным мастером не только Тосканы, но и всей Италии. Таким образом, он к этому и приступил с духом, полным решимости не щадить ни времени, ни трудов, ни рвения для выполнения работы столь важной; и судьба благоприятствовала ему настолько в этом литье, что он в те времена, когда еще не знали тех секретов, которые теперь известны, в течение двадцати двух лет довел эту работу до того совершенства, какое мы видим ныне. И более того, он выполнил в то же время не только табернакль главного алтаря Сан Джованни с двумя ангелами по сторонам (почитавшимися прекраснейшими), но, также по рисунку Джотто, и мраморные фигуры, служащие завершением двери кампанилы Санта Мариа дель Фьоре, и вокруг той же кампанилы в отдельных ромбиках семь планет, семь добродетелей и семь деяний милосердия полурельефом с малыми фигурками, получившими тогда большое одобрение. Выполнил он также в то же время три фигуры, в четыре локтя каждая, которые были поставлены в нишах названной кампанилы под окнами, выходящими туда, где теперь Сиротский дом, то есть на юг, и фигуры эти были в то время признаны более чем дельными.

Возвращаясь, однако, к тому, о чем я начал, скажу, что на названной бронзовой двери находятся небольшие барельефные истории из жития св. Иоанна Крестителя, а именно от рождения до кончины, выполненные удачно и с большой тщательностью. И хотя и кажется многим, что в историях этих нет ни того прекрасного рисунка, ни того большого искусства, кои обычно вкладываются в фигуры, все же Андреа заслуживает величайшего восхваления, ибо он был первым, кто взялся за то, чтобы довести до совершенства работу, послужившую впоследствии поводом к тому, что другие после него сделали все то прекрасное, трудное и хорошее в обеих других дверях и их наружных украшениях, что мы видим и поныне. Работа эта была помещена на средних дверях этого храма и оставалась там до тех пор, пока Лоренцо Гиберти не сделал того, что там теперь находится; тогда она была снята и помещена насупротив Мизерикордии, где находится и ныне. Не обойду молчанием и того, что при выполнении этой двери Андреа пользовался помощью сына своего Нино, который впоследствии стал мастером гораздо лучшим, чем был его отец, а также и того, что закончена она была полностью в 1339 году, то есть не только вся вычищена и отполирована, но и позолочена на огне; а литье металла производили, по-видимому, несколько венецианских мастеров, весьма опытных в плавлении металла, о чем и гласит запись в книгах цеха купцов Калимары, надзирателей попечительства Сан Джованни.

В то время как названная дверь была в работе, Андреа выполнил не только другие вышеназванные работы, но и многие другие, и в частности модель храма Сан Джованни в Пистойе, основанного в 1337 году, и в том же самом году января 25 дня при рытье фундаментов этой церкви были обретены мощи блаженного Атто, бывшего епископа этого города, погребенного на этом месте 137 лет тому назад. Архитектура же этого храма, круглого по форме, была по тому времени дельная. Андреа выполнил также в названном городе Пистойе в главном храме и мраморную гробницу, саркофаг коей покрыт малыми фигурами, сверху же несколько других фигур большей величины. В гробнице этой покоится тело мессера Чино д'Анджибольджи, доктора прав и весьма знаменитого литератора своего времени, как свидетельствует мессер Франческо Петрарка в сонете:

Заплачьте, донны, и Амур пусть плачет,

и в четвертой главе «Триумфа любви», где говорится:

Вот Чино из Пистойи, вот Гвиттоне – Ему досадно, что он здесь не первый.

На гробнице этой мы видим мраморное изображение мессера Чино, поучающего нескольких учеников, окружающих его, выполненное рукой Андреа в столь прекрасных положениях и манере, что в те времена оно должно было казаться вещью чудесной, если бы даже ныне и не ценилось. В делах архитектурных услугами Андреа пользовался также Гвальтьери, герцог Афинский и тиран Флоренции, поручивший ему расширить площадь и для укрепления своего дворца забрать прямоугольными весьма крепкими решетками все нижние окна первого этажа, там, где теперь зал Двухсот. Названный герцог присоединил также ко дворцу, дабы увеличить его, находившиеся насупротив Сан Пьетро Скераджо рустованные стены, и в толще стены он сделал потайную лестницу, чтобы можно было незаметно подниматься и спускаться по ней, и в названном рустованном фасаде он пробил внизу большую дверь, ведущую ныне в таможню, сверху же поместил свой герб, и все это по рисунку и под руководством Андреа. И хотя правительство Двенадцати, обязанностью коего было стереть всякое воспоминание об этом герцоге, приказало сбить этот герб, тем не менее на прямоугольном щите сохранилась форма двухвостого ползущего льва, что может увидеть всякий, кто приглядится внимательно. Для того же герцога Андреа воздвиг много башен на стенах вокруг города и не только положил великолепное начало воротам Сан Фриано и довел их до того состояния, в коем мы их видим теперь, но выстроил также стены предвратий всех городских ворот и калитки для удобства народа. А так как герцог задумал выстроить крепость на склонах Сан Джорджо, Андреа сделал ее модель, которой впоследствии не воспользовались, ибо к работе этой и не приступали, поскольку герцог в 1343 году был изгнан. Однако желание герцога превратить дворец в крепость в большей части осуществилось, ибо к тому, что было выстроено первоначально, он сделал ту большую пристройку, которую мы видим и ныне, включив в нее дома Филиперти, башню и дома Амидеи и Манчини, а также дома Беллальберти. Когда же приступили к столь большому строительству с толстыми стенами и откосами, то под рукой не оказалось всего необходимого, и он задержал постройку Понте Веккио и дабы работы производились быстро, пользовался без зазрения совести как необходимым материалом тесаным камнем и лесом, заготовленным для этого моста. И хотя Таддео Гадди был в области архитектуры, возможно, не ниже, чем Андреа, герцог в этих сооружениях не пожелал воспользоваться его услугами, ибо тот был флорентинцем, а предпочел Андреа. Тот же герцог Гвальтьери собирался разрушить церковь Санта Чечилиа, чтобы открыть из дворца вид на Страда Романа и Меркато Нуово, а равным образом снести для своего удобства и Сан Пьетро Скераджо, но не получил на это разрешения от папы. Тем временем был он, как уже сказано выше, изгнан ненавистью народа.

За почетные многолетние труды Андреа заслужил не только крупнейшие вознаграждения, но и гражданство: он был сделан Синьорией флорентийским гражданином и занимал в городе должности по выборам и по назначению; работы же его ценились и при жизни, и после смерти, ибо не находилось никого, кто бы превзошел его, пока не явились Никколо Аретинец, Якопо делла Кверча Сиенец, Донателло, Филиппо ди сер Брунеллеско и Лоренцо Гиберти, которые и скульптурные, и другие работы выполняли так, что народ понял, в каком заблуждении ранее находился, ибо в своих произведениях мастера эти обнаружили достоинства, остававшиеся скрытыми и неведомыми многие и многие годы. Работал Андреа около 1340 года спасения нашего.

После Андреа осталось много учеников и среди прочих Томмазо Пизано, архитектор и скульптор, закончивший капеллу на Кампо Санто и завершивший кампанилу собора, а именно ту последнюю часть, где находятся колокола; полагают, что Томмазо этот был сыном Андреа, ибо так написано на доске главного алтаря Сан Франческо в Пизе, где высечена выполненная им полурельефом Богоматерь с другими святыми; внизу же имена его и отца его.

После Андреа остался сын его Нино, занимавшийся скульптурой, и в Санта Мариа Новелла во Флоренции находится его первая работа, а именно он закончил там мраморную Богоматерь, начатую отцом, ту, что внутри у боковой двери возле капеллы Минербетти. Затем он отправился в Пизу и выполнил в Спина мраморную поясную Богоматерь, кормящую грудью младенца Иисуса Христа, завернутого в тонкие ткани; для этой Мадонны в 1522 году мессер Якопо Корбини заказал мраморную раму и другую, еще более крупную и прекрасную, для другой Мадонны, тоже мраморной и целиком выполненной собственноручно тем же Нино, в позе которой мы видим мать, с большим изяществом протягивающую розу сыну, берущему ее с манерой детской и столь прекрасной, что можно сказать, что Нино поистине начал лишать камни их твердости и превратил их в живую плоть, придавая им лоск тщательнейшей полировкой. Фигура эта расположена между мраморными св. Иоанном и св. Петром, голова коего и представляет портрет Андреа с натуры. Нино выполнил также для алтаря Санта Катерина в той же Пизе две мраморные статуи, а именно Богоматерь с благовествующим ангелом, выполненные, как и другие его вещи, с такой тщательностью, что можно сказать, что они были лучшими в те времена. Под этой Мадонной, получающей благую весть, Нино высек на базе следующие слова: «Февраля первого дня 1370 года». А под ангелом – «Фигуры эти сделал Нино, сын Андреа Пизанца». В том же городе и в Неаполе он выполнил и другие работы, упоминать о которых не стоит.

Умер Андреа семидесяти пяти лет в 1345 году и был погребен сыном в Санта Мариа дель Фьоре со следующей эпитафией:

Ingenti Andreas jacet hie Pisanus in uma,

Marmore qui poluit spirantes dusere vultus,

Et simulacra Deum mediis imponere templis

Ex aere, ex auro candenti, et pulcro elephanto.

(В урне большой здесь покоится Андреа,

Из мрамора, который мог сотворить лица живые

И ставил посреди храмов изображения богов

Из меди, из блестящего золота, из прекрасной слоновой кости).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БУОНАМИКО БУФФАЛЬМАККО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Буонамико ди Кристофано, прозванный Буффальмакко, флорентийский живописец, который был учеником Андреа Тафо и прославлен как человек веселый мессером Джованни Боккаччо в его «Декамероне», был, как известно, ближайшим приятелем живописцев Бруно и Каландрино, которые и сами были шутниками и весельчаками, и, насколько можно судить по его работам, рассеянным по всей Тоскане, весьма хорошо разумел и в своем искусстве живописи.

Начну с того, что он проделывал еще в юности. Франко Саккетти рассказывает в своих «Трехстах новеллах», что, когда Буффальмакко был еще подмастерьем у Андреа, названный мастер имел обыкновение в то время, когда ночи были длинные, подниматься на работу до света и заставлял бодрствовать и своих подмастерьев; это очень огорчало Буонамико, которого отрывали от сладкого сна, и он замыслил найти способ отучить Андреа вставать на работу до света, и вот что он придумал. В каком то неметеном подвале поймал он тридцать больших не то жуков, не то тараканов и тонкими и короткими булавками приколол на спину каждого из них по огарку, и ишь только наступил час, когда Андреа обычно поднимался, через дверную щель он начал впускать, зажегши свечки, их одного за другим в комнату Андреа. Тот уже проснулся как раз в тот час, когда он обычно будил Буффальмакко, и, увидев огонь и, начал дрожать от страха и, будучи старым и весьма трусливым, тихонько молился Богу читая молитвы и псалмы; в конце же концов, спрятавшись с головой под одеяло он в эту ночь так и не стал будить Буффальмакко, но остался в том же положении, дрожа непрерывно от страха, до самого света. Когда же он утром встал, то спросил Буффальмакко, не видел ли он демонов, которых было больше тысячи. Буонамико ответил, что не видел, ибо лежал с закрытыми глазами и подивился только тому, что его не разбудили. «Куда там будить, – сказал Тафо, – не до живописи мне было. Я решил во что бы то ни стало переехать в другой дом». На следующую ночь, хотя Буонамико впустил в комнату Тафо только трех жуков, но тот, помня страхи прошлой ночи из-за немногих дьяволов, которых он увидел, не спал ни минуты и, едва наступил день, ушел из дома с тем, чтобы больше туда не возвращаться. И немалых трудов стоило заставить его переменить решение. Буонамико привел к нему приходского священника, только тот и смог его утешить. Когда Тафо и Буонамико обсуждали после это происшествие, Буонамико сказал: «Я постоянно слышу, что величайшие враги Господа – это демоны, и заключаю отсюда, что они должны быть также главнейшими противниками живописцев, ибо, помимо того, что мы всегда изображаем их безобразнейшими и, что того хуже, только и занимаемся тем, что пишем и на стенах, и на досках святых мужей и жен, то есть, на зло демонам, людей самых благочестивых и лучших; потому-то демоны на нас сердятся, а так как могущества у них больше ночью, чем днем, то они и проделывают над нами подобные шутки и устроят что-нибудь еще и похуже, если вовсе не оставить этой привычки вставать до света». Такими и многими другими словами Буффальмакко, подкрепив то, что говорил мессер священник, обделал дело так хорошо, что Тафо перестал вставать до света, а демоны перестали бродить ночью по дому со свечками. Но так как доходы Тафо стали уменьшаться, то не прошло и нескольких месяцев, как он, забыв почти о всяком страхе, начал снова вставать и работать ночью, а также будить Буффальмакко; но тогда снова стали гулять тараканы, и со страха, а главным образом по совету священника, ему пришлось отказаться от этого совершенно. Слух об этом распространился затем по городу, и это стало причиной того, что некоторое время ни Тафо, ни другие живописцы уже больше не вставали работать ночью.

По прошествии недолгого времени Буффальмакко стал очень хорошим мастером, ушел, как рассказывает тот же Франко, от Тафо и начал работать самостоятельно, имея всегда заказы. Он нанял дом, где и работал и проживал, рядом же жил весьма зажиточный шерстяных дел мастер по имени Каподока, который стал новым посмешищем: жена его каждую ночь вставала до света, как раз тогда, когда Буффальмакко, работавший до этого часа, только ложился; и, усевшись за свою прялку, которую она по несчастливой случайности поставила насупротив кровати Буффальмакко, она всю ночь пряла шерсть. И так как Буонамико не мог ни вздремнуть, ни выспаться, он начал раздумывать, как бы пособить этой напасти. Но вот не прошло и много времени, как он заметил, что за кирпичной стеной, отделявшей его от Каподоки, находился очаг докучливой соседки, и через трещину было видно, что она делала у огня; измыслив новую хитрость, он просверлил отверстие длинным буравом и вставил трубку и, дождавшись, когда жены Каподоки не было у огня, он и один, и другой раз насыпал столько, сколько хотел, соли в горшок соседки; когда же Каподока садился за обед или ужин, он подчас не мог не только есть, но и попробовать ни супа, ни мяса, такими горькими они были от излишка соли. Он стерпел раз и другой и всего пошумел лишь немного; но, убедившись в том, что слов было недостаточно, он несколько раз поколотил бедную женщину, которая дошла до отчаяния, ибо ей казалось, что она хорошо умеет солить жаркое. И вот, когда муж бил ее за это, она начала оправдываться, отчего Каподока еще больше осерчал и снова стал колотить ее так, что она кричала со всей мочи; на шум сбежались все соседи, и вместе с другими притащился туда и Буффальмакко, который, выслушав, в чем Каподока обвиняет свою жену и как она оправдывается, сказал Каподоке: «Ей-богу, кум, надо быть благоразумным. Ты жалуешься на то, что жаркое пересолено и утром, и вечером, а я удивляюсь, как твоя добрая жена может что-нибудь толком делать. Что до меня, то я не знаю, как она днем на ногах держится: ведь всю ночь она сидит за своей прялкой и не спит, как мне кажется, ни часу. Отучи ее полуночничать и увидишь, что, высыпаясь как следует, она и днем будет в своем уме и таких оплошностей не сделает». Обратившись затем к остальным соседям, он ловко убедил их, что это дело нешуточное, и все начали говорить Каподоке, что Буонамико сказал правду и что следует так и сделать, как он советует. Поверив этому, он не велел жене вставать так рано; и с тех пор жаркое было посолено как следует, за исключением тех дней, когда жена случайно вставала рано, ибо тогда Буффальмакко опять применял свое средство; и в конце концов Каподока отучил ее от этого совершенно.

Буффальмакко же в числе первых выполненных им работ, во Флоренции в монастыре фаэнцских монахинь, находившемся там, где ныне цитадель Прато, расписал собственноручно всю церковь и среди других историй из жизни Христа, в которые вложил много хорошего, изобразил избиение Иродом невинных младенцев, где показал очень живо выражения как убивающих, так и других фигур, ибо в некоторых матерях и кормилицах, вырывающих детей из рук убийц, царапаясь, кусаясь и помогая себе, насколько возможно, руками и всеми движениями тела, проявляется вовне их душа, полная столько же ярости и гнева, сколько и жалости. От этой работы, поскольку монастырь этот ныне разрушен, не осталось ничего, кроме раскрашенного рисунка в нашей Книге рисунков разных художников, где эта история нарисована собственноручно самим Буонамико.

Буффальмакко был человеком очень рассеянным и небрежным как в жизни, так и в том, что касается одежды, и когда он выполнял эту работу для вышеупомянутых фаэнцских монахинь, он не всегда надевал плащ и капюшон, какие носили в те времена; монахини видели его так несколько раз через отверстие, которое он для них проделал, и начали говорить келарю, что им не нравится, что он ходит в жилете; тот их успокоил, и они некоторое время молчали. Но в конце концов, видя его всегда в том же виде, они начали думать, что это подмастерье, растирающий краски, и передали ему через настоятельницу, что им хотелось бы видеть, как работает мастер, а не только он один. На это Буонамико, как человек любезный, ответил, что, как только прибудет мастер, он известит их об этом, хотя он и замечал, как мало они ему доверяют. После чего он взял козлы и поставил их на другие, сверху же поместил сосуд, а именно кувшин с водой, на горлышко которого надел капюшон, остальную же часть кувшина покрыл гражданским плащом, подпоясав хорошенько козлы, затем в носик, откуда течет вода, он искусно вставил кисть и ушел. Когда монахини пришли посмотреть на работу через отверстие, проделанное им в холсте, они увидели фальшивого мастера во всем параде. Они решили, что он будет работать лучше, не так, как тот подмастерье неряха, и несколько дней больше ни о чем не думали. Наконец, им так захотелось поглядеть, каких прекрасных вещей наделал мастер, что по прошествии двух недель, в течение которых Буффальмакко не появлялся там ни разу, ночью, предполагая, что тогда мастера там не будет, пошли посмотреть на его живопись, но совсем законфузились и покраснели, когда самая из них смелая обнаружила важного мастера, который за две недели ничего не наработал. Тогда они поняли, что получили от него по заслугам и что работы, выполненные им, достойны восхваления, и через келаря они обратно вызвали Буонамико, который, покатываясь от смеха, весело вернулся к работе, дав им понять, чем люди отличаются от кувшинов и что о работе людей не всегда можно судить по их одежде. И в несколько дней он закончил там историю, весьма всем понравившуюся; она понравилась им во всех своих частях, и только цвет лица фигур показался слишком неживым и бледным. Буонамико услышал это и, узнав, что у настоятельницы было лучшее во Флоренции вино, которое она хранила для причастия во время мессы, сказал им, что недостаток можно исправить только в том случае, если подмешать к краскам хорошего вина, ибо, если такими красками тронуть щеки и другие части лица фигур, они покраснеют и окрасятся гораздо живее. Услышав это, добрые сестры поверили всему и, пока он работал, все время снабжали его лучшим вином; он же, распивая его, стал после этого писать своими обыкновенными красками более свежие и румяные лица.

Окончив эту работу, он написал в аббатстве в Сеттимо несколько историй из жития св. Иакова, в посвященной этому святому капелле, что во дворе. На своде он изобразил четырех патриархов и четырех евангелистов, причем следует отметить, как естественно дует св. Лука на перо, чтобы с него стекали чернила. На стенах же, где изображено пять историй, мы видим красиво расположенные фигуры, и все завершено с толком и изобретательностью. А чтобы легко добиваться телесного цвета, Буонамико, как это видно по этой работе, делал весь подмалевок фиолетовой солью, которая образует со временем соленый осадок, съедающий и разрушающий белила и другие краски; и потому не удивительно, что работа эта испортилась и выцвела, тогда как многие другие, выполненные гораздо раньше, сохранились отлично. Я думал раньше, что росписям этим повредила сырость, позднее же убедился по опыту, рассмотрев другие его же работы, что не от сырости, а от этого особого способа Буффальмакко они испортились настолько, что на них не видно ни рисунка, ни чего-либо другого, а там, где был телесный цвет, остался только фиолетовый. Тому, кто хочет, чтобы живопись его была долговечной, способ этот применять не следует. После этого Буонамико выполнил на досках две работы темперой для монахов Флорентийской чертозы, из которых одна находится там, где на хорах ставятся книги для пения, другая же внизу, в старых капеллах. Во Флорентийском аббатстве он расписал фресками капеллу Джоки и Бастари возле главной капеллы; в капелле этой, несмотря на то, что она перешла к семейству Босколи, названные росписи Буффальмакко сохранились и поныне; он изобразил там страсти Христовы, с талантливой и прекрасной выразительностью показав в Христе, омывающем ноги ученикам, кротость и смирение величайшие, в евреях же, ведущих его к Ироду, – жестокость и свирепость, особенные же талант и легкость он проявил, изображая Пилата в темнице и повесившегося на дереве Иуду; после чего нетрудно поверить тому, что рассказывают об этом приятном живописце, а именно, что, когда он хотел постараться и потрудиться, что бывало редко, он не уступал ни одному из других живописцев своего времени. Справедливость этого подтверждают фрески, выполненные им в Оньисанти, там, где теперь кладбище; они выполнены с такой тщательностью и такой предусмотрительностью, что дождевая вода, поливавшая их столько лет, не могла их испортить так, чтобы нельзя было опознать их хорошего качества, а сохранились столь превосходно потому, что написаны они были прямо по сырой штукатурке. Итак, на стенах, а именно над гробницей Алиотти, находится Рождество Христово и Поклонение волхвов. После этих работ Буонамико отправился в Болонью, где в Сан Петронио, в капелле Болоньини, а именно на сводах, написал фреской несколько историй, не законченных по неизвестной причине.

В 1302 году он, как говорят, был приглашен в Ассизи и в церкви Сан Франческо, в капелле св. Катерины, расписал фреской все истории ее жития; фрески эти сохранились весьма хорошо, и мы видим на них несколько фигур, заслуживающих одобрения. Когда он заканчивал эту капеллу, из Ареццо приехал епископ Гвидо; услышав, что Буонамико был веселым человеком и стоящим художником, он пожелал, чтобы тот задержался в его городе и расписал в епископстве капеллу, ту, где теперь крещальня. Буонамико приступил к работе и сделал уже порядочно, когда с ним приключился самый странный на свете случай; произошло же, как рассказывает Франко Саккетти в своих «Трехстах новеллах», следующее. У епископа была обезьяна, самая потешная и дурная изо всех, когда-либо существовавших. Животное это влезало иногда на подмостья, чтобы посмотреть, как работает Буонамико, и, стоя у него за спиной, не спускало с него глаз и примечало все, когда он смешивал краски, встряхивал баночки, разбивал яйца для темперы и вообще, что бы он ни делал. И вот как-то после того, как Буонамико в субботу вечером ушел с работы, обезьяна эта в воскресенье утром, несмотря на то, что к ногам ее, по распоряжению епископа, был привязан большой деревянный чурбан, чтобы она не могла повсюду прыгать, влезла, хотя груз был большой, на подмостья, где обыкновенно стоял во время работы Буонамико, и, схватив там банки, стала их опрокидывать одна в другую, смешивая краски, и разбивать все яйца, сколько их там ни было, и начала кистями пачкать изображенные фигуры и продолжала заниматься этим до тех пор, пока не переписала собственноручно все, что там было. Покончив с этим, она сделала новую смесь из всех немногих оставшихся красок, слезла с подмостьев и ушла. Когда в понедельник утром Буонамико пришел на работу и увидел испорченные фигуры, опрокинутые банки и все остальное, перевернутое вверх ногами, он был весьма поражен и смущен. Многое про себя передумав, он пришел, наконец, к выводу, что это сделал какой-нибудь аретинец из зависти или по иной причине; он отправился затем к епископу и рассказал ему, что произошло и кого он подозревает; епископ был этим сильно взволнован, но, одобрив Буонамико, попросил, чтобы он снова принялся за работу и восстановил все испорченное. И так как он поверил его словам, которые были правдоподобными, он дал ему шесть своих вооруженных слуг, которые должны были стоять на страже с секирами в то время, когда он не работал, и беспощадно рубить на куски всякого, кто бы ни пришел. После того как фигуры были переписаны во второй раз, однажды, когда часовые были на страже, они услышали, как что-то по церкви громыхает, и вскоре увидели, как обезьяна влезла на подмостья, с быстротой молнии смешала краски, и вот уже новый мастер начал обрабатывать святых Буонамико. Позвав художника и показав ему злоумышленника, они стояли и смотрели вместе с ним, как тот работает, и чуть не лопались от хохота, и в особенности Буонамико, который, хотя с ним и произошло несчастье, не мог не смеяться до слез. Наконец, он отпустил стражей, стоявших на часах с секирами, а сам отправился к епископу и заявил ему: «Монсиньор, вы желаете, чтобы я писал так, а ваша обезьяна хочет писать по-другому». Рассказав ему затем о случившемся, он добавил: «Вам не стоит искать живописца на стороне, раз у вас дома есть мастер; хотя он, кажется, не умел хорошо мешать краски, то теперь он этому научился, ну и пусть работает один, я лучше не сделаю, а, убедившись в его умении, буду доволен, если за свои труды не получу ничего, кроме разрешения вернуться во Флоренцию». Слушая рассказ о происшествии, епископ, хотя оно ему и не понравилось, не мог удержаться от смеха и главным образом потому, что животное подшутило над тем, кто был величайшим шутником на свете. Однако после того, как они наговорились об этом и вдоволь посмеялись, епископу удалось убедить Буонамико приняться за работу в третий раз и довести ее до конца. Обезьяна же в искупление и в наказание за содеянный проступок была посажена в большую деревянную клетку, пока работа не была закончена совершенно. Невозможно себе и представить, какие штуки и мордой, и всем телом, и руками проделывала в клетке эта зверюга, видя, что не может сделать того, что делают другие. После того как работы в капелле были закончены, епископ распорядился либо для смеху, либо по какой иной причине, чтобы Буффальмакко написал на одной из стен его дворца орла на спине убитого им льва. Хитрый живописец обещал выполнить все, что желает епископ, но попросил сделать ему хорошую будку из досок, ибо, как он сказал, он не хочет, чтобы видели, как он пишет такую вещь. Когда это было сделано, он заперся внутри совсем один и написал, в противоположность тому, чего желал епископ, льва, терзающего орла. Закончив работу, он попросил у епископа разрешения съездить во Флоренцию за красками, которых ему не хватало. И вот запер он будку на ключ и отправился во Флоренцию с намерением больше не возвращаться. Епископ же, видя, что дело затягивается и художник не возвращается, приказал открыть будку и увидел то, что Буонамико было известно больше, чем ему. Вследствие чего, охваченный ужаснейшим гневом, он приговорил его к пожизненному изгнанию. Буонамико же, узнав об этом, просил передать епископу, что тот может сделать с ним самое худшее, что только в его силах, на что епископ пригрозил ему позорным столбом. Однако в конце концов поняв, что тот хотел над ним подшутить делом, он простил Буонамико оскорбление и вознаградил его за труды весьма щедро. Более того, спустя недолгое время, он снова пригласил его в Ареццо, заказал для Старого собора многое такое, что теперь уже не существует, и относился к нему всегда, как к своему близкому и самому верному слуге. Тот же расписал в Ареццо также нишу главной капеллы в церкви Сан Джустино.

Некоторые писали, что, когда Буонамико был во Флоренции, он часто проводил время со своими друзьями и товарищами в мастерской Мазо дель Саджо и что однажды он вместе со многими другими был распорядителем празднества, устроенного обитателями Борго Сан Фриано в день майских календ на Арно, на нескольких лодках, а когда Понте алла Карайя, который тогда был деревянным, обрушился, будучи слишком перегруженным людьми, сбежавшимися на это зрелище, он не погиб, как многие другие, ибо как раз в то время, когда мост рухнул в Арно на сооруженное на лодках изображение ада, уходил, чтобы добыть кое-что, не хватавшее для праздника.

Вскоре после этого Буонамико был приглашен в Пизу, где в принадлежавшем тогда монахам Валломброзы аббатстве Сан Паоло а Рипа д'Арно он написал по всему средокрестию этой церкви с трех сторон от крыши до пола многочисленные истории из Ветхого Завета, начиная с сотворения человека и до Немвродова столпотворения. В этом произведении, хотя большая часть его ныне погибла, видна живость в фигурах, хорошая опытность и красота в колорите и то, что рука Буонамико прекрасно выражала замыслы его духа, однако хорошим рисунком он не обладал. На стене правой ветви креста, что напротив той, где боковые двери, в некоторых историях из жития св. Анастасии мы видим очаровательные древние одеяния и прически на некоторых женщинах, написанных в изящной манере. Не менее прекрасны и те фигуры, которые в весьма соответственных положениях размещены в лодке; среди них есть также изображение папы Александра IV, которое Буонамико, как говорят, получил от своего учителя Тафо, сделавшего мозаичный портрет этого папы в Сан Пьетро. Подобным же образом и в последней истории, где изображено мученичество той же святой, а также и других, Буонамико очень хорошо выразил на лицах страх смерти, горе и ужас тех, которые видят, как она мучается и умирает, привязанная к дереву над огнем. Сотоварищем Буонамико в этой работе был живописец Бруно ди Джованни, именуемый так в старой книге Сообщества; Бруно этот, прославленный тем же Боккаччо как человек веселый, закончил на стенах названные истории и написал в той же церкви алтарный образ св. Урсулы, сопровождаемой девами, изобразив в одной руке названной святой знамя с гербом Пизы – белым крестом на красном фоне, другую же руку она протягивает к женщине, которая поднимается между двумя горами и касается одной ногой моря, обе же руки протягивает к святой, отдаваясь под ее покровительство. Женщина эта, олицетворяющая Пизу, увенчанная золотой короной и одетая в плащ, покрытый кругами и орлами, молит у святой помощи, будучи совершенно оттесненной к морю. Выполняя эту работу, Бруно жаловался на то, что его фигуры не были такими живыми, как фигуры Буонамико; Буонамико же, будучи шутником, обещал научить его сделать фигуры не только живыми, но даже говорящими, и велел ему написать несколько слов, выходящих из уст женщины, предающейся покровительству святой, а также и ответ святой, как Буонамико видел это в работах Чимабуе, выполненных в том же городе. Это понравилось и Бруно, и другим глупым людям того времени, нравятся также и теперь некоторым простакам, которых обслуживают художники из простонародья, откуда они и сами происходят. И поистине кажется удивительным делом, что отсюда повелась и вошла в обычай такая вещь, выдуманная шутки ради, а не для чего-либо иного; впрочем, и большая часть Кампо Санто, расписанного прославленными мастерами, полна таких глупостей. Так как произведения Буонамико очень нравились пизанцам, то попечитель Кампо Санто заказал ему четыре фрески с историями от сотворения мира до постройки Ноева ковчега, вокруг же историй узор, в котором он изобразил и себя с натуры, а именно в середине фриза, где в рамках помещены головы, можно увидеть, как я сказал, и его голову в капюшоне, точно так, какова изображена и выше. А так как в этом произведении Бог несет в руках небеса и стихии и, более того, всю громаду мироздания, Буонамико для изъяснения своей истории стихами, соответствующими живописи того времени, написал собственноручно внизу прописными буквами, которые видны и теперь, следующий сонет, который из-за его древности и простоты языка того времени стоило, как мне казалось, привести здесь, ибо, по моему мнению, он, если большого удовольствия и не доставит, все же сможет свидетельствовать о познаниях людей того века:

Да взглянет каждый на изображенье

Всепреблагого Господа-отца,

Творящего все вещи без конца,

Давая им число и измеренье.

На ангельское девятиступенье,

На небо, – отблеск Божьего лица,

Вседвижущего славьте же Творца,

Который весь – добро и просветленье!

Свои глаза раскроет пусть душа,

Дабы познать гармонию вселенной,

Которая так дивно хороша.

И вспомните, что он, благословленный,

На помощь милосердно к вам спешит,

Средь ангелов приют вам дать блаженный.

Вверху, внизу, налево и направо

В картине сей миров раскрыта слава!

И, говоря по правде, Буонамико должен был обладать большой смелостью для того, чтобы браться за изображение Бога Отца величиной в пять локтей, иерархий, небес, ангелов, знаков Зодиака и всех высших предметов вплоть до неба, луны, а затем и стихий огня, воздуха, земли и, наконец, и средоточия вселенной. Для того же, чтобы заполнить два нижних угла, он в одном поместил св. Августина, а в другом св. Фому Аквинского. На том же Кампо Санто, на торцовой стене, где находится гробница Корте, Буонамико изобразил все страсти Христовы с большим количеством фигур пеших и конных в разнообразных и прекрасных положениях и, следуя истории дальше, надлежащим образом выполнил также Воскресение и Явление Христа апостолам. Покончив с этими работами, а заодно со всеми деньгами, заработанными в Пизе, а было их немало, он вернулся во Флоренцию таким же бедным, каким оттуда ушел; там он выполнил много картин и фресок, о которых достаточно упомянуть. В это время Бруно, ближайшему его приятелю, возвратившемуся вместе с ним из Пизы, где они все промотали, были заказаны кое-какие работы в Санта Мариа Новелла. Но так как Бруно не владел рисунком и не имел воображения, Буонамико нарисовал ему все то, что он потом написал на стене названной церкви, насупротив кафедры для проповедника на пространстве между двумя колоннами, а была это история св. Маврикия и его товарищей, обезглавленных за веру в Иисуса Христа. Эту Работу Бруно выполнил для Гвидо Кампезе, который тогда был флорентийским коннетаблем. Он написал его портрет еще раньше, после же его смерти, последовавшей в 1312 году, он поместил его в этой своей работе в доспехах, по обычаю того времени, позади же него изобразил отряд воинов, одетых по-старинному так, что взглянуть приятно. Сам же Гвидо стоит на коленях перед Богоматерью с младенцем Иисусом на руках между св. Домиником и св. Агнессой, которые, как видно, передают его под покровительство Богоматери. Живопись эта, хотя и не очень красива, все же, ввиду того, что рисунок и замысел принадлежат Буонамико, заслуживает некоторого одобрения и главным образом за разнообразие одеяний, шлемов и другого вооружения того времени. И я воспользовался ею в некоторых историях, выполненных мною для синьора герцога Козимо, когда нужно было изобразить воинов, одетых по-старому, и другие тому подобные вещи той эпохи; и это весьма понравилось его светлейшему высочеству и другим, это видевшим. Это и показывает, какой капитал можно составить на замыслах и работах этих старых художников, несмотря на их несовершенство, и какую пользу и помощь можно извлечь из их произведений, ибо они и открыли путь чудесам, совершавшимся поныне и совершающимся и теперь. В то время как Бруно выполнял эту работу, один сельский житель пожелал, чтобы Буонамико написал ему св. Кристофора, и они об этом договорились во Флоренции и заключили соглашение, по которому цена была установлена в восемь флоринов, а размер фигуры – в двенадцать локтей. Когда же Буонамико отправился в церковь, где он должен был выполнить св. Кристофора, то обнаружил, что высота и длина ее не превышают девяти локтей, и потому он не мог его приспособить, как следует, ни снаружи, ни внутри, и так как он не мог изобразить его стоящим, он решился написать его внутри церкви лежащим, но, поскольку и так он целиком там не помещался, пришлось от колен и ниже перенести на торцовую стену. Когда работа была закончена, сельский житель не хотел ни за что платить за нее и кричал, словно его режут. Дело дошло до суда, который вынес постановление, что Буонамико был прав и действовал в соответствии с соглашением.

В Сан Джованни фра д'Аркоре находились Страсти Христовы, прекрасно выполненные рукой Буонамико, где в числе других вещей, весьма прославленных, был Иуда, повесившийся на дереве, написанный с большим толком и в прекрасной манере. Равным образом весьма естественно был изображен сморкающийся старик и плачущие Марии, которые имели вид и выражение столь печальные, что заслуживали похвалы величайшей по своему времени, не нашедшему еще легкого способа выражать кистью душевные состояния. На той же стене хорошей фигурой был св. Ив бретонский со многими вдовами и сиротами у ног его и с венчающими его двумя ангелами в воздухе, выполненный в нежнейшей манере. Постройка эта вместе с живописью была сравнена с землей в военный 1529 год.

А в Кортоне Буонамико расписал для мессера Альдобрандино, епископа этого города, многое в епископском дворце и, в частности, капеллу и образ главного алтаря; но так как при перестройке дворца и церкви все погибло, придется ограничиться лишь упоминанием об этом. Тем не менее в Сан Франческо и Санта Маргерита в том же городе сохранилось несколько росписей Буонамико. Из Кортоны Буонамико отправился снова в Ассизи и в нижней церкви Сан Франческо расписал фресками всю капеллу испанского кардинала Эгидия Альваро, и так как он выполнил заказ очень хорошо, кардинал щедро его вознаградил. В конце концов, исполнив много живописных работ по всей Марке, Буонамико остановился на обратном пути во Флоренцию в Перудже и расписал там фресками в церкви Сан Доменико капеллу Буонтемпи, изобразив истории из жития св. Екатерины, девы и мученицы. А в старой церкви Сан Доменико изобразил на одной из стен также фреской, как та же Екатерина, дочь царя Коста, на диспуте убеждает и обращает в веру Христову нескольких философов. А так как история эта лучше всех когда-либо написанных Буонамико, можно сказать по правде, что он превзошел в этой работе самого себя. Под впечатлением этого перуджинцы заказали ему, как пишет Франко Саккетти, написать на площади св. Геркулана, епископа и покровителя их города; договорившись о цене, они устроили на том месте, где он должен был работать, будку из досок и рогожи, чтобы не видно было, как мастер пишет; после того как это было сделано, он принялся за работу. Но не прошло и десяти дней, как каждый проходивший стал спрашивать, когда будет кончена картина, думая, что такие вещи пекутся как блины, так что это начало докучать Буонамико. Когда же он закончил работу, то ему так надоела эта назойливость, что он решил слегка отплатить этим людям за нетерпеливость. И получилось это так: закончив работу, он, прежде чем открыть ее, показал им ее и получил полный расчет. Когда же перуджинцы хотели тут же убрать будку, Буонамико попросил, чтобы ее оставили еще на два дня, так как ему хотелось тронуть кое-что посуху, и так и было сделано. Буонамико же залез на подмостья, с которых он писал на святом большую золотую корону и вылепил ему на голове рельефно из извести, как было принято в те времена, корону или венок из мелкой рыбешки. Сделав это, он утром расплатился с хозяином и ушел во Флоренцию. Прошло два дня, и перуджинцы, не видя художника, которого они привыкли встречать повсюду, спросили у его хозяина, что с ним приключилось, и, узнав, что он вернулся во Флоренцию, немедленно отправились раскрывать работу, и, обнаружив, что их св. Геркулан торжественно увенчан рыбками, тотчас же сообщили об этом правителям города; и хотя те и послали всадников в погоню за Буонамико, это оказалось напрасным, ибо он возвратился во Флоренцию весьма поспешно. Тогда они порешили заказать одному из своих художников убрать корону из рыбок и возобновить диадему святого, Буонамико же и других флорентинцев поносили всякими дурными словами, какие только могли придумать. Когда Буонамико вернулся во Флоренцию, он, мало обращая внимания на то, что говорили перуджинцы, приступил к выполнению многих работ, о которых, чтобы не впасть в излишнюю пространность, упоминать не стану. Расскажу лишь о следующем: написав в Кальчинайе фреской Богоматерь с младенцем на руках, он получил от заказчика вместо денег одни слова; тогда Буонамико, не привыкший к тому, чтобы его обманывали и водили за нос, решил постоять за себя во что бы то ни стало. И вот как-то утром он отправился в Кальчинайю и превратил младенца, изображенного им на руках у Девы, посредством красок без клея и темперы, разведенных на одной воде, в медвежонка; когда же это вскоре увидел надувший его заказчик, он, близкий к отчаянию, разыскал Буонамико и начал просить его, чтобы он, Бога ради, убрал медвежонка и написал, как прежде, младенца, за что он готов сейчас же с ним расплатиться; тот любезно согласился и незамедлительно получил и за первую, и за вторую работу; а ведь достаточно было мокрой губки, чтобы исправить все дело.

Но если бы, наконец, я захотел рассказать подобным же образом обо всех шутках и живописных работах Буонамико Буффальмакко, в особенности о том, что он проделывал в мастерской Мазо дель Саджо, которая была приютом всех городских весельчаков и шутников Флоренции, повествование мое стало бы слишком пространным, и потому рассказ о нем закончу. Умер он семидесяти восьми лет; во время своей болезни он был отправлен братством Мизерикордиа во флорентийскую больницу Санта Мариа Нуова, по крайней его бедности, так как был он таким человеком, что тратил больше, чем зарабатывал; когда же он умер в 1340 году, то был похоронен вместе с другими бедняками в Осса (так назывался двор этой больницы, где было и кладбище). Работы его ценились и при жизни, впоследствии же одобрялись всегда, как творения того времени.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АМБРОДЖО ЛОРЕНЦЕТГИ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

Если не подлежит сомнению, что художники, обладающие прекрасным талан том, должны быть многим обязаны природе, то еще большим обязаны им мы видящие, с каким рвением заполняют они города почитаемыми постройками и полезными и красивыми композициями историй, приобретая своими творениями редко и для самих себя славу и богатство.

Таков был и сиенский живописец Амброджо Лоренцетти, замыслы которого были прекрасны и разнообразны, обдуманно сочетавший и размещавший фигуры в своих историях. Об этом правдиво свидетельствует в Сиене у братьев-миноритов история, весьма изящно написанная им в монастырском дворе, где изображено, как юноша становится монахом и как он и некоторые другие отправляются к султану, где их избивают и, приговоренных к казни, подвешивают на дереве и, наконец обезглавливают, в то время как разражается ужасная гроза. В этой живописной работе он большим искусством и умелостью сопоставил возмущение воздуха и ярость дождя и ветров с человеческими страданиями, благодаря чему новые мастера научились приемам и основам такой композиции, ранее не встречавшейся и потому заслужившей ему бесконечную похвалу.

Амброджо был опытным колористом во фресковой живописи, в работах же темперой применял краски с большой умелостью и легкостью, о чем можно судить и теперь еще по картинам, законченным им в Сиене в малой больнице, именуемой Мона Аньеза, где он написал и отделал историю с новой и прекрасной композицией. В большой же больнице он написал фреской на стене Рождество Богородицы и Введение ее во храм с отроковицами, а у братьев-августинцев в том же городе он расписал капитул, где на своде мы видим изображения апостолов со свитками в руках, на которых написана составленная каждым из них часть Символа веры, а под ними небольшие истории изображают при помощи живописи то, что написано вверху буквами. Рядом на большой стене находятся три истории из жития св. Екатерины-мученицы, ведущей диспут с тираном во храме, а в середине – Страсти Христовы с распятыми разбойниками по сторонам и Мариями, внизу поддерживающими лишившуюся чувств деву Марию; произведения эти были завершены им с очень большим изяществом прекрасной манере. -

В палаццо делла Синьория в Сиене он изобразил в Большом зале также войну из-за Азиналунга, рядом же мир и разные его проявления; там же он изобразил полную по тем временам космографию и в том же палаццо выполнил восемь историй очень чисто написанных зеленой землей. Как говорят, он отослал также в Вольтерру доску написанную темперой, получившую в этом городе большое одобрение, а в Массе где он совместно с другими расписал фресками капеллу и доску темперой, он показал горожанам, какой рассудительностью и каким талантом обладал он в искусстве живописи. В Орвието же он расписал фресками главную капеллу в соборе Санта Мариа.

После этих работ он попал во Флоренцию, где выполнил в Сан Проколо образ, а в одной из капелл истории из жития св. Николая малыми фигурами, в угоду некоторым своим друзьям, пожелавшим увидеть, как он работает, и, как опытный мастер, он выполнил эту вещь в столь короткое время, что его известность и слава возросли бесконечно. Работа эта, в пределле которой он написал свой портрет, была причиной того, что в 1335 году он был приглашен в Кортону по распоряжению епископа дельи Убертини, который тогда был синьором города; там, в церкви Санта Маргерита, незадолго до того выстроенной братьями-францисканцами на вершине холма, он расписал кое-что и главным образом половину сводов и стены так хорошо, что и теперь, когда все это почти уничтожено временем, все же видна в фигурах прекраснейшая выразительность, и следует признать, что он заслуженно за это восхвалялся.

Закончив эту работу, Амброджо возвратился в Сиену, где и прожил в почете конец своей жизни и не только потому, что был превосходным мастером живописи, но также и потому, что с юности занимался и литературой, каковая стала полезной и сладкой подругой живописи и таким украшением всей его жизни, что, так же как и его живописное ремесло, даровала ему всеобщую любовь и расположение. И потому он не только постоянно общался с людьми учеными и заслуженными, но и с большой для себя честью и пользой принимал участие в делах своей республики. Нравы Амброджо были во всех отношениях похвальными, и он скорее напоминал дворянина и философа, чем художника, и, что больше всего свидетельствует о благоразумии человека, всегда был готов удовлетвориться тем, что ему было дано людьми и временем, и потому переносил с духом умеренным и спокойным добро и зло, даруемые судьбой. И поистине и сказать невозможно, сколь почтенными спутниками должны для всех искусств почитаться благонравие и скромность вместе с другими добрыми благоприобретенными качествами, в особенности же для тех искусств, что имеют свое начало в разуме, в таланте благородном и возвышенном, поэтому каждый должен был бы заслуживать себе всеобщее расположение своими нравами не меньше, чем своим превосходством в искусстве. Наконец, в последние дни своей жизни Амброджо выполнил для вящей своей славы образ в Монте Оливето ди Кьюзури, вскоре после чего отошел счастливо и по-христиански к лучшей жизни, восьмидесяти трех лет от роду. Работы его относятся к 1340-м годам.

Как уже упоминалось, Амброджо изобразил себя собственноручно с капюшоном на голове в пределле образа в Сан Проколо. Чего же стоил он в рисунке, можно судить по нашей Книге, где есть несколько превосходных собственноручных его вещей.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕТРО КАВАЛЛИНИ РИМСКОГО ЖИВОПИСЦА

Рим в течение многих веков был уже лишен не только хорошей словесности и военной славы, но даже и всех наук и искусств, когда родился там по воле Божьей Пьетро Каваллини, в то время когда первенствующее место среди итальянских живописцев занимал Джотто, который, можно сказать, вернул живопись к жизни. Каваллини же, который был учеником Джотто и работал вместе с ним над мозаичным кораблем в Сан Пьетро, был первым, просветившим после Джотто это искусство и с первых же шагов проявившим себя достойным учеником такого мастера, написав в Арачели над дверью сакристии несколько историй, разрушенных ныне временем, а в Санта Мариа ди Трастевере множество фресок по всей церкви. После этого он работал мозаикой в главной капелле и на передней стене церкви и обнаружил с самого начала этой работы, принявшись за нее без помощи Джотто, умение производить и доводить до конца мозаичные работы не хуже, чем живописные; выполнив также в церкви Сан Гризогоно много историй фреской, он и здесь показал себя лучшим учеником Джотто и хорошим художником. Также и за Тибром он расписал в Санта Чечилиа собственноручно почти всю церковь и многое в церкви Сан Франческо аппрессо Рипа. Затем в Сан Паоло фуор ди Рома он выполнил мозаичный фасад и много историй из Ветхого Завета для среднего нефа. Работая над некоторыми фресками в капитуле первого монастырского двора, он вложил туда столько тщательности, что от людей понимающих заслужил имя превосходнейшего мастера, и вследствие этого он приобрел такую благосклонность со стороны прелатов, что ему была поручена внутренняя стена Сан Пьетро между окнами, где в соответствии с окнами, которые в то время там были, он изобразил в отличнейших фресках четырех евангелистов, св. Петра и св. Павла исключительных размеров, а также порядочное количество фигур в одном из нефов, а так как ему очень нравилась греческая манера, он повсюду примешивал ее к манере Джотто. Охотно придавая фигурам выпуклость, он, дабы добиться этого, прилагал, как это известно, наибольшие человеческие усилия, какие только мыслимы. Однако лучшие работы, выполненные им в этом городе, находятся в упоминавшейся церкви Арачели, что на Капитолии, где он написал фреской на своде главной абсиды Богоматерь с младенцем на руках, окруженную солнечным кругом, внизу же императора Октавиана, поклоняющегося Иисусу Христу, которого ему показывает Тибуртинская сивилла; фигуры этой работы, как сказано в других местах, сохранились значительно лучше, чем остальные, ибо те, что расположены на сводах, страдают от пыли значительно меньше написанных на стенах.

После этих работ Пьетро отправился в Тоскану, чтобы посмотреть работы других учеников своего учителя Джотто и самого мастера, и по этому случаю расписал в Сан Марко во Флоренции много фигур, которых теперь не видно, ибо церковь выбелена, за исключением Благовещения возле главных дверей церкви, ими прикрытого. В церкви же Сан Базилио, что на Канто алла Мачина, он выполнил на стене фреской другое Благовещение, столь сходное с более ранним, написанным им в Сан Марко, и с некоторыми другими, находящимися во Флоренции, что некоторые с долей вероятия считают их выполненными рукой того же Пьетро; и поистине большего сходства быть и не может. Среди фигур в названной церкви Сан Марко во Флоренции был портрет папы Урбана V с головами св. Петра и св. Павла, написанный с натуры; с этого портрета его написал фра Джованни да Фьезоле на доске, находящейся в Сан Доменико во Фьезоле, что было немалой удачей, ибо портрет, находившийся в Сан Марко, вместе со многими другими фигурами фресок церкви был, как упоминалось, забелен, когда монастырь этот был отобран у монахов, которым он принадлежал раньше, и передан братьям-проповедникам, произведшим побелку невнимательно и небрежно.

Заехав в Ассизи на обратном пути в Рим, и не только для того, чтобы взглянуть на тамошние постройки и столь выдающиеся творения своего учителя и некоторых его учеников, но и затем, чтобы оставить там что-либо, выполненное собственноручно, он написал фреской в нижней церкви Сан Франческо, а именно в ветви средокрестия со стороны сакристии, Распятие Иисуса Христа со всадниками, разнообразно вооруженными и во всяких необычайных одеяниях разных чужеземных народностей. В воздухе он изобразил несколько ангелов, парящих на крыльях в разных положениях и горько плачущих; одни из них прижимают руки к груди, другие скрестили их, иные же ломают руки, выражая крайнюю скорбь, причиненную им смертью Сына Божия, и все они от пояса, или, вернее, ниже пояса, тают в воздухе. В работе этой, отличной по колориту, свежему и живому, и настолько превосходной в наложении штукатурки, что она кажется сделанной в один день, я нашел герб Гвальтьери, герцога Афинского но так как там нет ни даты, ни какой-либо иной подписи, я не могу утверждать, что она была выполнена по его заказу. Скажу лишь, что таково общее мнение, что она выполнена рукой Пьетро, а кроме того ее манера не может быть более сходной с манерой Пьетро, к тому же можно предположить, поскольку живописец жил в то время, когда в Италии был герцог Гвальтьери, что она была выполнена Пьетро по заказу названного герцога. Каждый может думать, что ему угодно, во всяком же случае работа эта, будучи старой, заслуживает только похвалы, а манера, не говоря об общем мнении, свидетельствует о том, чьей рукой она выполнена.

Тот же Пьетро выполнил фреской в церкви Санта Мариа в Орвието, где хранятся остатки святейшей пелены, несколько историй из жизни Иисуса Христа и его погребения с большой тщательностью; выполнил он это, как говорят, для мессера Бенедетто ди Буоиконте Мональдески, тогдашнего синьора и тирана города, Равным образом некоторые утверждают, что Пьетро сделал несколько скульптур и что они ему прекрасно удались, ибо он обладал превосходнейшим талантом во всем, за что бы ни принимался, а также, что его рукой выполнено Распятие, находящееся в большой церкви Сан Паоло фуор ди Рома, то самое, которое, как говорят и чему следует верить, заговорило со святой Бригиттой в 1370 году. Его же рукой были выполнены некоторые другие вещи в той же манере, погибшие, когда была разрушена старая церковь Сан Пьетро для постройки новой.

Был Пьетро но всех вещая весьма прилежен и всячески стремился заслужить почести и приобрести славу и искусстве. Был он не только добрым христианином, но и весьма благочестивым и большим другом бедных и за доброту свою был любим не только в Риме, на своей родине, но и всеми, знавшими его или же его произведения.. В глубокой же старости он в конце концов отдался с таким воодушевлением религии, ведя жизнь примерную, что почитался почти что святым. И посему не приходится удивляться тону, что не только названое Распятие, выполненное его рукой, заговорило, как было сказано, со святой, но что совершала и совершает неисчислимые чудеса выполненная им Богоматерь, которую я лучше не назову, хотя она и весьма знаменита во всей Италии и хотя я более чем уверен и по манере живописи мне совершенно ясно, что она выполнена рукой Пьетро, похвальнейшая жизнь коего и благочестие обращенное к Господу, достойны того, чтобы им подражал всякий. И посему пусть не думает никто (ибо это почти невозможно, и опыт постоянно это доказывает, что можно достигнуть высокого почета без страха Божьего и милости Господней, а также без добрых нравов.

Учеником Пьетро Каваллини был Джованни да Пистойя, выполнивший на своей родине несколько работ, большого значения не имеющих. Умер Пьетро в конце концов в Риме, в возрасте восьмидесяти пяти лет от боли в боку, приключившейся от старости при росписи стены и от постоянной работы в одном положении Работал он около 1364 года. Погребен был в Сан Паоло фуор ди Рома с почестями и со следующей эпитафией:

Quantum Romanae Petrus decus addidit Urbi Pictura, tantum dat decus ipse polo.

(Городу Риму Пьетро придал красы живописью, настолько сам он украшает небеса).

Изображения его, как я ни искал, найти не мог; потому его и не помещаю.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ СИМОНЕ И ЛИППО МЕММИ СИЕНСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

Поистине могут назвать себя счастливыми люди, имеющие от природы склонность к тем искусствам, которые могут принести им не только почести и пользу величайшие, но и, более того, именам их славу едва ли не вечную. Но еще счастливее те, кто с пеленок обладает, кроме такой склонности, также любезностью и светскими нравами, которые делают их весьма приятными для всех людей. И, наконец, счастливее всех, если говорить о художниках, те, которые, получив от природы склонности к доброму и от нее же, а также от воспитания – благородные нравы, живут в одно время с каким-либо знаменитым писателем, от которого за небольшой портрет или другую подобную же любезность в виде произведения искусства они подчас через писания его получают в награду честь и славу вечные. Среди тех, кто занимается искусствами рисунка, этого особенно должны желать и добиваться превосходные живописцы, ибо их творения, создаваемые красками на плоскости, не могут обладать той прочностью, какую имеют скульптурные произведения из бронзы и мрамора или же здания, выстроенные архитекторами. И потому величайшей удачей было для Симоне то, что он жил во времена мессера Франческо Петрарки и встретил при авиньонском дворе сего нежнейшего поэта, который пожелал иметь изображение мадонны Лауры, исполненной рукой мастера Симоне, и так как она на портрете оказалась такой же прекрасной, как он желал, он оставил память о Симоне в двух сонетах, один из которых начинается так:

Ни Поликлет, прославленный в искусстве,

Ни тысячи других, ему подобных…

а второй так:

Когда я кисть вложил Симоне в руку,

Был мастер вдруг охвачен вдохновеньем…

И поистине сонеты эти и упоминание о нем в одном из «Писем к домашним» в пятой книге, начинающемся со слов: Non sum nescius (Известно мне) прославили бедную жизнь мастера Симоне больше, чем прославляли и когда-либо прославят все его произведения, ибо рано или поздно они погибнут, тогда как писания такого мужа будут жить на веки вечные.

Итак, Симоне Мемми был превосходным сиенским живописцем, единственным для своих времен и весьма ценимым при папском дворе, и потому после смерти своего учителя Джотто, которого он сопровождал в Рим, где тот выполнял мозаичный корабль и другие вещи, он, подражая манере Джотто, написал Деву Марию в портике Сан Пьетро, а также святых Петра и Павла неподалеку от бронзовой сосновой шишки на стене между арками портика с внешней стороны. Симоне был так прославлен за эту работу, в особенности же за изображение причетника собора Петра, расторопно зажигающего лампады перед названными фигурами, что он с настойчивостью величайшей был приглашен в Авиньон ко двору папы, где он выполнил столько живописных работ фреской и на досках, что творения его оправдали его славу, распространившуюся столь далеко.

И потому, когда он возвратился в Сиену, будучи весьма известным, он и там пользовался большим успехом, и Синьорией ему было заказано написать в одном из зал ее дворца фреской Деву Марию, окруженную многочисленными фигурами, каковую он и завершил со всем совершенством себе на пользу и во славу великую. А чтобы показать, что и на досках он умеет работать не хуже, чем над фресками, он в названном дворце расписал одну доску, что послужило поводом к тому, что ему были заказаны две другие в соборе, а также Богоматерь с младенцем на руках в прекраснейшем положении над дверями попечительства названного собора; на этом живописном произведении прекраснейше расположены и большим украшением служат летящие ангелы, несущие в воздухе хоругвь и обратившие взоры вниз на нескольких святых, окружающих Богоматерь.

Когда это было сделано, Симоне был приглашен генералом ордена св. Августина во Флоренцию, где работал в капитуле Санто Спирито, обнаружив изобретательность и удивительную рассудительность в фигурах и лошадях, им написанных, о чем свидетельствует история Страстей Христовых, где мы видим, что все им выполнено талантливо, со сдержанностью и величайшим изяществом. Там же мы видим разбойников, испускающих дух на кресте; и душа доброго радостно возносится на небо ангелами, душа же злого в полном смятении, с всклокоченными волосами направляется в сопровождении дьяволов на муки ада. Равным образом обнаружил Симоне изобретательность и рассудительность в позах ангелов, горько плачущих вокруг Распятого, но превыше всего достойны внимания духи, которые, как мы видим, рассекают воздух своими плечами и своим вращением как бы поддерживают движение своего полета. Однако эта работа еще больше свидетельствовала бы о превосходных качествах Симоне, если бы она не была повреждена временем, а сверх того испорчена в 1560 году упомянутыми отцами, которые, не имея возможности пользоваться капитулом, пришедшим в негодное состояние от сырости, и заменяя изъеденный червями потолок сводом, уничтожили и то немногое, что оставалось от живописных работ этого человека. Почти в то же самое время Симоне написал Богоматерь и св. Луку с другими святыми темперой на доске, находящейся ныне с его подписью в капелле Гонди в Санта Мариа Новелла. После чего он весьма удачно расписал три стены капитула названной Санта Мариа Новелла. На одной, над входными дверями, он написал житие св. Доминика, на следующей, по направлению к самой церкви, написал устав и деятельность его вероисповедания и ордена в борьбе с еретиками, изображенными волками, нападающими на овец, которых защищают многочисленные псы с черными и белыми пятнами, отгоняющие и убивающие волков. Есть там также еретики, которые, убежденные на диспутах, рвут свои книги и, раскаявшись, исповедуются; есть также души, проходящие через врата рая, в котором изображено много фигурок, занимающихся разными делами. На небесах мы видим славу святых и Иисуса Христа, внизу же, на земле, остались суетные развлечения и удовольствия в образе человеческих фигур и главным образом восседающих женщин; среди них и мадонна Лаура Петрарки, написанная с натуры в зеленом одеянии с огненным язычком между грудью и шеей. Есть там и Христова церковь, охраняемая папой, императором, королями, кардиналами, епископами и всеми христианскими князьями, и среди них, рядом с Родосским рыцарем, – мессер Франческо Петрарка, написанный также с натуры; Симоне изобразил его, дабы освежить в своих творениях славу того, кто его сделал бессмертным. Всемирную церковь он изобразил в виде церкви Санта Мариа дель Фьоре, о чем сказано в другом месте, однако не в нынешнем ее виде, но по модели и проекту, оставленным в попечительстве архитектором Арнольфо, в качестве образца для тех, кто должен был продолжать строительство после него; от моделей этих из-за нерадивости попечителей Санта Мариа дель Фьоре, как сказано в другом месте, не осталось бы и воспоминания, если бы Симоне не изобразил эту модель в этой работе. На третьей, а именно алтарной, стене он написал Страсти Христа, который выходит из Иерусалима с крестом на плечах, идет на гору Голгофу в сопровождении огромнейшей толпы, прибывает туда, где его поднимают на крест между разбойниками; тут же и все прочие околичности, относящиеся к этой истории. Умолчу о большом количестве лошадей, о том, как стражники мечут жребий об одежде Христа, как Христос выводит святых отцов из преисподней и обо всех других ценных замыслах, которые могли бы принадлежать мастеру не того времени, а превосходнейшему современному. Ибо, расписывая эти стены, он с весьма прилежной наблюдательностью изображает на каждой из них различные истории, распределяя их по склону горы, а, не отделяя одну историю от другой рамками, по обыкновению старых художников и многих новых, изображающих землю над воздухом четыре и пять раз, как в главной капелле той же самой церкви и на Кампо Санто в Пизе, где и он, выполняя много фресок, принужден был, вопреки своей воле, применить подобные разделения, ибо другие живописцы, как Джотто и Буонамико, его учитель, работавшие там, начали писать свои истории этим дурным способом.

Итак, на Кампо Санто Симоне, следуя, дабы не делать еще больше ошибок, порядку, которого придерживались другие, выполнил над главными дверями изнутри фреской Богоматерь, возносимую на небеса хором ангелов, поющих и играющих столь живо, что по ним можно опознать все разнообразные действия, обычно совершаемые поющими и играющими музыкантами: как они прислушиваются к звукам, открывают по-разному рты, возводят очи к небу, надувают щеки, напрягают горло и вообще совершают все прочие действия и движения, выполняемые музыкантами. Под этим Успением он на трех картинах изобразил несколько историй из жития св. Раньери пизанского. На первой, будучи юношей, он играет на цитре, под которую танцуют несколько девушек, красивейших и по выражению лиц, и по нарядным одеяниям и прическам того времени. Далее мы видим того же Раньери, которого за подобное сластолюбие упрекает отшельник блаженный Альберто и который стоит с поникшей головой, с заплаканным лицом и с глазами, покрасневшими от слез, в полном раскаянии за свои грех, в то время как Господь в воздухе, окруженный небесным светом, показывает, что прощает его. На другой картине Раньери, раздав все свое имущество беднякам божьим, собирается сесть на корабль, и его окружает целая толпа нищих, калек, женщин и детей, весьма возбужденно стремящихся пробраться вперед, чтобы попросить у него милостыни и поблагодарить его. На той же картине тот же святой,

облеченный в храме власяницей паломника, стоит перед Богоматерью, окруженной многочисленными ангелами, которая показывает ему, что он упокоится в ее лоне в Пизе; все эти фигуры отличаются живостью и красотой лиц. На третьей Симоне изобразил, как Раньери, пробывший семь лет в заморских странах, являет всем своим видом, что провел в Святой земле три сорокадневных поста; там же он стоит в хоре, имея богослужению, и множество мальчиков поют, а его искушает демон, которого отгоняет твердая решимость Раньери, не пожелавшего обидеть Господа, и сопутствуемого фигурой, в коей Симоне изобразил Постоянство; она обращает древнего врага в бегство, а тот удаляется не только в смущении, но и обмятый страхом и, согласно прекрасному и смелому замыслу художника, убегая, схватился руками за голову, которую он опустил и втянул насколько возможно в плечи, говоря, как это видно по надписи, выходящей из его пасти: «Больше не могу». И, наконец, на той же картине мы видим еще Раньери коленопреклоненного на горе Фавор, когда в воздухе ему является чудесное видение Христа с Моисеем и Ильей. Все это в этом произведении, а также многое другое, о чем умалчиваю, обнаруживает, что Симоне обладал очень смелым воображением и понимал хороший способ изящно сочетать фигуры в манере тех времен. Закончив эти истории, он расписал в том же городе две доски темперой в сотрудничестве с Липпо Мемми, своим братом, который и раньше помогал ему в росписи капитула Санта Мариа Новелла и в других работах.

Этот последний, хотя и не был столь превосходным, как Симоне, следовал тем не менее, насколько мог, его манере и выполнил совместно с ним много фресок в Санта Кроче во Флоренции, у братьев-проповедников в Санта Катерина в Пизе доску главного алтаря, а в Сан Паоло, а Рипа д'Арно, кроме многих прекраснейших фресок, доску темперой, ту, которая ныне находится над главным алтарем, на которой Богоматерь, святые Петр и Павел и св. Иоанн Креститель, а также другие святые и которую Липпо подписал своим именем. Выполнив эти работы, он расписал самостоятельно доску темперой для братьев-августинцев в Сан Джиминьяно и приобрел этим такую известность, что ему пришлось отослать в Ареццо епископу Гвидо де Тарлати доску с тремя поясными фигурами, ныне находящуюся в капелле Св. Григория в епископстве. Когда Симоне работал во Флоренции, его двоюродному брату, талантливому архитектору по имени Нероччо, удалось в 1332 году заставить зазвонить большой колокол флорентийской Коммуны, в которой в течение семнадцати лет никто не мог звонить без помощи двенадцати человек, его раскачивающих. Последний же уравновесил его так, что раскачать его можно было вдвоем, после чего уже один звонил сколько угодно, несмотря на то, что весил колокол более шестнадцати тысяч фунтов; кроме славы это принесло в его пользу триста флоринов золотом, что было большим вознаграждением для тех времен.

Вернемся же, однако, к нашим обоим сиенским Мемми: Липпо, помимо названных вещей, расписал по рисунку Симоне доску темперой, которая была отправлена в Пистойю и помещена над главным алтарем церкви Сан Франческо и почиталась прекраснейшей.

В конце концов они вернулись в Сиену, на свою родину, где Симоне приступил к огромнейшей живописной работе над Портоне ди Камоллиа, многофигурному Венчанию Богоматери; но так как с ним в это время приключилась весьма тяжелая болезнь, работа осталась незавершенной, он же, побежденный тяжким недугом, отошел из жизни сей в 1345 году, к величайшей скорби всего города и Липпо, его брата, который соорудил для него достойную усыпальницу в Сан Франческо. Сам он завершил после этого много работ, оставшихся после Симоне незаконченными; к ним относились Страсти Иисуса Христа в Анконе над главным алтарем Сан Никкола, где Липпо закончил то, что начал Симоне, подражая тому, что названный Симоне делал, и завершил в капитуле Санто Спирито во Флоренции. Работа эта была бы достойна более продолжительной жизни, чем та, какая ей, быть может, суждена, ибо в ней весьма прекрасны положения лошадей, а также пораженных воинов, с оживленными телодвижениями рассуждающих о том, неужели же Сын Божий ими распят.

Подобным же образом он завершил в Ассизи, в нижней церкви Сан Франческо, несколько фигур, начатых Симоне в алтаре св. Елизаветы, что при входе в двери, ведущей в капеллу; он изобразил там Богоматерь и св. Людовика, короля французского, а также других святых, а всего восемь фигур по колено, отменных и с весьма отменным цветом. Кроме того, Симоне начал в большой трапезной названного монастыря на торцовой стене много небольших историй и Распятие, изображенное в виде дерева; оно осталось незавершенным и набросано, как видно и поныне, кистью красной краской на штукатурке; так выполнялись картоны, приготовлявшиеся нашими старыми мастерами, чтобы быстрее работать фреской; а именно, распределив всю работу на штукатурке, они делали набросок кистью, перенося с небольшого рисунка все, что предполагалось сделать, в пропорциях, увеличенных настолько, насколько это было задумано. Поэтому и в других местах мы видим много других набросков, написанных таким же образом, встречаются также и многие другие, написанные красной краской на штукатурке и сохранившиеся после того, как самая работа уже облупилась.

Возвратимся, однако, к Липпо: рисовал он толково, что можно видеть в нашей Книге по читающему отшельнику, сидящему скрестив ноги. После Симоне он прожил двенадцать лет и много работал по всей Италии, особенно же во Флоренции, где расписал две доски в Санта Кроче. Так как манера обоих братьев весьма сходна, одного от другого можно отличить по следующему: Симоне подписывался под своими работами так: Simonis Memmi senensis opus (Симон Мемми, сиенца, работа), а Липпо опускал свое имя и, не заботясь о чистоте латыни, подписывал таким образом: opus Memmi de Senis me fecit (Работа Мемми, сиенца, меня сделал). На стене капитула Санта Мариа Новелла рукой Симоне изображены, кроме Петрарки и мадонны Лауры, о чем сказано выше, Чимабуе, архитектор Лапо, сын его Арнольфо и сам Симоне, в образе же папы на этой истории – Бенедикт XI из Тревизо, бывший братом-проповедником; портрет этого папы был гораздо раньше доставлен Симоне его учителем Джотто по возвращении последнего от названного папы, перенесшего свой двор в Авиньон. В том же месте он изобразил кардинала Николая из Прато рядом с названным папой; кардинал этот в то время прибыл во Флоренцию легатом этого первосвященника, как рассказывает в своих «Историях» Джованни Виллани. Над гробницей Симоне находится следующая эпитафия: Simoni Memmio pictorum omnium omnis aetatis celeberrimo. Vixit ann. LX. mens II d. Ill (Симоне Мемми, из всех художников всех времен знаменитейшему. Жил 60 лет. 2 месяца, 3 дня.).

Как видно по нашей упоминавшейся выше Книге, в рисунке Симоне не был весьма превосходным, но обладал от природы изобретательностью и очень любил рисовать с натуры; в этом он признавался лучшим мастером своего времени настолько, что синьор Пандольфо Малатеста послал его в Авиньон, чтобы сделать портрет мессера Франческо Петрарки, по просьбе коего он затем с такой для себя славой выполнил портрет мадонны Лауры.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТАДДЕО ГАДДИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Дело прекрасное и поистине полезное и достохвальное всюду щедро вознаграждать доблесть и почитать того, кто ею обладает; ибо множество талантов, кои в иной раз так и пребывали бы во сне, воспрянувши от такого побуждения, стремятся изо всех сил не только ею овладеть, но и проявить себя в ней превосходными, дабы подняться и достигнуть до степени полезной и почетной, а это в свою очередь приносит их родине честь, им самим славу, богатство и знатность их потомкам, кои, побуждаемые таким началом, весьма часто становятся людьми богатейшими и знатнейшими, каковыми и стали благодаря творчеству живописца Таддео Гадди его потомки. Таддео, сын Гаддо Гадди, флорентинец, после смерти Джотто, который был восприемником его при крещении, а после смерти Гаддо и его учителем в течение двадцати четырех лет (как пишет Ченнино ди Дреа Ченнини, живописец из Колле ди Вальдельза), остался в живописи по рассудительности и таланту одним из первых в этом искусстве, превосходя всех своих сотоварищей.

Свои первые работы он выполнил с великой легкостью, скорее дарованной ему природой, чем приобретенной им искусством, в церкви Санта Кроче во Флоренции, в капелле сакристии, где совместно со своими товарищами, учениками покойного Джотто, сделал несколько историй из жития св. Марии Магдалины с прекрасными фигурами в очень красивых и крайне замысловатых одеяниях того времени. А в капелле Барончелли и Бандини, где раньше Джотто уже расписал темперой доску, он сделал самостоятельно на стене фреской несколько историй из жизни Богоматери, почитавшихся прекраснейшими. Он написал также над дверями этой сакристии историю Христа, спорящего во храме с книжниками, которая позднее была наполовину уничтожена, когда Козимо Старший деи Медичи при постройке новициата капеллы и вестибюля перед сакристией сделал каменный карниз над названной дверью. В той же церкви он расписал фреской капеллы Беллаччи и св. Андрея, возле одной из трех капелл Джотто; там он изобразил, как Иисус Христос уводит от сетей Андрея и Петра, а также распятие этого апостола, вещь поистине достойную всякого одобрения и хвалы как для тех времен, когда она была закончена, так и в наши дни. Над боковой дверью под гробницей Карло Марсуппини, аретинца, он написал фреской усопшего Христа с Мариями, заслужившего величайшее одобрение. А под перегородкой, разделяющей церковь, по левой руке над Распятием Донато он написал фреской историю из жизни св. Франциска, а именно чудо воскресения мальчика, убившегося при падении с балкона, с явлением в воздухе самого святого. На этой истории он изобразил своего учителя Джотто, поэтов Данте и Гвидо Кавальканти, а как говорят некоторые, и самого себя. Для той же церкви он в разных местах написал еще много фигур, опознающихся живописцами по манере.

Для сообщества же храмовников он расписал табернакль, что на углу Виа дель Крочифиссо, внутри которого находится его прекраснейшее Снятие со креста. Во дворе монастыря Санто Спирито он под арочками возле капитула выполнил две истории, на одной из которых изображено Предательство Христа Иудой, на другой – Последняя вечеря с апостолами. И в том же монастыре над дверями трапезной он написал Распятие и нескольких святых, по которым можно определить, что он среди других там работавших был поистине подражателем манеры Джотто, чьим величайшим почитателем он был всегда.

В Сан Стефано, что у Понте Веккио, он написал с большой тщательностью образ и пределлу главного алтаря, а в оратории Сан Микеле ин Орто весьма хорошо выполнил на доске усопшего Христа, оплакиваемого Мариями и весьма благоговейно переносимого в гробницу Никодимом. В церкви братьев-сервитов он расписал капеллу рода дель Паладжо, посвященную св. Николаю, историями из жития этого святого, где, написав с величайшим толком и изяществом корабль, он ясно показал, что имеет полное представление о бурном волнении моря и ярости бури, во время которой моряки, облегчая корабль, выбрасывают товары; в воздухе же появляется св. Николай и спасает их от этой беды. Работа эта понравилась и получила большое одобрение, вследствие чего ему было поручено расписать капеллу главного алтаря той же церкви, где он и написал фреской несколько историй из жизни Богоматери и темперой на доске также Богоматерь со многими святыми, выполнив их весьма живо. Равным образом в пределле названной доски он изобразил малыми фигурами несколько других историй из жизни Богоматери, о которых особо упоминать не приходится, ибо в 1467 году все погибло, когда Лодовико, маркиз мантуанский, выстроил там по рисунку Леон-Баггисты Альберти купол, который и ныне там, а также хоры для братьев, доску же велел перенести в капитул монастыря. В трапезной того же монастыря Таддео написал наверху над деревянными спинками Тайную вечерю Иисуса Христа с апостолами, над ней же Распятие со многими святыми.

По завершении этой работы Таддео Гадди был приглашен в Пизу, где для Герардо и Буонаккорсо Гамбакорти расписал в Сан Франческо главную капеллу фресками в отменном колорите со многими фигурами и историями из жития св. Франциска, а также св. Андрея и св. Николая. А на своде и на стене изображен папа Гонорий, подтверждающий устав ордена, с портретом Таддео, написанным с натуры и в профиль, с головой, завернутой в капюшон; внизу же на этой истории написаны следующие слова: Maqister Taddeus Caddus de Florentia pinxit hanc historiam Sancti Francisci et Sancti Andreae et Sancti Nicolai anno Domini MCCCXLII, de mense auqust( Мастер Таддео Гадди из Флоренции написал. эту историю св. Франциска и св. Андрея и св. Николая в августе месяце 1342 года).

Oh выполнил также во дворе того же монастыря фреской Богоматерь со своим младенцем на руках, отличающуюся превосходным колоритом, а посередине церкви, по левую руку, у входа, – сидящего св. Людовика, епископа, которому св. Герард Вилламанья, брат того же ордена, представляет брата Бартоломео, в те времена настоятеля этого монастыря. В фигурах этого произведения, поскольку они написаны с натуры, видны живость и изящество бесконечные той простой манеры, которая в некоторых вещах была лучше манеры Джотто, в особенности при выражении просьбы, радости, скорби и тому подобных чувств, каковые, будучи хорошо выражены, всегда составляют для живописца честь величайшую.

По возвращении во Флоренцию Таддео продолжал для Коммуны строительство Орсанмикеле, где переделал столбы лоджий, сложив их из хорошо отесанных камней, тогда как раньше они были из кирпича, не изменяя, однако, рисунка, оставленного Арнольфо, в соответствии с которым над лоджией были выстроены палаты с двумя сводами для хранения запасов зерна, заготовляемого народом и Коммуной Флоренции. Для завершения этой работы цех Порта Санта Мариа, которому были поручены заботы о строительстве, установил выплату пошлины на площади и хлебном рынке и некоторые другие весьма незначительные повинности. Но, что гораздо важнее, по разумнейшему решению было твердо постановлено, что каждый из цехов Флоренции строит от себя один столб со святым покровителем цеха в нише и что ежегодно в праздник этого святого консулы данного цеха собирают пожертвование и там на весь этот день поднимается знамя с их гербом, но что тем не менее пожертвования делаются и Мадонне, но идут в пользу нуждающихся бедняков. В 1333 году большим наводнением были уничтожены въезды на мост Рубаконте, разрушено селение Альтафронте, от Понте Веккио осталось лишь два средних быка, Понте Санта Тринита был разрушен целиком за исключением одного разбитого быка, а от Понте алла Карайя осталась только половина, и была прорвана плотина Оньисанти. И потому тогдашние правители города постановили, что не желают более, чтобы живущие за Арно возвращались домой с таким неудобством, ибо они принуждены были переезжать на лодках; и, призвав Таддео Гадди, учитель которого Джотто уехал в Милан, поручили ему представить модель и проект Понте Веккио, наказав ему выстроить его по возможности наикрасивейшим и наипрочнейшим; и он, не жалея ни труда, ни расходов, выстроил его со столь прочными береговыми устоями и столь великолепными сводами, целиком сложенными из камня, отесанного резцом, что он выдерживает теперь по двадцать две лавки с каждой стороны, то есть всего сорок четыре с великой пользой для Коммуны, выручающей за их аренду восемьсот флоринов в год. Длина сводов от края до края – 32 локтя, средняя дорога равна 16 локтям, дорожки у лавок – по 8 локтей с каждой стороны; за сооружение это, стоившее 60 тысяч золотых флоринов, Таддео не только тогда заслужил славу бесконечную, но и теперь восхваляется еще больше, чем когда-либо; ибо, не говоря о многих других наводнениях, мост этот не был поврежден и 13 сентября 1537 года тем, которое разрушило до основания Понте Санта Тринита, две арки Понте алла Каррайя и разбило большую часть Рубаконте, а также причинило много и других заметнейших разрушений. И поистине не было разумного человека, кто бы не только не подивился бы, но и не поразился бы тем, что названный Понте Веккио остался недвижим при такой стремительности напора вод, леса и обломков, несшихся сверху, и обнаружил такую прочность. В то же самое время Таддео заложил Понте Санта Тринита, завершенный менее удачно в 1346 году и стоивший 20 тысяч флоринов золотом; я говорю «менее удачно», ибо в отличие от Понте Веккио он был совершенно разрушен названным наводнением 1557 года. Подобным же образом, по указаниям Таддео, в то же время была возведена береговая стена у Сан Грегорио на сваях, причем было захвачено два быка моста, дабы увеличить для города участок в сторону Пьяцца де Моцци и использовать его, как это и было сделано, для мельниц, которые там и находятся.

В то время как все эти работы выполнялись по указаниям и рисункам Таддео, он тем не менее не переставал заниматься и живописью, работая в здании суда Мерканциа веккиа, где в поэтическом замысле изобразил судилище из шести мужей, по числу старшин этого учреждения, наблюдающее, как Истина, нагая под прозрачными тканями, вырывает язык у лжи, закутанной в черное; внизу стоят следующие стихи:

Святому правосудию повинуясь,

Се Истина, покорно и нельстиво

Язык у Лжи коварной рвет ретиво.

Под историей же – следующие стихи:

Таддео звался тот, кем сделана работа,

Учителем его был добрый мастер Джотто.

В Ареццо ему было заказано несколько работ, которые Таддео и довел с учеником своим Джованни да Милано до последнего совершенства; из них мы видим и теперь в братстве св. Духа одну историю на стене главного алтаря и на ней Страсти Христовы со многими конями и с разбойниками на кресте; вещь эта почиталась прекраснейшей за то, как он написал распятие Христа на кресте, где несколько фигур, живо изображенных, показывают ярость евреев, из которых одни тянут его за ноги на веревке, другие протягивают губку, иные же изображены в разнообразных положениях, как, например, Лонгин, пронзающий ему бок, и три солдата, которые разыгрывают одежду и которые, бросая кости, выражают на лице и страх, и надежду; первый в полном вооружении стоит в напряженном положении, ожидая своей очереди, и кажется, что не чувствует, как ему неудобно, – так ему хочется бросить кости; другой, высоко подняв брови, раскрыв глаза и рот, смотрит недоверчиво на кости, словно подозревая обман, и ясно показывает зрителю свое желание и жажду выигрыша, третий, расстелив одежду на земле, встряхивает в руке кости и улыбается, словно хочет показать, что собирается всех обыграть. Равным образом мы можем увидеть на стенах церкви и несколько историй из жития св. Иоанна Евангелиста, а также и другие вещи, выполненные Таддео в том же городе, в которых всякий, кто понимает толк в искусстве, узнает его руку. В епископстве можно видеть и ныне позади главного алтаря несколько историй из жития св. Иоанна Крестителя, исполненные в столь чудесной манере и с таким рисунком, что заставляют признать его удивительным мастером. В Сант Агостино, в капелле Св. Себастьяна, рядом с сакристией он выполнил истории из жития этого мученика и Спор Христа с книжниками, столь отменные и законченные, что просто диво смотреть на красоту разнообразных переливов цвета и на изящество красок этих превосходно отделанных произведений.

В Казентино в церкви Сассо делла Верниа он расписал ту капеллу, где св. Франциск восприял стигматы, причем в мелочах ему помогал Якопо ди Казентино, который благодаря этому его посещению и стал его учеником. Закончив эту работу, он вместе с Джованни да Милано вернулся во Флоренцию, где в городе и за городом они расписали много досок и выполнили много значительных живописных работ; и с течением времени Таддео заработал столько, обращая все в капитал, что положил начало богатству и знатности своего семейства, всегда почитаясь человеком предусмотрительным и благоразумным. Он расписал также капитул в Санта Мариа Новелла по заказу местного приора, давшего ему замысел. Правда, ввиду больших размеров работы и так как в то время, когда строились мосты, был как раз открыт для обозрения капитул Санто Спирито с величайшей славой для Симоне Мемми, его расписавшего, названному приору пришло желание пригласить Симоне для этой работы исполу; когда он это обсудил вместе с Таддео, то обнаружил, что тот очень доволен, ибо любил чрезвычайно Симоне, вместе с которым был учеником у Джотто и которому всегда был любезным другом и товарищем. О души, поистине благородные, ведь вы без соперничества, честолюбия или зависти любили друг друга по-братски и каждый радовался почестям и заслугам друга будто своим собственным!

Итак, работа была поделена, и три стены были отданы Симоне, как я рассказал в его жизнеописании, а Таддео – левая стена и весь свод, который был разделен им на четыре доли или четверти в соответствии с формой свода. В первой он выполнил Воскресение Христово, где кажется, что он хотел сделать попытку, чтобы свет исходил от сияния прославленного тела, как это видно по городу и некоторым горным скалам; однако он не сделал этого по отношению к фигурам и остальному, усомнившись, может быть, в возможности преодолеть обнаружившиеся при этом трудности. Во второй четверти он выполнил Иисуса Христа, спасающего св. Петра при кораблекрушении, где апостолы, управляющие судном, безусловно весьма прекрасны и между прочим тот, который удит рыбу на берегу моря (что было сделано впервые Джотто в Риме, в мозаичном корабле в Сан Пьетро), показан с величайшей и живой выразительностью. В третьей он написал Вознесение Христово и в последней Нисхождение Святого Духа, где среди евреев, стоящих у дверей и пытающихся войти, можно увидеть много прекрасно расположенных фигур. В нижней части стены находятся семь наук с их наименованиями и с фигурами, соответствующими каждой из них. Грамматика в женском одеянии обучает у дверей ребенка, внизу же сидит писатель Донат. За Грамматикой следует Риторика, у ног которой расположена фигура с двумя руками на книгах, третья же рука приподнимает снизу плащ и прижимает его к губам, Логика держит в руке змею под покрывалом, в ногах у нее читающий Зенон Элеат. Арифметика же держит доски абака, под ней же сидит Авраам, ее изобретатель. Музыка имеет инструменты для игры и под ней сидит Тубалкаин, бьющий двумя молотами по наковальне и прислушивающийся к этому звуку. Геометрия держит наугольник и циркуль, внизу же – Евклид. У Астрологии в руках – небесная сфера, в ногах у нее – Атлас. С другой стороны сидят семь богословских наук и под каждой из них люди наиболее соответствующих им сословий и положений: папа, император, король, кардиналы, герцоги, епископы, маркизы и другие; в лице папы изображен Климент V. В середине и несколько выше – св. Фома Аквинский, который был украшением всех названных наук, и в ногах у него – несколько еретиков: Арий, Савелий и Аверроэс, а вокруг него Моисей, Павел, Иоанн Евангелист и несколько других фигур, над которыми расположены четыре основных добродетели и три богословских с бесчисленными другими аллегориями, выраженными Таддео с рисунком неплохим и изяществом немалым, так что работу эту можно считать наилучшей по замыслу и сохранности из всех ему принадлежавших.

В той же Санта Мариа Новелла над перегородкой церкви он написал также св. Иеронима в кардинальском облачении, ибо, почитая этого святого, избрал его покровителем своего дома, а впоследствии, после смерти Таддео, сын его Аньоло над перегородкой заказал гробницу для потомков, прикрытую мраморной плитой с гербом Гадди; потомкам сим кардинал Иероним за доброту Таддео и за их заслуги испросил у Господа почетнейшие церковные степени камеральных клириков, епископов, кардиналов, настоятелей и почетных кавалеров; и все эти потомки Таддео в любом колене всегда ценили прекрасные таланты, склонные к скульптуре и живописи, благоприятствуя и помогая им изо всех своих сил

Наконец, достигши возраста пятидесяти лет и пораженный жесточайшей горячкой, Таддео отошел из жизни сей в 1350 году, оставив сыновей Аньоло и Джованни, завещав им заниматься живописью и поручив воспитание в них жизненных правил Якопо ди Казентино, обучение же их искусству – Джованни да Милано. Джованни этот помимо многих других вещей написал после смерти Таддео доску, которая была помещена в Санта Кроче на алтаре св. Герарда из Вилламанья, через четырнадцать лет после того, как он лишился своего учителя, а также в Оньисанти, обители братьев-умилиатов, доску главного алтаря, почитавшуюся весьма прекрасной, а в Ассизи он расписал абсиду главного алтаря, где он выполнил Распятие, Богоматерь и св. Клару, а на стенах и по бокам истории из жизни Богородицы. Затем он отправился в Милан, где написал много работ темперой и фреской и где в конце концов и умер. Таким образом, Таддео постоянно придерживался манеры Джотто, однако не многим ее улучшил, лишь колорит стал у него более свежим и живым, чем у Джотто, который столько занимался улучшением других частей в этом искусстве и преодолением трудностей, что, хотя обращал внимание и на колорит, не имел возможности сделать и это; Таддео же, видя, в чем преуспел Джотто, и научившись у него этому, имел время присовокупить еще кое-что и улучшить колорит. Погребен был Таддео своими сыновьями Аньоло и Джованни в Санта Кроче, в первом дворе, в склепе, сделанном им своему отцу Гаддо, и был весьма почтен стихами мужами того времени, в этом деле искусными, как человек, много заслуживший своим нравом, а также и тем, что помимо живописных работ выполнил по добрым правилам много удобнейших построек в своем городе и, кроме сказанного, усердно и тщательно осуществил строительство колокольни Санта Мариа дель Фьоре по рисунку, оставленному Джотто, его учителем; колокольня эта была выстроена так, что нельзя представить себе более тщательной кладки камней, ни создать башни более прекрасной по своим украшениям, вложенным в нее расходам и совершенству ее рисунка. Эпитафия, составленная для Таддео, читается так:

Нос uno did poterat Florentia felix

Vivente. at carta est non potuisse mon.

(Счастливая Флоренция могла сказать ему при жизни уверена, что умереть ты не можешь).

В рисунке Таддео весьма смел, как это можно видеть в нашей Книге, где его рукой изображена история, выполненная им в капелле Св. Андрея в Санта Кроче во Флоренции.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ДИ ЧОНЕ ОРКАНЬИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА, СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

В редких случаях талант, превосходный в одном деле, не может с легкостью научиться и чему-либо другому и главным образом тому, что с его первым делом сходно и как бы проистекает из одного и того же источника; так было и с флорентинцем Орканьей, который, как будет сказано ниже, был живописцем, скульптором, архитектором и поэтом.

Родился он во Флоренции и с детства еще начал заниматься скульптурой под руководством Андреа Пизано, продолжая работать несколько лет; но затем, желая обогатить себя обилием замыслов, чтобы красиво компоновать истории, он отдался изучению рисунка с таким рвением, чтобы, опираясь на помощь собственной натуры, овладеть им всесторонне. А так как одна вещь влечет за собой другую, он, испытав себя в живописи красками, темперой и фреской, настолько в этом преуспел при помощи своего брата Бернардо Орканьи, что Бернардо этот принял его работать вместе с собой над житием Богоматери в Санта Мариа Новелла, в большой капелле, принадлежавшей тогда семейству Риччи. Работа эта, будучи законченной, почиталась весьма прекрасной, однако по нерадивости тех, кто позднее должен был о ней заботиться, не прошло и многих лет, как из-за порчи крыш она была повреждена водой и потому и приведена в ее нынешнее состояние, как об этом будет сказано в своем месте; пока же достаточно сказать, что Доменико Грилландайо, переписавший ее, сильно воспользовался замыслами Орканьи. Последний же выполнил в той же церкви также фреской и вместе с братом своим Бернардом капеллу Строцци, неподалеку от дверей сакристии и колоколов. В капелле этой, куда можно подняться по каменной лестнице, он написал на одной стене Райскую славу со всеми святыми в разнообразных одеяниях и прическах тех времен. На другой стене он изобразил ад со рвами, кругами и другими вещами, описанными Данте, в творениях которого Андреа был весьма сведущим. В церкви сервитов, в том же городе, он расписал, также совместно с Бернардо, фреской капеллу семейства Креши, а в Сан Пьер Маджоре написал на очень большой доске Венчание Богоматери, а также одну доску и в Сан Ромео, возле боковых дверей. Равным образом он и Бернардо, брат его, совместно расписали фреской наружную стену в Сант Аполлинаре с такой тщательностью, что краски удивительнейшим образом сохранились в этом открытом месте яркими и красивыми.

Побуждаемые славой этих работ Орканьи, очень восхвалявшихся, тогдашние правители Пизы пригласили его расписать на Кампо Санто этого города кусок стены, как это раньше делали Джотто и Буффальмакко. Приступив к этому, Андреа написал Страшный суд с разными фантазиями по своему усмотрению на стене, обращенной к собору, возле Страстей Христовых, выполненных Буффальмакко. Там, в углу, выполняя первую историю, он изобразил в ней мирских властителей всех степеней, поглощенных удовольствиями этого света; он рассадил их на цветущем лугу и в тени многочисленных апельсинных деревьев, образующих приятнейшую рощу, а над ветвями несколько амуров порхают вокруг них и около многочисленных молодых женщин, написанных, как видно, с натуры и с благородных женщин и синьор тех времен, узнать коих по отдаленности времени нельзя. Они собираются пронзить стрелами их сердца; рядом же молодые люди и синьоры слушают музыку и смотрят на любовные танцы юношей и девушек, нежно наслаждающихся своей любовью. Среди этих синьоров Орканья изобразил Каструччо, луккского синьора, юношу прекраснейшей наружности, с головой, завернутой в голубой капюшон, и с соколом на кулаке, а возле него других неизвестных синьоров того времени. В общем в этой первой части он изобразил с большой тщательностью и изящнейшим образом, насколько это позволяло место и соответственно с требованиями искусства, все мирские утехи. С другой стороны, в той же истории он изобразил на высокой горе жизнь тех, кто, влекомые раскаянием в грехах и желанием спастись, бежали от мира на эту гору, переполненную святыми отшельниками, служащими Господу, занимаясь разными делами с живейшими чувствами. Иные читают и молятся, всецело предаваясь созерцательной жизни, другие же работают, чтобы добыть средства к существованию, разнообразно проявляя себя в жизни деятельной. Там мы видим в числе других отшельника, который доит козу, и более подвижную и живую фигуру изобразить невозможно. Затем, ниже, св. Макарий показывает трем королям, которые едут со своими дамами и свитой на охоту, человеческую ничтожность в образе трех мертвых, но не совсем еще сгнивших королей, лежащих в гробницах; их внимательно разглядывают живые короли с разнообразными прекрасными движениями, полными изумления, и, кажется, будто они, жалея самих себя, размышляют о том, что им суждено скоро уподобиться тем. В одном из этих трех королей, едущих на конях, Андреа изобразил Угуччоне делла Фаджуола, аретинца, в фигуре, которая отворачивается, зажимая нос, дабы не слышать зловония мертвых и гниющих королей. В середине этой истории находится Смерть, летящая по воздуху в черном одеянии и указующая на то, что косой своей пресекла жизнь многим, жившим на земле в любом состоянии и положении: бедным, богатым, калекам, здоровым, молодым, старым, мужчинам, женщинам, в общем же бесчисленному множеству всех возрастов и обоего пола. А так как Орканья знал, что пизанцам понравилась выдумка Буффальмакко, который заставил говорить фигуры Бруно в Сан Паоло ди Рипа д'Арно, изобразив выходящие изо рта буквы, он всю свою эту работу заполнил подобными же надписями, большая часть коих повреждена временем и стала непонятной. Так, нескольких больных стариков он заставляет говорить:

Мы радостей земных навек лишились!

О смерть, ты всех недугов облегченье;

Последнее пошли нам утешенье.

Далее следуют непонятные слова и стихи, сочиненные в том же старинном духе, как и приведенные выше, самим Орканьей, который занимался поэзией и писал кое-какие сонеты. Вокруг этих мертвых тел изображены дьяволы, извлекающие у них из уст их души и относящие их к неким колодцам, полным пламени и вырытым на вершине высочайшей горы. Насупротив находятся ангелы, которые подобным же образом вынимают души из уст добрых покойников и летят с ними в рай. На этой истории есть несомая двумя ангелами большая надпись со следующими словами:

Не защитят здесь никакие латы -

Ученый, храбрый, знатный и богатый,

Никто ударов смерти не снесет.

Еще несколько слов читаются плохо. Внизу затем в обрамлении этой истории расположены девять ангелов, несущих соответственные надписи с изречениями на народном и латинском языках; они помещены снизу, ибо наверху портили бы историю, а не поместить их на своем произведении автору казалось недопустимым, ибо он считал их весьма удачными, и они, вероятно, соответствовали вкусам времени. Мы большую их часть пропускаем, дабы не наскучить подобными неуместными и малоприятными вещами, не говоря о том, что большинство этих изречений стерты, а все же остальные более чем несовершенны. Работая после этих вещей над Страшным судом, Орканья поместил Иисуса Христа наверху под облаками, среди двенадцати его апостолов, где Он судит живых и мертвых; своим прекрасным искусством он с большой живостью показал, с одной стороны, скорбные переживания осужденных, плачущих и влекомых яростными демонами в ад, с другой же – радость и ликование праведных, коих сонм ангелов, ведомых архангелом Михаилом, торжественно сопровождает, как избранников, одесную к блаженным. И поистине жаль, что из-за отсутствия описаний в таком множестве мужей, облеченных в тоги, кавалеров и других синьоров, там изображенных и написанных, очевидно, с натуры, лишь очень немногие известны нам по имени или кем они были; правда, говорят, что папа, которого мы там видим, Иннокентий IV, друг Манфреда.

После этой работы и нескольких мраморных скульптур, выполненных с большой для него славой для Мадонны, что на береговом устое Понте Веккио, Андреа оставил брата своего Бернардо работать на Кампо Санто самостоятельно над адом согласно описанию Данте испорченным впоследствии в 1530 году и подновленным живописцем наших дней Соллацино, сам же возвратился во Флоренцию, где посередине церкви Санта Кроче на огромнейшей стене по правую руку написал фреской то же, что писал на пизанском Кампо Санто, в подобных же трех картинах, за исключением, однако, той истории, где святой Макарий показывает трем королям человеческую ничтожность, и той, где жизнь отшельников, служащих богу на горе. Выполняя же все остальное, он работал здесь с лучшим рисунком и большей тщательностью, чем ранее в Пизе, придерживаясь тем не менее почти тех же приемов в замысле, манере, надписях и во всем остальном и ничего не меняя, кроме портретов, сделанных с натуры, ибо в этой своей работе он частично изобразил любезнейших своих друзей, коих поместил в раю, частично же недругов, посаженных им в ад. Среди праведников мы видим изображенного им с натуры в профиль с тиарой на голове папу Климента VI, который в его времена сократил промежуток между юбилейными годами со ста до пятидесяти лет, был другом флорентинцев и имел его картины, которые очень любил. Среди тех же и мастер Дино дель Гарбо, превосходнейший медик того времени, одетый так, как тогда одевались ученые, и с красным беретом, подбитым беличьим мехом, на голове, ведомый за руку ангелом; многие же другие портреты опознать теперь невозможно. Среди грешников он изобразил Гварди, судебного исполнителя флорентийской Коммуны, влекомого дьяволом при помощи крюка; узнать его можно по трем красным лилиям на белом берете, какой носили судебные исполнители и тому подобные должностные лица, и это за то, что тот однажды описал его имущество. Он написал там также нотариуса и судью, выступавших против него в этом деле. Возле Гварди находится Чекко д'Асколи, знаменитый маг того времени, а немного выше, а именно в середине, – лицемерный монах, вылезший из могилы, хочет тайком пробраться к праведникам, но в это время его застигает ангел и выталкивает к грешникам.

Кроме Бернардо у Андреа был брат по имени Якопо, который занимался, но с малой для себя пользой, скульптурой, иногда изготовляя для Андреа эскизы рельефов и терракот, и вот пришло и ему желание сделать что-нибудь из мрамора, дабы убедиться, помнит ли он основы этого искусства, которым, как говорилось, он занимался в Пизе; и, приступив, таким образом, с большим рвением к опытам, он сделал такие успехи, что позднее это использовал с честью для себя, как об этом будет сказано.

После этого он все свои силы отдал изучению архитектуры, надеясь это когда-нибудь использовать. И надежда эта его не обманула, ибо в 1355 году флорентийская Коммуна скупила вокруг своего дворца несколько домов у горожан, дабы увеличить и расширить площадь, а также отвести на ней место, где горожане могли бы собираться в дождь и зимой и делать под навесом дела, совершавшиеся около трибун на площади, когда этому не препятствовала дурная погода. Для этой цели было заказано много

проектов великолепной и огромнейшей лоджии у дворца, а вместе с ней и двора, где чеканят деньги. Среди этих проектов, выполненных лучшими мастерами города, единогласно одобрен и принят был проект Орканьи, как самый большой, величественный и красивый из всех, и по постановлению Синьории и Коммуны под его руководством на площади началась постройка большой лоджии на фундаментах, заложенных во времена герцога Афинского, а строилась она с большой тщательностью из хорошо слаженных тесаных камней. И для того времени было новостью то, что арки сводов были выведены уже не стрельчатые, как было до тех пор принято, а полукруглые, новым и похвальным способом, придававшим много красоты и изящества такому сооружению, которое в короткое время было завершено под руководством Андреа. А если бы додумались до того, чтобы поместить ее рядом с Сан Ромоло, повернув ее задней стороной к северу, чего, возможно, не сделали ради ее удобной близости к входу во дворец, она, будучи сооружением прекраснейшей работы, стала бы и полезнейшим для всего города, в то время как теперь при большом ветре зимой находиться в ней невозможно. В этой лоджии между арками переднего фасада Орканья поместил в раме из собственноручно выполненных украшений семь мраморных фигур, изображающих полурельефом семь богословских и главных добродетелей, столь прекрасно дополняющих все произведение, что он был признан не менее хорошим скульптором, чем архитектором и живописцем. Вообще же он был во всем своем обхождении человеком шутливым, воспитанным и любезным, не находя себе в этом равных. А так как для изучения одной из своих трех профессий он никогда не оставлял остальных, то во время строительства лоджии он написал темперой доску со многими большими фигурами, а также пределлу с малыми фигурами для капеллы Строцци, где он раньше со своим братом Бернардо уже написал несколько фресок. На доске этой, полагая, что она лучше может свидетельствовать о его профессии, чем работы, выполненные фреской, он подписал свое имя со следующими словами: Anno Domini MCCCLVII Andreas Cionis de Florentia me pinxit (В 1357 году Андреа ди Чоне из Флоренции написал меня).

Завершив эту работу, он выполнил несколько живописных работ также на досках, отосланных к папе в Авиньон, где они и теперь находятся в кафедральном соборе города. Вскоре после этого члены товарищества Орсанмикеле, собрав много денег, милостыни и имущества, пожертвованного их Богоматери во время мора 1348 года, постановили соорудить для нее параднейшую и богатую оправу в виде капеллы или же табернакля не только из всякого рода разного мрамора и других ценных камней, но и с мозаикой и бронзовыми украшениями, какие только можно было пожелать, так, чтобы он работой и материалом превосходил все столь же великолепные работы этого рода, созданные до тех пор. После чего весь заказ был передан Орканье, как превосходнейшему мастеру того времени, и он выполнил несколько рисунков, один из которых был в конце концов одобрен правителями, как лучший из всех. И, поручив ему работу, вполне положились на его суждение и советы. Он же, передав мастерам-резчикам, прибывшим из разных стран, все остальное, сам с братом принялся за выполнение всех фигур этого произведения; когда же все было закончено, они эти фигуры вставили в кладку и скрепили весьма обдуманно без всякой известки одними медными скобами на свинце, дабы не запятнать блестящий полированный мрамор, и это получилось у него столь удачно на пользу и славу работавших после него, что когда рассматриваешь эту работу, то благодаря этим связям и скрепам, изобретенным Орканьей, кажется, что вся капелла высечена из одного куска мрамора. И хотя она выполнена в немецкой манере, все же она отличается в этом роде таким изяществом и соразмерностью, что занимает первое место среди работ того времени, главным образом за отличнейшее сочетание больших и малых барельефных фигур ангелов и пророков, окружающих Мадонну. Чудесно также и литье тщательно отполированных бронзовых поясов, окружающих всю работу, смыкающих и скрепляющих ее таким образом, что она становится крепкой и прочной не в меньшей мере, чем прекраснейшей во всех своих частях. Но насколько он стремился к тому, чтобы в тот грубый век показать тонкость своего таланта, видно по большой полурельефной истории в задней части названного табернакля, где фигурами, в полтора локтя каждая, он выполнил двенадцать апостолов, взирающих на Мадонну, возносящуюся на небеса в мандорле в окружении ангелов. В одном из этих апостолов он изваял самого себя из мрамора, старым, каким он тогда был, с бритой бородой, с головой, завернутой в капюшон, с плоским и круглым лицом, как видно выше, где он срисован с этого портрета. Кроме того внизу на мраморе он написал следующие слова: Andreas Cionis Pictor Florentinus Oratorii Archimaqister Extitit Huius MCCCLIX (Андреа ди Чоне, флорентинец, табернакля главный мастер, закончил его в 1359 году).

Оказывается, что сооружение этой лоджии и мраморного табернакля вместе со всей работой обошлось в 96 тысяч золотых флоринов, которые были истрачены совсем неплохо. И так как он и архитектурой, и скульптурой, и другими украшениями так хорош, что не уступит ни одному из современных ему произведений, то благодаря находящимся на нем творениям Орканьи всегда было и будет живым и великим имя Андреа, который на живописных своих работах обычно подписывался: Сделал Андреа ди Чоне, скульптор, а на скульптурных: Сделал Андреа ди Чоне, живописец, желая, чтобы о живописи знали по скульптуре, а о скульптуре – по живописи. По всей Флоренции много расписанных им досок, кои частично опознаются по имени, как доска в Сан Ромео, и частично по манере, как доска в капитуле монастыря дельи Анджели. Некоторые же, оставшиеся незаконченными, завершены пережившим его на много лет Бернардо, его братом. А поскольку, как уже говорилось, Андреа развлекался писанием стихов и вообще занимался поэзией, то и написал он, будучи уже старым, несколько сонетов, обращенных к Буркиелло, который был тогда юношей. Наконец, шестидесяти лет завершил он путь своей жизни в 1389 году и с почестями был перенесен к месту погребения из дома своего, находившегося на улице, именовавшейся ранее Виа деи Кораццаи.

В одно время с Орканьей было много выдающихся скульпторов и архитекторов, имена коих неизвестны, произведения же сохранились и заслуживают восхваления и одобрения великих. Ими сооружен не только монастырь флорентийской Чертозы, построенной на средства благородного семейства Аччайуоли и главным образом мессера Никкола, великого сенешаля короля неаполитанского, но и его же гробница, где портрет изваян из камня, а также гробница его отца и одной из сестер, где на надгробном камне весьма хорошо изображены с натуры в 1366 году и тот и другая. Там же мы видим выполненную теми же гробницу мессера Лоренцо, сына названного Никкола, который скончался в Неаполе и был перевезен во Флоренцию, где ему с большими почестями были устроены пышные похороны. Равным образом и на гробнице кардинала Санта Кроче из того же семейства в хоре, заново тогда перестроенном перед главным алтарем, находится его изображение, весьма хорошо изваянное из куска мрамора в 1390 году.

Учениками Андреа в живописи были Бернардо Нелло ди Джованни Фалькони, пизанец, расписавший много досок в Пизанском соборе, и Томмазо ди Марко, флорентинец, исполнивший помимо многих других вещей в 1392 году доску, которая на перегородке церкви Сант Антонио в Пизе.

После смерти Андреа его брат Якопо, занимавшийся, как было сказано, скульптурой и архитектурой, в 1328 году заложил и выстроил башню и ворота Сан Пьеро Гаттолини, и говорят, что его рукой выполнены четыре каменных позолоченных льва, поставленных по четырем углам главного флорентийского дворца. Работа эта сильно порицалась за то, что львы были поставлены по своим местам неудачно, образуя более тяжелую, чем надлежало, нагрузку, и многие предпочитали, чтобы названные львы были сделаны из листовой меди полыми и позолочены на огне, так как, будучи поставлены на то же место, они оказались бы гораздо менее тяжелыми и более прочными. Говорят также, что его же рукой выполнена круглая позолоченная скульптура коня, что в Санта Мариа дель Фьоре, над дверью, ведущей в братство св. Зиновия; она, как полагают, находится там в память Пьетро Фарнезе, флорентийского капитана; однако, не зная об этом другого, настаивать на этом не буду. В те же времена Мариотто, племянник Андреа, выполнил во Флоренции фреской Рай в Сан Микеле Бисдомини на Виа де'Серви и доску с Благовещением, что над алтарем, а для моны Чечилии да Босколи – другую доску со многими фигурами, находящуюся в той же церкви неподалеку от дверей.

Но из всех учеников Орканьи не было никого превосходнее, чем Франческо Траини, выполнившего для одного из синьоров из семейства Коша, погребенного в Пизе, в капелле Св. Доминика церкви Санта Катерина, на доске стоящего св. Доминика, высотой в два с половиной локтя на золотом поле с шестью окружающими его историями из его жития, очень живыми, яркими и отличными по колориту. И в той же церкви он расписал в капелле Св. Фомы Аквинского доску темперой с прихотливыми выдумками, весьма одобренными; в середине сидит названный св. Фома, написанный с натуры; я говорю «с натуры», ибо местные братья привезли его образ из аббатства в Фоссануова, где он скончался в 1323 году. Внизу вокруг св. Фомы, сидящего в воздухе с несколькими книгами в руках, просвещающими своими лучами и сиянием христианский народ, стоит на коленях множество всяких ученых и духовных лиц, епископов, кардиналов и пап, среди которых изображен и папа Урбан VI. В ногах у св. Фомы стоят Савеллий, Арий и Аверроэс и другие еретики и философы со своими книгами, разорванными на клочки. Названная же фигура св. Фомы помещена между Платоном, показывающим ему Тимея, и Аристотелем, показывающим Этику. Наверху – Иисус Христос, равным образом в воздухе, среди четырех евангелистов, благословляет св. Фому и как бы ниспосылает ему Святого Духа, исполняя его им и своей благодатью. Когда работа эта была закончена, она принесла и честь, и славу величайшую Франческо Траини, намного превзошедшему в ней учителя своего Андреа колоритом, цельностью и замыслом.

В своих рисунках названный Андреа был весьма тщателен, как это можно видеть в нашей Книге.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТОММАЗО, ПРОЗВАННОГО ДЖОТТИНО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Когда между искусствами, ведущими свое начало от рисунка, возникает соревнование и художники состязаются друг с другом, нет сомнения, что настоящие таланты, работающие с великим усердием, постоянно открывают новые вещи, удовлетворяющие разнообразным человеческим вкусам. Если же говорить теперь о живописи, то иные, предпочитая изображать темные и необычные предметы и на них показывая преодолеваемые ими трудности, именно в тенях и обнаруживают свет своего таланта. Другие, выбирая предметы мягкие и нежные и считая, что они, как более рельефные, должны быть более приятными для зрителя, легко привлекают к себе души большинства людей. Наконец, третьи пишут равномерно и, приглушая краски, распределяют по надлежащим местам и свет, и тени фигур, заслуживая этим величайшую похвалу и обнаруживая подвижность ума в ходе своих размышлений, как это в нежной своей манере всегда и показывал в своих работах Томмазо ди Стефано, прозванный Джоттино, который родился в 1324 году.

Научившись у своего отца первоосновам живописи, он решил, будучи еще юношей, усердными занятиями подражать, насколько возможно, манере Джотто в большей степени, чем манере отца своего Стефано; и это ему удалось настолько, что помимо манеры, гораздо более прекрасной, чем манера его учителя, он приобрел также и прозвище Джоттино, которое так навсегда за ним и осталось; некоторые предполагали даже, свершая, конечно, величайшую ошибку, что он, судя по манере и по имени, был сыном Джотто; но в действительности этого не было, ибо, наверняка или, лучше говоря, вероятнее (в таких вещах никто уверенным быть не может) был он сыном Стефано, флорентийского живописца.

Итак, он был в живописи столь усерден и так к ней привязан, что, хотя обнаружены лишь немногие его работы, все же те, которые найдены, отличаются красотой и прекрасной манерой, ибо одежды, волосы, бороды и все остальное, им написанное, выполнено и объединено с такой мягкостью и тщательностью, что видно, какое единство он, несомненно, внес в это искусство, доведя его до значительно большего совершенства, чем это сделали Джотто, его учитель, и Стефано, его отец.

В юности своей Джоттино расписал во Флоренции в Сан Стефано, что у Понте Веккио, капеллу возле боковых дверей, которая, хотя ныне сыростью и сильно попорчена, но и в том немногом, что осталось, обнаруживает сноровку и талант художника. Затем на Канто алла Мачине, у братьев-отшельников он написал святых Козьму и Дамиана, которые ныне потемнели от времени и видны плохо. Расписал он также фреской капеллу в старой церкви Санто Спирито, в том же городе, погибшую позднее при пожаре этого храма, а над главными дверями церкви, также фреской, написана история сошествия Святого Духа, и на площади при той же церкви, если идти к Канто алла Кукулиа, на углу монастыря, он расписал табернакль, который видим и теперь, с Богоматерью и окружающими ее другими святыми, головы и другие части которых сильно приближаются к современной манере, ибо он стремился разнообразить и менять оттенки цвета тела и соблюдать в каждой фигуре изящное и осмысленное разнообразие колорита и одежды. Работал он также в Санта Кроче, в капелле Св. Сильвестра, над историями Константина с великой тщательностью, проявив прекраснейшую наблюдательность в движениях фигур. А затем позади мраморных украшений, сделанных для гробницы мессера Беттино де Барди, человека, обладавшего в те времена почетными воинскими званиями, изобразил самого мессера Беттино с натуры в полном вооружении, выбирающегося на коленях из гробницы при звуке труб, которыми призывают его на судилище два ангела, летящие по воздуху вслед за Христом, весьма хорошо изображенным в облаках. Он же выполнил в Сан Панкрацио, при входе в двери по правой руке, Христа, несущего крест, около него несколько святых в явной манере Джотто. А в Сан Галло, в монастыре, находившемся за воротами того же имени и разрушенном во время осады, во дворе было написанное фреской Положение во гроб, копия с которого сохранилась в уже названном Сан Панкрацио на столбе возле главной капеллы. Он выполнил фреской в Санта Мариа Новелла в капелле рода Джуоки, посвященной св. Лаврентию, при входе в церковь через правые двери на передней стене – св. Козьму и св. Дамиана, а в Оньисанти – св. Кристофора и св. Георгия, испорченных зловредностью времени и переписанных другими живописцами вследствие невежества настоятеля, мало в этом деле понимавшего. В названной церкви работы Томмазо осталась только арка, что над дверями сакристии, где фреска Богоматери с младенцем на руках, – вещь хорошая, ибо выполнена была им тщательно.

Этими работами Джоттино, подражая в рисунках и замыслах, как уже сказано, своему учителю, приобрел столь хорошее имя, что, как говорили, в нем, что касается яркости колорита и уверенности рисунка, обитал дух самого Джотто. В 1343 году, 2 июля, в день, когда народом был изгнан герцог Афинский, после того, как он под присягой отрекся и возвратил флорентинцам Синьорию и свободу, по настояниям Двенадцати реформаторов государства и в особенности по просьбе мессера Аньоло Аччайуоли, который тогда был значительнейшим гражданином, и от которого многое зависело, он был вынужден написать в насмешку в башне дворца подесты названного герцога с его приближенными, к которым относились мессер Черитьери Висдомини, мессер Маладиассе, его консерватор, и мессер Раньери из Сан Джиминьяно, всех на позор с «митрами справедливости» на голове. Вокруг головы герцога были изображены многочисленные хищные и другие звери, олицетворявшие его природу и качества, один же из названных его советников, державший в руке дворец городских приоров, подносил его герцогу – предателю и изменнику родины. И под каждым из них были гербы и отличия их семейств и какие-то подписи, которые трудно теперь прочесть, ибо они повреждены временем. В работе этой, за ее рисунок и большую тщательность выполнения, манера художника понравилась всем и каждому.

После этого он написал в Кампоре, местопребывании черных монахов, за городскими воротами Сан Пьетро Гаттолини св. Козьму и св. Дамиана, испорченных при побелке церкви. А на Понте Ромити в Вальдарно он в прекрасной манере собственноручно расписал фреской табернакль, воздвигнутый посередине моста. Многие, писавшие об этом, упоминают, что Томмазо занимался скульптурой и выполнил мраморную фигуру в четыре локтя на кампаниле Санта Мариа дель Фьоре во Флоренции, с той стороны, где теперь сиротский дом.

Равным образом он в Риме благополучно завершил в Сан Джованни Латерано Историю, на которой изобразил в разных его санах папу и которая теперь испорчена и Изъедена временем. А в доме Орсини он расписал зал, полный знаменитых людей, на одном из столбов в Арачели – св. Людовика, весьма красивого, возле главного алтаря по правую руку.

Также и в Ассизи, в нижней церкви Сан Франческо, так как другого нерасписанного места не оставалось, он написал над кафедрой для проповедника в арке Венчание Богоматери в окружении многих ангелов, столь изящных и со столь прекрасным выражением лиц и настолько нежных и милых, что при обычной равномерности колорита, свойственной этому живописцу, он здесь может выдержать сравнение со всеми, работавшими до того времени; вокруг же этой арки он выполнил несколько историй из жития св. Николая. Равным образом в монастыре Санта Кьяра в том же городе он в середине церкви написал фреской историю, на которой св. Клару поддерживают в воздухе два ангела, которые кажутся настоящими, она же воскрешает мертвого мальчика, тогда как кругом стоят полные изумления многочисленные женщины с прекрасными лицами и весьма изящные, в прическах и одеждах того времени. В том же городе Ассизи он выполнил над городскими воротами, что ведут к собору, а именно в арке с внутренней стороны, Богоматерь с младенцем на руках с такой тщательностью, что она кажется живой, а также прекрасного св. Франциска и еще одного святого; хотя история св. Клары и не закончена, ибо Томмазо, заболев, вернулся во Флоренцию, обе эти работы совершенны и весьма достойны всяческой похвалы.

Говорят, что Томмазо был человеком мрачным и весьма нелюдимым, но к искусству весьма привязанным и прилежным, что явно видно во Флоренции в церкви Сан Ромео по доске, расписанной им темперой с такой тщательностью и любовью, что мы не видели ничего лучшего, выполненного им на дереве. На доске этой, находящейся в трансепте названной церкви по правой руке, изображен усопший Христос в окружении Марии и Никодима, а также и других фигур, кои с горечью и с жестами весьма нежными и выразительными оплакивают его смерть, по-разному заламывая руки и сокрушаясь так, что по выражению лиц весьма ясно видна суровая скорбь о великой расплате за грехи наши. И дивно не то, что он проник своим талантом в столь высокий замысел, а то, как он мог столь прекрасно выразить его кистью. Потому-то творение это в высшей степени достойно восхваления и не столько за сюжет и замысел, сколько за то, что художник в некоторых плачущих лицах сумел, несмотря на то, что линии бровей, глаз, носа и губ у плачущих искривляются, обнаружить некую красоту, не нарушенную и не испорченную, обычно же сильно искажаемую при изображении плача всяким, кто не умеет, как следует пользоваться хорошими приемами в искусстве. Однако то, что Джоттино закончил эту доску с такой проникновенностью, не удивительно, ибо в своих трудах он всегда стремился скорее к известности и славе, чем к другой награде, и не отличался корыстолюбием, из-за которого становятся небрежными и портятся мастера нашего времени. А так как он не стремился приобрести большие богатства, то особенно и не гнался за жизненными благами, но, живя бедно, больше старался угодить другим, чем самому себе; вот почему мало обращал на себя внимания и испытывал лишения. Умер он от чахотки в возрасте тридцати двух лет и был погребен своими родственниками за Санта Мариа Новелла у Порта дель Мартелло рядом с гробницей Буонтуры.

Учениками Джоттино, оставившего после себя больше славы, чем имущества, были Джованни Тоссикани из Ареццо, Микелино, Джованни даль Понте и Липпо, кои были весьма дельными мастерами этого искусства, в особенности же Джованни Тоссикани, который выполнил после Томмазо в той же его манере много работ по всей Тоскане и главным образом в приходской церкви в Ареццо капеллу св. Марии Магдалины для Туччерелли, а в приходской церкви Кастель д'Эмполи на одном из столбов – св. Иакова. В Пизанском соборе он также расписал несколько досок, которые впоследствии были убраны и заменены новыми. Последней его работой, выполненной им в капелле аретинского епископства для графини Джованны, супруги Тарлати, из Пьетрамалы, было прекраснейшее Благовещение со святыми Иаковом и Филиппом. Работа эта, написанная на обращенной к северу задней стороне стены, была почти, что совершенно испорчена сыростью, когда Благовещение переписал мастер Аньоло ди Лоренцо из Ареццо, святых же Иакова и Филиппа немного позднее – Джорджо Вазари, будучи еще молодым, с большой для себя пользой, ибо, не имея других учителей, он многому тогда научился, присматриваясь к приемам Джованни, теням и краскам этой работы, несмотря на то, что она так была испорчена. В этой капелле в память графини, приказавшей ее построить и расписать, можно еще прочитать на мраморной эпитафии следующие слова: Anno Domini MCCCXXXV de mense Auqusti hanc capell am construi fecit nobilis domina comitissa Joanna de Sancta Flora uxor nobilis militis domini Tarlati de Petramala ad honorem Beatae Mariae Virjinis. (В 1335 году в августе месяце капеллу сию воздвигнуть приказала благородная госпожа графиня Иоанна из Санкта Флора, супруга благородного воина господина Тарлати Пьетрамала в честь блаженной Девы Марии)

О работах других учеников Джоттино не упоминается, ибо были они вещами обыкновенными и мало сходными с работами их учителя и их товарища Джованни Тоссикани. Рисовал Томмазо очень хорошо, что можно видеть в нашей Книге по нескольким листам с его собственноручными весьма тщательными рисунками.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАННИ ДАЛЬ ПОНТЕ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Хотя старая пословица, что у кутилы всегда деньги найдутся, неверна и полагаться на нее не следует, а как раз наоборот, вернее всего, что тот, кто не живет добропорядочно и соответственно своему положению, в конце концов наживет беду и умрет в нужде, тем не менее мы видим, что порой судьба помогает скорее тем, кто без удержу сорит деньгами, чем людям, во всех делах бережливым и умеренным. Когда же судьба от них отвернется, то за это и за дурное их поведение наказывает нередко смерть, которая приключается как раз тогда, когда подобные люди с тоской бесконечной начинают понимать, какое несчастье все промотать смолоду, а в старости бедствовать, живя в нужде и трудах.

То же самое случилось бы с Джованни из Санто Стефано у Понте Веккио во Флоренции, если бы он не лишился одновременно и жизни, и всего своего состояния после того, как он промотал свое родовое имущество и большие заработки, которые плыли к нему в руки скорее по везенью, чем по заслугам, а также кое-какое наследство, неожиданно им полученное. Был же он учеником Буонамико Буффальмакко, которому больше подражал в пристрастии к земным благам, чем в стремлении сделаться стоящим живописцем, родился в 1307 году и, беря с юности уроки у Буффальмакко, выполнил первые свои работы в приходской церкви в Эмполи фреской в капелле Св. Лаврентия, где он написал много историй из жития этого святого с такой тщательностью, что, надеясь после такого начала на лучший заработок, был приглашен в 1344 году в Ареццо, где в Сан Франческо в одной из капелл написал Успение Богоматери. И вскоре, приобретя в этом городе из-за недостаточного количества других живописцев некоторое доверие, он расписал в приходской церкви капеллу Св. Онуфрия и капеллу Св. Антония, ныне испорченную сыростью. Исполнил он также несколько других живописных работ, находившихся в Санта Джустина и в Сан Маттео; они были уничтожены вместе с названными церквами при укреплении города герцогом Козимо, когда как раз там, под береговым устоем древнего моста, где возле названной церкви Санта Джустина река подходила к городу, были найдены прекраснейшие мраморные головы Аппия Слепого и его сына с древней эпитафией, равным образом прекраснейшей, те, что ныне находятся в хранилище названного сеньора герцога.

По возвращении Джованни во Флоренцию, в то время когда закончили выводить среднюю арку Понте Санта Тринита, он в капелле, выстроенной на одном из быков и посвященной святому Михаилу Архангелу, написал внутри и снаружи много фигур и главным образом на всем наружном фасаде; капелла эта вместе с мостом была снесена наводнением 1337 года. Некоторые полагают, что по этой работе, помимо того, что о нем сказано в начале, его и стали всегда называть впоследствии не иначе как Джованни даль Понте. Он выполнил также в Пизе, в Сан Паоло а Рипа д'Арно в 1333 году несколько историй фреской в главной капелле за алтарем; ныне все они испорчены от сырости и от времени. Равным образом принадлежит Джованни и капелла Скали в Санта Тринита во Флоренции, а также и другая капелла, что возле первой, и одна из историй из жития св. Павла рядом с главной капеллой, там, где гробница астролога мастера Паоло. В Санто Стефано, у Понте Веккио, он расписал доску, а также выполнил другие живописные работы темперой и фреской во Флоренции и вне ее, которые принесли ему большую известность. Друзьям своим он угождал, однако, больше развлечениями, нежели работами, и был другом людей ученых и в особенности тех, которые, дабы достичь превосходства в своей профессии, прилежно ее изучали, и хотя он и не стремился найти в себе то, чего желал в других, он не уставал, однако, побуждать других работать доблестно.

В конце концов, прожив 39 лет, покинул Джованни в немного дней, вследствие грудной болезни, жизнь свою, в коей, если бы он в ней еще хотел бы ненадолго задержаться, ему пришлось бы претерпеть много лишений, так как дома у него едва осталось достаточно для того, чтобы соорудить ему пристойную гробницу в Сан Стефано у Понте Веккио. Работал он приблизительно около 1363 года. В нашей Книге рисунков разных древних и новых художников есть акварельный рисунок руки Джованни, со святым Георгием на коне, убивающим змия, и со скелетом, дающий представление о способе и манере его рисунка.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНЬОЛО ГАДДИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Сколько чести и пользы приносит превосходство в каком-либо из благородных искусств, ясно видно на примере добродетели и рачительности Таддео Гадди, который, добыв рвением и трудами своими не только доброе имя, но и отличнейшее состояние, оставил, отходя к жизни иной, своему семейству имущество в таком порядке, что за ним и сыновья его Аньоло и Джованни без затруднения смогли положить начало огромнейшим богатствам и возвышению дома Гадди, ныне благороднейшего во Флоренции и весьма известного во всем христианском мире. И поистине весьма рассудительным было со стороны святой римской церкви и ее верховных первосвященников после того, как Гаддо, Таддео, Аньоло и Джованни своими доблестями и искусством украсили многие почитаемые церкви, украсить их потомков высшими церковными санами. Итак Таддео, жизнеописание которого приведено выше, оставил сыновей своих Аньоло и Джованни в среде многочисленных своих учеников в надежде, что Аньоло, в особенности, должен был достигнуть превосходства в живописи; однако, обнаружив в юности своей желание намного превзойти отца, он далеко не ушел, не оправдав сложившегося о нем мнения. В самом деле, будучи рожденным и воспитанным в довольстве, нередко мешающем учению, он был предан больше коммерции и торговле, чем искусству живописи. И это не должно казаться ни новым, ни странным, ибо почти постоянно жадность препятствует многим талантам, которые поднялись бы до вершины доблестей, если бы страсть к наживе не пресекла их пути в первые и лучшие годы.

В юности Аньоло выполнил во Флоренции в Сан Якопо тра Фосси фигурами, немного превышающими один локоть, небольшую историю Христа, воскрешающего на четвертый день Лазаря, где, представляя себе разложение его тела, бывшего три дня мертвым, изобразил обвивавшие его пелены запятнанными гниением плоти, а вокруг глаз весьма наблюдательно багровые и желтоватые оттенки тела, не то живого, не то мертвого, к изумлению апостолов и других, которые в разнообразных и прекрасных положениях, затыкая нос, кто одеждой, а кто рукой, дабы не слышать зловония разлагающегося тела, выражают столько же ужаса и страха по поводу такой чудесной новости, сколько Мария и Марфа выражают радости и удовольствия, видя возвращение жизни в мертвое тело брата. Произведение это почиталось столь отменным, что, по мнению многих, Аньоло должен был превзойти всех учеников Таддео и даже самого себя. Однако вышло по-другому, ибо подобно тому как в юности воля одолевает любую трудность для достижения славы, так нередко некая беспечность, появляющаяся с годами, ведет к тому, что вместо того чтобы идти вперед, возвращаешься вспять, что случилось и с Аньоло. И в самом деле, после этого прекрасного образца его мастерства род Содерини, возлагавший на него большие надежды, заказал ему главную капеллу в Кармине, и он написал в ней все жития Богоматери, однако настолько хуже Воскрешения Лазаря, что всякому стало понятно, что ему не хватило желания заниматься искусством живописи со всем должным рвением, и потому во всей этой столь большой работе нет ничего хорошего, кроме одной истории, где вокруг Богоматери в комнате много девушек в разных, по обычаю того времени, одеждах и прическах занимаются соответственно и разными делами: одна прядет, другая шьет, эта наматывает шерсть, а та вышивает, да и все остальные работы подмечены и выполнены Аньоло очень хорошо.

Расписав подобным же образом для благородного семейства Альберти фреской главную капеллу церкви Санта Кроче и изобразив в ней все происходившее при обретении Креста, он выполнил эту работу с большой опытностью, но без особенно хорошего рисунка, ибо только колорит в ней очень красив и продуман. Когда же он позднее писал также фреской в капелле Барда в той же церкви несколько историй из жития св. Людовика, то получилось у него гораздо лучше. А так как он работал по прихоти, то с большим, то с меньшим старанием, то в Санто Спирито, также во Флоренции, за дверью, ведущей с площади в монастырь, над другой дверью он написал фреской Богородицу с младенцем на руках и святых Августина и Николая так хорошо, что фигуры эти написаны будто вчера. А так как у Аньоло осталась как бы в наследство тайна мозаичных работ и дома у него были инструменты и все, употреблявшееся для этого его дедом Гаддо, то и он для времяпровождения, только потому, что это было у него под рукой, делал, когда придется, что-нибудь и мозаикой. И вот, так как многие мраморные плиты, покрывавшие восьмигранную крышу баптистерия Сан Джованни, были разрушены от времени, вследствие чего сырость, проникнув внутрь, изрядно испортила мозаику, которую к этому времени уже выполнил Андреа Тафи, то консулы цеха купцов постановили переделать, пока не испортилось и остальное, большую часть мраморного перекрытия, а также починить и мозаику. И посему заказ на всю работу и руководство ею были переданы Аньоло, и он в 1346 году произвел перекрытие новым мрамором, накладывая с большой тщательностью плиты по стыкам на расстоянии в два дюйма одну над другой и стесывая каждый камень на половину его толщины. Затем, связав их стуком из мастики, сваренной с воском, он сладил все с такой тщательностью, что с тех пор ни крыша, ни своды никогда больше не портились от сырости. Так как затем Аньоло починил и мозаику, то это и стало причиной того, что по его указаниям и весьма обдуманному проекту был переделан таким, каков он и теперь, под крышей вокруг названного храма весь верхний мраморный карниз, который раньше был гораздо меньше, чем теперь, и весьма обычным.

Кроме того, по его же указаниям, в палаццо дель Подеста были выведены своды зала, который раньше был перекрыт потолком, чтобы, не говоря уже об украшении, они снова не пострадали от огня, как это уже много времени тому назад случалось. Помимо этого, по указанию Аньоло, вокруг названного дворца были устроены зубцы, которые находятся там и ныне и которых раньше не было вовсе. Пока он работал над этими вещами, он не совсем забрасывал и живопись и написал на доске для главного алтаря Сан Панкрацио темперой Богородицу, святых Иоаннов Крестителя и евангелиста, а рядом святых братьев Иерея, Ахилея и Панкратия с другими святыми. Однако лучшее в этой работе, хотя в ней и много хорошего, это – пределла, заполненная малыми фигурами и разделенная на восемь историй из жития Мадонны и св. Репараты. После чего на доске большого алтаря Санта Мариа Маджоре, также во Флоренции, он в 1348 году толково выполнил для Бароне Капелли танцующих ангелов вокруг Венчания Богоматери.

Вскоре после этого в приходской церкви в Прато, перестроенной в 1312 году под руководством Джованни Пизано, как об этом говорилось выше, Аньоло расписал Фреской в капелле, в которой хранится пояс Богоматери, много историй из ее жития, а в других церквах той же округи, изобилующей весьма почитаемыми монастырями и обителями, он выполнил много других работ.

Во Флоренции затем он расписал арку над дверями Сан Ромео, а также написал темперой в Орсанмикеле Спор книжников с Христом во храме. В то же самое время было разрушено много домов для расширения площади Синьории, в частности, церковь Сан Ромео, каковая и была восстановлена по проекту Аньоло, расписавшего в названном городе собственноручно много досок для церквей. И равным же образом во владениях той же Синьории можно узнать много его работ, выполненных им с большой для себя пользой, хотя он и работал больше для того, чтобы заниматься тем же, чем занимались его предки, а не по собственному желанию, ибо душой он стремился к торговле, приносившей ему больше пользы. Это обнаружилось, когда сыновья его, не пожелавшие более жить как живописцы, целиком предались торговле, открыв для этого торговый дом в Венеции совместно с отцом, который с определенного времени начал работать лишь для собственного удовольствия и, так сказать, для времяпровождения. И вот, нажив таким образом торговлей и искусством огромнейшее состояние, Аньоло скончался на шестьдесят третьем году своей жизни от злой горячки, доконавшей его в несколько дней.

Его учениками были мастер Антонио из Феррары, выполнивший в Сан Франческо в Урбино и в Читта ди Кастелло много прекрасных работ, и Стефано из Вероны, в совершенстве владевший фреской, что можно видеть в Вероне, на его родине, во многих местах, а также по многим его работам в Мантуе. Между прочим он превосходно изображал выражения лиц детей, женщин и стариков, что можно видеть по его работам, коим подражал и кои воспроизводил тот самый Пьетро из Перуджи, миниатюрист, который украсил миниатюрами все книги Сиенского собора из Аньоло, был также Микеле из Милана и брат его Джованни Гадди, который во дворе монастыря Санто Спирито, там, где арочки, расписанные Гаддо и Таддео, выполнил Спор Христа во храме с книжниками, Очищение Девы Марии, Искушение Христа в пустыне и Крещение Иоанна и в конце концов умер, подавая огромнейшие надежды.

У того же Аньоло учился живописи Ченнино ди Дреа Ченнини из Колле ди Вальдэльза, который, будучи весьма приверженным искусству, написал в книге собственноручно о том, как работать фреской, темперой и клеем и камедью, а кроме того, как писать миниатюры и различными способами накладывать позолоту; книга сия находится в руках сиенского золотых дел мастера Джулиано, мастера превосходного и любителя этих искусств. В начале этой своей книги он описал природу красок, как минеральных, так и земляных, в соответствии с тем, чему научился у своего учителя Аньоло, ибо потому, может быть, что не удалось ему научиться писать красками в совершенстве, он захотел узнать по крайней мере особенности красок, темперы, клеев и гипса и каких красок надлежит беречься, как вредных, при их смешивании и сверх того много других наставлений, обсуждать которые нет надобности, ибо ныне всем известны все те вещи, которые он почитал большой тайной и которые для тех времен были редкостнейшими. Не премину, однако, заметить, что он не упоминает о некоторых, может быть, не употреблявшихся тогда земляных красках, как, например, о темно-красных землях, о киновари, о некоторых зеленых прозрачных Подобным же образом лишь позднее были найдены умбрийская земля, светлая желтая паста для фресок и масла и некоторые прозрачные зеленые и желтые, которых не было у живописцев того времени. В заключение он рассуждает о мозаиках, о том, как растирать масляные краски для красных, голубых, зеленых и других фонов и о протравке для позолоты, но не для фигур. Кроме произведений, выполненных во Флоренции со своим учителем, под лоджией больницы Бонифацио Лупи его работы Богоматерь с несколькими святыми, написанная в цвете так, что хорошо сохранилась и поныне. Ченнино этот, говоря о самом себе в первой главе названной своей книги, пишет следующие слова: «Ченнино ди Дреа Ченнини из Колле ди Вальдэльза, обучался названному искусству двенадцать лет у Аньоло ди Таддео из Флоренции, своего учителя, который научился названному искусству у Таддео – своего отца, крестника Джотто и его ученика в течение двадцати четырех лет; Джотто этот превратил искусство живописи из греческого в латинское и привел его к современности и усовершенствовал его несомненно больше чем кто-либо до него». Таковы собственные слова Ченнино, которому казалось, что наподобие того, как величайшее благодеяние совершают те, кто что-либо переводят на латынь, для тех, кто не понимает по-гречески, то же сделал и Джотто, заменив в искусстве живописи манеру непонятную и непризнанную никем (и признававшуюся разве только грубейшей) прекрасной, легкой и приятнейшей манерой, понимаемой и признаваемой хорошей всеми, кто знает толк и обладает хоть каким-либо суждением. Все эти ученики Аньоло принесли ему славу величайшую; сыновьями же своими, коим, как говорят, он оставил состояние в 30 тысяч флоринов и даже больше, он был погребен в Санта Мариа Новелла, в гробнице, сооруженной им самим для себя и своих потомков в год спасения нашего 1387-й.

Портрет Аньоло, сделанный им самим, можно видеть в капелле Альберти в Санта Кроче рядом с дверью на истории, где император Ираклий несет крест; он изображен там в профиль с небольшой бородкой, в розовом капюшоне на голове, по обычаю того времени. Отличным рисовальщиком он не был, насколько можно об этом судить по нескольким листам его работы, находящимся в нашей Книге.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БЕРНЫ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

Если бы у тех, кто стремится достичь превосходства в какой-либо доблести, не обрывалась весьма часто нить жизни в лучшие годы, не подлежит и сомнению, что многие таланты достигли бы той ступени, которая наиболее желательна и для них, и для мира. Однако краткость человеческой жизни и суровость разнообразных случайностей, надвигающихся со всех сторон, отнимает их у нас порой слишком рано, что явно видно по бедняжке Берне, сиенцу, который, хотя и умер юным, тем не менее оставил столько работ, что кажется, будто жил весьма долго, и оставленные им работы таковы и выполнены так, что вполне убеждают нас в том, что он стал бы живописцем превосходным и редкостным, если бы не умер так рано.

В Сиене можно видеть в двух капеллах Сант Агостино несколько его небольших историй с фигурами, выполненных фреской; в самой же церкви на стене, разрушенной перед тем как выстроить там капеллы, была изображена история юноши, ведомого на судилище, выполненная так прекрасно, как только можно себе представить, ибо видны в ней были бледность и страх смерти, выраженные столь правдиво, что художник заслужил за это высшую похвалу. Возле названного юноши находился утешающий его монах, очень выразительно и хорошо выписанный и исполненный, и вообще все в этой работе было выполнено столь живо, что казалось, будто Берна представил себе этот ужаснейший случай таким, каким он и должен был быть, а именно полным злейшего и жестокого ужаса, ибо он изобразил это кистью столь хорошо, что если бы это случилось в действительности, то большего впечатления не произвело бы.

В городе Кортоне он расписал также кроме многих других вещей, рассеянных во многих местах этого города, большую часть сводов и стен церкви Санта Маргерита, той, где теперь монахи-цокколанты.

Из Кортоны он отправился в 1369 году в Ареццо, как раз когда для Тарлати, бывших синьоров Пьетрамалы, закончил в этом городе монастырь и здание самой церкви Сант Агостино сиенский скульптор и архитектор Моччо. В малых нефах церкви многие граждане выстроили капеллы и гробницы для своих семейств, Берна же написал там фреской в капелле св. Иакова несколько небольших историй из жития этого святого, а главное – весьма живо историю ростовщика Марино, который, продав из жадности к деньгам душу дьяволу, в чем дал собственноручную расписку, обращается к св. Иакову, дабы тот освободил его от этого обещания, дьявол же показывает ему расписку и напирает на него изо всех сил. Во всех этих фигурах Берна выразил с большой живостью движения души, в особенности же на лице Марино, с одной стороны, страх и, с другой, – веру и уверенность, внушаемые св. Иаковом, подающим ему надежду на спасение, хотя насупротив стоит дьявол, мерзкий на диво, который быстро бормочет и предъявляет свои доводы святому, а тот, доведя Марино до крайнего раскаяния в грехе и данном им обещании, спасает его и обращает к Богу. Та же история, как рассказывает Лоренцо Гиберти, была выполнена тем же художником в Санто Спирито во Флоренции до пожара церкви в одной из капелл Каппони, посвященной св. Николаю. После же этой работы Берна написал в Аретинском соборе для мессера Гуччо ди Ванни Тарлати из Пьетрамалы в одной из капелл большое Распятие с Богоматерью, св. Иоанном Евангелистом и св. Франциском, выражающими величайшую скорбь, а также св. Архангела Михаила с такой тщательностью, что это заслуживает похвалы немалой, в особенности же за столь хорошую сохранность, что кажется, будто сделано лишь вчера. Ниже изображен названный Гуччо, преклонивший колени в полном вооружении у подножия креста. В приходской церкви того же города он работал в капелле Паганелли над многими историями из жития св. Иоанна Евангелиста, изобразив в некоторых фигурах самого себя и многих благородных друзей своих из этого города. Возвратившись после этих работ к себе на родину, он написал на дереве много картин больших и малых, но пробыл там недолго, ибо, будучи приглашен во Флоренцию, расписал в Санто Спирито капеллу св. Николая, о чем упоминалось выше, за что был весьма прославлен, и другие вещи, также уничтоженные злосчастным пожаром этой церкви.

В Сан Джиминьяно ди Вальдэльза он расписывал фреской в приходской церкви несколько историй из Нового Завета и, когда уже весьма быстро приближался к их завершению, странным образом упал с подмостьев на землю, получил внутреннее сотрясение и разбился так сильно, что, по прошествии двух дней, к большему ущербу для искусства, чем для себя, ибо сам он ушел к лучшим местам, отошел из этой жизни. И в вышеназванной приходской церкви санджиминьянцы, оказав ему, большие почести при погребении, соорудили для его останков почетную гробницу, прославляя его после смерти так же, как и при жизни, и в течение многих месяцев вокруг его гробницы непрерывно прикреплялись эпитафии на латинском и народном языках, ибо люди этой местности от природы склонны к словесности. Таким образом, честные труды Верны получили надлежащее вознаграждение, ибо перьями своими его прославили те, кого он почтил своей кистью.

Джованни из Ашано, воспитанник Верны, довел до совершенства то, что было не закончено Верной; он выполнил и в Сиене в Спедале делла Скала несколько живописных работ, а также и во Флоренции в старых домах Медичи еще несколько, благодаря чему имя его стало весьма известным.

Работал Берна-сиенец около 1381 года. А так как, помимо того, что сказано, Берна и рисовал весьма бойко и был первым, кто начал хорошо рисовать животных, о чем свидетельствует выполненный его рукой лист в нашей Книге, весь покрытый дикими зверями разных стран, он заслуживает величайшего восхваления, и да будет имя его почтено художниками. Был у него также ученик Лука ди Томе, сиенец, который в Сиене и по всей Тоскане расписал много и, в частности, доску и капеллу семейства Драгоманни в Сан Доменико в Ареццо; капелла эта, немецкой архитектуры, весьма хорошо украсилась названными образами и фресками, созданными рукой, умом и талантом сиенца Луки.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДУЧЧО СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

Изобретателям каких-либо важных вещей принадлежит без сомнения наибольшее место в писаниях, выходящих из-под пера историка; и происходит это потому, что первые изобретения благодаря привлекательности всякой новизны обращают на себя больше внимания и вызывают большее удивление, чем все улучшения, вносимые в вещи позднее теми, кто доводит их до последнего совершенства. Ведь если бы каждая вещь никогда не имела своего начала, то никогда не улучшалась бы и ее середина, а ее конец не обладал бы наилучшими качествами и дивной красотой.

Поэтому и Дуччо, высоко ценимый сиенский живописец, и заслужил похвалы отдаленного потомства за то, что, выкладывая пол Сиенского собора, он положил начало мраморной инкрустации фигур со светотенью, из чего новые художники делают чудеса, какие мы видим ныне. Он начал с подражания древней манере и с весьма здравым смыслом придал фигурам благообразные формы и превосходнейшую выразительность, несмотря на трудности этого искусства. Подражая живописным работам, исполненным светотенью, он собственноручно наметил и нарисовал разбивку названного пола; в соборе же он выполнил доску, которая тогда была поставлена на главный алтарь, позднее же уступила место табернаклю Св. Причастия, который и теперь там находится. На доске этой, как пишет Лоренцо ди Бартоло Гиберти, было изображено Венчание Богородицы, выполненное как бы в греческой манере, но с большой примесью нового; а так как названный главный алтарь был открыт со всех сторон, она была расписана сзади так же, как и спереди, причем с задней стороны с большой тщательностью Дуччо изобразил все главнейшие истории из Нового Завета с малыми и очень красивыми фигурами. Я пытался выяснить, где эта доска находится теперь, но, несмотря на все вложенное мной прилежание, мне не удалось ни разыскать ее, ни узнать, что сделал с ней скульптор Франческо ди Джорджо, когда он отделывал этот табернакль бронзой и мрамором, которыми он теперь украшен. Дуччо выполнил также для Сиены много досок на золотом поле и одну во Флоренции для Санта Тринита с изображением Благовещения.

Написал он затем весьма много вещей в Пизе, в Лукке и в Пистойе для разных церквей; все они получили высокое одобрение и принесли ему известность и пользу величайшую. В конце концов осталось неизвестным, где этот Дуччо умер и оставил ли родственников и учеников и какое-либо имущество. Достаточно и того, что в наследство он оставил изобретенное им искусство живописи в мраморе светотенью, ибо и за такое благодеяние в искусстве он заслуживает одобрения и похвалы бесконечной и его безусловно можно причислить к тем благодетелям, кои вносят в занятие наше еще больше радости и красы: ведь открывший тайну редкостного изобретения всегда оставляет о себе память наряду с изобретателями других удивительных вещей.

В Сиене говорят, что Дуччо в 1348 году представил проект капеллы, что на площади перед фасадом главного палаццо. Можно прочитать, что жил в его времена и был его земляком Моччо, толковый скульптор и архитектор, выполнивший много работ по всей Тоскане, и главным образом в Ареццо, в церкви Сан Доменико, мраморную гробницу для одного из Черки. Гробница эта служит подножием и украшением для органа названной церкви, и пусть тот, кому она покажется работой не очень хорошей, вспомнит, что сделал ее мастер, еще будучи юношей, в 1336 году, и потому следует признать ее работой толковой. Тот же Моччо служил в попечительстве Санта Мариа дель Фьоре помощником архитектора и скульптором и выполнил для этого строительства несколько вещей из мрамора, а в Ареццо он придал церкви Сант Агостино, которая была небольшой по размерам, тот вид, в каком она существует и ныне, на средства наследников Пьеро Сакконе де'Тарлати, согласно распоряжению, сделанному им перед смертью, последовавшей в Биббиене, в Казентинской земле. Выводя эту церковь без сводов и опирая крышу на арки колонн, Моччо подвергал ее большой опасности и действовал поистине слишком смело. Он же построил церковь и монастырь Сант Антонио, который до осады Флоренции находился у Фаэнцских ворот, ныне же совершенно разрушен; ворота Сант Агостино в Анконе он украсил многими скульптурными фигурами и украшениями наподобие тех, что на воротах Сан Франческо в том же городе. В упоминавшейся церкви Сант Агостино он сделал также гробницу брата Дзеноне Виджиланти, епископа и генерала ордена св. Августина, и, наконец, он же выстроил лоджию де Мерканти в том же городе, которая позднее по разным причинам получила многие улучшения в новом духе и украшения всякого рода. Все эти вещи по нашим временам весьма посредственны, однако, по разумению людей тогдашних, они были весьма достойны восхваления. Вернемся, однако, к нашему Дуччо: работал он в 1350-х годах после Рождества спасения нашего.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНТОНИО ВЕНЕЦИАНО ЖИВОПИСЦА

Многие из тех, кто, оставаясь в своем отечестве, где они родились, терзались бы укусами чужой зависти и угнетались бы тиранией сограждан, удаляются оттуда и, избрав родиной другие места, находят там признание и вознаграждение своим достоинствам, там и создают свои творения, стремясь к превосходству, дабы в известной степени отомстить тем, кем были оскорблены, и становятся там весьма часто людьми великими, тогда как, скромно живя у себя на родине, не поднялись бы, возможно, в искусстве своем выше посредственности.

Антонио, венецианец, отправившийся во Флоренцию вслед за Аньоло Гадди для изучения живописи, научился хорошим приемам работы в такой степени, что флорентинцы не только ценили его и любили, но и баловали очень сильно и за это достоинство, и за другие хорошие его качества. И вот пришла ему охота показать себя в своем городе, дабы пожать хоть какие-нибудь плоды от лишений, им перенесенных, и он возвратился в Венецию. Там он получил известность за многое, выполненное им фреской и темперой, и Синьория ему поручила расписать одну из стен зала Совета, что он и выполнил столь превосходно и с таким величием, что должен был бы получить по заслугам почетную награду; однако соперничество или, скорее, зависть художников и благосклонность, оказывавшаяся некоторыми дворянами другим чужеземным живописцам, стали причиной того, что дело вышло по-иному. Поэтому пораженный и потрясенный бедняжка Антонио счел за лучшее вернуться во Флоренцию с намерением никогда не возвращаться больше в Венецию и твердо решил, что родиной его будет Флоренция.

Обосновавшись, таким образом, в этом городе, он написал в арочке во дворе монастыря Санто Спирито Христа, отзывающего от сетей Петра и Андрея и Заведея с сыновьями. А под тремя арочками работы Стефано он написал историю чуда Христа с хлебами и рыбами, вложив в нее любовь и тщательность бесконечную, что явственно обнаруживает фигура самого Христа, в лице и виде которого выражается его сострадание к народу и пыл любви, с которой он делит хлеб. Подобным же образом в прекраснейшем телодвижении проявляются чувства одного из апостолов, который сильно утомился, раздавая хлеб из корзины. На этом примере всякий, кто причастен искусству, может научиться, что всегда следует писать фигуры таким образом, чтобы казалось, будто они говорят, ибо в противном случае они ценности не имеют. То же самое доказал Антонио и на внешнем фронтоне небольшой историйкой о манне небесной, выполненной с такой тщательностью и завершенной с таким прекрасным изяществом, что поистине может назваться превосходной. После этого он выполнил в Сан Стефано у Понте Веккио на пределле главного алтаря истории из жития св. Стефана с такой любовью, что не увидишь фигур ни более изящных, ни более прекрасных даже на миниатюрах. В Сант Антонио же у Понте алла Карайя расписал арку над дверью, в наши дни сломанную вместе со всей церковью монсиньором Рикасоли, епископом пистойским, так как она закрывала вид из его домов; впрочем, если бы он этого не сделал, мы все равно были бы теперь лишены этой работы, так как недавнее наводнение 1537 года, о котором говорилось в другом месте, унесло с этой стороны две арки и береговой устой моста, на котором стояла названная небольшая церковь Сант Антонио.

Будучи приглашен после этих работ в Пизу попечительством Кампо Санто, Антонио продолжал там работу над историями из жития блаженного Раньери, святого этого города, начатыми ранее Симоне, сиенцем, в его же духе. В первой части названной работы, выполненной Антонио, мы видим вместе с Раньери, садящимся на корабль, дабы возвратиться в Пизу, большое число фигур, выполненных с тщательностью, среди которых есть и изображения графа Гаддо, умершего за десять лет до того, и Нери, его дяди, бывшего синьора Пизы. Среди названных фигур весьма примечательна также фигура бесноватого: с безумным лицом и искаженными движениями, со сверкающими глазами и оскаленными зубами он так похож на настоящего бесноватого, что невозможно представить себе ни более живой картины, ни большего сходства с натурой. Во второй части, возле вышеназванной, – три поистине прекраснейшие фигуры, дивящиеся тому, что блаженный Раньери показывает дьявола в виде кота на бочке толстому трактирщику, который имеет вид доброго малого и в полном испуге ищет защиты у святого; все они очень хорошо исполнены в отношении расположения фигур, изображения тканей, разнообразия голов и всех других частей. Да и служанок около трактирщика нельзя было написать с большим изяществом, ибо Антонио так изобразил их в удобных одеждах и в положениях, свойственных девушкам, обслуживающим постоялые дворы, что лучше и вообразить невозможно. Равным образом не может доставить большего наслаждения и та история, где каноники Пизанского собора в прекраснейших одеяниях того времени, сильно отличающихся от тех, что приняты ныне, весьма благостно принимают за трапезой св. Раньери, ибо все фигуры написаны с большой наблюдательностью. Далее, там, где изображена кончина названного святого, весьма хорошо выражено не только оплакивание, но равным образом и полет нескольких ангелов, несущих его душу на небо в окружении ярчайшего сияния, исполненного с прекрасной изобретательностью. И также поистине нельзя не подивиться, видя, как духовенство несет тело святого в собор, как поют некоторые священники, ибо в жестах, положениях и движениях людей, поющих на различные голоса, они с удивительным сходством напоминают певческий хор; на этой истории, как говорят, есть изображение Людовика Баварского. Равным образом чудеса, совершаемые Раньери при перенесении его в гробницу, а также и те, что он творит в другом месте, будучи уже погребенным в соборе, были написаны Антонио с величайшей тщательностью: он изобразил там прозревающих слепых, калек, вновь обретающих способность владеть своими членами, одержимых дьяволом, получающих отпущение, и другие чудеса с весьма живой выразительностью. Но среди всех остальных фигур стоит отметить с восхищением человека, страдающего водянкой, ибо с высохшим лицом, с запекшимися губами и раздутым телом он таков, что лучше того, как изображено на этой картине, не может живой человек показать величайшую жажду, испытываемую при водянке, и другие действия этой болезни. Поразительно для тех времен изображено им на этой работе также и судно, гонимое бурей и спасаемое тем же святым, ибо он весьма живо изобразил там все действия моряков и все то, что при подобных происшествиях и бедствиях обычно случается. Одни, не задумываясь, бросают в ненасытнейшее море дорогие товары, заработанные в поте лица, другие бегут принять меры, ибо корабль дал течь, одним словом, все заняты различными Морскими делами, рассказывать о которых было бы долго; достаточно того, что все выполнены с такой живостью и столь прекрасно, что просто чудо. На том же месте, под житием святых отцов, написанных сиенцем Пьетро Лаурати, Антонио очень хорошо изобразил усопших блаженного Уливьеро и аббата Панунцио и многое из их жизни на гробнице, изображенной мраморной. Одним словом, все эти работы, выполненные Антонио на Кампо Санто, таковы, что повсюду и с большим основанием почитаются лучшими из всех, написанных там многими превосходными мастерами в разные времена; ибо, помимо названных особенностей, он все выполнял фреской, ничего никогда не отделывая посуху, и это стало причиной того, что все и поныне сохранилось с такими живыми красками, что может, служа поучением для художников, показать им, какой вред приносит живописи и живописным работам доработка вещей, написанных фреской, другими красками, положенными посуху, как об этом говорилось в теоретической части, ибо вещь несомненнейшая, что фрески стареют и не очищаются временем, будучи покрыты красками другого состава, смешанными с камедью, драгантом, яйцом, клеем и тому подобными вещами, затемняющими то, что находится под ними, и не дающими возможности времени и воздуху очистить то, что было сделано действительно фреской по сырой штукатурке, как это бывает, когда другие краски посуху сверху не накладываются.

После того как Антонио кончил эту работу, которая, поистине заслуживая всяческой похвалы, достойным образом была оплачена ему пизанцами, всегда и впоследствии очень его любившими, он возвратился во Флоренцию, где в Нуволи, за воротами, ведущими в Прато, написал для Джованни дельи Альи в табернакле усопшего Христа со многими фигурами, историю волхвов и весьма прекрасный День судный.

Приглашенный затем в Чертозу, он расписал для Аччайуоли, которые построили этот монастырь, доску главного алтаря, уничтоженную в наши дни огнем по недосмотру причетника этого монастыря, который оставил, повесив его на алтарь, горящее кадило, что и стало причиной того, что доска сгорела, алтарь же позднее был сделан монахами целиком из мрамора, каков он и ныне. Там же над шкафом, находящимся в названной капелле, тот же самый мастер написал фреской весьма прекрасное Преображение Христово. А так как он изучал по Диоскориду, имея к этому большую склонность от природы, науку о травах, ибо ему нравилось вникать в качества и свойства каждой из них, то он и забросил в конце концов живопись и занялся настаиванием и изысканиями лекарственных трав со всяческим рвением. Ставши таким образом из живописца врачом, он долгое время занимался этим искусством. В конце концов от болезни желудка, или же, как говорят другие, леча чуму, он закончил свой жизненный путь семидесяти четырех лет, в 1384 году, когда во Флоренции была страшнейшая чума; и был он не менее опытным врачом, чем прилежным живописцем, ибо приобрел огромнейший опыт во врачевании на тех, кто в случае нужды пользовался его помощью; он оставил по себе в мире отменнейшую славу как в одной, так и в другой области.

Антонио рисовал весьма изящно пером и столь же хорошо светотенью, и некоторые листы его работы в нашей Книге, где он изобразил арочку Санто Спирито, относятся к лучшим того времени. Учеником Антонио был флорентинец Герардо Старинна, который сильно ему подражал, и немало чести принес ему Паоло Учелло, который равным образом был его учеником. Собственноручный портрет Антонио Венециано находится на Кампо Санто в Пизе.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЯКОПО ДИ КАЗЕНТИНО ЖИВОПИСЦА

Как много лет уже распространялась молва и слава о живописи Джотто и его учеников, то многие, желая стяжать себе богатства и славу искусством живописи и воодушевляемые надеждой на науку и природной склонностью, вступили на путь, ведущий к улучшению искусства, с твердой уверенностью, что они, упражняясь, превзойдут в превосходстве и Джотто, и Таддео, и других живописцев.

Среди них был и некий Якопо ди Казентино; родился он, как можно об этом прочитать, в семье мессера Кристофоро Ландино из Пратовеккио, и один из казентинских братьев, который тогда был настоятелем в Сассо делла Верниа, договорился с Таддео Гадди, когда последний работал в этом монастыре, чтобы он обучил Якопо искусству рисунка и колорита. В немногие годы Якопо сделал такие успехи, что, будучи приглашен во Флоренцию совместно с Джованни да Милано на службу к их учителю Таддео, он, выполнив там много вещей, получил заказ расписать темперой табернакль Мадонны на Меркато Веккио вместе с образом и равным образом тот табернакль, что на углу Пьяцца ди Сан Никколо и Виа дель Кокомеро, оба недавно переписанные мастером, худшим, чем Якопо; а для цеха красильщиков он написал табернакль, что у Сант Онофрио на углу ограды их сада, насупротив Сан Джузеппе. В это время как раз были завершены на двенадцати столбах своды Орсанмикеле, которые были временно перекрыты низкой крышей в деревенском духе с тем, чтобы при возможности продолжить строительство этого здания, которое должно было стать зернохранилищем Коммуны, и Якопо ди Казентино, как лицу тогда весьма опытному, было поручено расписать эти своды с условием, чтобы он написал там, что он и сделал, патриархов вместе с пророками и родоначальниками колен иудейских, всего шестнадцать, теперь наполовину испорченных, фигур на лазурном ультрамариновом фоне без других украшений. Затем на нижних стенах и на столбах он изобразил много чудес Богородицы и другие вещи, которые опознаются по манере.

Закончив эту работу, Якопо возвратился в Казентино, где в Пратовеккио, в Поппи и других местностях той же долины выполнил много работ, после чего он был приглашен в Ареццо, самоуправлявшееся тогда советом из шестидесяти самых богатых и почтенных граждан, заботе которых было вверено все управление; там, в главной капелле епископства, он выполнил историю из жития св. Мартина, а в старом соборе, ныне разрушенном, много живописных работ, среди которых в главной капелле было изображение папы Иннокентия VI. Далее, в церкви Сан Бартоломео он расписал для капитула каноников приходской церкви стену главного алтаря и капеллу Санта Мариа делла Неве, а в старом братстве Сан Джованни де Педуччи написал много историй из жития этого святого, ныне забеленных. Он расписал также в церкви Сан Доменико капеллу Св. Кристофора, изобразив там с натуры блаженного Мазуоло, освобождающего из темницы купца Феи, заказчика этой капеллы; блаженный этот в свое время, будучи пророком, предсказал аретинцам много бедствий. В церкви Сант Агостино он выполнил фреской в капелле и на алтаре Нарди истории из жития св. Лаврентия, чудесные по манере и мастерству. А так как он занимался также и архитектурными делами, то по распоряжению шестидесяти вышеупомянутых граждан он отвел под стены Ареццо воду, текущую от подножия холма Пори на расстоянии в триста локтей от города; воды эти в римские времена были проведены сначала к театру, следы которого еще сохранились, и от него, находившегося на горе, где ныне крепость, в долину, к амфитеатру того же города; все эти сооружения и водопроводы были разрушены и совершенно уничтожены готами. Итак, как было сказано, Якопо отвел эти воды под стены и устроил водоем, который тогда был назван Фонте Гвицианелли, теперь же именуется испорченным названием Фонте Венециана; существовал он с того времени, а именно с 1334 года до 1527 года и не более, ибо чума этого года, последовавшая за ней война, то обстоятельство, что многие отводили воду для надобностей своих садов, и еще более то, что Якопо не провел воду внутрь города, – все это было причиной того, что водоем этот находиться не в должном состоянии.

Пока проводилась вода, Якопо не бросал живописи, и в палаццо, находившемся Б старой крепости и ныне разрушенном, он изобразил много деяний епископа Гвидо Саккони и Пьетро Саккони, мужей, в мирное время и во время войны совершивших для этого города дела великие и славные. Равным образом в приходской церкви под органом он выполнил историю из жития св. Матфея и весьма много других работ. И, рассеяв таким образом по всему городу свои произведения, он показал Спинелло, аретинцу, основы этого искусства, которому научился у Аньоло и которому Спинелло научил впоследствии Бернардо Дадди; последний же, работая в своем городе, в свою очередь прославил это искусство многими прекрасными живописными работами, которые в совокупности с другими его наилучшими качествами стали причиной того, что он был весьма прославлен своими согражданами, назначившими его на разные городские должности и другие общественные дела. Живописных работ у Бернардо было много и ценились они высоко, а превыше всего в Санта Кроче капелла св. Лаврентия и св. Стефана семейств Пульчи и Берарди, а также многие другие живописные работы в разных местах названной церкви. В конце концов, выполнив несколько живописных работ над городскими воротами Флоренции с внутренней стороны, он скончался, отягченный годами, и был с почестями погребен в Санта Феличита в 1380 году.

Возвратимся, однако, к Якопо. Помимо всего вышесказанного, в его времена, в 1350 году, было основано сообщество и братство живописцев. Мастера, жившие в то время и работавшие как в старой греческой манере, так и в новой манере Чимабуэ, принимая во внимание, что число их увеличилось, а искусства рисунка в Тоскане и даже в самой Флоренции переживали свое возрождение, создали названное сообщество имени и под покровительством св. Луки Евангелиста, как для того, чтобы воздавать в своем оратории хвалу и благодарность Господу, так и для того, чтобы собираться иногда вместе и оказывать, таким образом, поддержку в делах, как духовных, так и телесных, тем, кто, смотря по времени, имел в этом нужду; это еще и теперь принято во многих цехах Флоренции, но гораздо больше было принято в старые времена. Первым их ораторием была главная капелла госпиталя Санта Мариа Нуова, уступленная им семейством Портинари, а первых управлявших названным сообществом с титулом капитанов было шесть человек и, кроме того, два советника и два казначея, как это видно по старой, заведенной тогда книге названного сообщества, первая глава коей начинается так:

«Сии главы и постановления составлены и утверждены добрыми и скромными мужами цеха живописцев Флоренции и во времена Лапо Гуччи, живописца, Ванни Чинуцци, живописца, Корсино Буонайути, живописца. Пасквино Ченни, живописца, Сенья д'Антиньяно, живописца. Советниками были Бернардо Дадди и Якопо ди Казентино, живописцы, и казначеями Консильо Герарди и Доменико Пуччи, живописцы».

После того, как таким образом было создано названное сообщество, с согласия капитанов и остальных Якопо ди Казентино расписал доску для капеллы, изобразив на ней св. Луку, пишущего на картине Богоматерь, а в пределле с одной стороны __ мужей сообщества, а с другой – всех коленопреклоненных жен. Начав с этого и собираясь время от времени, это сообщество и существовало, пока не дошло до теперешнего состояния, о котором рассказывается в новых главах его устава, одобренных светлейшим синьором герцогом Козимо, благосклоннейшим покровителем искусств рисунка.

В конце концов отягощенный годами и весьма утомленный, Якопо возвратился в Казентино и умер в Пратовеккио восьмидесяти лет; погребен он был родственниками и друзьями в Сант Аньоло, аббатстве за Пратовеккио, принадлежащем ордену камальдульцев. Портрет его работы Спинелло находится в старом соборе в истории волхвов; в нашей Книге есть образец манеры его рисунка.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СПИНЕЛЛО АРЕТИНО ЖИВОПИСЦА

Когда однажды, и не в первый раз, были изгнаны из Флоренции гибеллины, переселился в Ареццо и Лука Спинелли, и в этом городе родился у него сын, которому было дано имя Спинелло, и который от природы проявил такую склонность к занятиям живописью, что почти без учителя, будучи еще мальчиком, узнал то, чего не знают многие, учившиеся под руководством лучших учителей. И более того, подружившись с Якопо ди Казентино, когда тот работал в Ареццо, и научившись у него кое-чему, он, не достигнув еще двадцати лет, стал намного лучшим мастером смолоду, чем Якопо был в старости.

И вот когда Спинелло начал приобретать имя хорошего живописца, мессер Дардано Аччайуоли, построивший церковь Сан Никколо при папских покоях за Санта Мариа Новелла на Виа делла Скала, где он воздвиг и гробницу своему брату епископу, поручил Спинелло расписать всю эту церковь фреской историями из жития св. Николая, епископа Барийского, и тот все закончил в 1334 году, проработав беспрерывно два года. В этом произведении Спинелло проявил себя столь отменным как в колорите, так и в рисунке, что вплоть до наших дней прекрасно сохранялись и краски, и выразительные достоинства фигур, пока несколько лет тому назад большая часть не была уничтожена огнем, охватившим неожиданно эту церковь, которую неосмотрительно заполнили соломой люди нерадивые, пользовавшиеся ею как сеновалом или овином.

Привлеченный славой этой работы, мессер Бароне Капелли, гражданин Флоренции, поручил Спинелло написать фреской в главной капелле Санта Мариа Маджоре много историй из жизни Мадонны и несколько из жития св. Антония-аббата, а рядом освящение этой древнейшей церкви, произведенное папой Пасхалием вторым этого имени, и Спинелло исполнил все так хорошо, что кажется, будто сделано это в один день, а не во много месяцев, как было на самом деле. Рядом с названным папой находится портрет самого мессера Бароне с натуры в одежде того времени, выполненный весьма хорошо и с величайшим толком.

Закончив эту капеллу, Спинелло работал фреской в церкви дель Кармине в капелле святых апостолов Иакова и Иоанна, где между прочим с большой тщательностью изобразил, как жена Заведея, мать Иакова, просит Иисуса Христа посадить одного из ее сыновей по правую руку отца в Царстве Небесном, а другого – по левую, и немного дальше мы видим, как Заведей, Иаков и Иоанн оставляют сети и следуют за Христом с живостью и в чудесной манере. В другой капелле той же церкви, что возле главной, Спинелло написал также фреской несколько историй из жизни Мадонны, как перед ее Успением ей чудесно являются апостолы, а также, как она умирает и затем возносится на небо ангелами. А так как история имела большие размеры, но небольшая капелла, длина которой не превышала десяти локтей, а высота пяти, не вмещала всего и главным образом Успения Богоматери, то Спинелло с прекрасной рассудительностью завернул историю по ходу ее действия туда, где Христос и ангелы встречают Богоматерь.

В одной из капелл церкви Санта Тринита он написал фреской весьма прекрасное Благовещение, а в церкви Сант Апостоло на доске главного алтаря написал темперой Святого Духа, нисходящего на апостолов в виде огненных языков. Равным образом в Санта Лучиа де Барди он написал небольшую доску, а в Санта Кроче еще одну большую в капелле св. Иоанна Крестителя, расписанной Джотто.

После этих вещей из-за большой известности, которую он приобрел, работая во Флоренции, шестьдесят граждан, управлявших тогда Ареццо, отозвали его туда, и Коммуна поручила ему написать в церкви старого собора, что за городом, историю Волхвов, а в капелле Св. Сигизмунда – святого Доната, от благословения которого подыхает змея. Равным образом на многих столбах того же собора он выполнил разнообразные фигуры, а на одной из стен Магдалину, умащающую ноги Христа в доме Симона, а также и другие живописные работы, упоминать о которых не приходится, ибо храм этот, который был наполнен гробницами, мощами святых и другими примечательными вещами, ныне совершенно разрушен. Скажу все же, дабы осталась какая-нибудь память об этом, что собор был воздвигнут аретинцами более тысячи трехсот лет тому назад, когда впервые они были обращены в веру Иисуса Христа св. Донатом, ставшим затем епископом этого города, и был посвящен его имени и богато украшен изнутри и снаружи обломками древнейших сооружений. План этого здания, о котором в другом месте говорится подробно, снаружи делился на шестнадцать граней, внутри же на восемь, и все они были полны обломков храмов того времени, которые раньше были посвящены идолам; одним словом, этот храм, до того как он был разрушен, был таким прекрасным, каким только может быть такой древнейший храм.

После многих живописных работ, выполненных в соборе, Спинелло написал в Сан Франческо в капелле Марсуппини папу Гонория, одобряющего и утверждающего устав святого Франциска, в образе Иннокентия IV – по полученному им откуда-то его портрету с натуры. В той же церкви он написал также много историй в капелле Св. Михаила Архангела, там, где звонят в колокола, и немного ниже, в капелле мессера Джулиано Баччо – Благовещение с другими фигурами, получившими большое одобрение; все названные работы, произведенные в этой церкви, были выполнены фреской с большой сноровкой и решительностью с 1334 до 1338 года. Затем в приходской церкви того же города он расписал капеллу Св. Петра и Павла и под ней капеллу Св. Михаила Архангела, а для братства Санта Мариа делла Мизерикордиа с той же стороны – фреской капеллу святых Иакова и Филиппа, а над главными дверями братства, что на площади, то есть в арке, написал Положение во гроб со св. Иоанном по заказу ректоров названного братства, возникшего следующим образом.

После того как несколько добрых и почитаемых граждан начали собирать пожертвования для бедняков, стыдящихся бедности, дабы удовлетворить их нужды в чумный 1348 год, эти добрые люди завоевали такую известность братству, помогавшему бедным и больным, погребавшему умерших и совершавшему другие подобные милосердные деяния, что оно получило столько завещаний, пожертвований и даяний, что унаследовало треть всех богатств Ареццо; и то же произошло и в 1383 году, когда снова вспыхнула большая чума. А так как Спинелло принадлежал к этому сообществу и ему часто приходилось навещать больных, хоронить умерших и совершать другие подобные благочестивейшие поступки, совершавшиеся постоянно и совершаемые и ныне лучшими гражданами этого города, он, дабы оставить об этом какую-нибудь память в своих живописных работах, написал для названного сообщества на стене церкви Санти Лаурентино э Перджентино Мадонну, которая, раскрыв свой плащ, осеняет им народ аретинский, где изобразил многих из первых людей братства с натуры с сумками через плечо и с деревянными молотками в руках, подобными тем, которыми они стучат в двери, когда просят милостыню. Равным же образом в братстве Нунциаты он расписал большой табернакль, что снаружи церкви, и часть портика, что напротив, а также доску того же братства, где соответственным образом изобразил темперой Благовещение. Также и та доска, которая ныне находится в церкви монахинь Сан Джусто, где изображен младенец Христос на руках у матери, обручающийся со святой Екатериной, с шестью небольшими историями ее деяний с малыми фигурами – равным образом работа Спинелло, получившая большое одобрение.

Будучи затем приглашен в знаменитое камальдульское аббатство в Казентино, он в 1361 году выполнил местным отшельникам доску главного алтаря, которая была убрана в 1539 году, когда, перестроив всю эту церковь заново, Джорджо Вазари выполнил новую доску, а также расписал фреской всю главную капеллу этого аббатства, трансепт церкви, также фреской, и две доски.

Оттуда Спинелло был вызван во Флоренцию доном Якопо из Ареццо, аббатом в Сан Миньято ин Монте ордена Монте Оливето и написал на своде и четырех стенах сакристии названного монастыря, помимо алтарной доски темперой, много историй из жития св. Бенедикта фреской с большой опытностью и с великой живостью в красках, чему он научился путем продолжительных занятий и постоянной работы, выполняемой с прилежанием и тщательностью, что поистине необходимо тому, кто желает овладеть искусством в совершенстве.

После этого названный аббат покинул Флоренцию, получив в управление монастырь св. Бернарда того же ордена у себя на родине, уже почти совсем достроенный на участке, предоставленном монахам, как раз там, где раньше был амфитеатр. Он поручил Спинелло расписать фреской две капеллы, что возле главной, и еще две, между которыми находится дверь, ведущая к хору в трансепте церкви; в одной из них, той, что возле главной, изображено Благовещение фреской с величайшей тщательностью, а на стене рядом – Мадонна поднимается по ступеням храма в сопровождении Иоакима и Анны; в другой капелле находится Распятие с Мадонной и св. Иаковом, оплакивающими Христа, и св. Бернардом, ему поклоняющимся. Выполнил он также на внутренней стене той же церкви, там, где алтарь Богоматери, Деву с младенцем на руках, которая почиталась фигурой прекраснейшей, равно как и многое другое, выполненное им для этой церкви, над хором которой он написал весьма живо Богоматерь, св. Марию Магдалину и св. Бернарда.

Равным образом в приходской церкви Ареццо в капелле св. Варфоломея он выполнил много историй из жития этого святого, а насупротив, в другом нефе, в капелле св. Матфея, что под органом, расписанной Якопо ди Казентино, его учителем, он, кроме многочисленных и весьма толковых историй из жития этого святого, выполнил на своде в нескольких тондо четырех евангелистов в свободной манере, ибо над человеческими туловищами и конечностями он сделал св. Иоанну орлиную голову, Марку – львиную голову, Луке – голову быка и лишь Матфею человеческий, а именно ангельский лик.

За Ареццо он написал также в церкви Сан Стефано (выстроенной аретинцами на многих гранитных и мраморных колоннах для прославления и сохранения памяти многих мучеников, умерщвленных на сем месте Юлианом Отступником) много фигур и историй с тщательностью бесконечной, применяя краски так, что они сохранялись весьма свежими до тех пор, пока несколько лет тому назад не были уничтожены. Но что там было удивительным, помимо историй из жития св. Стефана, выполненных фигурами, превышающими естественные размеры, так это Иосиф на истории Волхвов, который вне себя от радости прибытию названных царей превосходно изображен рассматривающим их в то время, как они раскрывают сосуды с дарами и передают их ему. В той же самой церкви Богоматерь, протягивающая розу младенцу Христу, пользовалась и пользуется, будучи фигурой прекраснейшей и благостной, таким почетом у аретинцев, что, невзирая ни на какие затруднения и расходы, когда сносилась церковь Сан Стефано, они вырубили вокруг нее стену, которую затем искусно укрепили, пронесли ее по городу и поместили в небольшой церковке, дабы почитать ее, что ныне и делают, с тем же благоговением, с каким делали это раньше. Да и ничего удивительного в этом нет, ибо Спинелло было свойственно и для него естественно придавать своим фигурам некое простое изящество, в котором есть нечто скромное и святое, и кажется, что созданные им фигуры святых и в особенности Девы дышат чем-то неизъяснимо святым и божественным, внушающим людям высшее перед ними благоговение, как это можно видеть не только по названной, но и по той Богоматери, которая находится на Канто дельи Альберготти, а также по той, что на стене приходской церкви с внешней стороны в Сетериа, и равным образом по той, что подобна им и находится на Канто дель Канале. Также рукой Спинелло на стене больницы Святого Духа выполнена весьма прекрасная история, как Святой Дух нисходит на апостолов, а также две истории внизу, где святые Козьма и Дамиан отрубают у мертвого арапа здоровую ногу, дабы приставить ее больному, у которого они отрубили сгнившую. Равным образом весьма прекрасно и Noli te tangere (Не тронь меня) что между названными двумя работами. В братстве Пураччуоли на площади Сант Агостино в одной из капелл он выполнил Благовещение, отличающееся очень хорошим колоритом, а во дворе этого монастыря написал фреской Богоматерь и святых Иакова и Антония и изобразил там же коленопреклоненного воина в полном вооружении со следующей надписью: Нос opus fecit fieri Clemens Pucci de Monte Catino, cuius corpus iacet hie и т. д. Anno Domini 1367 die 15 mensis maii (Работу сию выполнить приказал Клементе Пуччи из Монте Катино, чье тело здесь покоится 1367 года месяца мая, 15-го дня). Равным образом в той же церкви в капелле со св. Антонием и другими святыми можно узнать по манере, что они работы Спинелло; немногим позднее в госпитале Сан Марко, который ныне стал монастырем монахинь Санта Кроче, ибо монастырь их, находившийся за городом, был снесен, он расписал многими фигурами весь портик и изобразил там в виде святого Григория возле фигуры Милосердия папу Григория IX с натуры.

Капеллу св. Иакова и Филиппа, что при входе в церковь Сан Доменико того же города, Спинелло расписал фреской в прекрасной и уверенной манере; такова же и поясная фигура св. Антония, изображенного на стене церкви в окружении четырех историй из его жития и написанного столь прекрасно, что кажется живым; те же истории и многие другие из жития того же святого Антония равным образом работы Спинелло находятся в церкви Сан Джустино, в капелле Св. Антония. В церкви Сан Лоренцо он написал в прелестно выполненных фресках с одной стороны несколько историй из жизни Мадонны, а снаружи церкви он изобразил ее сидящей.

В Малой больнице, насупротив монахинь св. Духа, близ ворот, ведущих в Рим, он расписал собственноручно весь портик, проявив в усопшем Христе на коленях у Марии столько таланта и рассудительности, что показал себя равным Джотто по рисунку и намного превзошедшим его по колориту. Там же он изобразил сидящего Христа с богословскими символами, весьма искусно расположив Троицу внутри солнца таким образом, что видно, как из каждой из трех фигур исходят те же лучи и то же сияние. Но и с этой работой с большим поистине ущербом для любителей этого искусства произошло то же, что и со многими другими, а именно она была уничтожена при укреплении города. В братстве св. Троицы снаружи церкви можно видеть табернакль, превосходнейшим образом расписанный Спинелло фреской, внутри которого находятся Троица, святые Петр, Козьма и Дамиан, одетые так, как обычно одевались в те времена врачи.

Когда выполнялись эти работы, дон Якопо из Ареццо был назначен генералом конгрегации Монте Оливето через девятнадцать лет после того, как по его заказу, как говорилось выше, тем же Спинелло было выполнено много работ во Флоренции и Ареццо; и потому, пребывая по их обычаю в Монте Оливето Маджоре ди Кьюзури, месте сиенского округа, наиболее почитаемом этим орденом, он возымел желание заказать для этого места прекраснейшую доску: вот почему он послал за Спинелло, который раньше обслуживал его весьма отменно, и поручил ему написать темперой доску главной капеллы, на которой Спинелло и выполнил на золотом поле бесчисленное количество фигур от малых до больших с большим толком, а после того как Симоне Чини, флорентинцу, было поручено сделать кругом резную полурельефную раму, Спинелло, пользуясь не совсем твердым или полузастывшим гипсом на клею, сделал в нескольких местах другую раму, получившуюся очень красивой, после чего Габриэлло Сарачини все покрыл позолотой. Этот Габриэлло под названной доской написал следующие три имени: Симоне Чини, флорентинец, выполнил резьбу, Габриэлло Сарачини позолотил, а Спинелло, сын Луки из Ареццо, расписал в 1385 году.

Закончив эту работу, Спинелло возвратился в Ареццо, получив помимо вознаграждения много ласки от названного генерала и других монахов. Однако оставался он там недолго, ибо Ареццо, раздираемый партиями гвельфов и гибеллинов, в те дни подвергался разграблению, и он отправился со своими домочадцами и с сыном своим Парри, занимавшимся живописью, во Флоренцию, где у него было много родственников и друзей. Там он, вроде как для времяпровождения, написал за городскими воротами у Сан Пьеро Гаттолини на Римской дороге, в том месте, где она поворачивает на Поццолатико, в табернакле, ныне полуразрушенном, Благовещение, а в другом табернакле, там, где постоялый двор Галуццо, – другие живописные работы.

Будучи затем приглашен в Пизу, дабы закончить на Кампо Санто под историями из жития св. Раньери не достававшие истории в незаписанном промежутке и соединить их с теми, что были сделаны Джотто, Симоне, сиенцем, и Антонио, венецианцем, он выполнил в этом месте фреской шесть историй из жития святых Петита и Эпира. На первой изображено, как мать одного из них представляет юношу императору Диоклетиану, который назначает его начальником войск, отправляемых против христиан, а также, как ему, едущему на коне, является Христос, который, указуя на белый крест, повелевает ему не преследовать его. На другой истории мы видим ангела Господня, вручающего тому же святому, едущему на коне, стяг веры с белым крестом на красном поле, который с той поры навсегда остался гербом пизанцев, ибо св. Эпир умолил Бога даровать ему боевое знамя. Рядом мы видим еще одну историю, на которой во время жестокой битвы, завязавшейся между святыми и язычниками, многочисленные вооруженные ангелы помогают ему одержать победу и в которой Спинелло сделал много такого, на что следовало в те времена обратить внимание, ибо искусство не имело еще ни силы, ни хорошего способа, чтобы при помощи красок живо выразить движения души. И в числе многого другого заслуживали внимания два солдата, которые, одной рукой вцепившись противнику в бороду, пытаются лишить друг друга жизни обнаженными мечами, которые они держат в другой руке, показывая выражением лица и всеми движениями членов, как каждый из них стремится остаться победителем, бесстрашным в своей суровой решимости и невообразимо отважным. А также среди сражающихся на конях очень хорошо сделан всадник, пригвождающий копьем к земле голову врага, опрокинувшегося навзничь с охваченной испугом лошади. Другая история показывает того же святого, как он представляется императору Диоклетиану, который допрашивает его о вере и затем предает его мучениям, приказывая ввергнуть его в печь, где он остается невредимым, а вместо него горят слуги, изображенные здесь очень живо со всех сторон; в общем все остальные деяния сего святого вплоть до обезглавления, после которого душа его возносится на небо, и в конце концов как из Александрии в Пизу переносятся мощи и реликвии св. Петита. В целом произведение это по колориту и замыслу – самое прекрасное, законченное и выполнено лучше всех, написанных Спинелло, а это подтверждается и тем, что, отличаясь прекрасной сохранностью, оно и поныне удивляет своей свежестью всякого, кто его видит.

Закончив эту работу на Кампо Санто, он написал в одной из капелл Сан Франческо, а именно во второй от главной, много историй апостолов св. Варфоломея, св. Андрея, св. Иакова и св. Иоанна. И, может быть, он остался бы работать в Пизе и дальше, так как в этом городе произведения его ценились и вознаграждались, но, видя, что в городе все поднялось и пошло вверх дном из-за убийства мессера Пьетро Гамбакорти пизанскими гражданами Ланфранки, он, будучи уже старым, снова вернулся со всей своей семьей во Флоренцию, где за свое там пребывание, не дольше, чем в один год, выполнил в Санта Кроче, в капелле Макиавелли, посвященной святым Филиппу и Иакову, много историй из жития и кончины этих святых, доску же названной капеллы, так как он пожелал вернуться в Ареццо, город бывший или, вернее говоря, почитавшийся его родиной, он выполнил в Ареццо и оттуда прислал ее завершенной в 1400 году.

Итак, возвратился он туда в возрасте семидесяти семи лет или даже более и был встречен сердечно родственниками и друзьями своими, которые ласкали и почитали его постоянно до конца его жизни, приключившегося в возрасте девяноста двух лет. И хотя и был он очень стар, когда возвратился в Ареццо, и, имея порядочное состояние, мог бы прожить не работая, однако, не умея, как всякий, кто привык постоянно работать, пребывать в бездействии, он подрядился написать для братства Сант Аньоло этого города несколько историй из жития св. Михаила, которые по штукатурке стены были только набросаны красной краской, как это делали по большей части старые художники; однако в одном из углов и для образца он выполнил и написал красками целиком одну историю, вызвавшую большое одобрение. Договорившись, затем с кем следует о цене, он закончил всю стену главного алтаря, где изобразил Люцифера, воздвигающего трон свой на севере, и падение ангелов, которые, низвергаясь на землю, превращаются в дьяволов; там же видим в воздухе св. Михаила, сражающегося с древним семиголовым и десятирогим змием, а внизу, в середине, – Люцифера, уже превратившегося в отвратительнейшее чудовище. И Спинелло получил такое удовольствие, изобразив его страшным и уродливым, что, как говорят (чего только подчас не внушает воображение), названная написанная им фигура появилась ему во сне и спросила, где он его видел таким гадким и почему он так его опозорил своею кистью, и будто бы, проснувшись ото сна, он со страха даже крикнуть не мог и в трепете величайшем дрожал так, что проснувшаяся жена прибежала на помощь; и хотя и была опасность умереть от такого происшествия сразу от разрыва сердца, все же он вне себя и с широко расширенными глазами жил еще короткое время, пока не умер, оставив друзьям по себе печаль, а миру двух сыновей. Одним из них был Форцоре, золотых дел мастер, чудесно работавший во Флоренции чернью, другим – Парри, который, всегда подражая отцу, занимался живописью и превзошел его в рисунке. Сильно горевали аретинцы по поводу столь скорбного события, хотя и был Спинелло старым, ибо лишились человека такой доброты и таланта.

Умер он в возрасте девяноста двух лет, и гробница ему была воздвигнута в Санто Агостино в Ареццо, где мы и теперь видим надгробный камень с гербом, на котором по его прихоти был изображен терновник. Рисовать умел Спинелло гораздо лучше, чем пользоваться рисунком в своих произведениях, что можно видеть в нашей Книге с рисунками разных древних живописцев по двум евангелистам, выполненным светотенью, и по св. Людовику, прекрасным его рисункам. Портрет же его, помещенный выше, срисован мной с портрета, находившегося в старом соборе до его разрушения. Живописные работы его относятся к 1380-1400 годам.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ГЕРАРДО СТАРИННЫ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Бывает нередко так, что тот, кто уезжает далеко от родины работать на чужбине, улучшает там свой характер, ибо знакомясь за рубежом с различными почтенными обычаями, даже самые испорченные натуры с куда большей легкостью, чем дома, научаются любезному и терпеливому обхождению. И в самом деле, тот, кто хочет отесать человека для светского общежития, пусть не ищет ни другого огня, ни иной закалки, ибо там люди грубые от природы смягчаются, а мягкие становятся еще обходительнее. Герардо ди Якопо Старинна, флорентийский живописец, хотя по крови своей и обладал наилучшими природными задатками, был тем не менее в обращении весьма резок и груб, чем причинял больше ущерба себе, чем своим друзьям. И причинял бы еще больше, если бы не прожил долгое время в Испании, где научился быть вежливым и любезным и где стал непохожим на то, чем был от природы первоначально. По возвращении его во Флоренцию многие смертельно его ненавидевшие, приняли его с величайшей сердечностью и затем любили его в высшей степени, настолько он сделался поистине вежливым и любезным.

Родился Герардо во Флоренции в 1334 году и, так как от природы прилежал по своим способностям к рисованию, был отдан, когда подрос, Антонио, венецианцу, в обучение рисованию и живописи; а так как на протяжении многих лет он не только изучил рисунок и обращение с красками, но дал и собственные образцы в некоторых вещах, выполненных в прекрасной манере, то он и ушел от Антонио, венецианца, и, начав работать самостоятельно, выполнил фреской в Санта Кроче в капелле Кастеллани, которую поручил ему расписать Микеле ди Ванни, почитаемый гражданин из названного рода, много историй из жития св. Антония, аббата, и еще несколько из жития св. Николая, епископа, с большой тщательностью и в прекрасной манере. Этим он стал известен как превосходный живописец неким испанцам, пребывавшим тогда во Флоренции, и того мало, – увезли они его в Испанию к их королю, который его принял и отнесся к нему весьма радушно, ибо страна эта была весьма скудна хорошими живописцами. Да и убедить его уехать с родины большой трудности не составляло, ибо после случая с чомпи (флорентийские чесальщики шерсти) и когда Микеле ди Ландо стал гонфалоньером, он обменялся кое с кем во Флоренции грубыми словами, и, если бы не уехал, жизнь его подвергалась бы опасности. Он отправился в Испанию и, выполнив для тамошнего короля много вещей и получив за труды высокое вознаграждение, стал богатым и почитаемым. А так как ему захотелось, чтобы друзья и родственники увидели и узнали его в этом лучшем положении, он возвратился на родину и был там весьма обласкан и сердечно принят всеми гражданами.

Не прошло много времени, как ему было поручено расписать капеллу св. Иеремии в монастыре Кармине, где, выполняя многочисленные истории из жития этого святого, он изобразил на истории Павлы, Евстахия и Иеремии одежды, носившиеся в то время испанцами, с большой изобретательностью и богатством мыслей и приемов в положениях фигур. Изображая, между прочим, на одной из историй, как св. Иеремия обучается грамоте, он написал учителя, который, заставив одного мальчика влезть на спину к другому, бьет его плеткой так, что бедный мальчик, дрыгая от боли ногами, как будто кричит и пытается укусить за ухо того, кто его держит; все это Герардо выразил с изяществом и большой легкостью, как мастер, упорно изучавший явления природы. Подобным же образом в предсмертном завещании св. Иеремии он изобразил нескольких монахов в манере прекрасной и весьма подвижной: одни из них, записывая, другие, внимательно слушая и глядя, следят с большим чувством за всеми словами своего учителя. Благодаря этой работе Старинна заслужил у художников благоволение и славу, а за свой нрав и мягкость в обращении – величайшую известность, и было имя Герардо знаменитым во всей Тоскане и даже во всей Италии, и когда его пригласили в Пизу расписать в этом городе капитул св. Николая, он послал вместо себя Антонио Вите из Пистойи, дабы не уезжать из Флоренции. Антонио этот, изучивший под руководством Старинны его манеру, написал в том капитуле Страсти Иисуса Христа, завершив их в 1403 году в том виде, в каком они существуют и ныне, к великому удовлетворению пизанцев.

После окончания, как об этом говорилось, капеллы Пульези, где флорентинцам весьма понравились деяния св. Иеремии тем, что он выразил в них с большой живостью многие чувства и положения, к которым жившие до него живописцы никогда не обращались, в тот год, когда Габриель Мариа, синьор пизанский, продал этот город флорентинцам за двести тысяч скудо, после того как Джованни Гамбакорта выдержал тринадцатимесячную осаду и наконец также согласился на эту продажу), флорентийская Коммуна заказала Старнине в память об этом написать на фасаде дворца гвельфской партии св. Дионисия, епископа, с двумя ангелами, а ниже изобразить с натуры город Пизу, выполняя это, он проявил во всем столько тщательности и особенно в живописи фреской, что, несмотря на то, что работа эта находится под открытым воздухом, под дождями и обращена на север, она всегда почиталась живописью достойной большого восхваления и почитается таковой и ныне, ибо сохранилась свежей и прекрасной, будто только что написанной. Когда же благодаря этой и другим работам Герардо приобрел известность и славу величайшую на родине и вне ее, смерть, всегда завистливая и враждебная доблестным деяниям, пресекла в расцвете его деятельности бесчисленные надежды на вещи еще более великие, ожидавшиеся от него миром, ибо в возрасте сорока девяти лет он неожиданно скончался и после почетнейших похорон был погребен в церкви Сан Якопо сопра Арно. Учениками Герардо были Мазолино да Паникале, который сначала был превосходным ювелиром, а затем живописцем, а также другие, о которых говорить не приходится, ибо стоящими людьми они не стали.

Портрет Герардо есть на истории св. Иеремии в одной из фигур, окружающих умирающего святого, в профиль, с капюшоном и в плаще с застежкой. В нашей Книге есть рисунки Герардо, выполненные пером на пергаменте, которые нельзя не признать толковыми.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛИППО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Выдумка всегда почиталась и будет почитаться самой подлинной матерью архитектуры, живописи и поэзии, а также всех наилучших ремесел и вообще всех удивительных вещей, создаваемых людьми. Недаром ею так дорожат художники, ибо именно в ней проявляются причуды и капризы своенравных умов, находящих в вещах такое многообразие, которое своей неожиданностью всегда восхищает и вызывает удивленное восхваление по отношению ко всякому, кто, занимаясь почтенными делами, под темным и густым покровом придает необычную красоту форме вещей, им создаваемых, то ловко похвалив кого-нибудь, а то и осудив его, но ограничиваясь при этом одними намеками. Так и Липпо, флорентийский живописец, был в выдумке столь же разнообразным и редкостным, сколько поистине несчастливыми были творения его и жизнь, продолжавшаяся недолго. Родился он во Флоренции около 1354 года Рождества спасения нашего и хотя приступил к занятиям искусством живописи весьма поздно, будучи уже взрослым, тем не менее и природа, поощрявшая его к ним, и прекраснейший его талант способствовали ему настолько, что он вскоре пожал в этом искусстве плоды чудеснейшие. И действительно, начав свою деятельность во Флоренции, он написал в Сан Бенедетто, большом и прекрасном монастыре за Порта, а Пинти, принадлежавшем камальдульскому ордену и ныне разрушенном, много фигур, кои были признаны прекрасными, и в особенности собственноручно целую капеллу, что показывает, как быстро ревностные старания дают возможность совершать великие вещи тому, кто честно трудится, побуждаемый стремлением к славе. Будучи приглашен из Флоренции в Ареццо, он написал фреской в церкви Св. Антония в капелле Волхвов большую историю их поклонения Христу, а в епископстве расписал капеллу св. Иакова и Христофора для семейства Убертини; все эти вещи, поскольку он обладал выдумкой и в композиции, и в колорите, были прекраснейшими и главным образом потому, что он был первым, кто начал, ободряя тех, кто пришел после него, шутить, так сказать, с фигурами, то, что раньше не только не применялось, но чего даже и в помине не было. После этого, выполнив много вещей в Болонье, а в Пистойе доску толковой работы, он возвратился во Флоренцию, где в церкви Санта Мариа Маджоре в капелле Беккути написал в 1383 году истории из жития св. Иоанна Евангелиста. Рядом с этой капеллой, что возле главной по левую руку, следуют на стене церкви шесть историй из жития того же святого, его же работы, отлично согласованные и талантливо расположенные, где между прочим весьма живо изображен св. Иоанн, приказывающий св. Дионисию Ареопагиту покрыть своей одеждой нескольких мертвых, которые во имя Иисуса Христа воскресают к великому удивлению присутствующих при событии, едва верящих своим собственным глазам. В фигурах мертвых видно величайшее искусство и некоторые сокращения обнаруживают, что Липпо познал и частично изведал некоторые трудности искусства живописи.

Тот же Липпо был тем, кто расписал в храме Сан Джованни створки кивория, где находятся рельефные ангелы и св. Иоанн работы Андреа и где он весьма тщательно выполнил темперой истории из жития св. Иоанна Крестителя. А так как он любил заниматься и мозаикой, он в названной церкви Сан Джованни над дверью, выходящей к Мизерикордиа, между окнами, выполнил образец, который был признан прекраснейшим и лучшей мозаичной работой, до того выполненной в этом месте; кроме того, он в том же храме подновил еще несколько испорченных мозаичных работ. А за пределами Флоренции в церкви Сан Джованни фра д'Аркора за Фаэнцскими воротами, разрушенными во время осады названного города, он написал возле Страстей Христовых, выполненных Буффальмакко, много фигур фреской, почитавшихся прекраснейшими всеми, кто их видел. Работал он равным образом фреской и в некоторых больницах у Фаэнцских ворот, а у церкви Сант Антонио, не доходя названных ворот, близ больницы, он написал несколько нищих в различных прекрасно изображенных видах и положениях, внутри же монастырского двора он выполнил с прекрасной новой выдумкой видение, где показано, как св. Антоний видит мирские соблазны, а рядом с ними волю и вожделения людей, влекомых и той и другими к разнообразным вещам мира сего; все это выполнено с большой наблюдательностью и рассудительностью.

Кроме того, Липпо выполнял и мозаичные работы во многих местностях Италии, а во дворце гвельфской партии во Флоренции сделал фигуру с головой, выполненной глазурью; в Пизе также много его работ. И тем не менее можно сказать, что он поистине был несчастливым, ибо не только большая часть его трудов не существует ныне и погибла при разрушениях во время осады Флоренции, но и потому, что он весьма несчастливо закончил течение лет своих. Липпо был задирой и раздоры любил больше покоя; и вот как-то утром наговорил он самых грубых слов тому, с кем судился в трибунале Мерканции, а вечером, когда он возвращался домой, тот подстерег его и нанес ему такой удар в грудь кинжалом, что всего несколько дней спустя Липпо в страданиях скончался. Произведения его были написаны около 1410 года.

В одно время с Липпо в Болонье был другой живописец, именовавшийся подобным же образом Липпо Далмази; человек он был стоящий и между прочим написал в 1407 году весьма почитаемую Богоматерь, которую можно видеть в церкви Сан Петронио в Болонье, а также расписал фреской люнету под аркой Порта ди сан Проколо, а в церкви Сан Франческо в абсиде главного алтаря написал большого Христа между святыми Петром и Павлом в хорошей манере и с изяществом, и под этой работой видно его имя, написанное большими буквами. Рисовал он толково, как видно по нашей Книге, и обучал искусству мессера Таланте из Болоньи, который впоследствии рисовал гораздо лучше, как это можно видеть в названной Книге по портрету с натуры в коротком одеянии с пышными рукавами.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЖИВОПИСЦА ДОН ЛОРЕНЦО МОНАХА МОНАСТЫРЯ ДЕЛЬИ АНДЖЕЛИ ВО ФЛОРЕНЦИИ

Человек добрый и набожный испытывает, как мне думается, удовлетворение великое, если с почетом для себя владеет либо словесностью, либо музыкой, либо живописью, либо другими свободными искусствами и теми механическими, которые не только не предосудительны, но приносят другим людям и пользу, и помощь. Ибо после божественной службы достойно проходит время с удовольствием, вкушаемым нами в сладостных трудах над приятными занятиями. К этому следует прибавить, что такой человек ценим и уважаем всеми, кроме разве завистливых и злых, и не только при жизни, но и после смерти почитается всеми людьми за его деяния и за доброе имя, которое от него остается потомкам. И поистине тот, кто проводит время таким образом, живет в спокойной созерцательности без какой-либо докуки от тех тщеславных побуждений, кои почти всегда обнаруживаются, к их позору и ущербу, у лентяев и бездельников, людей в большинстве случаев невежественных. И если иной раз и случается, что подобный доблестный муж преследуется злыми людьми, все же власть доблести такова, что время зарывает и хоронит злобу людей дурных, доблестный же муж в грядущих веках всегда пребывает светлым и славным. Таков был и дон Лоренцо, флорентийский живописец, который был монахом камальдульского ордена в монастыре дельи Анджели (монастырь этот был основан в 1294 году братом Гвиттоне из Ареццо), ордена и воинства Богоматери, или веселых братьев, как именовали в народе монахов этого ордена; в ранние свои годы он занимался рисованием и живописью с таким усердием, что впоследствии по заслугам был причислен к лучшим из занимавшихся этим искусством в его время.

Первые работы этого монаха-живописца, который придерживался манеры Таддео Гадди и других своих современников, были созданы им в его монастыре дельи Анджели, где помимо многих других вещей он расписал доску главного алтаря, каковую в их церкви можно видеть и ныне; судя по надписи внизу на раме, она была завершена и поставлена туда в 1413 году. Равным образом дон Лоренцо написал на доске, находившейся в монастыре Сан Бенедетто, того же камальдульского ордена, что за воротами Пинти, разрушенными во время осады Флоренции в 1529 году, Венчание Богоматери, такое же, как и на доске в своей церкви дельи Анджели; доска же из монастыря Сан Бенедетто находится ныне в первом дворе названного монастыря дельи Анджели в капелле Альберти по правую руку. В то же самое время, а может быть, и раньше, он расписал в Санта Тринита во Флоренции фреской капеллу семейства Ардингелли и доску для них же, и были они в те времена очень одобрены; там он изобразил с натуры Данте и Петрарку.

В Сан Пьеро Маджоре он расписал капеллу Фьораванти, а в одной из капелл Сан Пьетро Скераджо выполнил доску, а в названной церкви Санта Тринита – капеллу Бартолини. В Сан Якопо сопра Арно также есть доска его работы, выполненная отменно и отделанная с бесконечной тщательностью в манере того времени. Подобным же образом в Чертозе за Флоренцией он написал несколько добротных вещей, а в Сан Микеле в Пизе, монастыре своего ордена, – несколько дельных досок.

Во Флоренции же, в церкви Ромити, тоже камальдульской (ныне разрушенной вместе с монастырем и оставившей лишь свое название этой части города за Арно, именуемой по имени сего святого места Камальдульской), помимо многих других вещей написал он на доске Распятие и св. Иоанна, почитавшихся прекраснейшими. В конце концов, заболев от злокачественного нарыва, от которого он страдал много месяцев, он скончался пятидесяти пяти лет и был с почестями похоронен своими монахами в капитуле их монастыря, как того заслуживали его доблести.

А поскольку часто, как показывает опыт, из одного ростка со временем благодаря старанию и таланту человеческим произрастают многие, то и в названном монастыре дельи Анджели, где монахи постоянно занимались живописью и рисованием и раньше, не только названный дон Лоренцо был среди всех превосходным, но процветали там в продолжение многих лет и раньше и позднее мужи превосходные во всем, что относится к рисунку. И потому никак нельзя, как мне кажется, обойти молчанием некоего дон Якопо, флорентинца, жившего задолго до названного дон Лоренцо, ибо он был и наилучшим, и примернейшим монахом и лучшим писцом заглавных букв из всех бывших и раньше, и позднее не только в Тоскане, но и во всей Европе, о чем явно свидетельствуют не только двадцать очень больших книг для хорового пения, оставленных им в своем монастыре, самых красивых по почерку и самых больших по величине, быть может, во всей Италии, но и множество других, находящихся в Риме и в Венеции и во многих других местах и главным образом в Сан Микеле и в Сан Маттиа в Мурано, монастыре его камальдульского ордена.

За работы эти сей добрый отец заслужил, спустя многие и многие годы после того, как отошел к жизни лучшей, не только то, что дон Паоло Орландини, ученейший монах того же монастыря, прославил его многими латинскими стихами, но даже то, что правая его рука, коей написал он названные книги, и поныне хранится с большим благоговением в табернакле вместе с рукой другого монаха по имени дон Сильвестро, который, по условиям того времени, не менее превосходно, чем дон Якопо, украшал миниатюрами названные книги. Да и я, видевший их много раз, всегда дивился тому, с каким рисунком и с какой тщательностью они выполнены в те времена, когда все искусства, связанные с рисунком, были почти что позабыты, ибо работы этих монахов относятся приблизительно к 1350 году Рождества спасения нашего или же немногим раньше, или немногим позже, как это можно видеть по любой из названных книг. Говорят, а некоторые старики еще об этом помнят, что, когда папа Лев X прибыл во Флоренцию, он пожелал увидеть и как следует рассмотреть названные книги, так как помнил, что их очень хвалил Лоренцо деи Медичи Великолепный, его отец, и, разглядев их со вниманием, когда они были расставлены открытыми на сиденьях хора, он заметил: «Если бы они соответствовали римской церкви, а не монастырским уставам и камальдульским обычаям, мы охотно взяли бы некоторые образцы, справедливо вознаградив монахов, для Сан Пьетро в Риме, где в свое время хранились, а может быть, и теперь еще хранятся, две очень красивые книги работы тех же монахов.

В том же монастыре дельи Анджели находится много древних вышивок, выполненных в весьма прекрасной манере и по хорошему рисунку древними отцами этого места, пребывавшими в постоянном затворничестве, именуясь не монахами, а отшельниками, и никогда не выходившими из монастыря, наподобие сестер и монахинь наших дней, и затворничество это существовало до 1470 года.

Возвратимся, однако, к дон Лоренцо: он обучил Франческо, флорентинца, который после его смерти выполнил табернакль, что на углу у Санта Мариа Новелла, в начале Виа делла Скала, как идти к Папскому залу; другой же его ученик, который был пизанцем, написал в церкви Сан Франческо в Пизе в капелле Рутилио ди сер Баччо Маджолини Мадонну, св. Петра, св. Иоанна Крестителя, св. Франциска и св. Раньери с тремя историями из малых фигур на алтарной пределле. Работа эта, исполненная темперой в 1315 году, была признана дельной. В нашей Книге рисунков Богословские добродетели работы дон Лоренцо выполнены светотенью с хорошим рисунком и в манере прекрасной и изящной, так, что это, пожалуй, лучше рисунков любого мастера тех времен. Во времена дон Лоренцо дельным живописцем был Антонио Вите из Пистойи, который помимо многих других вещей, о которых говорилось и в жизнеописании Старинны, в палаццо дель Чеппо в Прато написал житие Франческо ди Марко, основателя сей богоугодной обители.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТАДДЕО БАРТОЛИ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

Те художники, которые стяжали себе славу на поприще живописи, заслуживают того, чтобы произведения их находились не в темном и непочетном месте, где их будут порицать те, кто все равно не поймет их, где бы они ни были, но там, где благородство самого места, освещение и видимость позволяют на них смотреть и их разглядывать. Так это было и есть и поныне в капелле, выполненной как общественное поручение сиенским живописцем Таддео Бартоли в палаццо Синьории в Сиене. Таддео же этот родился от Бартоло, сына мастера Фреди, посредственного живописца своего времени, расписавшего в приходской церкви в Сан Джиминьяно по левую руку при входе целую стену историями из Ветхого Завета; на работе этой, по правде сказать не очень хорошей, в середине еще можно прочитать следующую надпись: Ann. Dom. 1356 Bartolus magistri Fredi de Senis me pinxit. Бартоло был тогда, по-видимому, еще молодым, ибо на доске, выполненной им же в 1368 году в Сант Агостино, в той же области, при входе в церковь через главные двери по левую руку, где изображено Обрезание Господа нашего со святыми, мы видим лучшую манеру как в рисунке, так и в колорите, некоторые головы весьма хороши, хотя ноги выполнены в старой манере; вообще же там можно видеть и много других работ Бартоло.

Возвратимся, однако, к Таддео: как уже говорилось, в родном его городе ему была поручена капелла палаццо Синьории, как лучшему мастеру того времени, и она была расписана им с такой тщательностью, и так почитаема из-за ее местоположения, и так высоко оценена Синьорией, что от этого сильно умножилась и слава, и известность Таддео, почему после этого он не только расписал много досок у себя на родине к великой своей чести и величайшей выгоде, но и был приглашен с великими милостями властителем Падуи Франческо да Каррара, куда он и поехал с разрешения сиенской Синьории, дабы выполнить кое-что в благороднейшем этом городе, и там, главным образом в Арене и в Санто, он расписал несколько досок и других вещей с тщательностью великой, к большой своей чести и удовлетворению названного синьора и всего города. По возвращении в Тоскану он расписал в Сан Джиминьяно доску темперой, напоминающую по манере Уголино, сиенца, и находящуюся ныне за главным алтарем приходской церкви лицом к хору причта.

Затем он отправился в Сиену, но пробыл там недолго, ибо одним из Ланфранки, попечителем собора, он был приглашен в Пизу и, переехав туда, с большой тщательностью написал в капелле Благовещения фреску с Мадонной, поднимающейся по ступеням храма, где наверху встречает ее священник в торжественном облачении; в лице этого священника он изобразил названного попечителя, а рядом с ним себя самого. По завершении этой работы тот же попечитель заказал ему написать на Кампо Санто, над капеллой, Мадонну, венчаемую Иисусом Христом, со многими ангелами, которых он изобразил в прекраснейших положениях и с отменным колоритом. Равным образом изобразил Таддео для капеллы сакристии Сан Франческо в Пизе на доске, написанной темперой, Мадонну с несколькими святыми, поставив там свое имя и год, когда это было написано, а именно 1394. Приблизительно в то же время он выполнил несколько досок темперой в Вольтерре, а в Монте Оливето также доску, а на стене фреской – ад, где следовал замыслу Данте в отношении распределения грешников и вида наказаний, что же касается места действия, он или не сумел, или не смог, или же не хотел подражать ему. Он также послал в Ареццо один образ, тот, что ныне находится в Сант Агостино, и на нем изобразил папу Григория XI, того самого, который вернулся в Италию после того, как двор его пробыл столько десятилетий во Франции. После этого он возвратился в Сиену, но оставался там недолго, ибо был приглашен в Перуджу для работ в церкви Сан Доменико, где в капелле св. Екатерины написал фреской житие этой святой, а в Сан Франческо возле двери сакристии – несколько фигур, которые, хотя ныне их трудно рассмотреть, признаются за работу Таддео, ибо он всегда придерживался одной манеры.

Вскоре после этого последовала смерть Бирольдо, властителя Перуджи, убитого в 1398 году, и Таддео возвратился в Сиену, где он работал беспрерывно и так прилежал изучению искусства, дабы стать выдающимся человеком, что если он и не достиг своей цели, то это произошло, без сомнения, не из-за ошибок или небрежности, допущенных им в работе, а скорее из-за постоянного недомогания от застойной болезни, которая погубила его, так что он не смог полностью удовлетворить свое желание. Скончался Таддео пятидесяти девяти лет, обучив искусству своего племянника по имени Доменико; работал же он приблизительно около 1410 года Рождества спасения нашего. Итак, как уже сказано, остался после него Доменико Бартоли, его племянник и ученик, который, занимаясь искусством живописи, писал с большим и лучшим опытом, и в историях, им выполненных, обнаружил большую плодовитость и большее разнообразие, чем это делал его дядя. В помещении для паломников большой сиенской больницы находятся две большие истории, которые Доменико написал фреской и в которых перспективы и другие украшения составлены с большой изобретательностью. Говорят, что Доменико был скромен и приятен и отличался исключительной любезностью и учтивостью, что доставило его имени не меньше чести, чем само искусство живописи. Работал он около 1436 года от Рождества Господа нашего и к последним его произведениям относятся доска с Благовещением в Санта Тринита во Флоренции и доска главного алтаря в церкви Кармине.

В то время и почти в той же манере работал Альваро ди Пьетро, португалец, отличавшийся, однако, более светлым колоритом и приземистыми фигурами; в Вольтерре он написал несколько досок, одну в Сант Антонио в Пизе, а в других местах еще несколько других, о которых нет надобности вспоминать подробнее, ибо большим превосходством они не отличаются. В нашей Книге есть лист, на котором Таддео весьма искусно нарисовал Христа, двух ангелов и прочее.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛОРЕНЦО ДИ БИЧЧИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Когда мужи, обладающие превосходством в каком-либо почтенном занятии, совмещают доблесть в работе с любезностью нравов и благовоспитанностью, а в особенности с учтивостью, оказывая услуги быстро и охотно всякому, кому их работа понадобится, они безошибочно достигают с великой для себя похвалой и пользой всего, чего только в этом мире в известной мере и пожелать возможно. Так поступал и Лоренцо ди Биччи, флорентийский живописец, родившийся во Флоренции в 1400 году, когда Италия только еще начала страдать от войн, которые вскоре довели ее до плачевного состояния; молва о нем чуть ли не с детства была самая лучшая, ибо отец воспитал в нем благонравие, а от живописца Спинелло научился он искусству живописи и слыл постоянно не только превосходным живописцем, но и достойным мужем, учтивейшим и уважаемым. И когда Лоренцо, еще совсем молодым, выполнил для упражнения несколько фресок во Флоренции и за ее пределами, его хорошую манеру заметил Джованни ди Биччи деи Медичи и поручил ему в зале старого дома Медичи (перешедшего позднее, когда был построен большой дворец, к Лоренцо, единокровному брату Козимо Старшего) написать всех тех знаменитых мужей, коих и теперь там можно видеть в весьма хорошей сохранности. Закончив эту работу, Лоренцо ди Биччи пожелал, подобно тому, как и теперь еще поступают врачи, производящие опыты в своем искусстве на шкуре бедняков из деревни, поупражняться, изучая живопись, там, где вещи рассматриваются не столь внимательно, и потому некоторое время он брался за все работы, какие только попадались ему в руки: и вот за Фрианскими воротами, на Понте Скандиччи, он расписал табернакль, манеру которого можно видеть и ныне, а в Чербайе под портиком на стене написал весьма тщательно Мадонну с многочисленными святыми. Когда же затем род Мартини заключил с ним договор на одну из капелл в Сан Марко во Флоренции, он написал на стенах фреской много историй из жизни Мадонны, а на доске – ту же Деву среди многих святых и в той же самой церкви над капеллой Св. Иоанна Евангелиста семейства Ланди написал фреской архангела Рафаила и Товию. Позднее же, в 1418 году, для Риччардо, сына мессера Никколо Спинелли, он выполнил на наружной стене монастыря Санта Кроче, что на площади, в большой истории фреской св. Фому, осязающего раны Иисуса Христа, а рядом и кругом него всех остальных апостолов, благоговейно, стоя на коленях, наблюдающих эту сцену. Близ названной истории он выполнил равным образом фреской св. Христофора высотой в двенадцать с половиной локтей, что было вещью редкостной, ибо за исключением св. Христофора Буффальмакко не видано еще было такой большой фигуры и для большой вещи (хотя манера ее и не хороша) изображения более разумного и соразмерного во всех своих частях, не говоря уже о том, что эти живописные работы, и та, и другая, были выполнены с такой опытностью, что не потеряли нисколько живости красок и нигде не испорчены, хотя они многие годы и находятся на воздухе под действием дождей и бурь, ибо обращены на север. На расположенных же среди этих фигур дверях, именуемых Порта дель Мартелло, тот же Лоренцо по заказу названного Риччардо и настоятеля монастыря выполнил Распятие со многими фигурами, кругом по стенам – утверждение папой Гонорием устава св. Франциска, а рядом мученичество нескольких братьев этого ордена, отправившихся проповедовать веру к сарацинам. На арках и сводах он выполнил портреты нескольких французских королей, братьев и почитателей св. Франциска, а также многих ученых мужей того же ордена, отмеченных саном, а именно епископов, кардиналов и пап; среди них в двух тондо на сводах он написал портреты пап Николая IV и Александра V. И хотя одеяния всех этих фигур Лоренцо сделал серыми, тем не менее он разнообразил их благодаря хорошему опыту, приобретенному им в работе, таким образом, что все они не похожи друг на друга: одни скорее красноватые, другие голубоватые, одни темнее, другие светлее, в общем же все они различны и достойны внимания, и, более того, выполнял он эту работу, как говорит, с такой легкостью и быстротой, что, когда однажды его позвал настоятель, кормивший его обедом, а он только что сделал грунт для одной из фигур и принялся за нее, он ответил: «Ставьте миски, а я напишу вот эту фигуру и приду». Потому-то с большим правом и говорили, что Лоренцо обладал такой ловкостью руки, таким знанием красок и такой решительностью, что никто другой его в этом никогда не превосходил.

Его же руки и табернакль, написанный фреской на углу монастыря монахинь из Фолиньо, а также Мадонна с несколькими святыми, что над дверью церкви того же монастыря, и среди них св. Франциск, обручающийся с Бедностью. Он написал также в церкви камальдульцев во Флоренции для братства мучеников несколько историй мученичества некоторых святых, а в церкви расписал две капеллы, что по обе стороны главной капеллы. И так как эти живописные работы весьма понравились всему городу без исключения, ему было после того, как он их закончил, поручено семейством Сальвестрини ныне почти вымершим, ибо, насколько мне известно, остался от нее лишь один брат монастыря Анджели во Флоренции по имени фра Немезио, монах добрый и благонравный расписать одну из стен церкви Кармине, где он изобразил мучеников, приговоренных к смерти, раздетых донага и шествующих босиком на распятие, ступая по волчцам, рассыпанным прислужниками тиранов; выше же мы видим их на крестах в разнообразных и необыкновенных положениях. В работе этой, самой большой из всех созданных до тех пор, мы видим, как в соответствии с познаниями того времени, с большим опытом и хорошим рисунком изображены полностью все выражения, по-разному вызываемые природой в людях, умирающих насильственной смертью. И потому и не дивлюсь я тому, что многим достойным мужам удалось воспользоваться многим, что мы видим на этой картине. После этого он в той же церкви написал много других фигур и, в частности, в двух капеллах трансепта. И в то же время он сделал табернакль на Канто алла Кукулиа, и тот, что на Виа де Мартелли перед домами, а над дверью Порта дель Мартелло в Санто Спирито он написал фреской св. Августина, передающего своим братьям устав ордена. В Санта Тринита в капелле Нери Компаньи он написал фреской житие св. Иоанна Гуальберта. В главной же капелле церкви Санта Лучиа на Виа де Барди он выполнил фреской несколько историй из жития этой святой для Никколо да Уццано, который изображен им там с натуры вместе с некоторыми другими гражданами. Никколо этот по советам и модели Лоренцо выстроил близ названной церкви свой дворец и положил также великолепное начало для Сапиенцы, или университета, между монастырями Серви и Сан Марко, то есть там, где теперь львы. Предприятие это, поистине заслуживавшее похвалы величайшей и достойное скорее великодушиного князя, чем частного гражданина, завершено не было, ибо огромнейшая сумма денег, оставленная Никколо во Флорентийском банке на строительство и открытие этого университета, была истрачена флорентинцами на разные войны и другие городские нужды. И хотя никогда не сможет судьба затмить память и величие души Никколо да Уццано, все же обществу был причинен величайший ущерб тем, что это предприятие не было завершено. А посему, если кто пожелает оказать миру услугу подобного рода и оставить по себе достойную память, пусть делает это сам, пока живет на свете, и не полагается на добросовестность потомков и наследников, ибо, как мы видим, редко выполняется целиком дело, завещанное преемникам.

Возвратимся, однако, к Лоренцо; кроме сказанного выше он с толком написал фреской в табернакле на Понте Рубаконте Мадонну и несколько святых. Немного спустя, в бытность сера Микеле ди Фруозино начальником больницы Санта Мариа Нуова во Флоренции (основанной Фолько Портинари, флорентийским гражданином), им было постановлено, поскольку средства больницы увеличились, увеличить и ее церковь, посвященную св. Эгидию, которая находилась тогда за Флоренцией и в самом деле была небольшой. И вот, посоветовавшись с Лоренцо ди Биччи, ближайшим своим другом, начал он сентября 5-го дня 1418 года новую церковь, которая и была завершена в течение одного года в том виде, что имеет и ныне, и затем торжественно освящена папой Мартином V по просьбе названного сера Микеле, восьмого начальника больницы из членов семейства Портинари. Освящение это Лоренцо изобразил затем по желанию сера Микеле на фасаде названной церкви, написав с натуры папу и нескольких кардиналов; работа эта, будучи вещью необычной и прекрасной, заслужила в то время большие похвалы.

После чего он удостоился стать первым расписывавшим главную церковь своего города, а именно Санта Мариа дель Фьоре, где под окнами каждой капеллы он написал того святого, которому она посвящена, а на столбах и по церкви двенадцать апостолов с крестами освящения, ибо храм тот в том же году торжественнейшее был освящен папой Евгением IV, венецианцем. В той же церкви попечители поручили ему на основании общественного распоряжения написать на стене фреской, будто мраморную гробницу в память кардинала Корсини, изображенного там на саркофаге с натуры, а над ней другую, подобную же, в память маэстро Луиджи Марсили, знаменитейшего богослова, побывавшего послом у герцога Анжуйского вместе с мессером Луиджи Гвиччардини и мессером Гуччо ди Чино, почтеннейшими кавалерами.

Затем Лоренцо был приглашен в Ареццо доном Лаурентино, аббатом бернардинского монастыря в Монте Оливето; там он написал фреской по поручению мессера Марсуппини в главной капелле истории из жития св. Бернарда. Когда же он собрался затем написать во дворе монастыря житие св. Бенедикта (я говорю затем, ибо он уже начал расписывать для старшего Франческо де Баччи главную капеллу церкви Сан Франческо, где выполнил только свод и половину арки), он заболел грудной болезнью и, будучи по своему желанию привезен во Флоренцию, распорядился, чтобы Марко да Монтепульчано, его ученик, по рисунку, им сделанному и оставленному дону Лаурентино, выполнил в названном монастырском дворе истории из жития св. Бенедикта, что Марк и сделал, как только мог лучше, и завершил в 1448 году апреля 24-го дня всю работу в светотени, о чем, как мы видим, написано им собственноручно стихами и словами, не менее неуклюжими, чем сама живопись.

Возвратившись на родину, Лоренцо выздоровел и на той же стене монастыря Санта Кроче, где изобразил св. Христофора, написал Успение Богоматери на небесах в окружении хора ангелов, внизу же св. Фому, принимающего пояс; а так как Лоренцо был еще хворым, то при выполнении этой работы он взял себе в помощники Донателло, тогда еще молодого; при его помощи и была она закончена в 1430 году так, что, по моему мнению, стала и по рисунку, и по колориту лучшей работой из всех, выполненных Лоренцо. Недолгое время спустя скончался он, старый и дряхлый, в возрасте около шестидесяти лет, оставив двух сыновей, занимавшихся живописью. Один из них, которого звали Биччи, помогал ему во многих работах, другой же, по имени Нери, изобразил своего отца и себя самого в капелле Ленци в Оньисанти в двух тондо, окруженных буквами, составляющими имя того и другого. В той же капелле Ленци, выполняя несколько историй из жизни Богоматери, он постарался изобразить многочисленные одежды тех времен, как мужские, так и женские, а в капелле расписал темперой доску. Он написал несколько образов в аббатстве сан Феличе камальдульского ордена на Пьяцца ди Фиренце и еще одну для главного алтаря церкви Сан Микеле того же ордена в Ареццо, а за Ареццо, у Санта Мариа делле Грацие, в церкви Сан Бернардино, – Мадонну, покрывающую плащом аретинский народ, со св. Бернардином с одной стороны, коленопреклоненным и с деревянным крестом в руке, какой он нес обычно, проходя с проповедью по Ареццо; с другой же стороны и кругом – св. Николая и Михаила Архангела. На пределле написаны деяния названного св. Бернардина и совершенные им главным образом в той местности чудеса. Тот же Нери в Сан Ромоло во Флоренции расписал доску главного алтаря, а в Санта Тринита, в капелле Спини, – житие св. Иоанна Гуальберта фреской, а также темперой образ, что над алтарем. Судя по работам этим, Нери, если бы он жил дольше и не умер в возрасте тридцати шести лет, выполнил бы работ гораздо больше и были бы они лучше, чем работы отца его Лоренцо, который был последним из мастеров старой манеры Джотто; и потому пусть и жизнеописание его будет последним в этой первой части, которую мы с помощью Господа благословенного довели до конца.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЯКОПО ДЕЛЛА КВЕРЧА СИЕНСКОГО СКУЛЬПТОРА

Итак, скульптор Якопо, сын мастера Пьеро ди Филиппо из Кверчи, местечка в Сиенской области, был первым, который после Андреа Пизано, Органьи и других, упоминавшихся выше, работая в области скульптуры с большим усердием и тщательностью, начал показывать, как можно приблизиться к природе, и был первым, который ободрил и других, внушив им надежду на возможность хотя бы в некоторой степени с ней сравняться.

Первые из его работ, достойных упоминания, были выполнены в Сиене, когда ему было девятнадцать лет, и по следующему случаю. Когда сиенцы вышли войском против флорентинцев под предводительством Джан Тедеско, племянника Сакконе из Пьетрамалы, и Джованни д'Аццо Убальдини, Джованни д'Аццо в походе заболел и, перевезенный в Сиену, там скончался. Сиенцы, огорченные его смертью, постановили воздвигнуть к его похоронам, которые были весьма почетными, деревянное сооружение в виде пирамиды и поставить на нее конную статую этого Джованни работы Якопо, вышиной превышающую натуральную и выполненную с большим вкусом и изобретательностью, ибо Якопо для выполнения этой работы придумал способ, до тех пор не применявшийся, сделав остов лошади и фигуры из кусков дерева и досок, сколоченных вместе и закутанных затем в сено и паклю; все это было крепко связано веревками и покрыто сверху глиной, смешанной с обрезками полотна, тестом и клеем. Этот способ был и остается поистине лучшим из всех, применяющихся в подобных случаях, ибо, хотя произведения, выполненные таким образом, с виду тяжелы, тем не менее позднее, когда они готовы и высохли, они становятся легкими, и, будучи побелены, они кажутся мраморными и весьма приятными на взгляд, какова и была названная работа Якопо. К этому следует прибавить, что статуи, сделанные этим способом и из упомянутой смеси, не трескаются, что с ними случилось бы, если бы они были сделаны из одной цельной глины. Именно этим способом теперь и делают модели скульптур к величайшему удобству для художников, ибо в них они всегда имеют перед глазами образец и верные размеры выполняемых ими скульптур, чем они немало обязаны Якопо, который, как говорят, был изобретателем этого.

Засим Якопо обработал в Сиене две липовые доски, вырезав на них лица, бороды и волосы с таким терпением, что глядеть на них было диво. А после этих досок, которые были поставлены в соборе, он выполнил из мрамора нескольких не очень больших пророков, находящихся на фасаде названного собора, при попечительстве которого он продолжал бы работать, если бы чума, голод и распри сиенских граждан, бунтовавших неоднократно, не привели к смуте в этом городе и не был бы изгнан Орландо Малевольти, под покровительством которого Якопо работал и получил на родине признание. Тогда и он покинул Сиену и при помощи некоторых друзей добрался до Лукки, где синьором был Паоло Гвиниджи, для супруги которого, незадолго до того скончавшейся, он выполнил там в церкви Сан Мартино надгробие. На цоколе его он высек из мрамора несколько несущих гирлянду путтов так тщательно, что тело их кажется живым, а на гробу, стоящем на названном цоколе, изваял с бесконечным усердием изображение погребенной в ней супруги этого самого Паоло Гвиниджи, а в ногах у нее в знак ее верности мужу он высек круглым рельефом из того же камня пса. После того как Паоло в 1429 году уехал или, вернее, был изгнан из Лукки и город стал свободным, гробница была убрана с того места и из-за ненависти, которую жители Лукки питали к памяти Гвиниджи, чуть была не уничтожена, однако уважение к красоте фигуры и таких украшений сдержало их, вследствие чего и гроб, и лежащая на нем фигура были вскоре тщательно установлены у входа в ризницу, где они находятся и ныне; капелла же Гвиниджи была передана городской коммуне.

Якопо услышал между тем, что купеческий цех Калимара во Флоренции собирается заказать одну из бронзовых дверей храма Сан Джованни, первая из которых, как уже говорилось, была выполнена Андреа-пизанцем, и отправился во Флоренцию, дабы показать себя: работа эта должна была быть поручена тому, кто, выполнив одну из бронзовых историй, представит наилучший образец, дающий представление о нем и о его способностях.

Прибыв, таким образом, во Флоренцию, он сделал не только модель, но и вполне законченную, отделанную и отлично выполненную историю, которая понравилась настолько, что если бы соревнующимися с ним не были такие превосходнейшие мастера, как Донателло и Филиппо Брунеллеско, которые в своих образцах действительно превзошли его, то столь важная работа была бы передана ему. Однако поскольку вышло по-другому, он отправился в Болонью, где по милости Джованни Бентивольи ему было поручено попечителями Сан Петронио выполнить из мрамора главные двери этой церкви. Он продолжал эту работу в немецком ордере, чтобы не менять манеры, в которой она была начата раньше, заполняя те места, где отсутствовал ордер пилястров, несущих карниз и арку, историями, которые он выполнял с бесконечной любовью в течение более чем двенадцати лет, которые он посвятил этому произведению, собственноручно вырезая всю листву и обрамление названной двери с величайшей тщательностью и возможнейшим усердием. На пилястрах, несущих архитрав, карниз и арку, находится по пяти историй на каждом пилястре и пять на архитраве, а всего их пятнадцать. Он вырезал на всех них барельефные истории из Ветхого Завета, а именно от сотворения человека до Потопа и Ноева ковчега, принеся скульптуре величайшую пользу, ибо от древних до тех времен не было никого, кто работал бы в низком рельефе, так как этот способ был скорее потерян, чем искажен. В арке этого портала он поставил три круглые фигуры из мрамора в человеческий рост, а именно прекраснейшую Богоматерь с младенцем на руках, св. Петрония и еще одного святого, расположив их очень удачно и в красивых позах. Недаром болонцы, которые и не думали, что из мрамора можно сделать вещь не только лучшую, но хотя бы равную работе сиенцев Агостино и Аньоло, выполненной ими в старой манере для главного алтаря церкви Сан Франческо в их городе, поняли, что ошибались, увидев, что это произведение куда красивее.

После этого Якопо пригласили обратно в Лукку, куда он и отправился весьма охотно, и в церкви Сан Фриано для Федериго, сына магистра Трента дель Велья, изваял на мраморной доске Деву Марию с младенцем на руках, св. Себастьяна, св. Люцию, св. Иеронима и св. Сигизмунда в хорошей манере, с большим изяществом и хорошим рисунком, внизу же в пределле под каждым святым – несколько полурельефных историй из их житий. Вещь эта была очень красивой и привлекательной, ибо Якопо с большим искусством показал сокращение фигур, стоящих на земле, а более далекие сделал более плоскими. А кроме того, он сильно воодушевил и других, научив их придавать своим работам больше изящества и красоты, пользуясь новыми способами после того, как изваял на двух больших надгробных плитах барельефные портреты заказчика этой работы, Федериго и его супруги; на плитах этих помещены следующие слова: Нос opus fecit Jacobus magistri Petri de Senis 1422 (Работу эту выполнил Иаков, сын мастера Петра из Сиены, в 1422 г).

После этого Якопо отправился во Флоренцию, где попечители Санта Мариа дель Фьоре, получив хороший отзыв о нем, заказали ему из мрамора тимпан, что над дверями этого храма, выходящими к Аннунциате, в котором он изобразил в мандорле Мадонну, возносимую на небеса хором ангелов, играющих и поющих, с прекраснейшими движениями и в самых красивых позах и обнаруживающих в полете порыв и смелость, дотоле невиданные. Равным образом и Мадонна одета с таким изяществом и благородством, что лучше и представить себе трудно, ибо складки ложатся очень красиво и очень мягко, и видно, как сама ткань ее одеяния, следуя за очертаниями тела фигуры, облекает и в то же время обнажает каждый поворот отдельных ее членов. А у ног Мадонны изображен св. Фома, принимающий ее пояс. В общем же работа эта выполнялась Якопо четыре года с наибольшим совершенством, на какое он только был способен; ибо помимо естественного желания сделать хорошо, соперничество Донато, Филиппо и Лоренцо ди Бартоло, уже создавших несколько работ, весьма восхвалявшихся, еще больше побуждало его сделать то, что он делал, а сделано это было так, что и теперь современные художники работу эту рассматривают как ценнейшую вещь. С другой стороны от Мадонны, насупротив св. Фомы, Якопо изобразил медведя, влезающего на грушевое дерево. По поводу этой его затеи говорили тогда много, да и мы могли бы сказать кое-что, однако я лучше об этом умолчу, предоставляя каждому верить этой выдумке или думать о ней по своему усмотрению.

После этого Якопо захотелось повидать родину, и он возвратился в Сиену. Когда он туда прибыл, ему представился случай в соответствии с его желанием оставить в родном городе достойную о себе память. Ибо сиенская Синьория, вынесшая решение создать богатейшее мраморное убранство фонтана, устроенного на площади в 1343 году сиенцами Аньоло и Агостино, поручила эту работу Якопо за вознаграждение в две тысячи двести скуди золотом. Итак, сделав модель и выписав мрамор, он приступил к работе и завершил ее к большому удовлетворению своих сограждан, которые с тех пор стали звать его всегда не Якопо делла Кверча, а Якопо делла Фонте (fonte – источник, фонтан). В середине же этого фонтана он изваял преславную Деву Марию, особливую заступницу их города, в несколько больших размерах, чем другие фигуры, в манере изящной и своеобразной. Кругом же нее он изобразил затем семь богословских добродетелей, нежным и приятным лицам которых он придал большую выразительность и применил определенные приемы, указывающие на то, что он начал уже нащупывать правильный путь, преодолевать трудности искусства и придавать изящество мрамору, отбрасывая все то старье, которым до того пользовались скульпторы, выполнявшие фигуры скованными и лишенными всякого изящества, тогда как Якопо делал их мягкими и телесными и отделывал мрамор терпеливо и тонко. Кроме того, он изобразил несколько историй из Ветхого Завета, а именно сотворение первых людей и вкушение запретного плода, где женская фигура отличается прекрасным выражением лица и изящной позой и обращается она к Адаму, предлагая ему яблоко столь почтительно, что, кажется, отказаться невозможно, не говоря уж об остальных частях этого произведения, полных прекраснейших наблюдений, прекраснейшими детьми и другими украшениями в виде львов и волков, служивших эмблемами в гербе этого города. И все это было выполнено Якопо с любовью, опытностью и вкусом в течение двенадцати лет.

Его же рукой сделаны три прекраснейшие полурельефные бронзовые истории из жития св. Иоанна Крестителя, размещенные вокруг купели Сан Джованни под собором, и несколько тоже бронзовых, но круглых фигур высотой в один локоть, которые поставлены между названными историями и которые поистине прекрасны и достойны восхваления. И вот за эти работы, как отличный мастер, и за добродетельную жизнь, как человек добрых нравов, Якопо удостоился от сиенской Синьории возведения в рыцарское достоинство, а немного спустя был назначен попечителем собора. Эту должность выполнял он так, что ни раньше, ни после никто не управлял попечительством лучше, ибо, хотя он принял на себя эти обязанности всего за три года до смерти, все же провел в соборе много мероприятий полезных и достойных. И, хотя Якопо был только скульптором, он, тем не менее, и рисовал толково, о чем свидетельствуют несколько листов с его рисунками, находящихся в нашей книге и напоминающих по манере скорее миниатюриста, чем скульптора. Портрет его, помещенный выше, получен мною от мастера Доменико Беккафуми, сиенского живописца, который много мне рассказал о таланте, доброте и обходительности Якопо. Сломленный трудами и постоянной работой, скончался он, в конце концов, в возрасте шестидесяти четырех лет на своей родине в Сиене, был оплакан друзьями и родственниками и, более того, всем городом и с почестями похоронен. И поистине счастливой была его судьба, поскольку такой талант получил признание у себя на родине, ибо редко бывает, чтобы талантливые люди у себя на родине были любимы и почитаемы всеми.

Учеником Якопо был Маттео, луккский скульптор, выполнивший в своем родном городе в 1444 году для Доменико Галигано из Лукки в церкви Сан Мартино восьмигранный мраморный храмик, где находится изображение св. Креста, некогда, как говорят, чудодейственным образом изваянное Никодимом, одним из семидесяти двух учеников Спасителя; храм этот поистине прекрасен и весьма соразмерен. Он же выполнил из мрамора круглую скульптурную фигуру св. Себастьяна, размером в три локтя, весьма прекрасную, так как она отличается хорошим рисунком, прекрасной позой и чистой работой. Его же рукой выполнена и плитка, на которой в трех нишах расположены три фигуры поистине прекрасные и которая находится в той церкви, где, как говорят, покоятся мощи св. Регула, а равным образом и та мраморная плита с тремя фигурами, что находится в Сан Микеле, а также и статуя, что стоит на углу той же церкви с внешней стороны, а именно Богоматерь, свидетельствующая о том, что Маттео стремился сравняться с учителем своим Якопо.

Учеником Якопо был также Никколо Болонец, божественно завершивший, между прочим, незаконченную мраморную раку с мощами св. Доминика, сплошь покрытую историями и фигурами, находящуюся в Болонье, – ту, что некогда начал Никколо Пизано. И это принесло ему помимо пользы имя столь почетное, что после этого его всегда звали Никколо дель Арка(Арка (arca) – рака). Эту работу он закончил уже в 1460 году, позднее же выполнил на фасаде дворца, где теперь проживает болонский легат, бронзовую Богоматерь высотой в четыре локтя, помещенную туда в 1478 году. Вообще же он был мастером выдающимся и достойным учеником Якопо делла Кверча, сиенца.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ НИККОЛО ДИ ПЬЕРО АРЕТИНСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

В те же времена и в той же области скульптуры почти теми же достоинствами в искусстве обладал и Никколо ди Пьеро, аретинский гражданин, которого природа наделила своими дарами, а именно талантом и живостью ума, настолько же щедро, насколько судьба скупо наделила его своими благами. И вот, будучи бедным малым и испытав у себя на родине какую-то обиду, нанесенную ему самыми близкими людьми, он отправился во Флоренцию, покинув Ареццо, где под руководством мастера Моччо, сиенского скульптора (который, как говорилось в другом месте, выполнял кое-какие работы в Ареццо), он весьма плодотворно занимался скульптурой, несмотря на то, что названный Моччо вовсе не был таким уж превосходным мастером. И вот, прибыв во Флоренцию, Никколо сначала в продолжение многих месяцев выполнял все, что ни попадалось ему под руку, как из-за того, что бедность и нужда его одолевали, так и из-за соперничества нескольких молодых людей, которые занимались скульптурой, доблестно друг с другом соревнуясь в своем великом рвении и трудах. В конце концов, когда после упорной работы Никколо стал очень хорошим скульптором, попечители Санта Мариа дель Фьоре заказали ему для кампанилы две статуи, которые и были поставлены на ней со стороны Канониката; вместо них позднее были поставлены статуи работы Донато, и, так как лучших круглых статуй не видывали, они и были признаны подходящими.

Уехав затем из Флоренции из-за чумы 1383 года, он вернулся на родину, где узнал, что после упомянутой чумы члены названного братства Санта Мариа делла Мизерикордиа получили большое имущество по многим завещаниям, составленным разными гражданами этого города, питавшими особое уважение к сему благочестивому учреждению и его членам, которые, не боясь никакой опасности, во время всех повальных болезней ходят за больными и погребают мертвых, а также что ввиду этого братство пожелало облицевать фасад этого учреждения серым камнем, ибо мрамора под рукой не было, Пьеро взялся за эту работу, начатую раньше в немецкой манере, и при помощи многочисленных каменотесов из Сеттиньяно в совершенстве довел ее до конца, изобразив собственноручно в полукруглой арке фасада Мадонну с сыном на руках и нескольких ангелов, поддерживающих полы ее мантии, под сенью которой как бы приютились обитатели этого города, за которых внизу ходатайствуют коленопреклоненные святые Лаврентии и Пергентин. Затем в двух боковых нишах он поместил две статуи в три локтя каждая, а именно папы св. Григория и епископа св. Доната, покровителя города, изваянных с должным изяществом и в разумной манере. И, судя по тому, что мы видим, он мог это сделать только после того, как в дни своей юности сделал над дверями Епископства три большие фигуры из терракоты, которые ныне в большой своей части попортились от морозов, и только после св. Луки, из Мачиньо, выполненного когда' он был совсем юнцом и поставленного на фасаде названного Епископства. Равным образом выполнил он в приходской церкви для капеллы св. Власия прекраснейшую терракотовую фигуру названного святого, а в церкви Сант Антонио статую св. Антония, также круглую и из терракоты, и другого сидящего святого над дверями больницы названного учреждения.

В то время как он выполнял эти работы и некоторые другие им подобные, в Борго Сан Сеполькро от землетрясения обрушились стены, и для их восстановления послали за Никколо, дабы он составил проект этой постройки, что он и сделал с должной рассудительностью так, что она получилась гораздо лучше и крепче, чем прежняя. Так, продолжая работать то в Ареццо, то в местностях близлежащих, Никколо жил у себя на родине очень спокойно и беззаботно, пока война, главный враг этих искусств, не заставила его оттуда уехать, так как после изгнания сыновей Пьеро Сакконе из Пьетрамалы и после того как замок был разрушен до основания, в городе Ареццо и в его округе все было поставлено вверх дном.

Итак, покинув эти места, он отправился во Флоренцию, где работал и раньше, и выполнил там для попечителей Санта Мариа дель Фьоре мраморную статую в четыре локтя, которая затем была помещена у главных дверей этого храма по левую руку. Этой статуей сидящего евангелиста Никколо показал, что он действительно скульптор выдающийся, и получил за нее большое одобрение, ибо, не в пример тому, что можно было увидеть впоследствии, до той поры лучшей круглой статуи еще не видали.

Засим, будучи вызван в Рим, он по распоряжению папы Бонифация IX укрепил Замок Св. Ангела и придал ему лучшую форму, так как был лучшим архитектором своего времени. А по возвращении во Флоренцию он поставил по поручению мастеров Монетного Двора две мраморные фигурки на углу Орсанмикеле, обращенном к шерстяному цеху, на столбе над нишей, в которой ныне стоит сделанный позднее св. Матфей. Фигурки эти были так хороши и так вязались с верхом этого табернакля, что их и тогда и после неизменно хвалили, и казалось, что в них Никколо превзошел самого себя, ибо никогда ничего лучшего не делал. В общем, они таковы, что могут сравниться с любым другим произведением в этом же роде, и этим он приобрел такое доверие, что заслужил включения в число тех, которые были признаны достойными выполнять бронзовые двери Сан Джованни. Правда, представив образец, он остался позади, и заказ был передан другим, о чем будет рассказано в своем месте.

После этих работ Никколо отправился в Милан, и был там поставлен во главе попечительства собора этого города, где выполнил несколько мраморных работ, которые тоже очень понравились. В конце концов, снова вызванный аретинцами на родину для выполнения табернакля для Святых Даров, он на обратном пути был вынужден задержаться в Болонье и сделать в монастыре братьев-миноритов гробницу папы Александра V, закончившего в этом городе течение лет своих. И хотя он долго отказывался от этой работы, он все же не мог не снизойти к просьбам мессера Леонардо Бруни, аретинца, который был любимым секретарем этого папы. Итак, Никколо все же выполнил названную гробницу, сделав на ней портрет папы. Правда, из-за отсутствия мрамора и других камней гробница и орнаменты были выполнены из штукатурки и терракоты, равно как и статуя папы на саркофаге, поставленном за хором названной церкви. Закончив эту работу, Никколо тяжело заболел и вскоре умер шестидесяти семи лет от роду и был погребен в той же церкви в 1417 году. Его портрет был написан феррарцем Галассо, его ближайшим другом, который писал в это время в Болонье, соревнуясь с Якопо и Симоне, болонскими живописцами, и неким Кристофано, не то феррарцем, не то, как говорят другие, моденцем. Все они написали много фресок в церкви под названием Каза ди Меццо, что за воротами Сан Маммоло. Кристофано изобразил с одной стороны все от сотворения Богом Адама и до смерти Моисея, а Симоне и Якопо написали тридцать историй от Рождества Христова до Вечери Его с учениками, Галассо же изобразил Страсти Христовы, что мы и видим по именным подписям каждого из них. Выполнена же эта роспись была в 1404 году, после чего остальную часть церкви весьма старательно расписали другие мастера историями про Давида. Да и в самом деле эти живописные работы пользуются у болонцев по заслугам большим почетом, как потому, что они хотя и старые, но толковые, так и потому, что и живопись, сохранившись свежей и яркой, заслуживает всякой похвалы. Некоторые утверждают, что названный Галассо в самом преклонном возрасте писал также и маслом, но я ни в Ферраре, ни в других местах иных его работ, кроме фресок, не обнаружил. Учеником Галассо был Косме, расписавший в церкви Сан Доменико в Ферраре капеллу, а также створки, которыми закрывается орган собора, и много других вещей, которые лучше живописных работ его учителя Галассо. Никколо был хорошим рисовальщиком, в чем можно убедиться по нашей книге, в которой имеются действительно отлично им нарисованные Евангелист и три лошадиных головы.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЕЛЛО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА И СКУЛЬПТОРА

Несмотря на то, что флорентинец Делло был всегда известен при жизни, да и впоследствии только как живописец, он занимался и скульптурой, и как раз первые его работы и были скульптурными, так как, прежде чем начать писать красками, он выполнил много работ из терракоты: в арке, что над дверями церкви Санта Мариа Нуова, – Венчание Богоматери, внутри же церкви – двенадцать апостолов, а в церкви сервитов – усопшего Христа на коленях у Девы Марии и много других работ по всему городу. Однако не только потому, что он отличался своенравием, но и, видя, что работами из глины много не заработать и, что бедности его нужна помощь более существенная, он, будучи хорошим рисовальщиком, решил заняться живописью, в чем легко и преуспел, быстро научившись писать красками, как о том свидетельствуют многочисленные живописные работы, выполненные им в родном городе, и главным образом фигуры небольших размеров, которые удавались ему гораздо легче, чем крупные. Это обстоятельство оказалось ему весьма кстати, ибо в те времена горожане любили держать у себя в комнатах большие деревянные сундуки в виде гробов с разнообразно разрисованными крышками, и не было человека, который не заказывал бы росписей для этих сундуков. Помимо историй, изображавшихся спереди, на торцах, на углах, а то и еще где-нибудь, заказывались семейные гербы или эмблемы Истории же, изображавшиеся на передней стороне, большей частью заимствовались из сочинений Овидия и других поэтов или же из рассказов греческих либо латинских историков; а также были там охоты, турниры, любовные новеллы и тому подобные вещи – кому, что больше нравилось. Изнутри же их потом обивали холстом или сукном соответственно положению и достатку заказчика для наилучшего в них сохранения шерстяной одежды и других ценных вещей. Мало того, в той же манере расписывали не только сундуки, но и кровати, панели, идущие кругом карнизы и другие подобного рода украшения внутренних помещений, которые бывали в те времена особенно роскошными, бесчисленные примеры чего можно видеть по всему городу. И долгое время вещи такого рода были распространены настолько, что даже самые выдающиеся живописцы занимались такими работами, нисколько этого не стыдясь, как многие стыдились бы в наше время расписывать и покрывать позолотой подобного рода вещи. А в том, что это правда, можно убедиться и в наши дни, не говоря о многом другом, по нескольким сундукам, панелям и карнизам в покоях великолепного Лоренцо деи Медичи Старшего, где рукой живописцев – не каких-нибудь простонародных, но превосходных мастеров – были изображены все те игры, турниры, охоты, празднества и другие зрелища, которые изображались в его время со вкусом, изобретательностью и удивительным искусством. Подобные вещи можно видеть не только во дворце и в старых домах Медичи, но кое-что осталось и во всех знатнейших домах Флоренции Ибо некоторые приверженцы старых обычаев, поистине великолепных и весьма почтенных, не уничтожили этих вещей, чтобы заменить их современными украшениями и обычаями.

Так и Делло, будучи весьма опытным и хорошим живописцем и главным образом, как уже сказано, с большим изяществом выполнявшим живописные работы малого размера, в продолжение многих лет с большой пользой для себя и честью не занимался ничем другим, как изготовлением и росписью сундуков, панелей, кроватей и других украшений в манере, описанной выше, так что можно сказать, что это и было его основным и главным занятием. Но так как ничто в этом мире не твердо и не долговечно, даже самое доброе и достойное восхваления, то и здесь, по мере того как таланты становились более утонченными, от этой первоначальной манеры недавно перешли к украшениям более богатым: и к позолоченной резьбе по ореху, представляющей собой самую богатую отделку, и к украшению подобного рода домашней обстановки прекраснейшими историями, написанными маслом, которые свидетельствовали и продолжают свидетельствовать как о великолепии граждан, которые этим пользуются, так и о превосходстве живописцев.

Перейдем, однако, к произведениям Делло, который первый проявил в подобных вещах и тщательность, и хорошие приемы. В частности, он расписал для Джованни деи Медичи всю обстановку одного из его покоев, что было признано работой поистине редкостной и в этом роде прекраснейшей, о чем свидетельствуют некоторые еще сохранившиеся ее остатки. Говорят, что ему помогал молодой Донателло, собственноручно выполнивший там из штукатурки, гипса, клея и толченого кирпича несколько барельефных историй и орнаментов, которые были затем позолочены и с большой приятностью для глаза сочетались с написанными историями. Об этой работе и о многих других ей подобных упоминает с длинным рассуждением Дреа Ченнини в своем сочинении, о котором выше говорилось достаточно. А так как очень хорошо уберечь хоть какую-нибудь память о старых вещах такого рода, то я во дворце синьора герцога Козимо и сохранил кое-что из собственноручных работ Делло, где они и теперь, и всегда будут достойны внимания хотя бы из-за разнообразия одежд того времени, как мужских, так и женских, которые можно на них рассмотреть.

Делло писал также фрески во дворце Санта Мариа Новелла, где он изобразил зеленой землей историю Исаака, благословляющего Исава.

Вскоре после этой работы он был приглашен в Испанию на королевскую службу, где приобрел такую славу, что большего невозможно было бы пожелать ни одному художнику. И хотя точно неизвестно, какие работы он выполнял в этой стране, однако, судя по тому, что он вернулся оттуда очень богатым и в большом почете, можно предположить, что они были очень красивы и хороши. Спустя несколько лет, получив за свои труды царское вознаграждение, Делло вздумал вернуться во Флоренцию, чтобы показать своим друзьям, как от крайней бедности возвышаются до великого богатства. И вот, когда он отправился за разрешением уехать к тамошнему королю, он не только был милостиво отпущен (его охотно и оставили бы там, если бы он этого пожелал), но и в знак высшей благодарности был возведен этим щедрейшим королем в рыцарское достоинство. Поэтому, когда он вернулся во Флоренцию и хотел получить рыцарские отличия и подтверждение своих привилегий, ему было в этом отказано по настоянию Филиппо Спано дельи Сколари, который в это время возвратился после победоносной войны с турками в должности великого сенешаля короля Венгрии. Однако Делло тотчас же написал в Испанию королю, жалуясь на эту несправедливость, а король написал Синьории, ходатайствуя за него столь горячо, что требуемые им и следуемые ему почести были предоставлены ему беспрекословно. Говорят, что, когда Делло возвращался домой верхом на лошади с рыцарскими отличиями, одетый в парчу и получивший признание Синьории, то при проезде через Вакереччу, где в то время было много ювелирных мастерских, некоторые местные его товарищи, знавшие его в юности, подняли его на смех не то со зла, не то в шутку, и что, повернувшись в ту сторону, откуда послышались голоса, он сложил из обеих рук фиги и, не говоря ни слова, проехал дальше, так что почти никто этого и не заметил, кроме тех, кто над ним издевался. По этому и по другим признакам он понял, что на родине зависть вредит ему не меньше, чем раньше, когда он был очень беден, ему вредила злоба, и решил возвратиться в Испанию. Написав туда и получив ответ от короля, он вернулся в те края, где и был принят с великой благосклонностью, всегда находился на хорошем счету, занимался своей работой, жил как синьор и с тех пор всегда писал не иначе, как в парчовом фартуке. Вот каким образом возбудил он зависть, но у короля этого прожил в почете и умер сорока девяти лет, будучи им же с почестями похоронен со следующей эпитафией:

Dellus Eques norentinus

Picturae artis percelebris

Regisque Hispaniarum liberalitate

Et omamentis amplissimus

H. S. E.

S. T. T. L

(Делло, флорентийский рыцарь,

Прославившийся в искусстве живописи,

Щедростью и наградами короля

Испании весьма украшенный,

Похоронен на сем месте).

Делло не был очень хорошим рисовальщиком, но зато был одним из первых, кто начал с некоторым пониманием показывать мускулы на обнаженных телах, как это можно видеть по выполненным им нескольким рисункам светотенью в нашей книге. Паоло Учелло изобразил Делло в Санта Мариа Новелла светотенью в истории, где над опьяневшим Ноем издевается сын его Хам.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ НАННИ Д'АНТОНИО ДИ БАНКО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

Нанни д'Антонио ди Банко, который, унаследовав весьма богатое состояние, был отнюдь не низкого происхождения, увлекался скульптурой, не только не стыдясь ей обучаться и сю заниматься, но считая это для себя немалой честью, и пожал в этом деле такие плоды, что слава его будет длиться вечно и приумножаться в той мере, в какой станет известно, что отдавался он этому благородному искусству не по нужде, но из-за истинной любви к его мастерству. Он был одним из учеников Донато, тем не менее я помещаю его задолго до учителя, ибо он задолго до него умер. Был он человеком немного медлительным, но скромным, смиренным и ласковым в обращении.

Во Флоренции его рукой выполнен из мрамора св. Филипп, на одном из столбов на фасаде оратория Орсанмикеле. Работа эта сначала была заказана цехом сапожников Донато, а потом, так как с ним не сошлись в цене, перезаказана, как бы назло Донато, Нанни, обещавшему, что не возьмет иной платы, кроме той, которую ему предложат. Вышло, однако, не так, ибо, когда статуя была закончена и поставлена на свое место, Нанни за свою работу потребовал цену гораздо более высокую, чем та, которую вначале просил Донато. А так как обе стороны Донато же и предложили произвести оценку, консулы этого цеха были твердо уверены, что он из-за зависти, что работал не он, оценит работу гораздо ниже, чем оценил бы в том случае, если бы он ее выполнил. Однако надежды их были обмануты, ибо Донато рассудил, что Нанни следует заплатить за статую гораздо больше того, что он просит. Не желая никак согласиться с этим приговором, консулы, обращаясь к Донато, кричали: «Почему же это ты брался за эту работу по цене более дешевой, а теперь, когда она сделана другим, оцениваешь ее дороже и заставляешь нас дать ему больше, чем он сам требует? А ведь ты сам знаешь, как и мы, что из твоих рук она вышла бы куда лучше?.. » Донато, смеясь, ответил: «Этот добрый человек искусен не так, как я, и вкладывает в работу трудов гораздо больше, чем я; поэтому если вы люди справедливые, какими мне кажетесь, и если вам хочется, чтобы и он остался доволен, то придется вам оплатить ему то время, которое он на это потратил». Так возымела свое действие похвала Донато, благодаря которой обе стороны пришли к соглашению.

Работа эта стоит очень хорошо, и голова отличается большой выразительностью и живостью, одежда не кажется жесткой и хорошо лежит на фигуре. Под этой нишей стоят в другой нише четыре святых из мрамора, заказанные тому же Нанни цехом кузнецов, деревообделочников и каменщиков; и рассказывают, что, когда они были закончены круглыми и стоящими отдельно один от другого и ниша была сложена, то, как ни старались, в нее входили только три статуи, ибо некоторых он изобразил с распростертыми руками. Огорчившись и отчаявшись, обратился он к Донато за советом, как пособить несчастью и исправить недосмотр. Донато же, посмеявшись на этот случай, сказал: «Если ты обещаешь заплатить за ужин для меня и всех молодчиков из моей мастерской, я готов заставить этих святых влезть в нишу без всякого затруднения». Когда же Нанни обещал это с большой охотой, Донато на несколько дней отослал его в Парто для снятия кое-каких обмеров и для всяких других дел. Отправив Нанни таким способом, Донато со всеми своими учениками и подмастерьями принялся за работу и стесал у этих статуй у одной плечи, а у другой руки, так что они, потеснившись, поместились в нише и оказалось, что одна положила руку на плечо другой. Таким образом решение Донато, сочетавшего их воедино, скрыло ошибку Нанни, так что, стоя и сейчас на том же месте, они являют очевиднейшие признаки согласия и братства, и тот, кто не знает в чем дело, не замечает первоначальной ошибки. Обнаружив по возвращении, что Донато все исправил и устранил все недочеты, Нанни был ему бесконечно благодарен и с величайшей охотой заплатил ему вместе с его учениками за ужин. Под ногами четырех этих святых в обрамлении табернакля помещается мраморная полурельефная история, где некий скульптор ваяет весьма живую фигуру ребенка, а каменных дел мастер выкладывает кладку с двумя помощниками, и, как мы видим, все эти фигурки отлично расположены и внимательно занимаются своим делом. На фасаде Санта Мариа дель Фьоре, с левой стороны, как входишь в церковь через средние двери, сделана была его же рукой и по тому времени очень толково фигура евангелиста. Считают также, что и св. Ло, помещенный снаружи названного оратория Орсанмикеле и заказанный цехом кузнецов, выполнен рукой того же Нанни, так же как и мраморный табернакль, на цоколе которого внизу изображена история святого Ло, кузнеца, подковывающего взбесившуюся лошадь, выполненную им так хорошо, что Нанни заслужил за нее большие похвалы. Однако за другие работы он заслужил бы и получил бы еще больше, если бы не умер еще молодым. Тем не менее и за эти немногие работы Нанни почитался толковым скульптором. Будучи гражданином Флоренции, он исправлял у себя на родине многие должности и, так как и в этих и во всех других делах проявил себя человеком справедливым и дельным, пользовался большой любовью. Умер он от боли в боку в 1430 году сорока семи лет от роду.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛУКИ ДЕЛЛА РОББИА ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

Родился Лука делла Роббиа, флорентийский скульптор, в 1388 году в доме своих предков, что под церковью Санта Барнаба во Флоренции; дома же его подобающим образом воспитывали, пока он не научился не только читать и писать, но по обычаю большинства флорентинцев и считать, насколько это было ему необходимо. После чего он был отдан отцом в обучение ювелирному делу к Леонардо ди сер Джованни, почитавшемуся тогда во Флоренции лучшим мастером этого искусства. У него и научился Лука рисовать и лепить из воска и, собравшись с духом, попробовал сделать несколько вещей из мрамора и бронзы, которые настолько хорошо ему удались, что, совершенно оставив ювелирное дело, он отдался скульптуре и уже ничего другого не делал, весь день работая резцом и рисуя по ночам. И делал он это с таким старанием, что, нередко чувствуя ночью, что у него застыли ноги, он, чтобы не отходить от рисунка, согревал их, засунув в корзину со стружками, то есть отходами, которые остаются у плотников, когда они строгают доску рубанком. Впрочем, я не дивлюсь этому нисколько, ибо никто никогда ни в одном занятии не достигал превосходства, не научившись с самого детства переносить и жару, и холод, и голод, и жажду, и другие лишения, и потому сильно обманывают себя те, которые думают, что смогут достичь почетных степеней без всяких забот и со всеми жизненными удобствами, ибо достигается это не во сне, а наяву и в упорном труде.

Едва исполнилось Луке пятнадцать лет, как он вместе с другими молодыми скульпторами был направлен в Римини, чтобы сделать из мрамора несколько фигур и других украшений для Сиджизмондо ди Пандольфо Малатесты, синьора этого города, который тогда в церкви Сан Франческо повелел воздвигнуть капеллу, а для покойной супруги своей гробницу. В работе этой Лука явил достойный образец своего умения в нескольких барельефах, которые можно видеть там и ныне.

Затем он был отозван попечителями Санта Мариа дель Фьоре обратно во Флоренцию, где сделал для кампанилы этой церкви пять небольших мраморных историй, которых недоставало, но которые были предусмотрены в проекте Джотто. Эти истории расположены со стороны, обращенной к церкви, рядом с изображениями наук и искусств, которые ранее, как уже говорилось, были сделаны Андреа Пизано. На первой Лука изобразил Доната, преподающего грамматику, на второй – Платона и Аристотеля, олицетворяющих собою философию, на третьей – фигуру человека, играющего на лютне и олицетворяющего музыку, на четвертой – Птолемея – астрологию, на пятой – Эвклида – геометрию. Истории эти тщательностью отделки, изяществом и рисунком далеко превосходят обе истории Джотто, у которого, как говорилось, на одной пишущий картину Апеллес представляет живопись, а на другой работающий резцом Фидий – скульптуру. Вследствие чего названные попечители, принимая во внимание заслуги Луки, а кроме того, и по настояниям мессера Виери деи Медичи, видного гражданина, пользовавшегося в то время большой популярностью и очень любившего Луку, заказали последнему в 1403 году мраморное обрамление для огромнейшего органа, который изготовлялся тогда попечительством и должен был стоять над дверями ризницы названного храма. На цоколе этого произведения Лука поместил несколько историй с изображением хора музыкантов, поющих на разные лады, и вложил в эту вещь столько труда, и она так хорошо ему удалась, что, хотя она и расположена на высоте шестнадцати локтей от земли, можно различить, как напрягается горло певцов, как управляющие музыкой ударяют мальчиков в такт по плечу, словом, различные виды звука, пения, пляса и других удовольствий, предоставляемых приятностью музыки. Над карнизом этого обрамления Лука поставил, кроме того, две металлические позолоченные фигуры, а именно двух обнаженных ангелов, отделанных весьма тщательно, как и вся работа, которая считалась произведением исключительным. Впрочем, Донателло, сделавший позднее обрамление другого органа, расположенного напротив, завершил свою работу с гораздо большим вкусом и мастерством, чем Лука, как об этом будет сказано на своем месте, ибо почти всю свою работу он выполнил как бы начерно, без окончательной отделки, чтобы издали она была видна гораздо лучше, чем видна работа Луки, и так оно и получилось, ибо последняя хотя и выполнена с хорошим рисунком и тщательностью, но настолько гладкая и отделанная, что издали глаз ее как бы теряет и плохо различает не в пример скульптуре Донато, которая, однако, кажется не более как наброском. На это обстоятельство художникам следует обратить большое внимание, ибо опыт учит, что все произведения, рассматриваемые издали, будь это живопись, скульптура или что-либо подобное, обладают большими силой и мощью, когда они представляют собой хороший набросок, чем когда они закончены. И, помимо того, что такое впечатление получается благодаря далекому расстоянию, нам кажется также, что в набросках, возникающих внезапно, в творческом порыве, часто уже в нескольких штрихах выражается замысел художника и что, наоборот, усилие и излишняя тщательность лишают порой и мощи, и мастерства тех, кто никак не может отнять рук от выполняемой работы. Тот же, кто знает, что изобразительные искусства, и не только живопись, сходны с поэзией, знает и то, что, подобно тому, как стихи, продиктованные поэтическим порывом, правдивы и хороши и лучше, чем вымученные, так и произведения выдающихся мастеров в искусствах рисунка бывают лучше, когда они выполнены сразу силой порыва, чем когда над ними постепенно корпят с трудом и мучениями, и тот, кто с самого начала уже в идее имеет то, что он хочет осуществить, а иметь это необходимо, тот всегда решительно и с большей легкостью продвигается к совершенству. Однако, так как не все таланты на один лад, встречаются, хотя и редко, и такие, которые делают хорошо лишь не торопясь. И, не говоря о живописцах, рассказывают, что среди поэтов почтеннейший и ученейший Бембо бился порой над одним сонетом по нескольку месяцев, а то и по нескольку лет, если только можно верить тем, кто утверждает это, и потому неудивительно, что подчас это случается кое с кем из мастеров и наших искусств. Но, как правило, в большинстве случаев бывает наоборот, как о том говорилось выше, хотя толпе больше нравится некое внешнее и видимое изящество (отсутствующее в вещах существенных, даже тогда, когда они скрыты под покровом тщательного исполнения), чем хорошее, выполненное с рассудительностью и со вкусом, но не столь заглаженное и вылощенное снаружи. Вернемся, однако, к Луке. Закончив названную работу, которая очень понравилась, он получил заказ на бронзовую дверь упомянутой ризницы и разделил ее на десять филенок, а именно по пяти на каждой половине, поместив по углам обрамления каждой из них по человеческой голове, причем повсюду головы были разные, то молодые, то старые, то средних лет, одни бородатые, другие бритые, в общем же каждая по-разному и в своем роде прекрасна, так что все полотно этой двери получилось весьма нарядным. В историях же каждой филенки с отменным изяществом он изобразил, начиная сверху. Мадонну с младенцем на руках, а с другой стороны Иисуса Христа, восстающего из гроба. Под ними же в каждой из первых четырех филенок он поместил по фигуре евангелиста, а под ними четырех отцов церкви, пишущих в разных положениях. И вся эта работа отделана так чисто и четко, что прямо чудо, и свидетельствует о том, что занятия ювелирным делом оказали Луке немалую помощь. Но, когда он после этих работ подсчитал, сколько за них выручил и сколько потратил времени, он понял, что получил ничтожнейший заработок за огромнейшие труды, и решил оставить и мрамор, и бронзу и поискать другую, более плодотворную работу. Обратив же внимание на то, что глина обрабатывалась легко и без большого труда, и не хватало только найти способ, при котором работы, из нее изготовленные, могли бы сохранять продолжительное время, он начал размышлять, пока не нашел способ защитить их от повреждений временем, и, проведя много испытаний, он обнаружил, что если покрывать их сверху глазурью, составленной из олова, глины, антимония и других минералов и смесей, прокаленных на огне в особой печи, то действие будет отличнейшее, и глиняные изделия сделаются чуть ли не вечными. За этот способ работы он, как изобретатель, удостоился величайшей славы, и все грядущие века будут ему за это обязаны.

И вот, после того как желания его полностью осуществились, ему захотелось, чтобы первыми работами стали те, что находятся в арке над бронзовыми дверями, которые он сделал для ризницы под органом Санта Мариа дель Фьоре и где он изобразил Воскресение Христово, для того времени столь прекрасное, что, когда его поставили на место, оно привело всех в восхищение как вещь поистине редкостная. И потому упоминавшиеся попечители пожелали, чтобы арка дверей другой ризницы, где Донателло украсил другой орган, была заполнена Лукой в той же манере, такими же фигурами и такими же работами из терракоты, что Лука и сделал, изобразив там прекраснейшего Христа, возносящегося на небеса. Не удовольствовавшись тем, что это прекрасное изображение было красивым и уместным, в особенности там, где много воды и где из-за сырости или по другим причинам неуместна живопись, Лука начал думать дальше, и, тогда как раньше он делал названные работы из глины просто белыми, теперь он добавил к этому способ их раскрашивать, что всех удивило и доставило всем поистине невероятное удовольствие. И тогда великолепный Пьеро ди Козимо деи Медичи, один из первых, заказывавших Луке работы из раскрашенной глины, поручил ему покрыть весь полукруглый свод одного из кабинетов во дворце, построенном, как будет рассказано, его отцом Козимо, разными фантазиями, а равным образом и пол, что было вещью в своем роде единственной и в летнее время весьма полезной. Дело это было тогда очень трудное, и необходимо было соблюдать многие предосторожности при обжиге глины, и то, что Лука довел работы эти до такого совершенства, было просто чудом, так как и свод, и пол сделаны будто из одного куска, а не из многих.

Слава об этих работах распространилась не только по Италии, но и по всей Европе, и желающих получить их было столько, что флорентийские купцы наперебой завалили Луку заказами и с большой для него выгодой рассылали их по всему свету. И так как один он совершенно не был в состоянии их выполнить, он заставил братьев своих Оттавиано и Агостино оставить резец и засадил их за эти работы, за которые он вместе с ними получал гораздо больше того, что они раньше зарабатывали резцом, ибо сверх работ, отосланных ими во Францию и в Испанию, они много сделали и в Тоскане и в особенности для названного Пьеро деи Медичи в церкви Сан Миньято аль Монте свод мраморной капеллы, опирающийся на четыре колонны посреди церкви, разделив его на восьмиугольники прекраснейшим образом. Но самой примечательной работой этого рода, вышедшей из их рук, был в той же церкви свод капеллы св. Иакова, где погребен кардинал Португальский. Хотя этот свод и не имеет парусов, все же они по углам поместили там в четырех тондо четырех евангелистов, а в середине свода в тондо – св. Духа, покрыв остальную часть свода чешуей, которая соответствует изгибу свода и постепенно уменьшается к его вершине так, что в этом роде ничего лучшего увидеть невозможно, и нет сооружения, выложенного и перевязанного с большей тщательностью, чем это. Затем в церкви Сан Пьетро Буонконсильо, что около Меркато Веккио, он в арочке над дверями сделал Богоматерь, окруженную несколькими очень живыми ангелами, а над дверью церковки близ Сан Пьеро Маджоре в полутондо – другую Мадонну с несколькими ангелами, которых почитают прекрасными. И равным образом в капитуле Санта Кроче, выстроенном семейством Пацци и по проекту Пиппо ди сер Брунеллеско, он выполнил всю глазурь на фигурах, которые можно там видеть как внутри, так и снаружи.

Говорят, что и в Испанию Лука отослал королю несколько весьма прекрасных тондо с рельефными фигурами вместе с некоторыми работами из мрамора. Во Флоренции он также сделал для Неаполя с помощью своего брата Агостино мраморную гробницу со многими глазурованными украшениями для инфанта, брата герцога Калабрийского.

После этих работ Лука пытался найти способ писать фигуры и истории на терракотовой поверхности, чтобы оживить этим самую живопись, и проделал опыт на одном тондо, что над табернаклем четырех святых снаружи оратория Орсанмикеле, на поверхности которого он изобразил в пяти местах орудия и знаки отличия цехов ремесленников. А два других тондо он выполнил там же рельефом: в одном, для цеха аптекарей, – Богоматерь, в другом же, для цеха купцов, – лилия на тюке, окруженная гирляндой из разнообразных плодов и листьев, сделаны так хорошо, что кажется, будто они настоящие, а не из раскрашенной терракоты. Он выполнил также для мессера Беноццо Федериго, епископа Фьезоланского, в церкви Сан Бранкацио мраморную гробницу с самим Федериго, лежащим на ней и изображенным с натуры, и тремя другими поясными фигурами. А в обрамлении пилястров этой гробницы он написал на плоской поверхности гирлянды из пучков плодов и листьев столь живых и естественных, что и на доске кистью и маслом иначе не напишешь, и это поистине чудесная и исключительнейшая работа, ибо Лука изобразил на ней свет и тени настолько хорошо, что, кажется, при помощи огня и сделать это почти невозможно. И если бы художник этот прожил дольше, мы видели бы еще больше вещей, вышедших из его рук, ибо незадолго до смерти он начал писать на плоскости истории и фигуры, некоторые образцы которых я видел когда-то в его доме, и они заставили меня предположить, что и это удалось бы ему без затруднения, если бы смерть, которая так часто похищает лучших людей тогда, когда они намереваются принести миру какую-нибудь пользу, преждевременно не унесла его из жизни.

После Луки остались его братья Оттавиано и Агостино, а от Агостино родился другой Лука, который в свое время был ученейшим литератором. Искусством же Луки занимался после него Агостино, который в Перудже выполнил в 1461 году фасад церкви Сан Бернардино, а внутри нее – три барельефные истории и четыре круглые фигуры, изваянные весьма хорошо и в тонкой манере, и на этой работе он поставил свое имя в следующих словах: Augustini Florentini lapicidae (Августина-флорентийца, каменных дел мастера).

Из того же семейства – Андреа, племянник Луки, отличнейшим образом обрабатывал мрамор, как мы это видим по капелле в Санта Мариа делле Грацие под Ареццо, где он выполнил для общины большое обрамление алтаря из мрамора со многими малыми фигурами и круглыми, и полурельефными, и обрамление это, говорю я, предназначалось для Богородицы работы Парри Спинелло, аретинца. Он же выполнил в том же городе из терракоты образ капеллы Пуччи ди Маджо в церкви Сан Франческо, а также образ с изображением обрезания для семейства Баччи. Равным образом в церкви Санта Мариа ин Градо его работы – прекраснейший образ со многими фигурами, а в братстве Троицы за главным алтарем на образе его работы изображен Бог Отец, поддерживающий руками распятого Христа в окружении множества ангелов, внизу же – коленопреклоненные св. Донат и св. Бернард. Равным образом в Сассо дель Верниа, в церкви и других местах он выполнил много образов, сохранившихся в этом пустынном месте, где ни одна картина не уцелела бы в течение даже немногих лет. Тот же Андреа выполнил во Флоренции все прекрасные фигуры из глазурованной глины на лоджии больницы Сан Паоло, а также и тондо с запеленатыми и голыми младенцами между арками лоджии Воспитательного дома, и все они поистине чудесны и свидетельствуют о больших способностях и искусстве Андреа, не считая многих, вернее, бесчисленных других работ, выполненных им на протяжении его жизни, длившейся восемьдесят четыре года. Скончался Андреа в 1528 году, и, когда я был еще мальчиком, я, разговаривая с ним, слышал, как он говорил, мало того, хвалился, что ему довелось нести тело Донато в могилу, и помню, с какой гордостью добрый старик рассказывал об этом.

Возвратимся, однако, к Луке. Вместе со своей родней он был похоронен в Сан Пьеро Маджоре в склепе своего семейства, и после него там же был погребен и Андреа, оставивший двух сыновей, монахов в Сан Марко, постриженных преподобным братом Джироламо Савонаролой, к которому все члены семьи делла Роббиа всегда относились с большим благоговением и изображали его так, как это и поныне можно видеть на медалях. У того же Андреа, кроме названных двух монахов, было еще три сына: Джованни, занимавшийся искусством и имевший трех сыновей – Марко, Лукантонио и Симоне, подававших большие надежды и умерших от чумы 1527 года, затем Лука и Джироламо, занимавшиеся скульптурой. Из этих двух Лука весьма прилежно работал в глазури и выполнил собственноручно, помимо многих других работ, полы папских лоджий, выстроенных в Риме по проекту Рафаэля Урбинского папой Львом X, а также полы многих других помещений с гербами этого папы. Джироламо, самый младший из всех, выполнял работы из мрамора, глины и бронзы и, соревнуясь с Якопо Сансовино, Баччо Бандинелли и другими мастерами своего времени, становился уже человеком выдающимся, когда некими флорентийскими купцами был приглашен во Францию, где выполнил много работ для короля Франциска в Мадриде, поместье близ Парижа, и в частности дворец со многими фигурами и другими украшениями из камня, вроде нашего гипса из Вольтерры, но лучшего качества, ибо он мягок при обработке, со временем же становится твердым. Он сделал также в Орлеане много работ из глины и выполнял работы по всему королевству, приобретая славу и прекраснейшее состояние. После всего этого он узнал, что во Флоренции остался единственный брат его Лука, и, так как он разбогател и на службе у короля Франциска был один, он вызвал и его в те края, дабы создать ему известность и хорошее положение; но вышло не так, ибо Лука в скором времени умер, и Джироламо снова остался один и без родных. И потому он решил возвратиться, чтобы попользоваться на родине богатствами, заработанными трудами и в поте лица, а также чтобы оставить по себе и там какую-нибудь память, и в 1553 году он уже собирался поселиться во Флоренции, когда был почти что вынужден переменить решение. В самом деле, увидев, что герцог Козимо, от которого он надеялся получить почетные заказы, был занят войной с Сиеной, он вернулся умирать во Францию, и не только дом его остался заколоченным и семейство вымерло, но и искусство лишилось настоящего способа обработки глазурью, ибо, если позднее кое-кто и занимался скульптурой этого рода, однако даже отдаленно не мог достигнуть совершенства Луки Старшего, Андреа и других из этого же семейства.

А за то, что об этом я распространялся, быть может, больше, чем, казалось бы, следовало, у всех прошу прощения, ибо, поскольку Лука изобрел этот новый вид скульптуры, которого, насколько известно, не было и у древних римлян, нужно было поговорить о нем поподробнее, как я это и сделал. И если после жизнеописания Луки Старшего я кратко рассказал кое-что о его потомках, живших вплоть до наших дней, то сделал я это для того, чтобы не возвращаться к этому во второй раз. Лука же, переходя от одной работы к другой, от мрамора к бронзе и от бронзы к глине, делал это не от лени и не потому, что был, как бывают многие, причудливым, непостоянным и неудовлетворенным своим искусством, но потому, что от природы чувствовал стремление к новому и потребность в занятии по своему вкусу, менее трудному и более выгодному. Зато и мир и искусство рисунка обогатились искусством новым, полезным и прекраснейшим, а он удостоился славы и хвалы бессмертной и вечной.

Рисовал Лука весьма хорошо и изящно, как это можно видеть по нескольким листам нашей книги, высветленным свинцовыми белилами, на одном из которых он с большой тщательностью изобразил самого себя созерцающим сферу.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПАОЛО УЧЕЛЛО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Паоло Учелло был бы самым привлекательным и самым своевольным талантом из всех, которых насчитывает искусство живописи от Джотто и до наших дней, если бы он над фигурами и животными потрудился столько же, сколько он положил трудов и потратил времени на вещи, связанные с перспективой, которые сами по себе и хитроумны, и прекрасны, однако всякий, кто занимается ими, не зная меры, тот тратит время, изнуряет свою природу, а талант свой загромождает трудностями и очень часто из плодоносного и легкого превращает его в бесплодный и трудный и приобретает (если занимается этим больше, чем фигурами) манеру сухую и изобилующую контурами, что, в свою очередь, порождает желание слишком подробно мельчить каждую вещь, не говоря о том, что он и сам весьма часто становится нелюдимым, странным, мрачным и бедным. Таким и был Паоло Учелло, который, будучи одарен от природы умом софистическим и тонким, не находил иного удовольствия, как только исследовать какие-нибудь трудные и неразрешимые перспективные задачи, которые, как бы они ни были заманчивы и прекрасны, все же настолько вредили его фигурам, что он, старея, делал их все хуже и хуже. Да не подлежит сомнению, что тот, кто слишком уж неистовыми занятиями совершает насилие над природой, хотя, с одной стороны, и утончает свой талант, однако все, что он делает, никогда не кажется сделанным с той легкостью и тем изяществом, которые естественно присущи тем, кто сдержанно, с осмотрительной разумностью, полной вкуса, накладывает мазки на свои места, избегая всяких утонченностей, придающих произведениям скорее нечто вымученное, сухое, затрудненное и ту дурную манеру, которая вызывает у зрителя больше сожаления, чем восхищения; ведь талант только тогда хочет трудиться, когда рассудок готов действовать, а вдохновение уже воспламенилось, ибо только тогда он на наших глазах порождает превосходные и божественные вещи и чудесные замыслы. Итак, Паоло беспрерывно находился в погоне за самыми трудными вещами в искусстве и довел таким образом до совершенства способ перспективного построения зданий по планам и по разрезам, вплоть до верха карнизов и перекрытий, при помощи пересечения линий, сокращающихся и удаляющихся к точке схода, а также при помощи точки глаза, предварительно и произвольно устанавливаемой выше или ниже. В итоге он столького достиг в преодолении этих трудностей, что нашел путь, способ и правила, как расставлять фигуры на плоскости, на которой они стоят, и как они, постепенно удаляясь, должны пропорционально укорачиваться и уменьшаться, между тем как все это раньше получалось случайно. Он нашел также способ строить кривые распалубок и арок крестовых сводов, строить сокращение потолков вместе с уходящими вглубь балками, строить круглые колонны на углу дома в толще его стены так, чтобы они закруглялись за угол, а в перспективе спрямляли угол так, чтобы он казался плоским.

В этих размышлениях он обрек себя на одиночество и одичание, оставаясь дома недели и месяцы, ни с кем не видясь и никому не показываясь. И хотя все это вещи трудные и прекрасные, все же если бы он потратил это время на изучение фигур, которые выполнял и так с довольно хорошим рисунком, то дошел бы в них до полнейшего совершенства; тратя же свое время в мудрствованиях подобного рода, он при жизни оказался более бедным, чем знаменитым. И потому скульптор Донателло, закадычный его друг, говаривал ему частенько, когда Паоло показывал ему обручи (мадзокки) с остриями и в клетку, изображенные перспективно с разных точек зрения, шары с семьюдесятью двумя алмазными гранями и с жезлами, обвитыми стружками, на каждой грани и другие причуды, в которых он проводил и на которые тратил время: «Эх, Паоло, из-за этой твоей перспективы ты верное меняешь на неверное; эти штуки надобны только тем, кто занимается интарсиями, – это они заполняют фризы жгутами, круглыми и гранеными витками и тому подобными вещами».

Первыми живописными работами Паоло были фрески в больнице Лельмо, а именно св. Антоний, аббат, в прямоугольной нише, изображенный в перспективе между святыми Козьмой и Дамианом. В женском монастыре Анналена он написал две фигуры, а в церкви Санта Тринита, над левыми дверями внутри церкви, – фрески с историями св. Франциска, а именно как он приемлет стигматы, как он поддерживает церковь, неся ее на плечах, и как лобызается со святым Домиником. Он исполнил также в церкви Санта Мариа Маджоре, в капелле возле боковых дверей, ведущих к Сан Джованни, там, где образ и пределла Мазаччо, фреску Благовещения, где написал изображение некоего здания, достойного всяческого внимания и для тех времен новое и трудное, ибо оно было первым, показанным художникам в прекрасной манере. На нем изящно и соразмерно был показан способ, как сделать, чтобы линии убегали и чтобы пространство, занимающее на плоскости ничтожное и небольшое место, увеличилось бы настолько, что кажется очень большим и очень далеким, а те, кто с толком умеет изящно добавлять к этому свет и тени, написанные красками и распределенные по своим местам, те несомненно достигают того, что глаз обманывается, и живопись становится живой и выпуклой. И, не удовлетворившись этим, он захотел также преодолеть еще большую трудность в нескольких перспективно сокращающихся колоннах, которые своим видимым наклоном спрямляют выступающий угол свода, где изображены четыре евангелиста, что и было признано прекрасным и трудным решением, и поистине Паоло в этой области был мастером изобретательным и могучим.

Он написал также во дворе Сан Миньято под Флоренцией зеленой землей и отчасти красками жития святых отцов, где он не очень следил за единством колорита, которое необходимо соблюдать в одноцветных историях, так как он фоны написал голубым, города красным цветом, а здания по-разному, как бог на душу положит, и в этом сплоховал, ибо предметы, изображаемые каменными, не могут и не должны быть разноцветными. Говорят, что, в то время как Паоло работал над этими произведениями, тамошний аббат кормил его почти только одним сыром. Так как это ему надоело, Паоло решил, будучи человеком робким, больше туда на работу не ходить, а когда аббат за ним посылал, он всякий раз, когда слышал, что его спрашивают монахи, не оказывался дома, и если случайно какие-нибудь монахи этого ордена встречались ему во Флоренции, он пускался бежать от них во всю мочь. И вот двое из них – более любопытные и более молодые, чем он, – все же однажды его нагнали и спросили, по какой причине он не приходит кончать начатую работу и почему он убегает при виде монахов. Паоло ответил: «Вы довели меня до того, что я не только от вас бегаю, но и не могу ни работать, ни проходить там, где есть плотники, а всему причиной неумеренность вашего аббата, который своими пирогами и супами, всегда начиненными сыром, столько напихал в меня творогу, что я боюсь, что превращусь в сыр, и меня пустят в оборот вместо замазки; и если бы так продолжалось и дальше, вероятно, я был бы уже не Паоло, а сыром». Монахи ушли от него и с превеликим смехом рассказали обо всем аббату, который, уговорив его вернуться на работу, отныне заказывал для него уже не творог, а другие кушанья.

После этого он написал в церкви Кармине в капелле св. Иеронима Апулийского лицевую сторону алтаря св. Козьмы и Дамиана. В доме Медичи он написал темперой на холсте несколько историй с животными, которых он всегда очень любил и прилагал величайшее старание к тому, чтобы хорошо их изображать; мало того, он всегда держал у себя дома написанные им изображения птиц, кошек, собак, а также всякого рода странных животных, каких он только мог зарисовать, будучи слишком бедным, чтобы содержать живых, а так как больше всего он любил птиц, его и прозвали Паоло Учелло т. е. птица. В названном же доме он среди других историй с животными изобразил нескольких дерущихся друг с другом львов, в своих движениях и ярости столь ужасных, что они казались живыми. Но редкостной в числе других была та история, где змея, борющаяся со львами, в смелом движении показывает всю свою ярость, испуская яд из пасти и из глаз, в то время как присутствующая при этом крестьянка сторожит быка, изображенного в прекраснейшем ракурсе. Как раз к этому быку, равно как и к перепуганной поселянке, убегающим от этих зверей, имеются в нашей книге собственноручные рисунки Паоло. В этом же доме находятся также весьма естественно изображенные пастухи и ландшафт, который в свое время почитался прекраснейшей вещью, на других же холстах он написал гарцующих всадников в вооружении того времени, изобразив многих из них с натуры.

Затем ему было заказано несколько историй для монастырского двора в Санта Мариа Новелла, первые из которых находятся при выходе из церкви во двор, а именно сотворение животных, где он изобразил бесчисленное множество их – водяных, наземных и пернатых. А так как он был весьма причудлив и, как говорилось, с величайшим удовольствием старался хорошо изображать животных, он показывал в львах, которые того гляди перегрызутся, всю их свирепость, а в оленях и ланях – их быстроту и пугливость, не говоря о рыбах и птицах с ярчайшими перьями или чешуей. Изобразил он там и сотворение мужчины и женщины и их грехопадение в прекрасной манере, отличавшейся тщательностью и высоким качеством исполнения. И в этой работе он с любовью выписал деревья, которые в те времена не принято было очень хорошо изображать в цвете. Он же был первым среди старых художников, завоевавшим себе известность в пейзажах и достигшим в них большего совершенства, чем его предшественники, хотя после него и появились художники, писавшие их с еще большим совершенством, ибо при всей своей старательности он так и не смог придать им ни той мягкости, ни той цельности, которую сумели придать им в наши дни в живописи маслом. Однако уже и то хорошо, что Паоло, пользуясь правилами перспективы, стал изображать их уходящими вдаль и писать их именно так, как он это сделал, передавая все, что видел, как-то: поля, пашни, рвы и другие мелочи природы, – в этой своей сухой и резкой манере. Правда, если бы он отбирал самое существенное в вещах и передавал в них то, что именно в живописи хорошо получается, пейзажи его были бы совершеннейшими во всех отношениях.

Закончив, он продолжал работать в этом же дворе и написал ниже под двумя историями, выполненными рукой другого, Потоп с Ноевым ковчегом, изобразив там мертвецов, бурю, ярость ветров, сверкание молнии, гибель деревьев и страх людей с таким старанием, с таким искусством и с такой обстоятельностью, что большего и не скажешь. А в перспективном ракурсе он изобразил мертвеца, которому ворон выклевывает глаза, а также утонувшего мальчика, тело которого от наполнившей его воды раздулось огромной горой. Он показал там и различные человеческие переживания как, например, почти полное отсутствие страха перед водой у двух всадников, борющихся друг с другом, и крайний ужас перед смертью у женщины и у мужчины, сидящих верхом на буйволе, который задней частью уже погрузился в воду и не оставляет им обоим никакой надежды на спасение. Все это произведение отличалось такой добротностью и такими выдающимися качествами, что принесло ему величайшую славу. К тому же он сокращал и фигуры при помощи перспективных линий и бесспорно великолепнейшим образом изобразил в этой фреске обручи (мадзокки), а также многое другое. Под этой историей он написал также опьянение Ноя и издевательства Хама, его сына, в котором он изобразил своего друга Делло, флорентийского живописца и скульптора, а также Сима и Иафета, других его сыновей, прикрывающих его наготу. Здесь же он изобразил, равным образом в перспективе, закругленную со всех сторон бочку – вещь, признанную весьма прекрасной, а также беседку с виноградными гроздьями, прямоугольные жерди которой сокращаются в точке схода. Однако он здесь ошибся, ибо сокращение нижней плоскости, на которой стоят фигуры, совпадает с линиями перголы, бочка же сокращается не по тем же линиям, и я очень удивлялся, почему художник столь тщательный и точный допустил столь заметную ошибку. Он изобразил там же жертвоприношение перед открытым ковчегом, построенным по перспективе, с расположенными по всей его высоте рядами жердей, где размещались птицы, которых мы видим уже вылетающими и изображенными в разных ракурсах. На небесах же мы видим Бога Отца, который появляется над жертвоприношением, совершаемым Ноем и его сыновьями, – самую трудную из всех фигур, выполненных Паоло в этой работе, ибо она, сокращаясь, летит головой вперед прямо к стене с такой силой, что кажется, будто эта фигура всем своим объемом ударяет в стену и пробивает ее. И, кроме того, вокруг Ноя изображено бесчисленное множество разных прекраснейших животных. В общем, он придал всему этому произведению такую мягкость и такую легкость, что оно без сравнения лучше и выше всех других его работ, и неудивительно, что его хвалили не только тогда, но хвалят и поныне.

В Санта Мариа дель Фьоре в память Джованни Акуто, английского капитана флорентинцев, умершего в 1393 году, на середине одной из стен внутри этой церкви и в раме высотой в 10 локтей, Паоло написал зеленой землей коня необыкновенной величины, которого признали очень красивым, а на нем, также светотенью и цвета зеленой земли, изображение самого капитана. Там же в перспективе он изобразил большой саркофаг, в котором будто бы находится тело и на который он и поставил изображение покойного в капитанских доспехах верхом на коне. Это произведение почиталось раньше, да и теперь остается великолепнейшим образцом живописи такого рода, и если бы Паоло не изобразил лошадь поднимающей обе ноги с одной стороны, чего, естественно, лошадь не делает, ибо иначе она упала бы (быть может, он сделал это потому, что у него не было опыта в верховой езде, и он не знал лошадей так, как знал других животных), то творение это было бы совершенным во всех отношениях, ибо перспектива этой огромнейшей лошади превосходна; на цоколе же стоят следующие слова: Pauli Uccelli opus (Работа Паоло Учелло).

В то же время и в той же церкви над главными дверями он написал фреской и в цвете сферу часов с четырьмя головами по углам. Он расписал опять-таки зеленой землей лоджию, выходящую на запад и расположенную над садом монастыря дельи Анджели, а именно под каждой аркой он изобразил по одной истории из деяний св. Бенедикта, аббата, с наиболее примечательными происшествиями из его жизни, вплоть до его смерти. Там в числе многих прекраснейших сцен есть одна, где по велению демона рушится некий монастырь, а под камнями и балками остается убитый монах. Впрочем, не менее примечателен испуг другого монаха, который убегает, и одежда, обвившаяся вокруг обнаженного тела, развевается с необыкновенной легкостью, чем Паоло настолько подзадорил других художников, что они затем постоянно подражали этой манере. Очень хороша также фигура св. Бенедикта там, где он в присутствии своих монахов, с лицом серьезным и благоговейным, воскрешает мертвого брата. В конце концов, во всех этих историях есть подробности, достойные внимания, и главным образом некоторые здания, изображенные в перспективе вплоть до черепиц на крыше, а в смерти св. Бенедикта, где монахи его погребают и оплакивают, великолепны фигуры некоторых больных и убогих. Среди многочисленных поклонников и почитателей этого святого следует обратить внимание на старого монаха на двух костылях, в котором чудесно выражены его душевное движение и даже надежда на исцеление. В этой работе нет ни разноцветных пейзажей, ни большого количества всяких построек или трудных перспектив, но зато отличный рисунок и вообще много хорошего.

Во многих домах Флоренции имеется большое количество маленьких перспективных картин, выполненных его же рукой на филенках кроватей, и в частности в Гвальфонде, в саду, принадлежавшем Бартолини, на террасе его рукой выполнены на дереве четыре военные сцены с лошадьми и людьми в великолепнейших доспехах того времени, и в числе людей там изображены Паоло Орсино, Оттобуоно из Пармы, Лука из Канале и Карло Малатеста, властитель Римини, все главные капитаны того времени. Картины эти, пострадавшие и испортившиеся, были в наше время отданы на реставрацию Джулиано Буджардино, который принес им больше вреда, чем пользы.

Когда Донато работал в Падуе, он вызвал туда Паоло. И тот написал при входе в дом Витали зеленой землей несколько гигантов, которые, как я прочел в латинском письме, написанном Джироламо Кампаньолой мессеру Леонико Томео, философу, настолько, мол, хороши, что Андреа Мантенья ставил их весьма высоко. В доме Перуцци Паоло расписал свод фреской с треугольниками, изображенными в перспективе, по углам же в квадратах изобразил четыре стихии с соответствующим для каждой животным: для земли крота, для воды рыбу, для огня саламандру и для воздуха хамелеона, который им питается и принимает от него любой цвет. А так как он хамелеонов никогда не видел, то изобразил верблюда, который разевает пасть и заглатывает воздух, наполняя им себе живот, с простодушием поистине безграничным, ибо из-за созвучия слова «верблюд» он перепутал животное, похожее на ящерицу, с нескладной и огромной скотиной (Camaleonte – хамелеон и Camello – верблюд).

Труды Паоло в живописи были и в самом деле велики, ибо рисовал он столько, что оставил своим родственникам, как они мне сами сказывали, ящики, полные рисунков. Однако, хотя рисунки – вещь хорошая, тем не менее еще лучше превращать их в картины, ибо картины долговечнее, чем изрисованная бумага. И, хотя в нашей книге рисунков много всяких его фигур, перспектив, птиц и животных, прекрасных на диво, всех лучше – обруч (мадзоккио), нарисованный одними линиями так прекрасно, что только терпение Паоло могло этого добиться. Хотя Паоло и был чудаком, он уважал доблесть художников своего времени и, дабы оставить о них память потомкам, изобразил собственноручно на одной доске пять знаменитых людей и держал ее дома на память о них; первым был Джотто, живописец, как светоч и начало искусства, вторым, для архитектуры, Филиппо ди сер Брунеллеско, Донателло для скульптуры, он сам для перспективы и животных, и для математики Джованни Манетти, его друг, с которым он много беседовал и рассуждал о творениях Эвклида.

Рассказывают, что, когда ему поручено было написать над воротами св. Фомы на Меркато Веккио этого самого святого, прикасающегося к ране Христа, он вложил в эту работу все присущее ему усердие, говоря, что хочет показать в ней все, что может и что знает, и велел выстроить забор из досок, чтобы никто не мог видеть его работу, пока он ее не кончит. Когда же как-то Донато встретил его идущего в полном одиночестве и спросил: «Что это за работа, что ты ее так закрываешь?» – Паоло ответил: «Сам увидишь, вот и все». Донато не захотел понуждать его, думая, что, когда настанет время, он опять увидит некое чудо. Как-то утром Донато пошел на Меркато Веккио купить фруктов и, увидев там Паоло, раскрывавшего свою работу, вежливо с ним поздоровался, на что тот спросил его, что он думает об этой живописи, так как ему любопытно было бы выслушать его мнение. Донато, внимательно разглядев работу, сказал: «Эх, Паоло, теперь как раз время было бы ее закрыть, а ты ее раскрываешь». Тогда Паоло глубоко опечалился, так как понял, что получит за этот последний свой труд гораздо больше хулы, нежели похвалы, на которую он рассчитывал, и, чувствуя себя посрамленным, больше уж не решался выходить на люди и заперся у себя дома, занимаясь перспективой, что и продержало его в бедности и в затемнении рассудка до самой смерти. И так дожив до глубокой старости и испытав напоследок мало радости, он скончался на восемьдесят третьем году жизни, в 1432 году, и был погребен в Санта Мариа Новелла. Он оставил после себя дочь, которая умела рисовать, и жену, которая часто рассказывала, что Паоло по целым ночам просиживал в своей мастерской в поисках законов перспективы и что, когда она звала его спать, он отвечал ей: «О какая приятная вещь эта перспектива!» И поистине, если она была приятна ему самому, то благодаря трудам его она не была ни менее ценной и ни менее полезной для тех, кто подвизался в ней после него.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛОРЕНЦО ГИБЕРТИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

Нет сомнения, что в любой стране всякий, кто тем или иным своим талантом так или иначе умел прославиться среди людей, сплошь да рядом становится неким священным светочем, служащим примером для многих, родившихся после него, но живущих в те же времена, не говоря уже о тех бесконечных восхвалениях и необычайных наградах, которых он удостаивался при жизни. И ничто так не пробуждает человеческий дух и не облегчает ему суровые труды обучения, как честь и польза, которыми со временем вознаграждается мастерство, добытое в поте лица, ибо благодаря им всякое трудное начинание становится доступным для каждого, чей талант развивается с тем большей стремительностью, чем выше его возносит всенародное признание. И нет числа тем, кто, слыша и видя это, не жалеет трудов, чтобы иметь возможность заслужить то, что у них на глазах заслужил кто-либо из их соотечественников, и потому в древности люди доблестные либо вознаграждались богатствами, либо удостаивались триумфов и почетных изображений. Однако, так как редко бывает, чтобы доблесть не преследовалась завистью, следует, насколько возможно, добиваться того, чтобы побеждать ее исключительным превосходством или же по крайней мере отражать ее натиск, если она осмелеет и соберется с силами. Этого-то и сумел в полной мере достигнуть благодаря своим заслугам и своей судьбе Лоренцо ди Чоне Гиберти, иначе ди Бартолуччо, которому отличные художники – Донато, скульптор, и Филиппо Брунеллеско, архитектор и скульптор, – по заслугам уступили место, признав по правде, хотя, может быть, чувства и принуждали их к обратному, что Лоренцо был лучшим мастером литья, чем они. И поистине это совершилось во славу им и к смущению многих, которые, воображая о себе, берутся за чужое дело и занимают место других, более достойных, сами же остаются бесплодными и, без конца корпя над одною и той же вещью, своей завистью и злобой сбивают с толку и угнетают других, работающих со знанием дела.

Итак, Лоренцо был сыном Бартолуччо Гиберти и с самых ранних лет обучался ювелирному искусству у отца, превосходного мастера, научившего его этому ремеслу, которое Лоренцо усвоил настолько, что начал работать гораздо лучше, чем отец. Однако, еще больше увлекаясь искусством скульптуры и рисованием, он иногда брался и за краски, иной же раз отливал маленькие фигурки из бронзы, отделывая их с большим изяществом. Ему нравилось также подражать чеканке древних медалей, и этим способом он в свое время изобразил с натуры многих своих друзей. И в то время как он, работая с Бартолуччо, стремился достичь успехов в этом деле, во Флоренции разразилась чума 1400 года, как он сам об этом рассказывает в книге, написанной им собственной рукой, в которой он рассуждает о вопросах искусства и которая находится у достопочтенного мессера Козимо Бартоли, флорентийского дворянина. А так как к чуме этой присоединились всякие гражданские распри и прочие городские бедствия, ему пришлось уехать, и в сообществе некоего живописца он отправился в Романью, где в Римини они расписали для синьора Пандольфо Малатесты комнату и тщательно завершили много других работ, к удовлетворению названного синьора, который с юных лет был большим любителем произведений искусства рисунка. Между тем Лоренцо не переставал изучать рисунок и лепить из воска, гипса и подобных материалов, ибо знал очень хорошо, что подобные небольшие лепные работы являются рисунком скульптора и что без такого рисунка скульптор ни одной вещи не может довести до совершенства. За пределами родины он был недолго, так как чума прекратилась и флорентийская Синьория вместе с купеческим цехом решили (ибо в то время искусство скульптуры располагало превосходными мастерами, как флорентийскими, так и чужеземными), что пора приступить, как это уже не раз обсуждалось, к созданию недостающих двух дверей Сан Джованни, древнейшего и главного храма города. Ими было постановлено сообщить всем мастерам, почитавшимся лучшими в Италии, чтобы они явились во Флоренцию для испытания их на выставке, на которой каждый представил бы по одной бронзовой истории, подобной тем, что Андреа Пизано некогда сделал для первой двери. Об этом постановлении Бартолуччо написал Лоренцо, работавшему в Пезаро, уговаривая его вернуться во Флоренцию и показать себя: ведь это случай обратить на себя внимание и обнаружить свой талант, помимо того, что из этого можно будет извлечь такую пользу, что им обоим никогда больше не придется делать сережки. Слова Бартолуччо взволновали Лоренцо так, что, несмотря на великие ласки, которыми осыпали его и синьор Пандольфо, и живописец, и весь двор, Лоренцо распростился с этим синьором и с живописцем, которые отпустили его лишь с трудом и неудовольствием, и не помогли ни посулы, ни надбавка жалованья, так как каждый час, отделявший Лоренцо от его возвращения во Флоренцию, казался ему тысячелетием. Итак, он уехал и благополучно возвратился к себе на родину. Туда уже явилось много чужеземцев, и, после того как они представились консулам цеха, из всего числа было отобрано семь мастеров – три флорентинца и остальные тосканцы. Им было назначено денежное вознаграждение, и в течение года каждый должен был закончить бронзовую историю такой же величины, какой были истории на первой двери, служившей образцом. И решили, что должна быть изображена история жертвоприношения Авраамом сына своего Исаака, полагая, что в ней названные мастера должны были иметь возможность показать все, что касается трудностей искусства, поскольку в такую историю входят и пейзажи, и фигуры обнаженные и одетые, и животные, и можно было сделать первые фигуры круглыми, вторые полурельефными и третьи барельефными. Соревновались в этой работе Филиппо ди сер Брунеллеско, Донато и Лоренцо ди Бартолуччо, флорентинцы, а также Якопо делла Кверча, сиенец, его ученик Никколо из Ареццо, Франческо из Вальдамбрины и Симоне из Колле, прозванный Бронзовым; все они перед консулами дали обещание выполнить историю в назначенный срок. И каждый принялся за свою со всяческим рвением и старанием, вкладывая в нее всю свою силу и умение, дабы превзойти друг друга в совершенстве, и скрывая в величайшей тайне то, что они делали, чтобы не было совпадений. Лишь один Лоренцо, которым руководил Бартолуччо, заставлявший его трудиться и изготовлять множество моделей до того, как они решали пустить хоть одну из них в работу, постоянно приводил к себе посмотреть на работу горожан, иногда и приезжих, если только они понимали в деле, чтобы услышать их мнение; и благодаря этим мнениям он и создал модель, превосходно исполненную и безупречную. Поэтому, после того как были изготовлены формы и модель была отлита из бронзы, все получилось как нельзя лучше, и тогда он вместе с Бартолуччо, своим отцом, отполировал бронзу с такой любовью и с таким терпением, что лучшей работы и лучшей отделки невозможно было себе представить. И вот когда наступило время конкурса, вполне законченные работы как его, так и остальных мастеров были отданы на суд купеческого цеха. Когда же все они были осмотрены консулами и многими другими горожанами, мнения разошлись. Во Флоренцию съехалось много чужеземцев, частью живописцы и частью скульпторы, а также несколько золотых дел мастеров, которые были вызваны консулами, дабы совместно с другими мастерами того же ремесла, проживавшими во Флоренции, вынести суждение по поводу этих работ. Числом их было тридцать четыре человека, и каждый в своем искусстве был весьма опытным, и, хотя мнения их и разошлись, ибо одному понравилась манера одного, а другому – другого, тем не менее они сговорились на том, что Филиппо ди сер Брунеллеско и Лоренцо ди Бартолуччо задумали и выполнили свою историю лучше и с лучшими и более многочисленными фигурами, чем это сделал Донато, хотя и на его истории рисунок был великолепный. В истории Якопо делла Кверча фигуры были хороши, но тонкостью не отличались, хотя и были выполнены со знанием рисунка и с большой тщательностью. В работе Франческо ди Вальдамбрина хороши были головы, и она была хорошо отполирована, но композиция была спутанная. Работа Симоне из Колле была хорошо отлита, ибо в этом искусстве он был мастер, но хромал рисунок. На образце Никколо из Ареццо, выполненном с большим умением, фигуры были тяжелые, и он был плохо отполирован. Лишь история, которую Лоренцо представил в качестве образца и которую и теперь можно видеть в зале собраний купеческого цеха, была совершенной во всех отношениях. Вся работа обладала рисунком и отличалась отменной композицией; фигуры в его манере были стройными и выполнены с изяществом в прекраснейших позах, и отделана она была с такой тщательностью, что казалась вылитой не из бронзы и отполированной не железом, а дыханием. Донато и Филиппо, увидя мастерство, вложенное Лоренцо в его работу, отошли в сторону, поговорили между собой и решили, что работу следует поручить Лоренцо, полагая, что таким образом наилучшая услуга будет оказана и обществу, и частным лицам, так как Лоренцо, будучи едва двадцатилетним юношей, еще принесет, совершенствуясь в этой области, те великолепные плоды, которые обещаны в его прекрасной истории, выполненной им, по их суждению, куда лучше, чем у всех остальных, и говоря, что отнять ее у него было бы проявлением зависти, гораздо большей того благородства, которое проявилось в том, что она была ему поручена.

Итак, Лоренцо принялся за эти двери, расположенные насупротив попечительства Сан Джованни, и сделал для одной створки большую деревянную раму, в точности такую, какой она должна была быть, с обломами, с украшениями в виде голов на пересечениях обрамлений отдельных историй и с окружающими их фризами. Сделав и тщательнейшим образом высушив форму в помещении, купленном им насупротив церкви Санта Мариа Нуова, там, где теперь больница ткачей, именовавшаяся Айей, он соорудил огромнейшую печь, которую, помнится, мне приходилось видеть, и отлил из металла означенную раму. Однако по воле судеб из этого ничего хорошего не получилось, и вот, поняв, в чем была ошибка, он не пал духом и не растерялся, но, быстро сделав другую форму, так, чтобы никто об этом не узнал, он произвел литье еще раз, и оно отлично ему удалось. Так он и закончил всю работу, отливая каждую историю порознь и размещая их после отчистки по своим местам. Распределение же историй было сходно с тем, которое в свое время сделал Андреа Пизано в первых дверях, выполненных им по рисунку Джотто. Гиберти сделал двадцать историй из Нового Завета, продолжением которых, как и там, служили восемь таких же филенок. Внизу он изобразил четырех евангелистов, по два на створку, и подобным же образом четырех отцов церкви, причем и те и другие отличаются друг от друга позами и одеждами: один пишет, другой читает, третий размышляет, и, отличаясь один от другого, все они по своей живости одинаково хорошо исполнены. Помимо этого на полях обрамления, разделенного вокруг каждой истории на отдельные филенки, помещен фриз из листьев плюща и других узоров, пересекаемых обломами рамок; и на каждом углу – по совершенно круглой голове мужчины или женщины, изображающих пророков и сивилл, очень красивых и в своем разнообразии являющих всю силу таланта Лоренцо. Над отцами церкви и евангелистами, названными выше, в четырех рамках, начиная снизу, со стороны, обращенной к Санта Мариа дель Фьоре, помещено начало, и там в первой филенке – Благовещение Богоматери, где в позе самой Девы и в ее изящном повороте он выразил смятение и внезапный страх, объявший ее при появлении ангела. Рядом он изобразил Рождество Христово, с Богоматерью, возлежащей, отдыхая, после родов; там же Иосиф, созерцающий пастухов и поющих ангелов. С другой стороны, то есть на другой створке двери, на том же уровне, изображено прибытие волхвов, их поклонение Христу и принесение даров; там же их свита, следующая за ними с лошадьми и другими вьючными животными, выполненная с большим талантом. И далее рядом изображен спор Христа во храме с книжниками, где не хуже выражено восхищение и внимание со стороны книжников, чем радость Марии и Иосифа, обретающих Иисуса. Следующий ряд начинается над Благовещением с Крещения Христа в Иордане Иоанном, где в их движениях выражены благоговение одного и вера другого. Рядом следует искушение Христа дьяволом, который, испуганный словами Иисуса, делает испуганное движение, обнаруживая этим, что он узнал в нем Сына Божьего. Рядом, с другой стороны, Христос изгоняет торгующих из храма, опрокидывая столы менял, разгоняя жертвенных животных и голубей и разбрасывая другие товары, фигуры же, падающие одна на другую, обладают в своем стремительном падении очень красивой и продуманной выразительностью. Далее Лоренцо в следующей филенке изобразил крушение ладьи апостолов, где Христос поднимает Петра, который покидает тонущее судно. Эта история изобилует разнообразными телодвижениями апостолов, спасающих ладью, вера же св. Петра распознается в его движении навстречу Христу. Следующий ряд на другой створке начинается с Преображения на горе Фавор, где Лоренцо выразил в позах трех апостолов, как небесные видения ослепляют взоры смертных; равным образом божественная природа Христа, стоящего между Ильей и Моисеем, выражена его высоко поднятой головой и широко распростертыми руками. Рядом изображено Воскрешение Лазаря, который, выйдя из гробницы со спеленатыми руками и ногами, стоит во весь рост на удивление присутствующим; и там же Марфа и Мария Магдалина, со смирением и с величайшим благоговением лобызающая ноги Господа. Рядом следует на другой створке двери Вход на осляти в Иерусалим, когда дети иудейские в разнообразных позах расстилают перед ним свои одежды и разбрасывают масличные и пальмовые ветви, не говоря об апостолах, следующих за Спасителем. Рядом же – Вечеря апостолов, отменно прекрасная и хорошо скомпонованная, где они изображены за длинным столом, причем половина их сидит внутри помещения, а половина снаружи. Над Преображением – Моление в саду, где состояние сна показано в трех разных позах апостолов. А далее, рядом с этим, изображено пленение Христа и поцелуй Иуды, где многое достойно внимания, ибо там имеются и убегающие апостолы, и иудеи, хватающие Христа очень резкими и сильными движениями. На другой же стороне, рядом с этой историей, Иисус Христос изображен привязанным к столбу, и его фигура, всей своей позой вызывающая сострадание, слегка извивается от боли под ударами, а иудеи, его бичующие, проявляют в своих движениях и бешенство, и устрашающую мстительность. Рядом изображено, как его приводят к Пилату, который умывает руки и приговаривает его к распятию. Над Молением в саду с другой стороны в последнем ряду изображен Христос, который несет крест и которого ведет на смерть толпа солдат, изображенных в необычайных позах так, что кажется, будто они тащат его насильно; не говоря уже о плаче и скорби Марий, выраженных в их жестах так, что и очевидец не сумел бы их лучше разглядеть. Рядом с этим он изобразил распятого Христа, на земле в позах скорбных и полных отчаяния сидящих Богоматерь и св. Иоанна Евангелиста. За этим следует на другой стороне Воскресение, где стражи, оглушенные громом, неподвижны, как мертвые, в то время как Христос возносится в таком положении, что кажется уже просветленным красотой и совершенством своего тела, созданного стараниями и великой изобретательностью Лоренцо. В последней филенке изображено Нисхождение Св. Духа, где с необыкновенной мягкостью выражены внимание и движение тех, на кого он нисходит. Так было кончено и доведено до совершенства это произведение, и Лоренцо не щадил ни трудов своих, ни времени, какие только потребны для работы по металлу. Если обратить внимание на то, что обнаженные тела прекрасны во всех отношениях, хотя одежды еще кое в чем и приближаются к старым приемам Джотто, то целое все же ближе к современной манере, и в величии фигур проявляется некое весьма пленительное изящество. И поистине композиции каждой истории настолько строги и стройны, что Лоренцо по заслугам удостоился той хвалы, которую в самом начале воздал ему Филиппо, и даже большей. И, таким образом, он с величайшим почетом был признан своими согражданами и осыпан высшими похвалами как с их стороны, так и со стороны художников местных и иноземных. Стоило это произведение, включая наружное обрамление, которое тоже отлито из бронзы, вместе с его чеканными гирляндами из плодов и животных, двадцать две тысячи флоринов, весу же в металлической двери было тридцать четыре тысячи фунтов.

Когда работа эта была закончена, консулы купеческого цеха признали, что заказ их был выполнен отлично, и, принимая во внимание единодушные похвальные отзывы, решили поручить Лоренцо для ниши в одном из столбов на фасаде Орсанмикеле, а именно для той, что отведена цеху стригалей, бронзовую статую в четыре с половиной локтя в память св. Иоанна Крестителя, каковую он начал, да так от нее и не отрывался, пока не закончил. В этом произведении, которое восхвалялось и поныне восхваляется, на плаще в виде каймы из букв он написал свое имя. В этой статуе, воздвигнутой в 1414 году, можно усмотреть начало хорошей новой манеры в голове, в одной из рук, которая кажется телесной, в кистях и во всей позе фигуры. Таким образом, он был первым, начавшим подражать произведениям древних римлян, которые он изучал весьма тщательно, что надлежит делать всякому, кто желает хорошо работать. На фронтоне же этого табернакля он попробовал свои силы в мозаике, изобразив там поясную фигуру пророка.

Слава Лоренцо как искуснейшего мастера литья распространилась уже по всей Италии и за ее пределами настолько, что, когда Якопо делла Фонте и Веккьетта-сиенец, а также Донато выполняли для сиенской Синьории в ихнем Сан Джованни несколько бронзовых историй и фигур, которые должны были украсить купель этого храма, и когда сиенцы увидели во Флоренции работы Лоренцо, то они, сговорившись с ним, заказали ему две истории из жития св. Иоанна Крестителя. На одной из этих историй он изобразил Крещение Христа, снабдив ее многочисленными фигурами, обнаженными и очень богато одетыми, а на другой – как св. Иоанна хватают и ведут к Ироду. В этих историях он превзошел и победил остальных, выполнивших другие истории, и потому удостоился высшей похвалы и от сиенцев, и от остальных, это видевших. Когда мастера флорентийского Монетного двора решили поставить в одной из ниш, что вокруг Орсанмикеле, а именно насупротив шерстяного цеха, статую св. Матфея той же высоты, что и вышеназванный св. Иоанн, они заказали ее Лоренцо, который выполнил ее в совершенстве, и за нее его хвалили гораздо больше, чем за св. Иоанна, ибо он сделал ее более по-новому. Статуя эта послужила поводом к постановлению консулов шерстяного цеха, чтобы на том же месте, в другой соседней нише, также из бронзы и в таких же пропорциях, как и прежние две, он сделал другую статую – св. Стефана, их представителя, и он завершил и эту статую, покрыв бронзу очень красивым лаком. Этой статуей остались довольны не менее, чем другими работами, выполненными им раньше.

Генералом братьев-проповедников в то время был мастер Леонардо Дати, и, чтобы оставить в Санта Мариа Новелла, где он принял обеты, память родине о себе, он заказал Лоренцо бронзовую гробницу, на которой он должен был быть изображен с натуры усопшим. Она понравилась и получила одобрение, и вследствие этого возникла и еще одна в Санта Кроче по заказу Лодовико дельи Альбици и Никколо Валори. После этого Козимо и Лоренцо деи Медичи, пожелав воздать честь останкам и мощам трех мучеников – Прота, Гиацинта и Немезия, – приказали доставить эти мощи из Казентино, где они находились много лет без достаточного почитания, и поручили Лоренцо сделать металлическую раку с двумя барельефными ангелами посреди, несущими масличную гирлянду, внутри которой написаны имена названных мучеников. В эту раку мощи и были помещены и поставлены в церкви монастыря дельи Анджели во Флоренции со следующими словами, высеченными на мраморе внизу, со стороны монашеской церкви: Clarissimi viri Cosmas et Laurentius fratres neglectas diu Sanctorum reliquias Martyrum religioso studio ac fidelissima pietate suis sumptibus aereis loculis condendas colendasque curarunt (Мужи знатнейшие, братья Козьма и Лаврентий об останках святых мучеников, долгое время находившихся в небрежении, с религиозным рвением и самым истовым благочестием позаботились, дабы они почитались, их иждивением в бронзовые раки положенные). A с наружной стороны против церковки, выходящей на улицу, под гербом с шарами высечены на мраморе еще и такие слова: Hic condita sunt corpora Sanctorum Christi Martyrum Prothi et Hyacinthi et Nemesii. Ann. Dom. MCCCC XXVIII (Здесь погребены тела святых христовых мучеников Прота и Гиацинта и Немезия в 1428 году). A так как гробница эта получилась весьма достойной, у попечителей собора Санта Мариа дель Фьоре появилась охота заказать раку и бронзовую гробницу для праха св. Зиновия, флорентийского епископа, длиною в три с половиной локтя, а высотой в два локтя, на которой помимо оправы со всеми ее разнообразными украшениями он изобразил спереди на самой раке историю воскрешения св. Зиновием мальчика, оставленного матерью на его попечение и умершего в то время, как она совершала паломничество. На другой истории изображено, как другой мальчик умирает под повозкой и как св. Зиновий воскрешает одного из двух посланных к нему св. Амвросием монахов, из которых один умер в Альпах, другой же горюет о нем перед св. Зиновием, который, сжалившись над ним, говорит: «Иди, ведь он спит. Ты найдешь его живым». А на задней стороне раки – шесть ангелочков, несущих гирлянду из листьев вяза, на которой высечены буквы в память и в честь этого святого. Эту работу он выполнил и завершил со всяческим хитроумным старанием и искусством, почему она и заслужила необычайное одобрение за свою красоту.

В то время как произведения Лоренцо с каждым днем приносили ему все большую славу, ибо он бесконечное множество людей обслуживал своими работами, выполняя их как из бронзы, так и из серебра и золота, в руки Джованни, сына Козимо Медичи, попала очень большая сердоликовая гемма, на которой был вырезан Аполлон, сдирающий кожу с Марсия, и которая, как говорят, служила печатью еще императору Нерону; и так как камень этот по своей величине и по чудесной резьбе был вещью редкостной, Джованни отдал его Лоренцо, чтобы он сделал для него золотую резную оправу, и тот, потрудившись много месяцев, полностью ее закончил, создав произведение, которое по добротности и совершенству резьбы нисколько не уступало резьбе на самом камне. Работа эта послужила поводом к тому, что он сделал много и Других вещей из золота и серебра, ныне утерянных. Равным образом из золота сделал он папе Мартину пуговицу для его ризы, с круглыми рельефными фигурами, оправленными драгоценными камнями огромнейшей ценности, вещь превосходную. А также и чудеснейшую митру с золотыми сквозными листьями, и среди них множество совсем круглых фигурок, признанных прекраснейшими, и помимо известности он извлек из этого благодаря щедрости папы большую пользу.

В 1439 году во Флоренцию, где происходил собор для воссоединения греческой церкви с римской, прибыл папа Евгений. Увидев работы Лоренцо, которые понравились ему не меньше, чем сам Лоренцо, он заказал ему митру из пятнадцати фунтов золота и из жемчугов весом в пять с половиной фунтов, которая была оценена вместе с вправленными в нее драгоценными камнями в тридцать тысяч дукатов золотом. Говорят, что в вещи этой было шесть жемчужин величиной с лесной орех, и, судя по позднейшему рисунку, невозможно было и представить более красивых и более причудливых узоров, оплетавших драгоценные камни, и большего разнообразия всяких путтов и других фигур, составлявших многочисленные разнообразные и изящные украшения, за что и он сам, и его товарищи получили от папы помимо договоренной суммы бесчисленные доказательства его милости.

Флоренция снискала столько похвал за превосходные работы этого талантливейшего художника, что консулы цеха купцов порешили заказать ему третьи двери Сан Джованни, равным образом из бронзы. А поскольку первые он сделал по их указаниям и украсил орнаментом, обрамляющим фигуры и опоясывающим полотно всех дверей, как это было и у Андреа Пизано, и, видя, насколько Лоренцо превзошел в этом Андреа, консулы постановили заменить средние двери Андреа и перенести их на место дверей, находившихся насупротив Мизерикордии, а Лоренцо заказать новые средние двери, ибо они полагали, что он приложит к этому все усилия, какие только возможны в этом искусстве, и предоставили ему полную свободу, разрешив ему делать так, как он хочет и как, по его мнению, должны получиться самые нарядные, самые богатые, самые совершенные и самые красивые двери, какие он только мог или умел вообразить, и чтобы он, не жалея ни времени, ни расходов, превзошел и победил все прочие собственные свои произведения, точно так же, как до сих пор он побеждал других скульпторов.

Лоренцо начал эту работу, вкладывая в нее все те обширнейшие познания, которыми он владел.

И вот он разделил двери на десять прямоугольников, по пять на створку, так что каждая история имела в свету один с третью локтя, кругом же в обрамлении полотна, опоясывающем все истории, находятся ниши, вертикальные и заполненные почти круглыми фигурками, всего же их двадцать, и все они очень красивые. Как, например, обнаженный Самсон, обнимающий колонну, держащий в руке челюсть и являющий собою совершенство, выше которого можно обнаружить только в созданных древними бронзовых или мраморных Геркулесах, и как Иисус Навин, который в позе оратора, как живой, обращается к войскам, не говоря уже о многочисленных пророках и сивиллах, украшенных в равной мере разнообразными одеждами, головными уборами, прическами и другими нарядами, и не говоря о двенадцати лежащих фигурах в нишах, расположенных в поперечном обрамлении историй, и по углам этих обрамлений он поместил в тондо головы женщин, юношей и стариков, числом тридцать четыре, среди которых на середине этих дверей, около своего вырезанного там имени он изобразил своего отца Бартолуччо; более же молодой – это сам Лоренцо, его сын, мастер всего произведения, и все это, не считая великого множества листвы, обломов и других украшений, выполнено с величайшим мастерством.

Истории на этой двери – из Ветхого Завета. На первой изображено сотворение Адама и его жены Евы, выполненных с величайшим совершенством. Видно, что Лоренцо постарался сделать тела их настолько прекрасными, насколько только мог, желая показать, что, подобно тому, как человеческие тела, выйдя из рук Господа, были самыми прекрасными фигурами, когда-либо им созданными, так и эти фигуры, вышедшие из рук художника, должны были превзойти все остальные, созданные им в других его работах. Соображение поистине величайшее по своему смыслу. В этой же истории он изобразил, как они вкушают яблоко, и вместе с тем и изгнание их из рая и фигуры их в этих действиях отлично выражают сначала сознание своей греховности и срама, прикрываемого руками, а затем и раскаяние, когда ангел изгоняет их из рая. На второй филенке изображены Адам и Ева с родившимися у них маленькими Каином и Авелем, и там же изображено, как Авель совершает жертвоприношение из лучших первин, а Каин – из тех, что похуже; и в движениях Каина выражается зависть к ближнему, а в Авеле – любовь к Богу. Но особенно прекрасно изображено, как Каин пашет землю на паре волов, которые тащат в ярме плуг и усилия которых кажутся настоящими и естественными: таков же и Авель, пасущий стадо, когда Каин его убивает, и мы видим, как безжалостно и жестоко он дубиной поражает брата и как сама бронза являет изнеможение мертвых членов в прекраснейшей фигуре Авеля; а вдали, в плоском рельефе, изображен Бог, спрашивающий Каина, что он сделал с Авелем. Таким образом, в каждой филенке заключено содержание четырех историй. В третьей филенке Лоренцо изобразил, как Ной выходит из ковчега с женой, сыновьями, дочерьми и снохами, а вместе с ними и все животные, как пернатые, так и наземные, и каждое в своем роде изваяно с величайшим совершенством, доступным искусству, подражающему природе, ковчег же мы видим открытым, а в перспективе, в самом плоском рельефе, трупы утопленников, и все это выполнено с таким изяществом, что и выразить трудно, не говоря уже о том, что ничего более живого и подвижного, как фигура Ноя и его близких, и быть не может. Когда же он совершает жертвоприношение, мы видим радугу – знак примирения Бога с Ноем. Но превосходнее всего остального та сцена, где он сажает виноград и, опьяненный вином, кажет срам свой, а Хам, его сын, над ним издевается. И поистине лучше изобразить спящего невозможно, и мы видим изнеможение опьяненного тела и уважение и любовь в других двух его сыновьях, которые с прекрасными движениями его прикрывают. Помимо этого, там изображены бочка, виноградные ветви и прочие принадлежности для сбора винограда, выполненные с большой наблюдательностью и расположенные в соответственных местах так, что не загораживают истории, но очень ее украшают. На четвертой истории Лоренцо захотелось изобразить явление трех ангелов в долине Мамврийской, сделав их похожими один на другого, преклонение же перед ними святейшего старца очень убедительно и живо выражено в движении его рук и его лица. Помимо этого, он с отменной выразительностью изваял его слуг, которые у подошвы горы с ослом ожидают Авраама, отправившегося принести в жертву своего сына. Обнаженный мальчик уже на алтаре, отец уже поднял руку и готов повиноваться, но его останавливает ангел, который одной рукой его удерживает, другой же указывает на жертвенного агнца и спасает Исаака от смерти. Эта история поистине прекрасна, ибо в числе прочего видна и огромная разница между нежными членами Исаака и более грубыми у слуг, и кажется, что нет там ни одной черты, которая не была бы проведена с величайшим искусством. Что же касается трудностей с изображением зданий, то и здесь Лоренцо превзошел самого себя в этом произведении: и там, где рождаются Исаак, Иаков и Исав, и там, где Исав охотится, выполняя волю отца, и Иаков, наученный Ревеккой, подает жареного козленка, закутавшись в его шкуру, а Исаак его ощупывает и благословляет. В этой истории отменно и естественно изображены собаки, а самые фигуры производят такое же впечатление, какое производили бы своими действиями живые Иаков, Исаак и Ревекка. Воодушевленный изучением искусства, благодаря которому оно становилось для него все более легким, Лоренцо испробовал свой талант в вещах более замысловатых и трудных. В самом деле, в шестой филенке он изобразил, как братья сажают Иосифа в колодец, как они его продают купцам и как те дарят его фараону, которому он изъясняет сон о голоде и советует сделать запасы для его предотвращения, и как фараон осыпает его почестями. Там же изображено, как Иаков посылает своих сыновей за зерном в Египет, как Иосиф их узнает и посылает их обратно за отцом. В этой истории Лоренцо изобразил круглый храм в перспективе, что было делом весьма нелегким, внутри же его – фигуры в разных положениях, грузящие зерно и муку, а также ослы необыкновенного вида. Равным образом там изображен пир, который он им задает, а также, как в мешок Вениамина прячут золотой кубок, как его находят и как Иосиф обнимает и признает братьев. История эта по своей выразительности и обилию изображений почитается среди всех его произведений наиболее удачной, наиболее трудной и наиболее прекрасной.

И действительно, Лоренцо с его прекрасным талантом и с присущей ему отменной грацией в этой области ваяния не мог не создавать прекраснейшие фигуры всякий раз, когда композиции этих прекрасных историй ему приходили в голову, что и обнаруживается в седьмой филенке, где он изображает гору Синай и на вершине ее коленопреклоненного Моисея, благоговейно принимающего законы от Бога. На полугоре стоит ожидающий его Иисус Навин, а у подножия весь народ, испуганный громом, молнией и землетрясением, в разных положениях, выполненных с величайшей живостью. Он показал вслед за этим усердие и великую любовь в восьмой филенке, где изобразил, как Иисус Навин пошел на Иерихон, повернул течение Иордана вспять и разбил двенадцать шатров, по числу двенадцати колен Израилевых. Фигуры там весьма живые, но прекраснее их фигуры в низком рельефе, там, где они с ковчегом завета обходят вокруг стен вышеназванного города, от звука труб рушатся стены, и евреи овладевают Иерихоном. Пейзаж там сокращается и рельеф становится все более плоским, что строго соблюдено от первых фигур до гор, и от гор до города, и от города до далекого пейзажа, изображенного совсем плоско, и все это с великим совершенством. А так как Лоренцо изо дня в день становился в этом искусстве все более опытным, мы видим затем на девятой филенке убийство гиганта Голиафа, которому Давид отрубает голову движением юношеским и смелым, и Божье воинство, разбивающее войско филистимлян, где Лоренцо изобразил лошадей, повозки и прочее военное снаряжение. Затем он изобразил Давида, возвращающегося с головой Голиафа в руке, и как народ встречает его с музыкой и пением, и все это выражено убедительно и живо. Оставалось Лоренцо сделать все, на что он был способен, в десятой и последней истории, где царица Савская с огромнейшей свитой посещает Соломона. Здесь он изобразил в перспективе очень красивое здание и все другие фигуры так же, как в предыдущих историях, а кроме того, и орнамент архитравов, обходящих названные двери с плодами и гирляндами, выполнен с обычной для него добротностью.

В этой работе, как в отдельных ее частях, так и в целом, обнаруживается, чего могут достичь мастерство и старания художника-скульптора в отношении фигур почти круглых, полурельефных, барельефных и самых плоских при наличии у него изобретательности и в сочетании фигур, и в выборе необычайных поз женщин и мужчин, и в разнообразии построек и перспектив, и, наконец, в соблюдении равно изящного вида для фигур как того, так и другого пола, так, чтобы во всем произведении в целом старики были изображены полными достоинства, а молодые – полными изящества и обаяния. И поистине можно сказать, что произведение это обладает совершенством во всех своих частях и что это самое прекрасное творение во всем мире из всех, когда-либо виденных либо древними, либо нашими современниками. И уже наверное достоин похвалы Лоренцо, если однажды и Микеланджело Буонарроти, когда он остановился посмотреть на эту работу и кто-то спросил его, красивы ли, по его мнению, эти двери, ответил: «Они так прекрасны, что достойны были бы стать вратами рая», похвала поистине заслуженная и высказанная тем, кто мог об этом судить. Впрочем, Лоренцо и мог завершить их потому, что ему было двадцать лет, когда он их начал, и потому, что он работал над ними в течение сорока лет с непомерным напряжением.

В отделке и полировке этой работы после литья многие помогали Лоренцо – тогда молодые, позднее же ставшие превосходными мастерами, а именно ювелиры Филиппо Брунеллеско, Мазолино да Паникале, Никколо Ламберта, а также Парри Спинелли, Антонио Филарете, Паоло Учелло, Антонио дель Поллайоло, бывший в то время совсем еще юношей, и многие другие, которые, работая вместе над этим произведением и обсуждая его, как это делают при совместной работе, приносили этим не меньшую пользу самим себе, чем Лоренцо. Последнему же сверх вознаграждения, полученного от консулов, Синьория подарила отличное имение близ аббатства Сеттимо. Не прошло много времени, как он был избран в члены Синьории, удостоившись чести занимать высшую должность в своем городе. За это флорентинцы заслуживают столько же похвал и благодарности, сколько порицания за неблагодарность по отношению к другим выдающимся людям своей родины.

После этого поразительнейшего творения Лоренцо выполнил бронзовое обрамление для той двери того же храма, что против Мизерикордии, с той чудесной листвой, закончить которую он не успел, так как его неожиданно застала смерть, когда он задумал и уже почти что закончил модель для переделки этой двери, выполненной ранее Андреа Пизано. Модель эта ныне погибла, но в юности своей я видел ее в Борго Аллегри, До того, как потомки Лоренцо допустили ее гибель.

У Лоренцо был сын по имени Бонаккорсо, собственноручно и с величайшей тщательностью закончивший фриз и оставшееся незавершенным обрамление. Обрамление, о котором я говорю, представляет собой самую редкостную и чудесную работу из бронзы из всех, какие только можно увидеть. После этого Бонаккорсо многого не сделал, так как умер молодым, но мог бы сделать, поскольку ему была завещана тайна тонкого литья, а вместе с ней и навык и способ делать металл сквозным таким же образом, как мы это видим по вещам, оставшимся от Лоренцо. Последний, кроме собственных произведений, оставил наследникам много древностей из мрамора и бронзы, как, например, ложе Поликлета – вещь весьма редкостную, – бронзовую ногу естественной величины, несколько мужских и женских голов и несколько ваз, выписанных им из Греции за дорогую цену. Он оставил равным образом несколько торсов и много других вещей, и все это вместе с имуществом Лоренцо было разбазарено, частично же продано мессеру Джованни Гадди, бывшему в то время камеральным клириком, между прочим и названное ложе Поликлета, и другие лучшие вещи. После Бонаккорсо остался сын по имени Витторио, занимавшийся скульптурой, но без большого толка, о чем можно судить по головам, выполненным им в Неаполе для дворца герцога Гравина, которые не очень хороши, ибо он никогда не занимался искусством ни с любовью, ни с прилежанием, а только растрачивал состояние и все остальное, оставленное ему отцом и дедом. В конце концов, когда при папе Павле III он отправился в Асколи в качестве архитектора, один из его слуг зарезал его там как-то ночью с целью ограбления. Так угас род Лоренцо, но не слава его, которая будет жить вечно.

Возвратимся, однако, к самому Лоренцо. На протяжении своей жизни он занимался многим, любил и живопись, а также работы по стеклу, и в церкви Санта Мариа дель Фьоре он сделал глазки, что вокруг купола, за исключением одного, выполненного Донато, того, где Христос венчает Богоматерь. Равным образом Лоренцо выполнил и те три, что над главными дверями той же Санта Мариа дель Фьоре, и все глазки капелл и абсид, а также глазок переднего фасада Санта Кроче. В Ареццо он выполнил окно для главной капеллы приходской церкви с Венчанием Богоматери, а также окно с двумя другими фигурами для Ладзаро ди Фео ди Баччо, весьма богатого купца. Но так как все это было сделано из венецианских стекол, слишком густо покрашенных, помещения оказались темнее, чем предполагалось. Лоренцо был назначен помощником Брунеллеско, когда тому был поручен купол Санта Мариа дель Фьоре, но потом был отозван, как об этом будет рассказано в жизнеописании Филиппо.

Этот самый Лоренцо написал сочинение на итальянском языке, в котором он рассуждает о многих разнообразных вещах, но таким образом, что большой стройности там не обнаружишь. По моему суждению, хорошо только то, что после рассуждений о многих древних живописцах и главным образом о тех, о которых рассказывает Плиний, он кратко упоминает о Чимабуе, о Джотто и о многих других их современниках, и сделал он это с гораздо большей краткостью, чем надлежало, только ради того, чтобы ловко перейти к речи о самом себе и рассказать подробно, как он это и сделал, по очереди обо всех своих работах. Не обойду молчанием и того, что он делает вид, будто книга написана другими, а затем, по мере того как ее пишет, и будучи человеком, умеющим рисовать, работать резцом и лить из бронзы лучше, чем плести истории, он, повествуя о себе, говорит в первом лице: «Я сделал», «Я сказал», «Я делал и говорил».

В конце концов, достигнув шестьдесят четвертого года жизни, он скончался от тяжелой и продолжительной горячки, оставив по себе бессмертную славу в созданных им творениях и написанных о них сочинениях, и с почестями был погребен в Санта Кроче. Его изображение в виде лысого человека находится на обрамлении главных бронзовых дверей храма Сан Джованни и попадает как раз на середину обрамления, когда двери затворены, рядом с ним Бартолуччо, его отец, а возле них можно прочитать следующие слова: Laurentii Cionis de Ghibertis mira arte fabricatum (Создано чудесным искусством Лоренцо ди Чоне Гиберти).

Рисунки Лоренцо были превосходнейшими, и выполнял он их с большой рельефностью, как можно видеть в нашей книге рисунков по Евангелисту его работы и по нескольким другим рисункам, превосходно выполненным светотенью. С толком рисовал и отец его Бартолуччо, о чем можно судить по другому им нарисованному Евангелисту в той же книге, который, однако, значительно хуже, чем Евангелист у Лоренцо. Рисунки эти вместе с несколькими рисунками Джотто и других я получил в 1528 году от Витторио Гиберти, и я всегда к ним относился и отношусь с большим почтением и потому, что они прекрасны, и в память о подобных людях. И если бы, когда я дружил и общался с Витторио, я знал то, что знаю теперь, я без труда получил бы и многие другие поистине прекрасные вещи из наследия Лоренцо. Из многочисленных стихов, как латинских, так и итальянских, созданных в разные времена в восхваление Лоренцо, достаточно будет, дабы не докучать читателю, привести нижеследующие:

Dum cermit valvas aurato ex aere nitentes

In temple, Michael Angelus obstupuit:

Attomtusque diu, sic alta silentia rupit:

О divinum opus! О janua digna polo!

(Перед дверями из бронзы во храме, сияющем златом,

Сам Микеланджело вдруг, их увидав, замолчал

Долго он молча стоял, пораженный, пока не промолвил

О чудеса из чудес! Рая достойны врата!)

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАЗОЛИНО ДА ПАНИКАЛЕ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Поистине величайшим должно быть, думается мне, удовлетворение тех, кто приближается к высшей степени той науки, которой они занимаются; равным же образом и те, кто сверх удовольствия и наслаждения, получаемых ими от своего мастерства, пожинают и некоторые плоды трудов своих, те, вне всякого сомнения, живут жизнью спокойной и счастливейшей. А если случайно приключится, что кто-либо, двигаясь к совершенству в какой-либо науке или искусстве, будет на счастливом пути своей жизни застигнут смертью, то память о нем не погаснет вовсе, если только он похвально трудился для достижения истинной цели своего искусства. И потому надлежит каждому в меру своих возможностей напрягать свои силы для достижения совершенства, ибо, если он даже будет остановлен на полпути, достойными похвалы будут если не творения, которых он не смог завершить, то по крайней мере наилучшие намерения и усердное рвение, которые будут обнаружены в том немногом, что от него осталось.

Мазолино из Паникале в Вальдэльзе, ученик Лоренцо ди Бартолуччо Гиберти, в юности был отличнейшим ювелиром и лучше всех других отчищал для Лоренцо двери во время работы над ними; был весьма ловким и стоящим мастером в изображении одежд на фигурах и обладал в отчистке бронзы хорошей манерой и сообразительностью. Поэтому он и при чеканке с большой сноровкой владел особыми ударами, мягко обрабатывая как части человеческого тела, так и одежды. Живописи он посвятил себя с девятнадцати лет и затем занимался ею все время, научившись писать красками у Герардо Старинны. Уехав в Рим учиться, он во время пребывания своего там расписал зал старого дома Орсини на Монте Джордано. Затем из-за головной боли от тамошнего климата он возвратился во Флоренцию и изобразил в церкви Кармине, рядом с капеллой Распятия, фигуру св. Петра, которую и поныне там можно видеть. Так как она была одобрена художниками, то и послужила причиной того, что ему была заказана в названной церкви капелла Бранкаччи с историями из жития св. Петра, из которых он с большой тщательностью завершил одну часть, а именно на своде, где изображены четыре евангелиста, где Христос отзывает от сетей Андрея и Петра, где последний оплакивает свой грех отречения от Христа, и рядом – где он произносит проповедь для обращения народов. Изобразил он там и бурю, и кораблекрушение апостолов, и исцеление Петром дочери своей Петрониллы от болезни. И на той же истории он изобразил, как он с Иоанном шествует к храму, где перед портиком сидит больной нищий, который просит у него милостыни и которому он не может дать ни золота, ни серебра, но которого исцеляет знамением креста. Фигуры во всей этой работе выполнены с очень большой непосредственностью и обладают величием манеры, мягкостью и единством колорита, а также рельефностью и мощью рисунка. Работа та получила высокую оценку за свою новизну, за наблюдательность во многих подробностях, которые были совершенно чужды манере Джотто; однако, застигнутый смертью, он оставил эти истории незавершенными.

Мазолино был человеком с отменнейшим талантом, отличавшимся цельностью и легкостью в своих живописных произведениях, которые, как мы это видим, отделаны тщательно и с большой любовью. Это рвение и это трудолюбие, никогда его не покидавшие, были причиной его болезненности, преждевременно пресекшей его жизнь и столь безжалостно отнявшей его у мира. Умер Мазолино молодым, в возрасте тридцати семи лет, обманув те надежды, которые на него возлагали люди. Работал он приблизительно до 1440 года.

Паоло Скьяво, написавший во Флоренции на Канто деи Гори Богоматерь с фигурами, ноги которых изображены в ракурсе на карнизе, очень старался следовать манере Мазолино, произведения которого я неоднократно рассматривал и нахожу, что манера его сильно отличается от манеры его предшественников, ибо он внес много величия в фигуры и одежды стал изображать мягко, с красивыми складками. Также и головы своих фигур он стал изображать лучше, чем это делали раньше, ибо он научился немного лучше изображать вращение глаз и многие другие прекрасные части тела. А так как, будучи скульптором, он стал хорошо разбираться в светотени, то отлично передавал многие трудные ракурсы, как мы это видим и по нищему, который просит милостыню у св. Петра и нога которого отступает назад в таком соответствии с линиями околичностей в рисунке и с тенями в колорите, что кажется, будто она на самом деле пробивает стену. Равным образом начал Мазолино изображать и лица женщин с более приятным выражением и одежду молодых людей более красивой, чем это делали старые художники, а также умел толково построить перспективу. Но лучше, чем во всем остальном, проявил он себя в письме фресок. Действительно, фрески его так хороши и живопись на них настолько изящна в оттенках и в цельности светотени, что и тела обладают мягкостью поистине трудно вообразимой. Таким образом, если бы он овладел полным совершенством рисунка, что, возможно, он и достиг бы, проживи он дольше, его можно было бы причислить к лучшим, ибо творения его выполнены с большой непосредственностью, отличаются величием манеры, мягкостью и единством колорита, большой рельефностью и мощью рисунка, который, однако, еще не во всем совершенен.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПАРРИ СПИНЕЛЛИ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА

Парри ди Спинелло Спинелли, аретинский живописец, обучавшийся первым началам искусства у отца своего, был приглашен при посредничестве мессера Леонардо Бруни, аретинца, во Флоренцию и принят в школу Лоренцо Гиберти, под руководством которого обучалось много молодых людей, а так как в то время отчищались двери церкви Сан Джованни, его включили в работу над фигурами двух дверей совместно со многими другими, как рассказывалось выше. Во время этой работы он сдружился с Мазолино да Паникале, ибо ему понравилась его манера рисовать, и он начал во многом подражать ему, а также отчасти и манере дона Лоренцо дельи Анджели. Парри писал свои фигуры гораздо более стройными и длинными, чем все предшествовавшие ему живописцы, и, тогда как остальные делали их в десять голов с небольшим, он делал их в одиннадцать, а иногда и в двенадцать голов, однако от этого они не казались неизящными, хотя и были тонкими и всегда изгибались дугой либо в правую, либо в левую сторону, ибо, как ему казалось и о чем он сам говорил, они таким образом выглядели более внушительными. Складки одежды были весьма тонкими и обильными по краям, ниспадая с плеч и до самых ступней его фигур. Он отлично писал темперой и в совершенстве фреской и был первым, кто во фресковой живописи отказался от зеленой подмалевки под телесным цветом и от того, чтобы потом лессировать ее розовой телесной краской и светотенью, как это делается в акварели и как это делали Джотто и другие старые живописцы. Вместо этого он пользовался корпусными красками для составления смесей и чистых тонов, накладывая их с большой рассудительностью там, где это казалось ему уместным, а именно светлые тона на самых выпуклых местах, средние по краям, а у контуров самые темные. Этим способом он добился большей легкости в работе, а фрескам придал большую долговечность, ибо, наложив краски по их местам толстой и мягкой кистью, он их друг в друга вписывал и выполнял работы с такой чистотой, что лучше и пожелать невозможно, да и колорит у него был несравненный. Когда Парри уже много лет находился вдали от родины, умер его отец, и потому он был вызван родными своими в Ареццо, где помимо многих вещей, рассказывать о которых было бы слишком долго, он выполнил несколько таких, о которых отнюдь не стоит умалчивать. В старом соборе он написал фреской три разные Богоматери, внутри же, по левую руку от входа через главные двери в ту же церковь, написал фреской же историю из жития блаженного Томмазуоло, отшельника из Сакко, человека того времени и святой жизни. А так как этот отшельник имел обыкновение носить в руке зеркало, в котором, как он утверждал, он видел Страсти Иисуса Христа, Парри изобразил его коленопреклоненным с этим самым зеркалом в правой руке, обращенным им к небу; наверху же он написал на облачном троне Иисуса Христа и вокруг него все страстные таинства, которые весьма искусно отражались в этом зеркале так, что видел их не только блаженный Томмазуоло, но и всякий, смотревший на эту картину. Выдумка эта была несомненно затейливой, трудной и столь прекрасной, что научила и позднейших живописцев изображать много всяких вещей при помощи зеркала. А поскольку я заговорил об этом, не обойду молчанием и того, что совершил однажды в Ареццо сей святой человек. А было дело так: неустанно стремясь привести аретинцев к согласию, то проповедуя, то предсказывая всякие беды, он понял в конце концов, что теряет время. И вот, войдя как-то во дворец, где собирался Совет шестидесяти, названный блаженный, видевший и раньше, как они собирались каждый день и как все, что они ни решали, шло городу во вред, дождался, пока наполнился зал, набрал полный подол раскаленных углей и, войдя туда, где заседали шестьдесят и все остальные должностные лица города, высыпал угли им под ноги и смело воскликнул: «Синьоры, среди вас огонь, берегитесь вашей гибели», – и, сказав это, удалился. И такое действие возымело по воле Божьей простодушие и доброе напоминание этого святого мужа, что он добился этим поступком того, чего он не мог достичь ни предсказаниями и ни угрозами, ибо вскоре после этого правители объединились и многие годы управляли этим городом с миром и спокойствием для каждого.

Возвратимся, однако, к Парри. После названной работы в церкви и больнице Сан Кристофано, что возле братства Аннунциаты, для монны Маттеа де Тести, супруги Каркашона Флоринальди, завещавшей этой церковке весьма порядочный вклад, он написал в одной из капелл фреску с изображением распятого Христа со многими ангелами, которые в какой-то темной воздушной среде порхают вокруг него и у него в головах и горько плачут. У подножия креста с одной стороны – Магдалина и другие Марии и на руках у них потерявшая сознание Богоматерь, с другой – св. Иаков и св. Христофор. На стенах он написал св. Екатерину, св. Николая, Благовещение и Иисуса Христа у столба, а над дверями названной церкви в арке – Плач над телом Христа, св. Иоанна и Богородицу. Однако все, что было внутри, начиная от капеллы и дальше, погибло, арка же была разрушена, когда пробивали новые двери из мачиньо и строили на вклады названного братства монастырь на сто монахинь. Модель этого монастыря весьма продуманно сделал Джорджо Вазари, однако позднее она была изменена и, более того, ей была придана тем, кто недостойно руководил столь большой постройкой, отвратительнейшая форма. Так вот часто и попадаешь на известного рода так называемых умников, но по большей части невежд, которые, дабы показаться понимающими, нередко нахально строят из себя архитекторов, берутся за руководство и в большинстве случаев портят проекты и модели, созданные теми, кто, посвятив себя науке и практике, строит разумно. И происходит это в ущерб потомкам, которые лишаются вследствие этого пользы, удобства, красоты, нарядности и величия, необходимых для построек и в особенности для тех, что предназначены служить обществу.

Парри работал также в церкви Сан Бернардо при монастыре монахов Монтеоливето, внутри, в двух капеллах, по обе стороны главных дверей. В той, что по правую руку, посвященной Троице, и написал Бога Отца, поддерживающего руками распятого Христа, наверху же Духа Святого в виде голубя среди хора ангелов, на одной из стен той же капеллы он в совершенстве написал фреской несколько святых. В другой, посвященной Богоматери, находятся Рождество Христово с несколькими женщинами, купающими его в деревянном корыте с женской грацией, выраженной чрезвычайно удачно. В отдалении, кроме того, несколько пастухов, пасущих овечек, в деревенской одежде того времени и весьма живо внимающих словам ангела, который приказывает им идти в Назарет. На другой стене – Поклонение волхвов, с повозками, верблюдами и всей свитой трех этих царей, которые, почтительно поднося свои дары, поклоняются Христу на лоне материнском. Помимо этого, он написал фреской на своде и в некоторых из наружных фронтонов несколько прекраснейших историй. Говорят, что, когда Парри выполнил эту работу, в Ареццо проповедовал брат Бернардин Сиенский, францисканский монах и человек святой жизни, который, приведя многих своих собратьев к истинной святости жизни и обратив многих других, решил построить для них церковь в Сарджано и модель поручил сделать Парри. Позднее же, услышав, что на расстоянии одной мили от города в роще близ источника совершалось много темных дел, он вышел как-то утром из Ареццо в сопровождении всего населения с большим деревянным крестом в руках, который он обычно носил с собой, и, произнося торжественную проповедь, велел разорить источник, срубить рощу и в ближайшее же время заложить часовенку, которая и была там построена в честь Богоматери под названием Санта Мариа делле Грацие. После чего он пожелал, чтобы внутри нее Парри собственноручно написал, что тот и сделал, Богородицу во славе с распростертыми руками, осеняющую своим покровом весь народ аретинский. Сия пресвятая Дева совершала и совершает там и ныне многочисленные чудеса. Впоследствии аретинская община воздвигла на этом месте прекраснейшую церковь, посреди которой и была помещена созданная Парри Богоматерь, вокруг которой и над алтарем было сделано много мраморных украшений с фигурами, о чем уже говорилось в жизнеописании Луки делла Роббиа и Андреа, его племянника, и о чем будет сказано по порядку в жизнеописаниях тех, чьи творения украшают сие святое место. Немного спустя Парри из благоговения к св. Бернардину изобразил сего святого мужа фреской на большом столбе Старого собора, где он написал в капелле, посвященной ему же, того же святого, прославленного на небесах, в окружении легиона ангелов с тремя поясными фигурами, а именно: по сторонам – Терпения и Бедности, а наверху – Целомудрия, ибо три добродетели эти сопровождали святого до самой смерти. Под ногами у него было несколько епископских митр и кардинальских шляп в доказательство того, что, презирая свет, он пренебрегал и подобными знаками достоинства, а под этими картинами был изображен город Ареццо, каким он был в те времена.

Вне собора Парри равным образом написал для сообщества Благовещения в часовенке, или табернакле, фреску с изображением Богоматери, которая, получая от ангела Благую Весть, вся содрогается от трепета, а на потолке крестового свода он в каждом углу написал по два ангела, летящих по воздуху и играющих на разных инструментах, и кажется, что играют они согласно, и будто слышится сладчайшая гармония; на стенах же – четыре святых, а именно по два с каждой стороны. Однако, насколько разнообразно выражал он свои замыслы, видно по двум столбам, несущим переднюю арку, там, где вход, ибо на одном изображена прекраснейшая Любовь, очень выразительно кормящая грудью ребенка, играющая с другим и ведущая третьего за руку, на другом же Вера, написанная по-новому и держащая в одной руке чашу и крест, а в другой плошку с водой, которую она выливает на голову ребенка, обращая его в христианство. Все эти фигуры несомненно лучше всех когда-либо написанных Парри в течение всей его жизни, мало того, они удивляют даже рядом с произведениями наших современников. Он же написал в самом городе в церкви Сант Агостино на монашеских хорах много фигур фреской, которые можно узнать по манере изображения одежды и по тому, что они длинны, стройны и изогнуты, как говорилось выше. В церкви Сан Джустино он написал в трансепте фреской св. Мартина верхом на лошади, отрезающего полу одежды, чтобы отдать ее нищему, и двух других святых. Также в епископстве, а именно на одной из наружных стен, он написал Благовещение, которое ныне наполовину уничтожено, так как долгие годы находилось на открытом воздухе. В приходской церкви того же города он расписал капеллу, которая ныне расположена поблизости от помещения попечительства и от сырости почти вся погибла. Поистине велико было невезение этого бедного живописца в отношении его работ, ибо почти большинство из них погибло либо от сырости, либо от разрушения. На одной из круглых колонн названной приходской церкви он написал фреской св. Винченция, а в церкви Сан Франческо, для семейства Вивиани, вокруг полурельефной Мадонны – несколько святых, выше же в арке – апостолов, на которых нисходит святой Дух, на своде несколько других святых, а сбоку – Христа с крестом на плечах, из ребра которого кровь изливается в чашу, вокруг же этого Христа несколько ангелов, отлично написанных. С противоположной стороны, для сообщества каменотесов, каменщиков и плотников в их капелле, посвященной четырем венчанным святым, он написал Богоматерь и названных святых с орудиями этих цехов в руках, внизу же, также фреской, – две истории из их деяний: как их обезглавливают и как их бросают в море. На этой фреске великолепны позы и мощь людей, поднимающих на плечи засунутые в мешки тела, чтобы отнести их к морю, ибо движения их живы и выразительны. Он написал также в Сан Доменико, возле главного алтаря, на правой стороне, фреску, изображающую Богоматерь, св. Антония и св. Николая, для семейства Альберти из Катенайи, где они были синьорами, пока это владение не было разорено и они не переселились в Ареццо и во Флоренцию, а что и те и другие Альберти принадлежат к одному и тому же роду, доказывается тем, что у них один и тот же герб. Правда, те, что в Ареццо, именуются ныне не дельи Альберти, а да Катенайя, а те, что во Флоренции, – не да Катенайя, а дельи Альберти. И помнится, что я видел и читал, что аббатство в Сассо, находившееся в Катенайских Альпах и ныне пришедшее в упадок и переведенное ниже и ближе к Арно, было построено теми же Альберти для конгрегации камальдульцев, ныне же им владеет монастырь дельи Анджели во Флоренции, который признает его за названным семейством, одним из самых знатных во Флоренции. В старой приемной братства Санта Мариа делла Мизерикордиа Парри написал Богоматерь, покрывающую мантией народ аретинский, где он изобразил портреты тех, кто в то время управлял этим благочестивым учреждением, одев их по обычаям того времени, и в числе их того, кого называли Браччо и которого ныне, когда говорят о нем, зовут богатым Лазарем, скончавшегося в 1422 году и оставившего все свои богатства и владения этому учреждению, которое обратило их на служение бедным во Христе, совершая святые деяния милосердия с великой любовью. С одной стороны рядом с этой Мадонной он поместил папу св. Григория, а с другой – св. Доната, епископа и покровителя аретинского народа. И так как этой работой Парри весьма угодил управляющим тогда этим братством, они заказали ему написать на доске темперой Богоматерь с младенцем на руках и нескольких ангелов, приоткрывающих ее мантию, под которой находится названный народ, внизу же святых Лаурентина и Пергентина, мучеников. Образ этот выносится ежегодно второго июня, и, после того как члены названного братства пронесут его торжественной процессией до церкви названных святых, его ставят на серебряную раку работы Форцоре, ювелира и брата Парри, в коей хранятся мощи названных святых Лаурентина и Пергентина. Итак, говорю я, его выносят, и названный алтарь устраивают под навесом на перекрестке, где находится названная церковь, ибо, будучи небольшой, она не может вместить народ, стекающийся на этот праздник. На пределле, на которую ставится этот образ, изображено небольшими фигурами мученичество этих двух святых, выполненных так хорошо, что для такой маленькой вещи это поистине чудо.

В Борго а Пьяно под выступом одного из домов находится табернакль работы Парри, внутри которого фреской написано Благовещение, получившее большое одобрение; а в сообществе Пураччоли в Сант Агостино он написал фреской прекраснейшую св. Екатерину, девственницу и мученицу. Равным образом в церкви Муриелло для сообщества клириков им написана св. Мария Магдалина в три локтя, а в Сан Доменико, там, где у входных дверей веревки колоколов, он расписал фреской капеллу св. Николая, внутри которой выполнил большое Распятие с четырьмя фигурами так хорошо, что кажется, будто оно только что написано. В арке он написал две истории из жизни св. Николая, а именно когда он бросает золотые шары девственницам и когда он спасает двоих от смерти, где мы видим отлично написанного палача, приготовившегося отрубить им голову.

Когда Парри выполнял эту работу, он подвергся вооруженному нападению со стороны некоторых своих родственников, с которыми вел тяжбу из-за какого-то наследства, но, так как кое-кто тут же подоспел к нему на помощь, никакого вреда ему не причинили; тем не менее, как говорят, испытанный им страх послужил причиной того, что фигуры, им изображаемые, не только клонились на один бок, но и вид у них стал с тех пор почти всегда испуганный. А так как ему много раз приходилось страдать от злых языков и от укусов зависти, он в той же капелле изобразил историю о горящих языках, с несколькими дьяволами, окружающими и разводящими костер, на котором они горят, в небе же был изображен Христос, их проклинающий, а сбоку были написаны следующие слова: а linqua dolosa (Злым языком).

Парри был великим старателем в своем искусстве и рисовал отменно, о чем свидетельствуют многие собственноручные его рисунки, которые мне доводилось видеть, в особенности целый фриз из двадцати историй из жития св. Доната, выполненные им для его сестры, которая была превосходной вышивальщицей. Полагают, что это предназначалось для обрамления главного алтаря Епископства. Да и в нашей книге хранятся несколько листов с прекрасными его рисунками, сделанными пером. Портрет Парри написан Марком из Монтепульчано, учеником Спинелло, в монастырском дворе обители Св. Бернарда Аретинского.

Прожил он пятьдесят шесть лет, но сам себе укоротил жизнь тем, что был от природы человеком мрачным, уединенным и не в меру прилежным в изучении своего искусства и в своей работе. Он был похоронен в церкви Сант Агостино, в той же самой гробнице, в которой покоится прах отца его Спинелло. Смерть его огорчила всех мастеров, его знававших.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАЗАЧЧО ИЗ САН ДЖОВАННИ ДИ ВАЛЬДАРНО ЖИВОПИСЦА

Таков уж обычай природы, что когда она создает человека превосходного в какой-либо деятельности, то сплошь да рядом создает его не в единственном числе, но в то же самое время и где-нибудь поблизости от него создает и другого, с ним соревнующегося, чтобы они могли принести пользу друг другу доблестью и соперничеством. И помимо исключительной пользы для самих соревнующихся это безмерно воспламеняет и души потомков их, вселяя в них стремление со всяческим старанием и всяческим трудолюбием достичь тех почестей и той славной известности, коими, как они повседневно слышат, громко прославляются их предки. А что это действительно так и бывает, доказала Флоренция, породившая в течение одного поколения Филиппо, Донато, Лоренцо, Паоло Учелло и Мазаччо, из которых каждый был в своем роде превосходнейшим и благодаря которым не только сошла на нет грубая и неуклюжая манера, коей придерживались до того времени, но и прекрасные их творения возбудили и воспламенили души их потомков настолько, что занятие их делом достигло того величия и того совершенства, которые мы видим во времена наши. За это мы поистине весьма обязаны тем первым, кои своими трудами указали нам правильный путь, ведущий к высшей ступени. Что же касается доброй манеры живописи, то ею главным образом обязаны мы Мазаччо, ибо именно он, стремясь достигнуть славы, понял (поскольку живопись есть не что иное, как воспроизведение при помощи только рисунка и красок живых произведений природы такими, какими они ею порождены), что тот, кто в совершенстве этому будет следовать, и может именоваться превосходным. Так как, говорю я, Мазаччо это понял, то это и послужило причиной того, что он благодаря неустанным своим занятиям научился столькому, что может быть назван в числе первых, устранивших большую часть трудностей, несовершенства и препятствий в искусстве, и что именно он и положил начало прекрасным позам, движениям, порывам и живости, а также некоей рельефности поистине настоящей и естественной, чего до него никогда еще не делал ни один живописец. Обладая величайшей рассудительностью, он обратил внимание на то, что все те фигуры, у которых ступни ног не ступали на землю и не сокращались, а стояли на цыпочках, лишены всякого достоинства и манеры в самом существенном и что те, кто так их изображает, обнаруживают непонимание сокращений. И хотя этим делом занимался Паоло Учелло и кое-что сделал для облегчения этой трудности, тем не менее Мазаччо начал изображать сокращения на разные лады и с любой точки зрения гораздо лучше, чем кто-либо до тех пор это делал. Он писал свои работы с должной цельностью и мягкостью, согласуя телесный цвет лиц и обнаженных частей тела с цветом одежды, которую он любил изображать с немногими и простыми складками, как это бывает в живой действительности. И это принесло большую пользу художникам, за что он достоин похвалы как изобретатель, ибо поистине работы, созданные до него, можно назвать написанными, те же, что принадлежат ему, – живыми, правдивыми и естественными по сравнению с теми, которые выполнялись другими.

Родом он был из местечка Сан Джованни ди Вальдарно, и говорят, что там и теперь еще можно видеть несколько фигур, написанных им в его первой молодости. Человеком он был весьма рассеянным и очень беспечным, подобно тем, у кого вся дума и воля сосредоточены лишь на вещах, имеющих отношение к искусству, и кто мало обращает внимания на себя и еще меньше на других. И так как он никогда и никак не хотел думать о житейских делах и заботах, в том числе даже о своей одежде, и имел обыкновение требовать деньги у своих должников лишь в случае крайней нужды, то вместо Томмазо, каково было его имя, его все звали Мазаччо, однако не за порочность, ибо от природы он был добрым, а за ту самую его рассеянность, которая не мешала ему с такой готовностью оказывать другим такие услуги и такие любезности, о которых и мечтать не приходилось.

Он начал заниматься искусством в то время, когда Мазолино да Паникале расписывал во флорентийской церкви Кармине капеллу Бранкаччи, следуя все время насколько мог по стопам Филиппо и Донато, хотя и в другом искусстве, и постоянно стараясь в своих работах изображать фигуры с возможно большей живостью и величайшей непосредственностью, наподобие действительности. И по сравнению с другими он рисовал и писал настолько по-новому, что произведения его смело могут выдержать сопоставление с любым современным рисунком и колоритом. Он был в высшей степени усердным в своей работе и удивительно искусным в преодолении трудностей перспективы, что можно видеть по истории с малыми фигурами, находящейся ныне в доме Ридольфо дель Гирландайо, где помимо Христа, исцеляющего бесноватого, изображены в перспективе прекраснейшие здания в такой манере, что в одно и то же время они видны и внутри и снаружи, ибо точка зрения для большей трудности выбрана не спереди, а с угла. Он в большей степени, чем другие мастера, старался изображать обнаженные тела и мало применявшееся до него сокращение фигур. Работал он с величайшей легкостью, одежды же писал, как говорилось, с большой простотой. Сохранился образ его работы, написанный темперой, с изображением Богоматери на коленях у св. Анны, с младенцем на руках. Образ этот ныне находится в Сант Амброджо во Флоренции, в капелле, что возле дверей, ведущих в приемную монахинь. В церкви Сан Никколо, что за Арно, на алтарной преграде находится еще один образ работы Мазаччо, написанный темперой, на котором, кроме Богоматери, которой ангел приносит благую весть, изображено в перспективе очень красивое здание со многими колоннами, и действительно помимо совершенного линейного построения он так передал удаление при помощи цвета, что здание это, постепенно бледнея, теряется из виду, в чем он обнаружил большое понимание перспективы. Во Флорентийском аббатстве он написал фреской на столбе, насупротив одного из тех, что несут арку главного алтаря, св. Ива Бретонского, изобразив его внутри ниши так, что ноги из-за низкой точки зрения сокращаются, а так как это никому другому так хорошо не удавалось, он заслужил немалые похвалы. А под названным святым на другом уровне он изобразил окружающих его вдов, сирот и бедняков, нуждам которых святой помогает. Также и в Санта Мариа Новелла он написал фреской под трансептом церкви Троицу, расположенную над алтарем св. Игнатия, по бокам же Богоматерь и св. Иоанна Евангелиста, созерцающих распятого Христа. По обе стороны находятся две коленопреклоненные фигуры, в которых, насколько можно судить, изображены заказчики работы; однако их едва видно, так как они закрыты позолоченным окладом. Но что там помимо фигур красивее всего, так это цилиндрический свод, изображенный в перспективе и разделенный на кессоны с розетками, уменьшающимися и сокращающимися так хорошо, что кажется, будто стена уходит вглубь. Он написал также в церкви Санта Мариа Маджоре, возле боковых дверей, ведущих к Сан Джованни, на доске в одной из капелл Богоматерь, св. Екатерину и св. Юлиана, а на пределле изобразил несколько малых фигур из жития св. Екатерины, а также св. Юлиана, убивающего отца и мать, в середине же изобразил Рождество Христово со свойственными его работам простотой и живостью.

В церкви Кармине в Пизе на доске, находящейся в одной из капелл трансепта, он написал Богоматерь с младенцем, в ногах же у нее несколько играющих ангелочков, один из коих, играющий на лютне, внимательно прислушивается к гармонии звуков. Вокруг Богоматери – св. Петр, св. Иоанн Креститель, св. Юлиан и св. Николай – фигуры, полные движения и жизни. Внизу, на пределле, изображены малыми фигурами истории из житий этих святых, а в середине волхвы, приносящие Христу дары, и в этой части несколько коней написаны с натуры так прекрасно, что лучше и не придумаешь, люди же в свите этих трех царей одеты в разнообразные одежды, в какие одевались в те времена. Наверху же, завершая названную доску, расположено в нескольких клеймах много святых вокруг Распятия. Полагают, что фигура святого в епископском одеянии, изображенная в этой церкви фреской возле дверей, ведущих в монастырь, принадлежит Мазаччо, я же уверен, что это работа фра Филиппо, его ученика.

По возвращении из Пизы он написал во Флоренции доску с обнаженными мужчиной и женщиной во весь рост, находящуюся ныне в доме Паллы Ручеллаи. Вскоре после этого, чувствуя, что во Флоренции ему не по себе, и побуждаемый влечением и любовью к искусству, он решил, дабы поучиться и превзойти остальных, отправиться в Рим. Так он и сделал и, приобретя там себе величайшую славу, расписал для кардинала Сан Клементе в церкви Сан Клементе капеллу, где фреской изобразил Страсти Христовы с разбойниками на кресте и истории из жития св. Екатерины-мученицы. Он расписал также много досок темперой, но все они во время римских неурядиц либо погибли, либо затерялись. Одна из них – в церкви Санта Мариа Маджоре в маленькой капелле возле ризницы; на ней четыре святых изображены так хорошо, что кажутся рельефными; в середине же – закладка церкви Санта Мариа делла Неве, где папа Мартин, написанный с натуры, намечает мотыгой основание церкви, а рядом с ним император Сигизмунд II. Как-то эту работу рассматривал со мной вместе Микеланджело, который очень похвалил ее и прибавил затем, что люди эти во времена Мазаччо еще были живы.

Последнему, когда Пизанелло и Джентиле да Фабриано расписывали в Риме стены церкви Санта Янни для папы Мартина, была заказана часть работы, но он, услышав, что Козимо деи Медичи, который ему много помогал и покровительствовал, возвратился из изгнания, уехал во Флоренцию, где ему была заказана капелла Бранкаччи в церкви Кармине ввиду смерти Мазолино да Паникале, которым она была начата. Прежде чем приступить к ней, он написал возле веревок колоколов в качестве опыта св. Павла, дабы показать улучшения, внесенные им в искусство. И в живописи этой он обнаружил поистине бесконечное умение, ибо голова этого святого, в котором он написал с натуры Бартоло да Анджолини, являет такую потрясающую силу, что кажется, будто этой фигуре недостает только речи. И тот, кто не знал, каков был св. Павел, взглянув на него, сразу увидит в нем благородство римской гражданственности, а вместе с тем и неукротимую твердость сей благочестивейшей души, целиком устремленной к заботам о вере. В этой же живописной работе он обнаружил также поистине удивительное понимание сокращения при точке зрения снизу вверх, о чем можно судить и ныне по ногам названного апостола, ибо не кто иной, как Мазаччо, полностью преодолел эту трудность, сравнительно с той старой неуклюжей манерой, в которой, как я говорил несколько выше, все фигуры изображались на цыпочках и которой все придерживались вплоть до него и никто не исправлял, а лишь он один раньше всех остальных преобразовал ее в хорошую манеру наших дней. В то время как он выполнял эту работу, происходило освящение названной церкви Кармине, и Мазаччо в память этого написал светотенью и зеленой землей во дворе над дверями, ведущими в монастырь, все освящение, как оно происходило: он изобразил там бесчисленное множество граждан в плащах и с капюшонами, которые следуют за процессией, и в их числе Филиппо Брунеллеско в деревянных сандалиях, Донателло, Мазолино да Паникале, своего учителя, Антонио Бранкаччи, заказавшего ему капеллу, Никколо да Удзано, Джованни да Биччи деи Медичи, Бартоломео Валори; они же изображены им в доме Симона Кореи, флорентийского дворянина. Он написал там и портрет Лоренцо Ридольфи, который в то время был послом Флорентийской республики в Венеции, и не только портреты вышеназванных благородных мужей, но и ворота монастыря, и привратника с ключами в руках. Это произведение в самом деле отличается великим совершенством, ибо Мазаччо сумел так хорошо разместить на поверхности этой площади людей по пяти и по шести в ряд, что они пропорционально и правильно уменьшаются в соответствии с точкой зрения, и это поистине чудо. И в особенности обращаешь внимание на то, что они совсем как живые, ибо ему удалось обдуманно изобразить этих людей не всех одного роста, но с должной наблюдательностью различить низких и толстых от высоких и худощавых, и стоят они всей ступней на одной и той же поверхности, причем ряды сокращаются так удачно, что и в натуре по-другому не бывает.

Когда он после этого вернулся к работам в капелле Бранкаччи, то, продолжая истории из жития св. Петра, начатые Мазолино, он закончил одну часть их, а именно истории с папским престолом, исцеление расслабленных, воскрешение мертвых и излечение хромых тенью Петра, идущего в храм вместе со св. Иоанном. Но самой примечательной кажется нам та, где св. Петр, чтобы уплатить подать, достает деньги по указанию Христа из внутренностей рыбы, ибо в одном из апостолов, стоящем в заднем ряду, мы видим изображение самого Мазаччо, выполненное им самим при помощи зеркала так хорошо, что он кажется совсем живым, а кроме того, примечательно, с каким пылом св. Петр вопрошает Христа и с каким вниманием апостолы, окружившие его в разных положениях, ожидают его решения, с телодвижениями столь выразительными, что поистине кажутся живыми; в особенности примечателен св. Петр, который старается достать деньги из внутренностей рыбы, с лицом, налившимся кровью оттого, что он наклонился; и более того, когда он платит подать, видно, с каким возбуждением он пересчитывает деньги и с какой жадностью и величайшим удовольствием сборщик податей разглядывает в своей руке уже полученные им монеты. Он написал также воскрешение царской дочери, совершаемое св. Петром и св. Павлом, хотя из-за смерти самого Мазаччо работа эта и осталась незавершенной и после него закончил ее Филиппино. В истории крещение св. Петром высокую оценку получила обнаженная фигура одного из новокрещеных, который дрожит, окоченев от холода; написанный с прекраснейшей рельефностью и в мягкой манере, он всегда вызывал почтение и восхищение художников, как старых, так и современных.

Вот почему капелла эта постоянно посещается и поныне бесчисленным множеством рисовальщиков и мастеров. В ней есть еще несколько голов очень живых и настолько прекрасных, что, по правде сказать, ни один мастер той поры так близко не подошел к современным мастерам, как Мазаччо. И потому труды его заслуживают несчетнейших похвал и главным образом за то, что он в своем мастерстве предвосхитил прекрасную манеру нашего времени. А доказательством истинности этого служит то, что все прославленные скульпторы и живописцы с того времени и поныне, упражнявшиеся и учившиеся в этой капелле, стали превосходными и знаменитыми, а именно фра Джованни да Фьезоле, фра Филиппо, Филиппино, ее завершивший, Алессио Бальдовинетти, Андреа дель Кастаньо, Андреа дель Верроккио, Доменико Гирландайо, Сандро Боттичелли, Леонардо да Винчи, Пьетро Перуджино, фра Бартоломео ди Сан Марко, Мариотто Альбертинелли и божественнейший Микеланджело Буонарроти. Также и Рафаэль Урбинский отсюда извлек начало прекрасной своей манеры, Граначчо, Лоренцо ди Креди, Ридольфо дель Гирландайо, Андреа дель Сарто, Россо, Франчабиджо, Баччо Бандинелли, Алонзо Спаньуоло, Якопо да Понтормо, Пьерино дель Вага и Тодо дель Нунциата и, в общем, все те, кто стремился научиться этому искусству, постоянно ходили учиться в эту капеллу, чтобы по фигурам Мазаччо усвоить наставления и правила для хорошей работы. И если я не перечислил многих иноземцев и многих флорентинцев, ходивших учиться в названную капеллу, то достаточно будет и этого, ибо куда стремятся главы искусства, туда же сбегаются прочие его члены. Однако, несмотря на то, что творения Мазаччо всегда пользовались таким уважением, все же существует у многих мнение и даже твердая уверенность в том, что деятельность его была бы еще гораздо более плодотворной для искусства, если бы смерть, похитившая его у нас в возрасте двадцати шести лет, не унесла его столь преждевременно. Но было ли это по причине зависти или потому, что все хорошее обычно бывает недолговечным, так или иначе, умер он во цвете лет и ушел от нас столь внезапно, что многие подозревали, скорее, отравление, чем иную случайность.

Говорят, что, когда Филиппо ди сер Брунеллеско услышал о его смерти, он сказал: «В лице Мазаччо нас постигла величайшая утрата», – и горевал о нем безутешно, тем более что покойник положил немало трудов, показывая ему многие правила перспективы и архитектуры. Погребен он в той же церкви Кармине в 1443 году, и если тогда же на гробницу его не было поставлено никакого памятника, ибо при жизни его мало ценили, то после смерти его не преминули почтить следующими эпитафиями:

сочинения Аннибала Каро:

Как живописец, я с природою сравнился.

Правдиво придавал любой своей работе

Движенье, жизнь и страсть. Великий Буонарроти

Учил всех остальных, а у меня учился.

и сочинения Фабио Сеньи:

Invida cur, lachesis, primo sub flore juventae

Pollice discindis stamina funereo?

Hoc uno occiso, innumeros occidis Apelles:

Picturae omnis obit, hoc obeunte, lepos.

Hoc Sole extincto, extinguuntur sydera cuncta.

Heu! decus omne pent, hoc pereunte, simul

(Лахезис, о для чего ты, завистница, знамением черным

Срезала юный цветок нежный нещадным перстом?

Так, поразив одного, Апеллес поразил несчетных

Живопись леность свою с этим одним погребла.

Так, лишь солнце погаснет, все звезды на небе,

С этим погибшим, увы! Гибнет прекрасное все).

(Перевод Ю. Н. Верховского)

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФИЛИППО БРУНЕЛЛЕСКО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

Многие, кому природа дала малый рост и невзрачную наружность, обладают духом, исполненным такого величия, и сердцем, исполненным столь безмерного дерзания, что они в жизни никогда не находят себе успокоения, пока не возьмутся за вещи трудные и почти что невыполнимые и не доведут их до конца на диво тем, кто их созерцает, и как бы недостойны и низменны ни были все те вещи, которые вручает им случай и сколько бы их ни было, они превращают их в нечто ценное и возвышенное. Поэтому отнюдь не следует морщить нос при встрече с особами, не обладающими на вид тем непосредственным обаянием и той привлекательностью, каковыми природа должна была бы при появлении его на свет наделить всякого, кто в чем-либо проявляет свою доблесть, ибо нет сомнения в том, что под комьями земли кроются золотоносные жилы. И нередко в людях тщедушнейшего склада рождается такая щедрость духа и такая прямота сердца, что, поскольку с этим сочетается и благородство, от них нельзя ожидать ничего, кроме величайших чудес, ибо они стремятся украсить телесное свое уродство силой своего дарования. Это явственно видно на примере Филиппо ди сер Брунеллеско, который был невзрачен собою не менее чем Форезе да Рабатта и Джотто, но который обладал гением столь возвышенным, что поистине можно утверждать, что он был ниспослан нам небом, чтобы придать новую форму архитектуре, которая сбилась с пути уже в течение нескольких столетий и на которую люди того времени тратили себе же назло несметные богатства, возводя сооружения, лишенные всякого строя, плохие по исполнению, жалкие по рисунку, полные самых причудливых измышлений, отличающиеся полным отсутствием красоты и еще хуже того отделанные. И вот, после того как на земле за столько лет не появилось ни одного человека, обладавшего избранной душой и божественным духом, небо возжелало, чтобы Филиппо оставил после себя миру самое большое, самое высокое и самое прекрасное строение из всех созданных не только в наше время, но и в древности, доказав этим, что гений тосканских художников, хотя и был потерян, но все же еще не умер. К тому же небо украсило его высокими добродетелями, из которых он обладал даром дружбы в такой степени, что никогда не было никого более нежного и любвеобильного, чем он. В суждении он был беспристрастен и там, где видел ценность чужих заслуг, не считался со своей пользой и с выгодой своих друзей. Он знал самого себя, многих наделил от избытка своего таланта и всегда помогал ближнему в нужде. Он заявил себя беспощадным врагом порока и другом тех, кто подвизался в добродетелях. Никогда попусту он не тратил времени, будучи всегда занят либо для себя, либо помогая другим в их работах, посещая друзей во время своих прогулок и постоянно оказывая им поддержку.

Говорят, что во Флоренции был человек самой доброй славы, весьма похвальных нравов и деятельный в своих делах, по имени сер Брунеллеско ди Липпо Лапи, у которого был дед, по прозванию Камбио, человек ученый и сын очень знаменитого в то время врача, именовавшегося магистр Вентура Бакерини. И вот, когда сер Брунеллеско взял себе в жены весьма благовоспитанную девицу из знатного семейства Спини, он как часть приданого получил дом, в котором и он, и его дети жили до самой своей смерти и который расположен против церкви Сан Микеле Бертелли, наискосок в закоулке, пройдя площадь дельи Альи. Между тем, в то время как он подвизался таким образом и поживал в свое удовольствие, у него в 1377 году родился сын, которого он в память своего уже покойного отца назвал Филиппо и рождение которого он отпраздновал, как только мог. А затем он досконально обучил его с детства основам словесности, в чем мальчик обнаружил такое дарование и столь возвышенный ум, что нередко переставал напрягать свои мозги, словно и не собираясь достигнуть в этой области большего совершенства; вернее, казалось, что он устремлялся мыслями к вещам более полезным. Сер Брунеллеско, который хотел, чтобы Филиппо, как и отец, сделался нотариусом или, как прадед, врачом, испытал от этого величайшее огорчение. Однако видя, что сын постоянно занимается искусными выдумками и ручными изделиями, он заставил его выучиться считать и писать, а затем приписал его к цеху золотых дел, с тем чтобы тот учился рисовать у одного из его друзей. Это произошло к великому удовлетворению Филиппо, который, начав учиться и упражняться в этом искусстве, через немного лет уже оправлял драгоценные камни лучше, чем старые мастера этого дела. Он работал чернью и исполнял крупные работы из золота и серебра, как, например, некоторые фигуры из серебра, вроде двух полуфигур пророков, находящихся на торцах алтаря св. Иакова в Пистойе, которые считались прекраснейшими вещами и которые он исполнил для церковного попечительства этого города, а также барельефные работы, в которых он показал такое значение этого ремесла, что волей-неволей талант его должен был выйти за границы этого искусства. Поэтому, завязав сношения с некоторыми учеными людьми, он стал вникать при помощи воображения в природу времени и движения, тяжестей и колес, размышляя о том, как их можно вращать и почему они приводятся в движение. И дошел до того, что собственными руками построил несколько отличнейших и прекраснейших часов. Однако он этим не довольствовался, ибо в душе его проснулось величайшее стремление к ваянию; а все это случилось после того, как Филиппо стал постоянно общаться с Донателло, юношей, который почитался сильным в этом искусстве и от которого ожидали очень многого; и каждый из них настолько ценил талант другого, и оба питали друг к другу такую любовь, что один, казалось, не мог жить без другого. Филиппо, который обладал очень большими способностями в самых различных областях, подвизался одновременно во многих профессиях; и недолго он ими занимался, как уже в среде сведущих людей его стали считать отличнейшим архитектором, как он это и показал во многих работах по отделке домов, как то: дома своего родственника Аполлонио Лапи на углу улицы деи Чаи, по дороге к Старому рынку, над которым он много постарался, пока его строил, а также за пределами Флоренции при перестройке башни и дома виллы Петрайи в Кастелло. Во дворце, занимаемом Синьорией, он наметил и разбил все те комнаты, где помещается контора служащих ломбарда, а также сделал там и двери, и окна в манере, заимствованной у древних, которою в то время не очень пользовались, так как архитектура в Тоскане была чрезвычайно грубой. Когда же затем во Флоренции нужно было сделать из липового дерева для братьев св. Духа статую кающейся св. Марии Магдалины на предмет помещения ее в одной из капелл, Филиппо, который исполнил много маленьких скульптурных вещиц и хотел показать, что может достигнуть успеха и в больших вещах, взялся за выполнение названной фигуры, которая, будучи закончена и поставлена на свое место, почиталась прекраснейшей вещью, но которая впоследствии, при пожаре этого храма в 1471 году, сгорела вместе со многими другими примечательными вещами.

Он много занимался перспективой, применявшейся в то время весьма плохо вследствие многих ошибок, которые в ней делали. Он много потерял на нее времени, пока сам не нашел способа, благодаря которому она могла сделаться правильной и совершенной, а именно путем начертания плана и профиля, а также путем пересечения линий, – вещь поистине в высшей степени остроумная и полезная для искусства рисования. Он настолько этим увлекся, что своей рукой изобразил площадь Сан Джованни с чередованием инкрустаций черного и белого мрамора на стенах церкви, которые сокращались с особым изяществом; подобным же образом он сделал дом Мизерикордии, с лавками вафельщиков и Вольта деи Пекори, а с другой стороны колонну св. Зиновия. Работа эта, снискавшая ему похвалы художников и людей, понимавших в этом искусстве, настолько его ободрила, что прошло немного времени, как он уже принялся за другую и изобразил дворец, площадь и лоджию Синьории вместе с навесом пизанцев и всеми постройками, которые видны кругом; работы эти явились поводом к тому, что пробудился интерес к перспективе в других художниках, которые с тех пор занимались ею с великим прилежанием. В особенности же он преподал ее Мазаччо, художнику в то время молодому и большому его другу, который сделал честь его урокам своими работами, как видно, например, по строениям, изображенным на его картинах. Не преминул он научить и тех, кто работал в интарсии, то есть в искусстве набора цветных сортов дерева, и настолько их воодушевил, что ему следует приписать хорошие приемы и много полезных вещей, достигнутых в этом мастерстве, а также много отличных произведений, которые в то время и на долгие годы приносили Флоренции славу и пользу.

Однажды мессер Паоло даль Поццо Тосканелли, возвращаясь после занятий и собираясь поужинать в саду с некоторыми из своих друзей, пригласил и Филиппо, который, слушая, как он рассуждает о математических искусствах, настолько с ним подружился, что научился у него геометрии. И хотя Филиппо не был человеком книжным, он, пользуясь естественными доводами повседневного опыта, настолько разумно ему все объяснял, что нередко ставил того в тупик. Продолжая в том же духе, он занимался Священным Писанием, неустанно принимая участие в спорах и проповедях ученых особ; и это благодаря его удивительной памяти настолько шло ему на пользу, что вышеназванный мессер Паоло, восхваляя его, говорил, что ему кажется, когда он слушает рассуждения Филиппо, будто это новый святой Павел. Кроме того, он в то время усердно изучал творения Данте, которые были им верно поняты в отношении расположения описанных там мест и их размеров, и, нередко ссылаясь на них в сравнениях, он ими пользовался в своих беседах. А мысли его только и были заняты тем, что он сооружал и измышлял замысловатые и трудные вещи. И никогда не встречался он с умом, более его удовлетворяющим, чем Донато, с которым он по-домашнему вел непринужденные разговоры, и оба черпали радость друг от друга и вместе обсуждали трудности своего ремесла.

Между тем Донато в то время как раз закончил деревянное распятие, которое впоследствии поместили в церковь Санта Кроче, во Флоренции, под фреской, написанной Таддео Гадди и изображавшей историю юноши, воскрешенного св. Франциском, и пожелал узнать мнение Филиппо; однако он в этом раскаялся, так как Филиппо ответил ему, что он, мол, распял мужика. Тот ответил: «Возьми кусок дерева и сам попробуй» (откуда и пошло это выражение), как об этом пространно повествуется в жизнеописании Донато. Посему Филиппо, который, хотя и имел повод для гнева, но никогда не гневался на что-либо ему сказанное, молчал в течение многих месяцев, пока не закончил деревянного распятия того же размера, но столь высокого качества и исполненного с таким искусством, рисунком и старанием, что, когда он послал Донато вперед к себе домой, как бы обманным образом (ибо тот не знал, что Филиппо сделал такую вещь), у Донато выскользнул из рук фартук, который был у него полон яиц и всякой снеди для совместного завтрака, пока он смотрел на распятие вне себя от удивления и от вида тех остроумных и искусных приемов, которыми Филиппо воспользовался для передачи ног, туловища и рук этой фигуры, настолько обобщенной и настолько цельной в своем расположении, что Донато не только признал себя побежденным, но и превозносил ее как чудо. Вещь эта находится в церкви Санта Мариа Новелла, между капеллой Строцци и капеллой Барди из Вернио, безмерно прославляемая и в наше время. Когда же этим самым обнаружилась доблесть обоих поистине отличных мастеров, мясной и льняной цехи заказали им для своих ниш в Орсанмикеле две мраморные фигуры, но Филиппо, взявшийся за другие работы, предоставил их Донато, и Донато один довел их до завершения.

Вслед за этим, в 1401 году, имея в виду ту высоту, которой достигла скульптура, был поставлен на обсуждение вопрос о новых двух бронзовых дверях для баптистерия Сан Джованни, так как с самой смерти Андреа Пизано не находилось мастеров, которые сумели бы за это взяться. Посему, оповестив об этом замысле всех находившихся в то время в Тоскане скульпторов, за ними послали и назначили им содержание и год времени на исполнение, каждому по одной истории; в числе их были призваны Филиппо и Донато, которые каждый порознь должны были сделать одну историю в соревновании с Лоренцо Гиберти, а также Якопо делла Фонте, Симоне да Колле, Франческо ди Вальдамбрина и Никколо д'Ареццо. Истории эти, законченные в том же году и выставленные для сравнения, оказались все весьма хороши и отличны друг от друга; одна была хорошо нарисована и плохо сработана, как у Донато, другая имела отличнейший рисунок и была тщательно сработана, но без правильного распределения композиции в зависимости от сокращения фигур, как это сделал Якопо делла Кверча; третья была бедна по замыслу и имела слишком мелкие фигуры, как разрешил свою задачу Франческо ди Вальдамбрина; хуже всех были истории, которые представили Никколо д'Ареццо и Симоне да Колле. Лучше всех была история, исполненная Лоренцо ди Чоне Гиберти. Она выделялась рисунком, тщательностью исполнения, замыслом, искусством и прекрасно вылепленными фигурами. Однако немногим ей уступала и история Филиппо, который изобразил в ней Авраама, приносящего Исаака в жертву. На ней же слуга, который в ожидании Авраама и пока пасется осел извлекает у себя из ноги занозу: фигура, заслуживающая величайших похвал. Итак, после того как истории эти были выставлены, Филиппо и Донато, которых удовлетворяла только работа Лоренцо, признали, что он в этом своем произведении превзошел их самих и всех остальных, сделавших другие истории. Итак, разумными доводами они убедили консулов передать заказ Лоренцо, доказав, что это пойдет на пользу обществу и частным лицам. И это было поистине добрым делом истинных друзей, доблестью, лишенной зависти, и здравым суждением в познании самих себя. За это они заслужили больше похвал, чем если бы создали сами совершенное произведение. Счастливы мужи, которые, помогая друг другу, наслаждались восхвалением чужих трудов, и сколь несчастливы ныне современники наши, которые, принося вред, этим не удовлетворяются, но лопаются от зависти, точа зубы на ближнего.

Консулы попросили Филиппо, чтобы он взялся за работу вместе с Лоренцо, и, однако, он этого не захотел, предпочитая быть первым в одном только искусстве, чем равным или вторым в этом деле. Поэтому свою историю, отлитую из бронзы, он подарил Козимо Медичи, и тот, впоследствии поместил ее в старую сакристию церкви Сан Лоренцо на лицевой стороне алтаря, где она находится и поныне; история же, исполненная Донато, была помещена в здании цеха менял.

После того как Лоренцо Гиберти получил заказ, Филиппо и Донато сговорились и решили вместе покинуть Флоренцию и провести несколько лет в Риме: Филиппо – чтобы изучать архитектуру, а Донато – скульптуру. Филиппо это сделал, желая превзойти и Лоренцо, и Донато настолько же, насколько архитектура более необходима для человеческих нужд, чем скульптура и живопись. И вот после того, как Филиппо продал маленькое имение, которым он владел в Сеттиньяно, оба они покинули Флоренцию и отправились в Рим. Там, увидев величие зданий и совершенство строения храмов, Филиппо обомлел так, что казалось, будто он был вне себя. Итак, задавшись целью измерить карнизы и снять планы всех этих сооружений, он и Донато, работая без устали, не щадили ни времени, ни издержек и не оставили ни одного места ни в Риме, ни в его окрестностях, не обследовав и не измерив всего того, что они могли найти хорошего. А так как Филиппо был свободен от домашних забот, он, жертвуя собой ради своих изысканий, не заботился ни о еде, ни о сне – ведь единственной целью его была архитектура, которая в то время уже погибла, – я имею в виду хорошие античные ордера, а не немецкую и варварскую архитектуру, которая была очень в ходу в его время. А носил он в себе два величайших замысла: один из них был восстановление хорошей архитектуры, так как он думал, что вновь обретя ее, он оставит по себе не меньшую память, чем Чимабуе и Джотто; другой – найти, если это было только возможно, способ возвести купол Санта Мариа дель Фьоре во Флоренции; задача была настолько трудная, что после смерти Арнольфо Лапи не нашлось никого, кто решился бы возвести его без величайших затрат на деревянные леса. Однако он об этом своем намерении ни разу не поделился ни с Донато, ни с кем бы то ни было, но не проходило дня, чтобы в Риме не обдумывал все трудности, возникавшие при строительстве Ротонды, способа возведения купола. Он отметил и зарисовал все античные своды и постоянно их изучал. А когда они случайно обнаруживали зарытые куски капителей, колонн, карнизов и подножий какого-нибудь здания, они нанимали рабочих и заставляли их копать, чтобы добраться до самого основания. Вследствие чего об этом стали распространяться слухи по Риму, и когда они, одетые кое-как, проходили по улице, им кричали: «кладокопатели», – так как народ думал, что это люди, занимающиеся колдовством для нахождения кладов. А поводом к этому было то, что они однажды нашли древний глиняный черепок, полный медалей. У Филиппо не хватало денег, и он перебивался, оправляя драгоценные камни для своих друзей – ювелиров.

Между тем как Донато вернулся во Флоренцию, он остался в Риме один и с еще большим прилежанием и рвением, чем прежде, неустанно подвизался в поисках развалин строений, пока не зарисовал все виды строений, храмов – круглых, четырех- и восьмиугольных, – базилик, акведуков, бань, арок, цирков, амфитеатров, а также и все храмы, построенные из кирпича, в которых он изучал перевязки и сцепления, а также кладку сводов; он заснял все способы связи камней, замковых и консольных, и, наблюдая во всех больших камнях дыру, выдолбленную на середине постели, он установил, что это для того самого железного прибора, который у нас называется «уливелла» и при помощи которого поднимаются камни, и снова ввел его в употребление, так что им с того времени снова стали пользоваться. Итак, им было установлено различие между ордерами: дорическим и коринфским, и эти изыскания его были таковы, что гений его приобрел способность воочию воображать себе Рим таким, каким он был, когда еще не был разрушен.

В 1407 году Филиппо стало не по себе от непривычного для него климата этого города, и вот, последовав совету друзей переменить воздух, он вернулся во Флоренцию, где за время его отсутствия многое успело прийти в негодность в городских постройках, для которых он по возвращении представил много проектов и дал много советов. В том же году попечители Санта Мариа дель Фьоре и консулы шерстяного цеха созвали совещание местных архитекторов и инженеров по вопросу о возведении купола; в числе их выступил Филиппо и посоветовал приподнять здание под крышей и не следовать проекту Арнольфо, но сделать фриз вышиной в пятнадцать локтей и проделать большое слуховое окно в середине каждой грани, так как это не только разгрузило бы плечи абсид, но и облегчило бы постройку свода. И так были сделаны модели, и приступили к их осуществлению. Когда спустя несколько месяцев Филиппо уже совсем поправился и однажды утром находился на площади Санта Мариа дель Фьоре вместе с Донато и другими художниками, беседа шла о древних произведениях в области скульптуры, и Донато рассказывал, что, возвращаясь из Рима, он выбрал путь через Орвието, чтобы посмотреть на столь прославленный мраморный фасад собора, исполненный разными мастерами и почитавшийся в те времена примечательным творением, и что, проезжая затем через Кортону, он зашел в приходскую церковь и увидел прекраснейший древний саркофаг, на котором была изваянная из мрамора история – вещь в то время редкая, так как не было еще раскопано их такое множество, как в наши дни. И вот, когда Донато, продолжая свой рассказ, стал описывать приемы, какие тогдашний мастер применил для исполнения этой вещи, и тонкость, которая в ней заключена наряду с совершенством и добротностью мастерства, Филиппо загорелся столь пламенным желанием ее увидеть, что прямо в чем был, в плаще, капюшоне и деревянной обуви, не сказавшись, куда идет, ушел от них и пешком отправился в Кортону, влекомый желанием и любовью, которые он питал к искусству. А когда он увидел саркофаг, тот так ему понравился, что он изобразил его в рисунке пером, с которым вернулся во Флоренцию, так что ни Донато, ни кто другой не заметили его отсутствия, думая, что он наверняка что-нибудь рисует или изображает. Возвратившись во Флоренцию, он показал рисунок гробницы, тщательно им воспроизведенный, чему Донато безмерно дивился, видя, какую любовь Филиппо питает к искусству. После чего он много месяцев оставался во Флоренции, где он втайне изготовлял модели и машины, все для постройки купола, в то же время, однако, водился и балагурил с художниками, и как раз тогда он и разыграл шутку с толстяком и с Маттео, и для развлечения очень часто ходил к Лоренцо Гиберти, чтобы помочь ему отделать то или другое в его работе над дверями баптистерия. Однако, услыхав, что речь идет о подборе строителей для возведения купола, он решил однажды утром вернуться в Рим, ибо полагал, что с ним будут больше считаться, если придется вызвать издалека, чем если бы он оставался во Флоренции.

Действительно, пока он был в Риме, вспомнили о его работах и его проницательнейшем уме, обнаружившем в его рассуждениях ту твердость и ту смелость, которых были лишены другие мастера, упавшие духом вместе с каменщиками, обессилевшие и уже больше не надеявшиеся найти способ возведения купола и сруба, достаточно крепкого, чтобы выдержать остов и вес столь огромной постройки. И вот было решено довести дело до конца и написать Филиппо в Рим с просьбой возвратиться во Флоренцию. Филиппо, который только этого и хотел, любезно согласился вернуться. Когда же по приезде его собралось правление попечителей собора Санта Мариа дель Фьоре с консулами шерстяного цеха, они сообщили Филиппо все затруднения – от малого до великого, – которые чинили мастера, присутствовавшие тут же вместе с ними на этом собрании. На что Филиппо произнес следующие слова: «Господа попечители, не подлежит сомнению, что великие дела встречают на своем пути препятствия; в каком другом, но в нашем деле их больше, чем вы это, быть может, предполагаете, ибо я не знаю, чтобы даже древние когда-либо возводили купол столь дерзновенный, каким будет этот; я же, не раз размышлявший о внутренних и наружных лесах и о том, как можно безопасно на них работать, так ни на что и не мог решиться и меня пугает высота постройки не менее чем ее поперечник. Действительно, если бы ее можно было возвести на круге, тогда достаточно было бы применить способ, который употребляли римляне при постройке купола Пантеона в Риме, так называемой Ротонды, но здесь приходится считаться с восемью гранями и вводить каменные связи и зубья, что будет делом весьма трудным. Однако памятуя, что храм этот посвящен Господу и Пречистой Деве, я уповаю на то, что доколе он строится во славу ей, она не преминет ниспослать премудрость тому, кто ее лишен, и приумножить силу, мудрость и таланты того, кто будет руководителем такого дела. Но чем же в таком случае могу я помочь вам, не будучи причастным к его исполнению? Сознаюсь, что, будь оно поручено мне, у меня без всякого сомнения хватило бы смелости найти способ возвести купол без стольких затруднений. Но я для этого еще ничего не обдумал, а вы хотите, чтобы я вам указал этот способ. Но как только вам, господа, заблагорассудится решить, что купол должен быть возведен, вы будете принуждены испробовать не только меня, ибо одних моих советов, как я полагаю, недостаточно для такого великого дела, но придется вам заплатить и распорядиться, чтобы в течение года в определенный день собрались во Флоренции зодчие, не только тосканские и итальянские, но и немецкие, и французские, и всех других народов, и предложить им эту работу с тем, чтобы после обсуждения и решения в кругу стольких мастеров за нее принялись и передали ее тому, кто вернее всех попадет в цель или будет обладать лучшим способом и рассуждением для выполнения этого дела. Дать вам другой совет или указать вам лучшее решение я не сумел бы». Консулам и попечителям понравились решение и совет Филиппо; правда, они предпочли бы, если бы он за это время приготовил модель и ее обдумал. Однако он притворился, что ему до этого нет дела, и даже распрощался с ними, говоря, что он получил письма, требовавшие его возвращения в Рим. Наконец консулы, убедившись, что ни их просьб, ни просьб попечителей недостаточно, чтобы его удержать, стали просить его через посредство многих его друзей, а так как он все не склонялся, то попечители однажды утром, а именно 26 мая 1417 года, выписали ему в подарок сумму денег, которая значится на его имя в расходной книге попечительства. И все это, чтобы его ублажить. Однако он, непреклонный в своем намерении, все-таки уехал из Флоренции и вернулся в Рим, где непрерывно работал над этой задачей, подходя и готовясь к завершению этого дела и полагая, – в чем он, впрочем, и был уверен, – что никто, кроме него, не сможет довести его до конца. Совет же выписать новых архитекторов был выдвинут им не для чего иного, как для того, чтобы они оказались свидетелями его гения во всем его величии, а отнюдь не потому, что он предполагал, что они получат заказ на постройку купола и возьмут на себя задачу, слишком для них трудную. И так протекло много времени, прежде чем прибыли, каждый из своей страны, те зодчие, которых вызвали издалека через флорентийских купцов, проживавших во Франции, в Германии, в Англии и в Испании и имевших поручение не жалеть денег, чтобы добиться от правителей этих стран посылки самых опытных и способных мастеров, какие только были в тех краях. Когда же наступил 1420 год, во Флоренции наконец собрались все эти зарубежные мастера, а также тосканские и все искусные флорентийские рисовальщики. Вернулся из Рима и Филиппо. Итак, все собрались в попечительстве Санта Мариа дель Фьоре в присутствии консулов и попечителей вместе с выбранными представителями из наиболее рассудительных граждан с тем, чтобы, выслушав мнение каждого по этому делу, вынести решение о том, каким способом возвести этот свод. И вот, когда их позвали на собрание, было выслушано мнение всех и проект каждого зодчего, обдуманный им на этот случай. И удивительно было слышать странные и различные заключения по такому делу, ибо кто говорил, что надо от уровня земли заложить столбы, на которые опирались бы арки и которые поддерживали бы тяжесть сруба; другие – что хорошо было бы сделать купол из туфа, чтобы облегчить его вес. Многие же сходились на том, чтобы поставить столб посередине и возвести шатровый свод, как во флорентийском баптистерии Сан Джованни. Немало было и таких, которые говорили, что хорошо было бы наполнить его изнутри землей и замешать в нее мелкие монеты так, чтобы, когда купол будет закончен, было разрешено каждому, кто захочет, брать этой земли, и таким образом народ в один миг растаскал бы ее без всяких расходов. Один Филиппо говорил, что свод может быть возведен без громоздких лесов и без столбов или земли, со значительно меньшей затратой на такое большое количество арок и, по всей вероятности, даже без всякого сруба.

Консулам, попечителям и всем присутствовавшим гражданам, которые ожидали услышать какой-нибудь стройный проект, показалось, что Филиппо сказал глупость, и они подняли его на смех, издеваясь над ним, отвернулись от него и сказали ему, чтобы он говорил о чем-нибудь другом и что слова его достойны только такого сумасшедшего, как он. На что, чувствуя себя обиженным, Филиппо возразил: «Господа, будьте уверены, что нет возможности возвести этот свод иначе, чем говорю я; и сколько бы вы надо мной ни смеялись, вы убедитесь (если только не пожелаете упорствовать), что другим путем поступать не должно и нельзя. Если же возводить его так, как я это задумал, необходимо, чтобы он круглился по дуге с радиусом, равным трем четвертям поперечника, и был двойным, с внутренними и внешними сводами, так, чтобы можно было проходить между теми и другими. А на углах всех восьми скатов здание должно быть сцеплено зубьями в толще кладки и точно так же опоясано венцом из дубовых балок по всем граням. К тому же необходимо подумать о свете, о лестницах и стоках, по которым вода могла бы уходить во время дождя. И никто из вас не подумал, что придется считаться с необходимостью внутренних лесов для исполнения мозаик и множества других труднейших работ. Я же, который уже вижу его построенным, знаю, что нет иного пути и иного способа возвести его, как тот, который я изложил». Чем больше Филиппо, разгоряченный речью, пытался сделать свой замысел доступным, так, чтобы они его поняли и ему поверили, тем больше вызывал он в них сомнений, тем меньше они ему верили и почитали его за невежду и болтуна. Поэтому после того, как его несколько раз отпускали, а он не хотел уходить, приказали наконец слугам вынести его на руках из собрания, считая его совсем сумасшедшим. Сей позорный случай был причиной того, что Филиппо впоследствии и рассказывал, как он не решался ходить по городу, опасаясь, как бы не сказали: «Смотрите на этого сумасшедшего». Консулы остались в собрании весьма смущенные как слишком трудными проектами первых мастеров, так и последним проектом Филиппо, по их мнению, глупым, так как им казалось, что он запутал свою задачу двумя вещами: во-первых, сделать купол двойным, что было бы огромной и бесполезной тяжестью; во-вторых, построить его без лесов. Филиппо же, потративший на работу столько лет, чтобы получить этот заказ, со своей стороны, не знал, что делать, и не раз готов был покинуть Флоренцию. Однако желая победить, он должен был вооружиться терпением, так как достаточно хорошо знал, что мозги его сограждан не так-то уж прочно удерживаются на одном решении. Правда, Филиппо мог бы показать маленькую модель, которую он держал про себя, однако показать ее он не захотел, зная по опыту малую рассудительность консулов, зависть художников и непостоянство граждан, благоволивших один одному, другой другому, каждый по своему вкусу. Да я этому и не удивляюсь, ибо в этом городке каждый считает себя призванным знать в этом деле столько же, сколько испытанные в нем мастера, в то время как очень мало таких, которые действительно понимают, – не в обиду им будь это сказано! И вот Филиппо стал добиваться порознь того, чего не мог сделать на заседании: беседуя то с одним из консулов, то с одним из попечителей, а также со многими из граждан и показывая им части своего проекта, он привел их к тому, что они решили поручить эту работу либо ему, либо одному из иноземных зодчих. Воодушевленные этим консулы, попечители и выборные граждане собрались вместе, и зодчие стали обсуждать этот предмет, однако они все до единого были разбиты и побеждены рассуждениями Филиппо. Рассказывают, что тогда-то и произошел спор о яйце, причем следующим образом: они якобы выразили желание, чтобы Филиппо во всех подробностях изложил свои мнения и показал свою модель так же, как они показали свои; но он этого не захотел и вот что предложил иноземным и отечественным мастерам: тот из них сделает купол, кто сумеет стоймя утвердить яйцо на мраморной доске и этим путем обнаружит силу своего ума. И вот, взяв яйцо, все эти мастера пытались утвердить его стоймя, но никто способа не нашел. Когда же сказали Филиппо, чтобы он это сделал, он изящно взял его в руки и, ударив его задком о мраморную доску, заставил его стоять. Когда же художники подняли шум, что и они также сумели бы сделать, Филиппо ответил, смеясь, что они и купол сумели бы построить, если бы увидели модель и рисунок. Так и решили поручить ему ведение этого дела и предложили ему сделать о нем более подробное сообщение консулам и попечителям.

И вот, вернувшись домой, он написал на листе свое мнение откровенно, как только мог, для передачи в магистрат в следующей форме. «Приняв во внимание трудности этой постройки, я нахожу, почтеннейшие господа попечители, что купол ни в коем случае не может быть правильным шаровидным сводом, так как верхняя его поверхность, на которой должен стоять фонарь, настолько велика, что нагрузка ее скоро привела бы к крушению. А между тем, как мне кажется, те зодчие, которые не имеют в виду вечность строения, этим самым лишены любви к грядущей славе своей и не знают, для чего они строят. Поэтому я и решился свести этот свод так, чтобы он имел изнутри столько же долей, сколько наружных стен, и чтобы он имел меру и дугу с радиусом, равным трем четвертям поперечника. Ибо такая дуга в своем изгибе поднимается все выше и выше, и когда будет нагружена фонарем, они будут взаимно друг друга укреплять. Свод этот должен иметь в своем основании толщину в три и три четверти локтя и должен быть пирамидальным извне до того места, где он смыкается и где должен находиться фонарь. Свод должен быть сомкнут на толщине одного с четвертью локтя; затем снаружи должно возвести другой свод, который в основании своем имел бы толщину в два с половиной локтя для защиты внутреннего свода от воды. Этот наружный свод должен сокращаться точно так же пирамидально, подобно первому, таким образом, чтобы он, как и внутренний, сомкнулся там, где начинается фонарь, имея в этом месте толщину в две трети локтя. На каждом углу должно быть по ребру – всего восемь, и на каждом скате по два, посередине каждого из них, – всего шестнадцать; ребра же эти, расположенные посередине между означенными углами, по два с внутренней и внешней стороны каждого ската, должны иметь при своем основании толщину в четыре локтя. Оба эти свода должны круглиться один вдоль другого, пирамидально сокращаясь в своей толщине в одинаковых отношениях, вплоть до вышины глазка, замыкаемого фонарем. Затем следует приступить к постройке этих двадцати четырех ребер вместе с заложенными между ними сводами, а также шести арок из крепких и длинных кусков мачиньо, прочно скрепленных процинкованными железными пиронами, а поверх этих камней наложить железные обручи, которые бы связывали означенный свод с его ребрами. Вначале кладка должна быть сплошной, без промежутков, вплоть до высоты пяти с четвертью локтей, а затем уже продолжать ребра и разделять своды. Первый и второй венец снизу должны быть сплошь завязаны поперечной кладкой из длинных известняковых камней так, чтобы оба свода купола на них покоились. А на высоте каждых девяти локтей обоих сводов должны быть проведены между каждой парой ребер маленькие своды, перевязанные прочным дубовым срубом, который бы скреплял ребра, поддерживающие внутренний свод; далее эти дубовые перевязи должны быть покрыты железными листами, имея в виду лестницы. Ребра должны быть целиком сложены из мачиньо и пьетрафорте, а также и самые грани целиком из пьетрафорте, причем и ребра, и своды должны быть связаны друг с другом вплоть до вышины двадцати четырех локтей, откуда уже может начинаться кладка из кирпича или туфа в зависимости от решения того, кому это будет поручено, так, чтобы это было, как можно легче. Снаружи над слуховыми окнами нужно будет провести галерею, которая в нижней своей части была бы балконом со сквозными перилами, высотой в два локтя, в соответствии с перилами нижних маленьких абсид, или которая, может быть, состояла бы из двух галерей, одна над другой, на хорошо изукрашенном карнизе и так, чтобы верхняя галерея была открыта. Вода с купола будет попадать на мраморный желоб шириной в одну треть локтя, который будет выбрасывать воду туда, где внизу желоб будет сложен из песчаника. Нужно сделать восемь угловых ребер из мрамора на внешней поверхности купола так, чтобы они имели должную толщину и выступали над поверхностью купола на один локоть, имея двускатный профиль и ширину в два локтя и являясь на всем своем протяжении коньком с двумя водосточными желобами по обе стороны; от основания своего до своей вершины каждое ребро должно пирамидально сокращаться. Кладка купола должна происходить, как описано выше, без лесов до вышины в тридцать локтей, а оттуда вверх – способом, который будет указан теми мастерами, кому это будет поручено, ибо в таких случаях учит сама практика».

Когда Филиппо это записал, он утром отправился в магистрат, и, после того как он им передал этот лист, они все обсудили, и, хотя они и не были на то способны, но, видя живость ума Филиппо и то, что никто из других зодчих не имел такого пыла, он же обнаруживал непреложную уверенность в своих словах, постоянно возражая одно и то же, так что казалось, что он несомненно воздвиг по крайней мере уже десять куполов, консулы, удалившись, порешили передать заказ ему, выразив, однако, желание хотя бы одним глазом на опыте убедиться в том, как возможно воздвигнуть этот свод без лесов, ибо все остальное они одобрили. Судьба пошла навстречу этому желанию, ибо как раз в то время Бартоломео Барбадори захотел построить капеллу в церкви Феличита и сговорился с Филиппо, который за это время и без лесов построил купол для капеллы, находящейся при входе в церковь направо, там, где сосуд для святой воды, исполненный им же; точно так же в это время он построил еще одну капеллу – со сводами для Стиатты Ридольфи в церкви Санто Якопо, что на Арно, рядом с капеллой большого алтаря. Эти работы его и явились причиной того, что делам его больше поверили, чем его словам. И вот консулы и попечители, которых записка его и виденные ими постройки укрепили в их доверии, заказали ему купол и после голосования назначили его главным руководителем работ. Однако они не стали с ним договариваться на высоту большую, чем в двенадцать локтей, говоря, что они еще посмотрят, как будет удаваться работа, и что если она удастся, как он их в этом уверял, они не преминут заказать ему остальное. Странным показалось Филиппо видеть в консулах и попечителях такое упорство и такое недоверие; и не будь он уверен, что он один мог довести это дело до конца, он и не приложил бы к нему руки. Но, исполненный желания стяжать себе славу, он это взял на себя и обязался довести работу до конечного совершенства. Записка его была переписана в книгу, в которой проведитор вел приходные и расходные счета на лес и мрамор, вместе с упомянутым выше его обязательством, и ему было назначено содержание на тех же условиях, на которых и раньше оплачивались главные руководители работ. Когда данный Филиппо заказ стал известен художникам и гражданам, одни это одобряли, другие порицали, каким, впрочем, всегда и бывало мнение черни, глупцов и завистников.

Пока заготовлялся материал, чтобы приступить к кладке, в среде мастеровых и граждан объявилась кучка недовольных: выступая против консулов и строителей, они говорили, что с этим делом поспешили, что подобная работа не должна производиться по усмотрению одного человека, и что им можно было бы простить, если бы у них не было достойных людей, каковыми они располагали с избытком; и что это нимало не послужит к чести города, ибо, случись какое-нибудь несчастье, как это подчас бывает при постройках, они могут навлечь на себя порицание в качестве людей, возложивших слишком большую ответственность на одного, и что, принимая во внимание вред и позор, которые от этого могут последовать для общественного дела, хорошо было бы, дабы обуздать дерзость Филиппо, приставить к нему напарника. Между тем Лоренцо Гиберти достиг большого признания, испытав свой талант на дверях Сан Джованни; то, что его любили некоторые весьма влиятельные особы, обнаружилось со всей очевидностью; действительно, видя, как росла слава Филиппо, они под предлогом любви и внимания к этой постройке добились у консулов и попечителей того, что Лоренцо был присоединен к Филиппо в качестве напарника. Какое отчаяние и какую горечь испытал Филиппо, услыхав о том, что сделали попечители, видно из того, что он готов был бежать из Флоренции; и не будь Донато и Луки делла Роббиа, которые утешали его, он мог потерять всякое самообладание. Поистине бесчеловечна и жестока злоба тех, кто, ослепленный завистью, подвергает опасности чужую славу и прекрасные творения ради тщеславного соперничества. Конечно, уже не от них зависело, что Филиппо не разбил модели, не сжег рисунки и меньше чем в полчаса не уничтожил всю ту работу, которую он вел в течение стольких лет. Попечители же, предварительно извинившись перед Филиппо, уговаривали его продолжать, утверждая, что изобретатель и творец этого строения – он и никто другой; а между тем они назначили Лоренцо то же содержание, что и Филиппо. Последний стал продолжать работу без особой охоты, зная, что ему одному придется сносить все тягости, сопряженные с этим делом, а честь и славу потом делить с Лоренцо. Однако твердо решив, что он найдет способ, чтобы Лоренцо не слишком долго выдержал эту работу, он продолжал вместе с ним по тому же плану, который был указан в записке, представленной им попечителям. Тем временем в душе Филиппо пробудилась мысль сделать модель, каковой до того времени еще ни одной не было сделано; и вот, взявшись за это дело, он заказал ее некоему Бартоломео, столяру, жившему около Студио. И в этой модели, имевшей соответственно как раз те же размеры, что и сама постройка, он показал все трудности, как, например, освещенные и темные лестницы, все виды источников света, двери, связи и ребра, а также сделал для образца кусок ордера галереи. Когда об этом узнал Лоренцо, он пожелал увидеть ее; но, так как Филиппо ему в этом отказал, он, разгневавшись, решил в свою очередь сделать модель для того, чтобы создавалось впечатление, что он недаром получает выплачиваемое ему содержание и что он тоже как-то причастен к этому делу. Из этих двух моделей та, которую сделал Филиппо, была оплачена в пятьдесят лир и пятнадцать сольди, как это явствует из распоряжения в книге Мильоре ди Томмазо от 3 октября 1419 года, а на имя Лоренцо Гиберти – триста лир за труды и расходы по изготовлению его модели, что, скорее, объяснялось любовью и расположением, которыми он пользовался, чем требованиями и надобностями постройки.

Мучение это продолжалось для Филиппо, на глазах которого это все происходило, до самого 1426 года, ибо Лоренцо называли изобретателем наравне с Филиппо; досада же настолько завладела душой Филиппо, что жизнь для него была полна величайших страданий. Поэтому, так как у него появились различные новые замыслы, он решил совсем от него отделаться, зная, насколько тот был непригоден для такой работы. Филиппо уже довел купол в обоих сводах до высоты в двенадцать локтей, а там уже должны были быть наложены каменные и деревянные связи, и, так как это было дело трудное, он решил поговорить об этом с Лоренцо, чтобы испытать, отдает ли себе тот отчет в этих трудностях. Действительно, он убедился в том, что Лоренцо и в голову не приходило думать о таких вещах, так как он ответил, что предоставляет это дело ему как изобретателю. Филиппо ответ Лоренцо понравился, так как ему казалось, что этим путем его можно отстранить от работы и обнаружить, что он не был человеком того ума, который ему приписывали его друзья и благоволение покровителей, устроивших его на эту должность. Когда все каменщики были уже набраны для работы, они ожидали приказания, чтобы начать выводить и связывать своды выше достигнутого уровня в двенадцать локтей, откуда купол начинает сходиться к своей вершине; а для этого они были принуждены уже строить леса, с тем чтобы рабочие и каменщики могли работать в безопасности, ибо высота была такова, что достаточно было взглянуть вниз, чтобы даже у самого смелого человека сжалось сердце и его охватила дрожь. Итак, каменщики и другие мастера ожидали распоряжения, каким способом строить связи подмостья, но так как ни от Филиппо, ни от Лоренцо не происходило никакого решения, каменщики и другие мастера стали роптать, не видя прежней распорядительности, а так как они, будучи людьми бедными, жили только трудами рук своих и сомневались, хватит ли у того и у другого зодчего духу довести это дело до конца, они оставались на постройке и, затягивая работу, как могли и умели заделывали и подчищали все то, что уже было построено.

В одно прекрасное утро Филиппо не явился на работу, но, обвязав себе голову, лег в постель и, непрерывно крича, приказал спешно нагреть тарелки и полотенца, притворяясь, что у него болит бок. Когда об этом узнали мастера, ожидавшие приказа к работе, они спросили Лоренцо, что же им делать дальше. Он ответил, что приказ должен исходить от Филиппо и что нужно его подождать. Кто-то сказал ему: «А ты разве не знаешь его намерений?» – «Знаю, – сказал Лоренцо, – но ничего не буду делать без него». А сказал он это, чтобы оправдать себя, ибо, никогда не видав модели Филиппо и ни разу, дабы не показаться невеждой, не спросив того о его планах, он говорил об этом деле на свой страх и отвечал двусмысленными словами, в особенности же зная, что он участвует в этой работе против воли Филиппо. Между тем, так как последний болел уже более двух дней, производитель работ и очень многие мастера из каменщиков ходили навещать его и настойчиво просили его сказать им, что же им делать. А он: «У вас есть Лоренцо, пускай, и он что-нибудь сделает», – и большего от него нельзя было добиться. Посему, когда это стало известно, возникло много толков и суждений, жестоко порицавших всю эту затею: кто говорил, что Филиппо слег от огорчения, что у него не хватило духу возвести купол и что, впутавшись в это дело, он уже раскаивается; а его друзья его защищали, говоря, что если это огорчение, то огорчение от обиды на то, что к нему приставили Лоренцо в сотрудники и что боль в боку вызвана переутомлением на работах. И вот за всеми этими пересудами дело не подвигалось, и почти что все работы каменщиков и каменотесов остановились, и они стали роптать против Лоренцо, говоря: «Получать жалование он мастер, но распоряжаться работами – не тут-то было. А что если не будет Филиппо? А что если Филиппо долго проболеет? Что он тогда будет делать? Чем же виноват Филиппо, что он болеет?» Попечители, видя, что они опозорены этими обстоятельствами, решили посетить Филиппо, и, явившись к нему, они сначала высказали ему сочувствие в недуге, а потом сообщили ему, в каком беспорядке находится постройка и в какую беду повергла их его болезнь. На это Филиппо ответил им словами, взволнованными как от притворной болезни, так и от его любви к своему делу: «Как! А где же Лоренцо? Почему он ничего не делает? Поистине удивляюсь я вам!» Тогда попечители ответили ему: «Он ничего не хочет делать без тебя». Филиппо им возразил: «А я делал бы и без него!» Этот остроумнейший и двусмысленный ответ их удовлетворил, и, оставив его, они поняли, что он был болен тем, что хотел работать один. Поэтому они послали к нему его друзей, чтобы они стащили его с постели, так как они намеревались отстранить Лоренцо от работы. Однако, придя на постройку и видя всю силу покровительства, которым пользовался Лоренцо, а также что Лоренцо получал свое содержание, не прилагая никаких усилий, Филиппо нашел иной способ его опозорить и вконец ославить его как малосведущего в этом ремесле и обратился к попечителям в присутствии Лоренцо со следующим рассуждением: «Господа попечители, если бы мы могли с такой же уверенностью располагать временем, отведенным нам для жизни, с какой мы уверены в своей смерти, не подлежит никакому сомнению, что мы видели бы завершение многих только начатых дел, в то время как они в действительности остаются незаконченными. Случай моего заболевания, через которое я прошел, мог лишить меня жизни и остановить постройку; посему, если когда-нибудь заболею я или, упаси Господи, Лоренцо, дабы один или другой мог продолжать свою часть работы, я полагал, что, подобно тому, как вашей милости было угодно разделить нам наше содержание, точно так же следовало бы разделить и работу, с тем, чтобы каждый из нас, подстрекаемый желанием показать свои знания, мог с уверенностью приобрести почет и оказаться полезным нашему государству. Между тем трудными являются как раз два дела, за которые надо взяться в настоящее время: одно – это подмостья, которые, дабы каменщики могли производить кладку, нужны внутри и снаружи постройки и на которых необходимо разместить людей, камни и известку, а также поместить краны для подъема тяжестей и другие подобные инструменты; другое – венец, который должен быть положен на уже построенные 12 локтей, который скрепил бы все восемь долей купола и завязал бы всю постройку так, чтобы тяжесть, давящая сверху, сжалась и стеснилась настолько, чтобы не было излишней нагрузки или распора, а все здание равномерно покоилось бы на самом себе. Итак, пускай Лоренцо возьмет себе одну из этих задач, ту, которая ему кажется более легкой, я же берусь без затруднений исполнить другую так, чтобы больше уже не терять времени». Услыхав это, Лоренцо ради своей чести вынужден был не отказаться ни от одной их этих двух работ и, хотя и не охотно, но решился взяться за венец как за более легкое дело, рассчитывая на советы каменщиков и вспоминая, что в своде церкви Сан Джованни во Флоренции был каменный венец, устройство которого он мог заимствовать отчасти, если не целиком. Итак, один взялся за подмостья, другой за венец, и оба закончили работу. Подмостья Филиппо были сделаны с таким талантом и умением, что о нем составили себе мнение поистине обратное тому, которое до того у многих о нем было, ибо мастера работали на них с такой уверенностью, втаскивали тяжести и спокойно ступали, как если бы стояли на твердой земле; модели этих подмостьев сохранились в попечительстве. Лоренцо же с величайшими затруднениями сделал венец на одной из восьми граней купола; когда он его кончил, попечители показали его Филиппо, который ничего им не сказал. Однако он вел беседу об этом с некоторыми из своих друзей, говоря, что нужно было сделать другие связи и положить их в обратном направлении, чем это сделали, что этот венец был недостаточен для того груза, который он нес, потому что стягивал меньше, чем нужно, и что содержание, которое платили Лоренцо, было вместе с заказанным ему венцом брошенными деньгами.

Мнение Филиппо получило огласку, и ему поручили показать, как приняться за дело, чтобы построить такой венец. А так как у него уже были сделаны рисунки и модели, он тотчас же их показал; когда же попечители и другие мастера их увидели, они поняли, в какую впали ошибку, покровительствуя Лоренцо, и, желая загладить эту ошибку и показать, что они понимают хорошее, они сделали Филиппо пожизненным распорядителем и главой всей этой постройки и постановили, чтобы ничего в этом деле не предпринималось иначе, как по его воле. А чтобы показать, что они признают его, они выдали ему сто флоринов, записанных на его имя по распоряжению консулов и попечителей 13 августа 1423 года рукой нотариуса попечительства Лоренцо Паоло и подлежащих выплате через Герардо, сына мессера Филиппо Корсини, и назначили ему пожизненное содержание из расчета по сто флоринов в год. И вот, приказав приступить к постройке, он вел ее с такой строгостью и с такой точностью, что не закладывалось ни одного камня без того, чтобы он не пожелал его видеть. С другой стороны, Лоренцо, оказавшись побежденным и как бы посрамленным, был настолько облагодетельствован и поддержан своими друзьями, что продолжал получать жалование, доказав, что он не может быть уволен раньше чем через три года. Филиппо для каждого малейшего случая все время приготовлял рисунки и модели приспособлений для кладки и подъемных кранов. Тем не менее многие злые люди, друзья Лоренцо, все-таки не переставали приводить его в отчаяние, непрерывно состязаясь с ним в изготовлении моделей, одну из которых представил даже некий мастер Антонио да Верцелли, а отдельные другие мастера, покровительствуемые и выдвигаемые то одним, то другим из граждан, которые этим обнаруживали свое непостоянство, малую осведомленность и недостаток понимания, имея в руках вещи совершенные, но выдвигая несовершенные и бесполезные. Уже были закончены венцы кругом по всем восьми граням купола, и воодушевленные каменщики работали не покладая рук. Однако, понуждаемые Филиппо более чем обычно, они из-за нескольких выговоров, полученных ими во время кладки, а также из-за многого другого, что случалось ежедневно, стали им тяготиться. Движимые этим, а также и завистью, старшины, их, собравшись, договорились и объявили, что эта работа тяжелая и опасная и что они не хотят возводить купола без высокой оплаты (хотя она была им увеличена, более чем то было принято), думая таким способом отомстить Филиппо и на этом выгадать. Не понравилось все это попечителям, а также и Филиппо, который, обдумав это, однажды в субботу вечером решил уволить их всех. Получив расчет, и не зная, чем все это дело кончится, они приуныли, в особенности, когда в ближайший же понедельник Филиппо принял на постройку десять ломбардцев; присутствуя на месте и говоря им: «делай здесь так, а там – так», он настолько обучил их в один день, что они работали в течение многих недель. А каменщики, со своей стороны, уволенные и потерявшие работу, а к тому же еще посрамленные, не имея работы столь выгодной, послали посредников к Филиппо: они-де охотно вернулись бы – и заискивали перед ним, как только могли. Он продержал их в течение многих дней в неизвестности: возьмет он их или нет; а потом принял вновь, на оплате меньшей, чем они получали раньше. Так, думая выгадать, они просчитались и, мстя Филиппо, причинили самим себе вред и позор.

Когда же толки уже прекратились и когда при виде той легкости, с какой возводилось это строение, пришлось как-никак признать гений Филиппо, люди беспристрастные уже полагали, что он обнаружил такую смелость, которую, быть может, еще никто из древних и современных зодчих не обнаруживал в своих творениях; а возникло это мнение потому, что он наконец показал свою модель. На ней каждый мог видеть ту величайшую рассудительность, с какой им были задуманы лестницы, внутренние и наружные источники света во избежание ушибов в темных местах, и сколько различных железных перил на крутых подъемах было им построено и рассудительно распределено, не говоря о том, что он даже подумал о железных частях для внутренних подмостьев на случай, если бы там пришлось вести мозаичные или живописные работы; а также, распределив в менее опасных местах водостоки, где закрытые, а где открытые, и проведя систему отдушин и разного рода отверстий для отвода ветра и для того, чтоб испарения и землетрясения не могли вредить, он показал, насколько ему пошли на пользу его изыскания в течение стольких лет, проведенных им в Риме. Принимая к тому же во внимание все, что он сделал для подноса, кладки, стыка и связи камней, нельзя было не быть охваченным трепетом и ужасом при мысли, что гений одного человека вмещает в себе все то, что совместил в себе гений Филиппо, который рос непрерывно и настолько, что не было вещи, которую он, как бы она ни была трудна и сложна, не сделал бы легкой и простой, что он и показал в подъеме тяжестей при помощи противовесов и колес, приводимых в движение одним волом, в то время как иначе шесть пар едва ли сдвинули бы их с места.

Постройка уже выросла на такую вышину, что было величайшим затруднением, однажды поднявшись, затем снова вернуться на землю; и мастера много теряли времени, когда ходили есть и пить, и сильно страдали от дневного жара. И вот Филиппо устроил так, что на куполе открылись столовые с кухнями и что там продавалось вино; таким образом, никто не уходил с работы до вечера, что было удобно для них и в высшей степени полезно для дела. Видя, что работа спорится и удается на славу, Филиппо настолько воспрянул духом, что трудился не покладая рук. Он сам ходил на кирпичные заводы, где месили кирпичи, чтобы самому увидеть и помять глину, а когда они были обожжены – собственной рукой, с величайшим старанием отбирал кирпичи. Он следил за каменотесами, чтобы камни были без трещин и прочные, и давал им модели подкосов и стыков, сделанные из дерева, воска, а то и из брюквы; также поступал он и с кузнецами для скоб янки. Он изобрел систему петель с головкой и крюков и вообще значительно облегчил строительное дело, которое, несомненно, благодаря ему достигло того совершенства, какого оно, пожалуй, никогда не имело у тосканцев.

Флоренция проводила 1423 год в безмерном благополучии и довольстве, когда Филиппо был выбран на должность приора от квартала Сан Джованни на май и июнь, в то время как Лапо Никколини был избран на должность «гонфалоньера правосудия» от квартала Санта Кроче. В списке приоров занесено: Филиппо ди сер Брунеллеско Липпи, чему не следует удивляться, ибо его так называли по имени его деда Липпи, а не по роду Лапи, как это следовало; так значится в этом списке, что, впрочем, применялось во множестве других случаев, как это хорошо известно каждому, кто видел книгу и кто знаком с обычаями того времени. Филиппо нес эти обязанности, а также другие должности в своем городе и в них всегда вел себя со строжайшей рассудительностью. Между тем он уже мог видеть, как оба свода начинали смыкаться около глазка, где должен был начинаться фонарь, и, хотя им было сделано в Риме и во Флоренции много моделей и того и другого из глины и из дерева, которых никто не видел, ему оставалось только решить окончательно, какую же из них принять к исполнению. Тогда же, собираясь закончить галерею, он сделал для нее целый ряд рисунков, оставшихся после его смерти в попечительстве, но ныне пропавших благодаря нерадивости должностных лиц. А в наши дни в целях завершения постройки была сделана часть галереи на одной из восьми сторон; но, так как она не соответствовала замыслу Филиппо, ее по совету Микеланджело Буонарроти забраковали и не достроили.

Кроме того, Филиппо собственноручно изготовил в соответствующих куполу пропорциях модель восьмигранного фонаря, которая поистине удалась ему на славу как по замыслу, так и по разнообразию своему и своим украшениям; он сделал в ней лестницу, по которой можно подняться к шару, – вещь поистине божественная, однако, так как Филиппо кусочком дерева, вставленным снизу, заткнул отверстие входа на эту лестницу, никто, кроме него, не знал, где начало ее подъема. Хотя его и хвалили и, хотя он со многих уже сбил зависть и спесь, он все же не мог воспрепятствовать тому, что все мастера, какие только были во Флоренции, увидев его модели, принялись тоже изготовлять модели разными способами, вплоть до того, что некая особа из дома Гадди решилась на то, чтобы состязаться перед судьями с моделью, которую сделал Филиппо. Он же как ни в чем не бывало смеялся над чужой самонадеянностью. И многие его друзья говорили ему, что он не должен показывать своей модели никому из художников, как бы они от нее не научились. А он им отвечал, что настоящая модель – одна, и что все другие – пустяки. Некоторые другие мастера поместили в свои модели части из модели Филиппо. Увидев это, он им говорил: «И эта Другая модель, которую сделает тот, будет тоже моей». Все безмерно хвалили его, однако, так как не виден был выход на лестницу, ведущую к шару, ему ставилось на вид, что модель его с изъяном. Тем не менее попечители порешили заказать ему эту работу, с тем уговором, однако, чтобы он им показал вход; тогда Филиппо, вынув из модели тот кусочек дерева, что был снизу, показал внутри одного из столбов лестницу, которую можно видеть и теперь, имеющую форму полости духового ружья, где с одной стороны проделан желоб с бронзовыми стременами, по которым, ставя сначала одну ногу, потом другую, можно подняться наверх. А так как он, состарившись, не дожил до того времени, чтобы увидеть завершение фонаря, он завещал, чтобы его построили таким, какой была модель и как он это изложил письменно; иначе, уверял он, постройка обрушится, так как свод, имея дугу с радиусом, равным трем четвертям поперечника, нуждается в нагрузке, чтобы быть более прочным. До своей смерти он так и не смог увидеть эту часть законченной, но все же довел ее до высоты нескольких локтей. Он успел отлично обработать и подвезти почти что все мраморные части, которые предназначались для фонаря, и на которые, глядя, как их подвозили, дивился народ: как это возможно, что он надумал нагрузить свод такой тяжестью. Многие умные люди полагали, что он этого не выдержит, и им казалось большим счастьем, что Филиппо все-таки довел его до этой точки, а что нагружать его еще больше – значило бы искушать Господа. Филиппо всегда над этим смеялся и, приготовив все машины и все орудия, необходимые для лесов, не терял ни минуты времени, мысленно предвидя, собирая и обдумывая все мелочи, вплоть до того, как бы не обились углы обтесанных мраморных частей, когда их будут поднимать, так что даже все арки ниш закладывались в деревянных лесах; в остальном же, как было сказано, имелись его письменные распоряжения и модели. Творение это само свидетельствует о том, насколько оно прекрасно, возвышаясь от уровня земли до уровня фонаря на 134 локтя, в то время как сам фонарь имеет 36 локтей, медный шар – 4 локтя, крест – 8 локтей, а все вместе 202 локтя, и можно с уверенностью сказать, что древние в своих строениях никогда не достигали такой высоты и никогда не подвергали себя столь великой опасности, желая вступить в единоборство с небом, – ведь поистине кажется, будто оно с ним вступает в единоборство, когда видишь, что оно вздымается на такую высоту, что горы, окружающие Флоренцию, кажутся подобными ему. И, правда, кажется, что небо ему завидует, так как постоянно, целыми днями стрелы небесные его поражают.

Во время работы над этим произведением Филиппо построил много других зданий, которые мы ниже и перечислим по порядку: он своей рукой изготовил модель капитула церкви Санта Кроче во Флоренции для семьи Пацци – вещь богатую и очень красивую; также модель дома фамилии Бузини для двух семейств и далее – модель дома и лоджии детского приюта Инноченти; своды лоджии были построены без лесов, способом, который и поныне может наблюдать каждый. Говорят, что Филиппо вызывали в Милан, чтобы сделать модель крепости для герцога Филиппо Мариа, и что он поэтому поручил заботу о постройке означенного детского приюта своему ближайшему другу Франческа делла Луна. Последний сделал вертикальное продолжение одного из архитравов, что архитектурно неправильно; и вот, когда Филиппо вернулся и на него накричал за то, что тот сделал такую вещь, он ответил, что заимствовал это от храма Сан Джованни, который построен древними. Филиппо сказал ему: «В этом здании одна-единственная ошибка; а ты ею как раз и воспользовался». Модель приюта, исполненная рукой Филиппо, простояла много лет в здании шелкового цеха, что у ворот Санта Мариа, так как с ней очень считались для той части здания приюта, которая оставалась неоконченной; ныне модель эта пропала. Для Козимо Медичи он сделал модель обители регулярных каноников во Фьезоле – очень удобное, нарядное, веселое и в общем поистине великолепное архитектурное произведение. Церковь, перекрытая цилиндрическими сводами, очень просторна, и ризница удобна во всех отношениях, как, впрочем, и все остальные части монастыря. Следует принять во внимание, что, будучи принужден расположить уровни этого строения на склоне горы, Филиппо весьма рассудительно использовал нижнюю часть, где он разместил погреба, прачечные, печи, стойла, кухни, дровяные и прочие склады, все как нельзя лучше; таким образом он в долине разместил всю нижнюю часть строения. Это дало ему возможность построить на одном уровне: лоджии, трапезную, больницу, новициат, общежитие, библиотеку и прочие главные помещения монастыря. Все это построил на свои средства великолепный Козимо Медичи, движимый как своим благочестием, которое он всегда и во всем проявлял к христианской религии, так и тем расположением, которое он питал к отцу Тимотео из Вероны, отменнейшему проповеднику этого ордена; к тому же, дабы лучше наслаждаться его беседой, он построил в этом монастыре много комнат для себя и проживал в них с удобствами. Истратил же Козимо на эту постройку, как явствует из одной записи, сто тысяч скуди. Филиппо также спроектировал модель крепости в Викопизано, а в Пизе – модель старой крепости. Там же им был укреплен морской мост, и опять-таки он дал проект соединения моста с двумя башнями новой крепости. Точно так же он исполнил модель укреплений гавани в Пезаро, а вернувшись в Милан, он сделал много проектов для герцога и для собора этого города по заказу его строителей.

В это время во Флоренции начали строить церковь Сан Лоренцо, согласно постановлению прихожан, которые главным распорядителем постройки избрали настоятеля, человека, мнящего себя в этом деле и занимавшегося архитектурой как любитель, для своего развлечения. Уже начата была постройка кирпичных столбов, когда Джованни ди Биччи деи Медичи, обещавший прихожанам и настоятелю построить за свой счет ризницу и одну из капелл, пригласил однажды утром Филиппо на завтрак и после всяких бесед спросил его, что он думает о начале постройки Сан Лоренцо и каково вообще его мнение. Уступая просьбам Джованни, Филиппо пришлось высказать свое мнение, и, не желая ничего скрывать от него, он во многом осудил это предприятие, затеянное человеком, который, пожалуй, имел больше книжной мудрости, чем опыта в такого рода постройках. Тогда Джованни спросил Филиппо, можно ли сделать что-либо и более красивое. На что Филиппо отвечал: «Без сомнения, и я удивляюсь вам, как вы, будучи главой этого дела, не отпустили несколько тысяч скуди и не построили церковного здания с отдельными частями, достойными как самого места, так и стольких находящихся в нем славных могил, ибо с вашей легкой руки и другие будут изо всех сил следовать вашему примеру при постройке своих капелл, и это тем более, что от нас не останется иной памяти, кроме построек, которые свидетельствуют о своем создателе в течение сотен и тысяч лет». Воодушевленный словами Филиппо, Джованни решил построить ризницу и главную капеллу вместе со всем церковным зданием. Правда, принять в этом участие пожелало не более чем семь семейств, так как другие не имели средств; то были Рондинелли, Джирони делла Стуфа, Нерони, Чаи, Мариньолли, Мартелли и Марко ди Лука, капеллы же их должны были быть выстроены в трансепте храма. В первую очередь продвинулась постройка ризницы, а затем мало-помалу и сама церковь. А так как церковь была очень длинна, стали постепенно отдавать и другие капеллы прочим гражданам, правда, только прихожанам. Не успели закончить перекрытие ризницы, как Джованни деи Медичи умер и остался Козимо, его сын, который, будучи более щедрым, чем отец, и имея пристрастие к памятникам, закончил ризницу, первое построенное им здание; и это доставило ему такую радость, что он с тех пор до самой смерти не переставал строить. Козимо торопил эту постройку с особым жаром; и, пока начиналась одна вещь, он заканчивал другую. Но эту постройку он так полюбил, что почти все время на ней присутствовал. Его участие было причиной того, что Филиппо закончил ризницу, а Донато исполнил лепные работы, а также каменное обрамление маленьких дверей и большие бронзовые двери. Козимо заказал гробницу своего отца Джованни под большой мраморной плитой, поддерживаемой четырьмя балясинами, посередине ризницы, там, где облачаются священники, а для других членов своего семейства – отдельные усыпальницы для мужчин и женщин. В одной из двух маленьких комнат по обе стороны алтаря ризницы он поместил в одном из углов водоем и кропильницу. Вообще видно, что в этом здании вещи все до одной сделаны с великой рассудительностью.

Джованни и другие руководители постройки в свое время распорядились, чтобы хор был как раз под куполом. Козимо это отменил по желанию Филиппо, который значительно увеличил главную капеллу, задуманную раньше в виде маленькой ниши, для того чтобы можно было придать хору тот вид, какой он имеет в настоящее время; когда капелла была закончена, оставалось сделать средний купол и остальные части церкви. Однако и купол, и церковь были перекрыты только после смерти Филиппо. Церковь эта имеет длину в 144 локтя, и в ней видно много ошибок; такова, между прочим, ошибка в колоннах, стоящих непосредственно на земле, без того, чтобы под них был подведен цоколь вышиной, равной уровню оснований пилястров, стоящих на ступенях; и это придает хромой вид всему зданию, благодаря тому что пилястры кажутся короче колонн. Причиной всему этому были советы его преемников, которые завидовали его славе, а при жизни его состязались с ним в изготовлении моделей; между тем некоторые из них были в свое время посрамлены сонетами, написанными Филиппо, а после его смерти они ему за это отомстили не только в этом произведении, но и во всех тех, которые перешли к ним после него. Он оставил модель и закончил часть канониката того же Сан Лоренцо, где он сделал двор с галереей длиной в 144 локтя.

Пока шла работа над этим зданием, Козимо деи Медичи захотел построить себе свой дворец и сообщил о своем намерении Филиппо, который, отложив в сторону всякие другие заботы, сделал ему прекраснейшую и большую модель для этого дворца, каковой он хотел расположить за церковью Сан Лоренцо, на площади, отъединенным со всех сторон. Искусство Филиппо проявилось в этом настолько, что строение показалось Козимо слишком роскошным и большим, и, испугавшись не столько расходов, сколько зависти, он не приступил к его постройке. Филиппо же, пока работал над моделью, не раз говорил, что благодарит судьбу за случай, заставивший его работать над вещью, о которой он мечтал много лет, и столкнувший его с человеком, который хочет и может это сделать. Но, услыхав решение Козимо, не желавшего браться за такое дело, он от досады разбил свою модель на тысячи кусков. Однако Козимо все-таки раскаялся, что не принял проект Филиппо, после того, как он уже осуществил другой проект; и тот же Козимо часто говорил, что ему никогда не приходилось беседовать с человеком, обладающим большим умом и сердцем, чем Филиппо.

Кроме того, Филиппо сделал еще одну модель – очень своеобразного храма дельи Анджели для благородного семейства Сколари. Он остался неоконченным и в том состоянии, в каком его можно видеть в настоящее время, так как флорентинцы истратили деньги, положенные в банк для этой цели, на другие нужды города или, как говорят некоторые, на войну, которую они как раз вели с Луккой. На модель же они истратили те деньги, которые тоже были отложены Никколо да Уццано для постройки университета, как об этом пространно повествуется в другом месте. Если бы этот храм дельи Анджели был действительно закончен по модели Брунеллеско, он оказался бы одним из самых исключительных произведений Италии, хотя и в настоящем своем виде он заслуживает величайших похвал. Листы с планом и законченным видом этого восьмигранного храма, исполненные рукой Филиппо, находятся в нашей книге наряду с другими рисунками этого мастера.

Также и для мессера Луки Питти сделал Филиппо проект роскошного и великолепного дворца, вне Флоренции, за воротами Сан Никколо, и в месте имени Рушано, во многом, однако, уступающий тому, который Филиппо начал для того же Питти в самой Флоренции; он довел его до второго ряда окон в таких размерах и с таким великолепием, что в тосканской манере не было построено ничего более исключительного и более пышного. Двери этого дворца – в два квадрата, вышиной в 16, шириной в 8 локтей, первые и вторые окна во всем подобны дверям. Своды двойные, и все здание построено столь искусно, что трудно себе представить более прекрасную и великолепную архитектуру. Строителем этого дворца был флорентийский архитектор Лука Фанчелли, который выполнил для Филиппо много построек, а для Леон-Баттисты Альберти – по заказу Лодовико Гонзага, – главную капеллу флорентийского храма Аннунциаты. Альберта взял его с собой в Мантую, где он исполнил целый ряд произведений, женился, жил и умер, оставив после себя наследников, которые до сих пор по его имени зовутся Луки. Дворец этот несколько лет тому назад купила светлейшая синьора Леонора Толедская, герцогиня флорентийская, по совету своего супруга, светлейшего синьора герцога Козимо. Она настолько расширила его кругом, что насадила огромнейший сад внизу, частью на горе и частью на склоне, и наполнила его в прекраснейшей разбивке всеми сортами садовых и диких деревьев, устроив очаровательнейшие боскеты из бесчисленных сортов растений, зеленеющих во все времена года, не говоря о фонтанах, ключах, водостоках, аллеях, садках, вольерах и шпалерах и бесконечном множестве других вещей, поистине достойных великодушного государя; но о них я умолчу, ибо нет возможности для того, кто их не видел, как-либо вообразить себе все величие их и всю их красоту. И поистине герцогу Козимо ничего не могло достаться в руки более достойного могущества и величия его духа, чем этот дворец, который, можно подумать, действительно был построен мессером Лукою Питти по проекту Брунеллеско именно для его светлейшего высочества. Мессер Лука оставил его неоконченным, отвлеченный теми заботами, которые он нес ради государства; наследники же его, не имевшие средств его достроить, чтобы предотвратить его разрушение, были рады, уступив его, доставить удовольствие синьоре герцогине, которая, пока была жива, все время на него тратила средства, не настолько, однако, чтобы могла надеяться так скоро достроить его. Правда, будь она жива, она, судя по тому, что я недавно узнал, была бы способна истратить на это в один год сорок тысяч дукатов, чтобы увидеть дворец если не достроенным, то, во всяком случае, доведенным до отличнейшего состояния. А так как модель Филиппо не нашлась, ее светлость заказала другую Бартоломео Амманати, отменнейшему скульптору и архитектору, и работы продолжаются по этой модели; уже сделана большая часть двора, рустованного, подобно наружному фасаду. И вправду всякий, созерцающий величие этого произведения, поражается, как гений Филиппо мог охватить столь огромное здание, поистине великолепное не только в своем наружном фасаде, но также в распределении всех комнат. Я оставлю в стороне прекраснейший вид и то подобие амфитеатра, которое образуют очаровательнейшие холмы, окружающие дворец со стороны городских стен, ибо, как я уже сказал, слишком далеко увлекло бы нас желание полностью об этом высказаться, и никто, не видавший этого собственными глазами, никогда не смог бы вообразить себе, насколько этот дворец превосходит какое бы то ни было иное царственное строение.

Говорят также, что Филиппо были изобретены машины для райка церкви Сан Феличе, что на площади в том же городе, на предмет представления, или, вернее, празднования Благовещения по обряду, совершавшемуся во Флоренции в этом месте, согласно древнему обычаю. Это была поистине удивительная вещь, и свидетельствовала она о таланте и изобретательстве того, кто ее создал: действительно, в вышине было видно, как движется небо, полное живых фигур и бесконечных светочей, которые, словно молнии, то вспыхивали, то вновь потухали. Однако я не хочу, чтобы показалось, что я ленюсь рассказать, каково в точности было устройство этой машины, ибо дело это совсем разладилось, и уже нет в живых тех людей, которые могли бы говорить об этом как очевидцы, а надежды на то, чтобы это было восстановлено, уже нет, так как в этом месте уже больше не живут как прежде камальдульские монахи, а живут монахи ордена св. Петра-мученика; в особенности же потому, что и у кармелитов уничтожили такого рода машину, так как она оттягивала вниз матицы, подпиравшие крышу. Филиппо, дабы вызвать такое впечатление, приладил между двумя балками, из тех, которые поддерживали крышу церкви, круглое полушарие, вроде пустой миски или, вернее, таза для бритья, обращенное полостью вниз; это полушарие было сделано из тонких и легких дощечек, вправленных в железную звезду, которая вращала это полушарие по кругу; дощечки сходились к центру, уравновешенному по оси, проходившей через большое железное кольцо, вокруг которого вертелась звезда из железных прутьев, поддерживавших деревянное полушарие. И вся эта машина висела на еловой балке, крепкой, хорошо обшитой железом и лежавшей поперек матиц крыши. В эту балку было вправлено кольцо, которое держало на весу и в равновесии полушарие, казавшееся человеку, стоящему на земле, настоящим небесным сводом. А так как оно на внутреннем крае своей нижней окружности имело несколько деревянных площадок, достаточно, но не более того поместительных, чтобы на них можно было стоять, а на высоте одного локтя, также внутри, имелся еще железный прут, – на каждую из этих площадок ставился ребенок лет двенадцати и на высоте полутора локтей опоясывался железным прутом таким образом, что не мог упасть, даже если бы он этого захотел. Эти дети, которых всего было двенадцать, прикрепленные таким образом к площадкам и наряженные ангелами с золочеными крыльями и с волосами из золотой пакли, брали в положенное время друг друга за руки и, когда они ими двигали, казалось, что они пляшут, в особенности же потому, что полушарие все время вращалось и находилось в движении, а внутри полушария над головой ангелов было три круга или гирлянды светочей, получавшихся при помощи особо устроенных лампадок, которые не могли опрокидываться. С земли светочи эти казались звездами, а площадки, покрытые хлопком, казались облаками. От упомянутого выше кольца ответвлялся очень толстый железный прут, на конце которого было другое кольцо с прикрепленной к нему тоненькой бечевкой, достигавшей, как будет сказано ниже, до самой земли. А так как упомянутый выше толстый железный прут имел восемь веток, размещенных по дуге, достаточной, чтобы заполнить пространство полого полушария, и, так как на конце каждой ветки были площадки величиной с тарелку, на каждую из них ставился ребенок лет девяти, крепко привязанный железкой, прикрепленной к вершине ветки, однако настолько свободно, что он мог поворачиваться во все стороны. Эти восемь ангелов, поддерживаемые упомянутым выше железным прутом, снижались при помощи постепенно опускаемого блока из полости полушария на восемь локтей ниже уровня поперечных балок, несущих крышу, причем таким образом, что они были видны, но сами не закрывали вида тех ангелов, которые помещались по кругу внутри полушария. Внутри этого «букета из восьми ангелов» (так именно его называли) находилась медная мандорла, полая изнутри, в которой во многих отверстиях помещались особого рода лампадки в виде трубочек, насаженных на железную ось, которые, когда нажималась спускная пружина, все прятались в полость медного сияния; покуда же пружина оставалась не нажатой, все горящие светильники были видны сквозь его отверстия. Как только «букет» достигал положенного ему места, тоненькая бечевка опускалась при помощи другого блока, и сияние, привязанное к этой бечевке, тихо-тихо спускалось и доходило до помоста, на котором разыгрывалось праздничное действо, а на этом помосте, где сияние как раз и должно было остановиться, было возвышение в виде седалища с четырьмя ступеньками, в середине которого было отверстие, куда отвесно упирался заостренный железный конец сияния. Под этим седалищем находился человек, и, когда сияние доходило до своего места, он незаметно вставлял болт в него, и оно стояло отвесно и неподвижно. Внутри сияния стоял мальчик лет пятнадцати в облике ангела, опоясанный железом и ногами прикрепленный к сиянию при помощи болтов так, чтобы он не мог упасть; однако для того чтобы он мог встать на колени, этот железный пояс состоял из трех кусков, которые, когда он становился на колени, легко вдвигались друг в друга. И когда «букет» был опущен и сияние поставлено на седалище, тот же человек, который вставлял болт в сияние, отпирал железные части, связывавшие ангела, так, что он, выйдя из сияния, шел по помосту и, дойдя до того места, где была Дева Мария, приветствовал ее и произносил весть. Затем, когда он возвращался в сияние, и снова зажигались светильники, которые потухали во время его выхода, человек, скрывавшийся внизу, снова заковывал его в те железные части, которые его держали, вынимал болт из сияния, и оно поднималось, в то время как ангелы в «букете» и те, которые вращались в небе, пели, производя впечатление, будто все это было настоящим раем; в особенности же потому, что помимо хора ангелов и «букета» около скорлупы полушария еще был Бог Отец, окруженный ангелами, подобными упомянутым выше и поддерживаемыми при помощи железных приспособлений, так что и небо, и «букет», и Бог Отец, и сияние с бесконечными светочами, и сладчайшая музыка – все это поистине являло вид рая. Но этого мало: для того чтобы можно было открывать и запирать это небо, Филиппо сделал две большие двери в пять квадратных локтей каждая, имевшие на нижней своей поверхности железные и медные валы, которые ходили по особого рода желобам; желоба же эти были настолько гладки, что, когда при помощи небольшого блока тянули за тонкую бечевку, прикрепленную с обеих сторон, дверь, по желанию, отворялась или затворялась, причем обе створки одновременно сходились и расходились, скользя по желобам. Таким устройством дверей достигалось, с одной стороны, то, что, когда их сдвигали, они вследствие своей тяжести шумели наподобие грома, с другой – то, что они, когда были затворены, служили помостом, чтобы одевать ангелов и приготовлять другие вещи, нужные внутри. Итак, все эти приспособления и многие другие были изобретены Филиппо, хотя некоторые и утверждают, что их изобрели гораздо раньше. Как бы то ни было, хорошо, что мы о них рассказали, так как они совсем вышли из употребления.

Однако, возвращаясь к Филиппо, надо сказать, что слава и имя его настолько выросли, что за ним издалека посылал всякий, кому нужно было строить, дабы иметь проекты и модели, исполненные рукой такого человека; и для этого пускались в ход дружественные связи и очень большие средства. Так, в числе других маркиз Мантуанский, желая заполучить его, весьма настоятельно написал об этом флорентийской Синьории, которая и отправила его в Мантую, где он в 1445 году исполнил проекты для постройки плотин на реке По и целый ряд других вещей по воле этого государя, который бесконечно обласкал его, говоря, что Флоренция столь же достойна иметь Филиппо своим гражданином, сколь и он достоин иметь своим отечеством такой благородный и прекрасный город. Точно так же и в Пизе граф Франческо Сфорца и Никколо да Пиза, которые были превзойдены им в некоторых фортификационных работах, хвалили его в его присутствии, говоря, что, если бы каждое государство имело такого человека, как Филиппо, оно могло бы считать себя защищенным и без оружия. Кроме того, и во Флоренции Филиппо дал проект дома семейства Барбадори, около башни семейства Росси в Борго Сан Якопо, который, однако, не был построен; а также он сделал проект для дома семейства Джунтини на площади Оньисанти, на берегу Арно.

Впоследствии, когда капитаны гвельфской партии решили построить здание, а в нем залу и приемную для заседаний их магистрата, они это поручили Франческа делла Луна, который, начав работу, уже возвел постройку на десять локтей от земли и сделал в ней много ошибок, и тогда ее передали Филиппо, который придал дворцу ту форму и то великолепие, какие мы видим нынче. В этой работе ему пришлось состязаться с названным Франческо, которому многие покровительствовали; таков, впрочем, был его удел в течение всей его жизни, и он соревновался то с одним, то с другим, которые, воюя с ним, его постоянно мучили и очень часто пытались прославиться его проектами. В конце концов он дошел до того, что больше ничего не показывал и никому не доверял. Зала этого дворца ныне не служит нуждам капитанов гвельфской партии, так как после наводнения 1357 года, сильно попортившего бумаги банка, господин герцог Козимо ради большой сохранности этих весьма ценных бумаг поместил их и самую контору в эту залу. А для того чтобы управление партии, покинувшее залу, в которой помещается банк, и перебравшееся в другую часть этого же дворца, могло пользоваться старой лестницей, была по поручению его светлости заказана Джорджо Вазари новая, удобнейшая лестница, которая ныне ведет в помещение банка. По его рисунку был, кроме того, сделан филенчатый потолок, который, согласно замыслу Филиппо, покоился на нескольких каннелированных каменных пилястрах.

Вскоре после этого в церкви Санто Спирито проповедовал магистр Франческо Дзоппо, которого очень любили в этом приходе, и он напоминал в своей проповеди о монастыре, школе и в особенности о церкви, незадолго до того сгоревшей. И вот старейшины этого квартала Лоренцо Ридольфи, Бартоломео Корбинелли, Нери ди Джино Каппони и Горо ди Стаджо Дата, а также множество других граждан добились у Синьории распоряжения на постройку новой церкви Санто Спирито и попечителем назначили Стольдо Фрескобальди, который положил на это дело много забот, принимая к сердцу восстановление старой церкви, где одна из капелл и главный алтарь принадлежали его дому. Уже с самого начала, даже прежде чем были выручены деньги по смете на отдельные гробницы и от владельцев капелл, он из собственных средств истратил много тысяч скуди, которые были ему потом возмещены. Итак, после совещания, созванного на этот предмет, послали за Филиппо, чтобы он сделал модель со всеми частями, какие только возможны и необходимы для пользы и роскоши христианского храма; поэтому он приложил все свои усилия к тому, чтобы план этого здания был повернут в обратном направлении, так как он во что бы то ни стало хотел довести площадь перед церковью до берегов Арно, так, чтобы все проходившие здесь по пути из Генуи или с Риверы, из Луниджаны, из пизанской или луккской земли видели великолепие этого строения. Однако, так как многие этому воспрепятствовали, боясь, что разрушат их дома, желание Филиппо не осуществилось. Итак, он сделал модель церкви, а также обители для братии в том виде, в каком они существуют поныне. В длину церковь имела 161 локоть и в ширину – 54, и расположение ее настолько прекрасно, что в отношении ордера колонн и прочих украшений нет произведения более богатого, более красивого и более воздушного. И поистине, если бы не зловредное влияние тех, кто, представляясь, что понимает больше других, всегда портит прекрасно начатые вещи, это здание было бы ныне самым совершенным храмом христианства; однако даже в том виде, в каком он существует, он все же выше всякого другого по красоте и разбивке, хотя и не выполнен по модели, в чем можно убедиться по некоторым наружным неоконченным частям, не соответствующим внутреннему размещению, в то время как, несомненно, по замыслу модели должно было быть соответствие между дверью и обрамлением окон. Есть и другие приписываемые ему ошибки, о которых я умолчу и которых, думается, он бы не сделал, если бы сам продолжал постройку, ибо он все свои произведения доводил до совершенства с величайшей рассудительностью, осмотрительностью, талантом и искусством. Это творение его, как и прочие, свидетельствует о нем как о мастере поистине божественном.

Филиппо был большим шутником в беседе и очень остроумным в ответах, в особенности же, когда хотел подразнить Лоренцо Гиберти, который купил имение под Монте Морелло по имени Леприано; так как он на него тратил вдвое больше, чем получал дохода, оно стало ему в тягость, и он его продал. Когда же спросили Филиппо, что лучшее из сделанного Лоренцо, он отвечал: «Продажа Леприано», – вспомнив, быть может, о той неприязни, за которую он должен был ему отплатить.

Наконец, будучи уже очень старым, а именно шестидесяти девяти лет, он в 1446 году, 16 апреля, ушел в лучшую жизнь после многих трудов, положенных им на создание тех произведений, которыми он заслужил славное имя на земле и обитель упокоения на небесах. Бесконечно горевало о нем его отечество, которое узнало и оценило его гораздо больше после смерти, чем при жизни. Его похоронили с почтеннейшим погребальным обрядом и всяческими почестями в соборе Санта Мариа дель Фьоре, хотя семейная усыпальница его и находилась в церкви Сан Марко, под кафедрой около двери, где герб с двумя фиговыми листьями и зелеными волнами на золотом поле, так как его семья родом из феррарского края, а именно из Фикаруоло, вотчины на реке По, как о том свидетельствуют листья, обозначающие место, и волны, указывающие на реку. Его оплакивали бесчисленные его друзья, художники, в особенности же самые бедные, которым он постоянно оказывал благодеяния. Итак, прожив свой век по-христиански, он в мире оставил по себе благоухание своей доброты и своих великих доблестей.

Мне думается, о нем можно было бы утверждать, что от времен древних греков и римлян и до наших дней не было художника более исключительного и отменного, чем он. И он тем более заслуживает похвал, что в его время немецкая манера была в почете во всей Италии и применялась старыми художниками, как это видно на бесчисленных строениях. Он же вновь открыл древние обломы и восстановил тосканский, коринфский, дорический и ионический ордеры в их первоначальных формах.

Был у него ученик из Борго в Буджано, по прозванию Буджано, который исполнил водоем в сакристии церкви св. Репараты с изображением детей, выливающих воду, а также мраморный бюст своего учителя, сделанный с натуры и поставленный после его смерти в соборе Санта Мариа дель Фьоре, около двери, направо от входа, там же еще находится и нижеследующая надгробная надпись, начертанная там по воле государства, дабы почитать его после смерти так же, как он при жизни почитал свое отечество.

D. S.

Quantum Philippus architectus arte Daedalea valuerit; cum huius celeberrimi templi mira testudo, tum plures machinae divino ingenio ad eo adinventae documento esse possunt. Quapropter, oh eximias sui animi dotes, sindularesque virtutes eius b. m. corpus XV Kal. Maias anno MCCCC XLVI in hac humo supposita grata patria sepeliri jussit (Насколько зодчий Филиппо был доблестен в искусстве Дедала, могут свидетельствовать как удивительный купол его знаменитейшего храма, так и многие сооружения, изобретенные его божественным гением. Посему, ввиду драгоценных даров его духа и отменных его добродетелей, благодарное отечество распорядилось похоронить его тело на сем месте 15 мая 1446 года).

Другие, однако, дабы почтить его еще больше, прибавили следующие две надписи: Philippo Brunellesco antiquae architecturae instauratori S, P. Q. F. civi suo benemerenti (Филиппо Брунеллеско, возродителю древнего зодчества, сенат и народ флорентийский своему заслуженному гражданину).

Джованни Баттиста Строцци сочинил вторую:

Кладя на камень камень, так

Из круга в круг, я сводом ввысь метнулся,

Пока, возносясь за шагом шаг,

С небесной твердью не соприкоснулся.

Учениками его были еще Доменико с Луганского озера, Джеремия из Кремоны, который прекрасно работал в бронзе вместе с одним славянином, исполнившим много вещей в Венеции, Симоне, который, сделав в Орсанмикеле Мадонну для цеха аптекарей, умер в Виковаро, где он выполнял большую работу для графа Тальякоццо, флорентинцы Антонио и Никколо, которые в Ферраре в 1461 году сделали из металла большого бронзового коня для герцога Борсо, и многие другие, о которых слишком долго было бы упоминать в отдельности. В некоторых вещах Филиппо не везло, так как, не говоря о том, что у него всегда были противники, некоторые из его построек не были закончены ни при жизни его, ни впоследствии. Так, между прочим, очень прискорбно, что монахи монастыря дельи Анджели, как уже говорилось, не смогли закончить начатый им храм, так как истратили на ту часть, которую мы видим сейчас, свыше трех тысяч скуди, полученных частью от цеха Калималы, частью из банка, куда деньги эти были положены, капитал же истощился и здание осталось и стоит неоконченным. Посему, как это говорится в одном из жизнеописаний о Никколо да Уццано, тот, кто хочет оставить о себе память в этой жизни, сам должен об этом заботиться, пока жив, и ни на кого не полагаться. А то, что мы сказали об этом здании, можно было бы сказать о многих других, задуманных и начатых Филиппо Брунеллеско.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДОНАТО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

Донато, которого близкие называли Донателло и который именно так подписывался на некоторых своих произведениях, родился во Флоренции в 1383 году. Посвятив себя искусству рисунка, он сделался не только редчайшим скульптором и удивительным ваятелем, но был также опытным лепщиком, отличным перспективистом и высоко ценимым архитектором. Произведения его настолько отличались изяществом, хорошим рисунком и добросовестностью, что они почитались более похожими на выдающиеся создания древних греков и римлян, нежели все, что было кем-либо и когда-либо сделано. Поэтому ему по праву присвоена степень первого, кто сумел должным образом использовать применение барельефа для изображения историй, каковые и выполнялись им так, что по замыслу, легкости и мастерству, которые он в них обнаруживал, становится очевидным, что он обладал истинным пониманием этого дела и достиг красоты более чем обычной; поэтому он не только в этой области никем из художников не был превзойден, но и в наше время нет никого, кто бы с ним сравнялся.

Донателло с детства воспитывался в доме Руберто Мартелли, и своими добрыми качествами и усердием в работе он заслужил не только любовь хозяина, но и всего этого благородного семейства. В юности своей он исполнил много вещей, с которыми, однако, ввиду их большого количества, не очень считались. Произведение же его, которое создало ему имя и позволило его узнать таким, каким он был на самом деле, было Благовещение из мачиньо, находящееся во Флоренции, в церкви Санта Кроче, на алтаре капеллы семейства Кавальканти; он украсил эту вещь обрамлением, скомпонованным из гротесков, с базой из разнообразных и переплетающихся узоров и с венчающей ее аркой в четверть круга; кроме того, он прибавил шесть детских фигур, которые держат гирлянды и, точно как бы от страха перед высотой, обнимаются и этим ободряют друг друга. Но превыше всего обнаружил он великий свой талант и искусство в фигуре Девы Марии, которая, испугавшись внезапного появления ангела, робко и нежно склоняется в почтительном поклоне, обернувшись с прекраснейшей фацией к приветствующему ее вестнику, так что на лице ее написано все смирение и благодарность, которая воздается тому, кто дарует неожиданное, и которая должна быть тем больше, чем этот дар драгоценнее. Помимо этого, Донато показал в одеждах Мадонны и ангела, как хорошо они облекают тело и как мастерски переданы складки, а в отделке обнаженных частей фигур он пытался воссоздать красоту древних, которая была скрыта уже в течение стольких лет. Словом, он проявил так много легкости и умения в этом произведении, что трудно большего пожелать от замыслов и от исполнения, от орудия и от техники. В этой же церкви под перегородкой около фрески Таддео Галди он исполнил с удивительным старанием деревянное распятие. Закончив его и считая, что он сделал исключительную вещь, он показал ее своему ближайшему другу Филиппо Брунеллеско, чтобы узнать его мнение; Филиппо же, который, со слов Донато, ожидал гораздо большего, увидев распятие, слегка улыбнулся. Заметив это, Донато стал просить его во имя их дружбы высказать свое мнение, на что Филиппо, который был человеком благороднейшим, ответил ему, что, по его мнению, на кресте распят мужик, а не тело, каким оно должно было быть у Иисуса Христа, который обладал тончайшим сложением и во всех частях своего тела был самым совершенным человеком, который когда-либо родился. Донато, почувствовав себя уязвленным, и притом глубже, чем он думал, поскольку он рассчитывал на похвалу, ответил: «Если бы делать дело было бы так же легко, как судить о нем, тогда мой Христос показался бы тебе Христом, а не мужиком; поэтому возьми-ка кусок дерева и попробуй сам». Филиппо, не говоря больше ни слова, принялся, вернувшись домой, тайком от всех за работу над распятием, и, стремясь во что бы то ни стало превзойти Донато, дабы самому не пришлось отказаться от собственного суждения, он после долгих месяцев довел свою работу до высшего совершенства. После этого однажды утром он пригласил Донато к себе позавтракать, и Донато принял приглашение. Когда они шли вместе с Филиппо к его дому и дошли до Старого рынка, Филиппо кое-что купил и, передав покупки Донато, сказал: «Иди с этими вещами домой и подожди меня там, я сейчас же вернусь». И вот, когда Донато вошел в дом, он сразу же увидел распятие, сделанное Филиппо, хорошо освещенное, и, остановившись, чтобы разглядеть его, он убедился, что оно доведено до такого совершенства, что, сраженный, полный смятения и как бы вне себя, выпустил узел, который держал в руках, и оттуда выпали яйца, сыр и всякая снедь, и все рассыпалось и разбилось. Но он продолжал удивляться и стоял, словно остолбенев, когда вошел Филиппо и со смехом сказал ему: «Что это ты затеял, Донато? Чем же мы будем завтракать, ежели ты все рассыпал?» «Что до меня, – отвечал Донато, – я на сегодняшнее утро свою долю получил, если хочешь свою, возьми ее, но только не больше; тебе дано делать святых, а мне – мужиков».

Для храма Сан Джованни в этом же городе Донато исполнил гробницу папы Джованни Коша, который был лишен сана Констанцским собором: заказ этот он получил от Козимо деи Медичи, который был большим другом Коша. На этой гробнице Донато исполнил собственными руками фигуру покойного из золоченой бронзы, а из мрамора – фигуры Надежды и Любви, Микелоццо же, его ученик, сделал Веру. В том же храме, напротив, находится другая работа Донато: кающаяся Мария Магдалина, из дерева, истощенная постами и подвижничеством, – вещь прекрасная и отлично сделанная, в которой всюду в совершенстве и с большим пониманием передана анатомия. На Старом рынке, на гранитной колонне, исполнена рукой Донато отдельно стоящая фигура Изобилия из твёрдого камня; она сделана настолько хорошо, что заслужила высокие похвалы художников и всех понимающих людей. Колонна, на которой помещается эта статуя, находилась раньше в церкви Сан Джованни в числе других гранитных колонн внутренней колоннады; она была оттуда изъята, и на место ее была поставлена другая колонна, каннелированная, которая раньше стояла посредине храма и на которой была статуя Марса, снятая с нее в то время, когда флорентинцы были обращены в христианскую веру. Будучи еще юношей, он исполнил для фасада Флорентийского собора пророка Даниила из мрамора и потом сидящего св. Иоанна Евангелиста, в четыре локтя вышиной, в простой одежде, – произведение, вызвавшее высокие похвалы. Там же, на том же углу фасада, который поворачивает на Виа Кокомеро, можно видеть между двух колонн старика, его же работы, который ближе к античной манере, чем всякое другое его произведение; на челе его можно прочитать те думы, которые прожитые годы приносят людям, одряхлевшим от времени и забот. Далее, внутри той же церкви он исполнил кафедру под органом и над дверью старой ризницы из незаконченных, как уже говорилось, фигур, которые, однако, поистине производят впечатление живых и движущихся. В этом отношении можно о нем сказать, что он работал столько же руками, сколько и расчетом, ибо ведь многие произведения заканчиваются и кажутся прекрасными в том помещении, где их делают, но, будучи затем оттуда вынесенными и помещенными в другое место, при другом освещении или на большей высоте, получают совершенно иной вид и производят впечатление как раз обратное тому, какое они производили на своем прежнем месте. Напротив, Донато создавал свои фигуры таким образом, что в том помещении, где он работал, они не достигали и половины того, чем они были там, куда предназначались и где они казались гораздо лучше. Для новой ризницы этой же самой церкви он сделал рисунок тех младенцев, что держат гирлянды, опоясывающие весь фриз, а также рисунок фигур, предназначавшихся для стекол круглого окна под куполом, то есть для того окна, где изображено Венчание Богоматери; рисунок этот намного лучше композиции других круглых окон, как в этом легко убедиться воочию. В том же городе, в Сан Микеле ин Орто, он исполнил для цеха мясников мраморную фигуру св. Петра, которую можно видеть на месте, – фигуру удивительную и исполненную с мудрым расчетом, а для цеха льнопрядильщиков – св. Марка Евангелиста, который был заказан ему совместно с Филиппо Брунеллеско, но которого он впоследствии закончил один, с согласия Филиппо. Фигура эта была выполнена Донато с таким расчетом, что, пока она стояла на земле, люди не понимающие не могли оценить ее достоинства, и консулы этого цеха решили не пускать ее в работу; однако Донато попросил все же разрешения поднять ее на место, утверждая, что он хочет им показать, что если он над нею еще поработает, то получится уже не прежняя, а совершенно новая фигура. Так и поступили. Донато же запаковал ее на две недели, а затем, не делая никаких исправлений, открыл ее и привел всех в восхищение.

Для цеха оружейников он исполнил вооруженную фигуру св. Георгия, полную жизни; голова его выражает красоту юности, смелость и доблесть в оружии, некий гордый и грозный порыв и изумительное движение, оживляющее камень изнутри. И, конечно, ни в одной современной нам скульптуре не найти столько жизни, ни в одном мраморе столько одухотворенности, сколько природа и искусство вложили в это произведение руками Донато. А на пьедестале, который поддерживает сень, венчающую эту статую, он низким рельефом изобразил святого, поражающего змия, на коне, заслужившем высокую оценку и много похвал, впереди – другой низкий рельеф с полуфигурой Бога Отца. А на той части фасада, что против церкви, он исполнил из мрамора в античном, так называемом коринфском ордере совершенно вне всякой немецкой манеры, по заказу цеха торговцев, сень для двух статуй, которые он, однако, не захотел сделать, так как не сошелся в цене. Фигуры эти после его смерти были отлиты из бронзы Андреа Верроккио, как об этом будет сказано в своем месте. Из мрамора же им было изваяно для переднего фасада колокольни Флорентийского собора четыре статуи размером в пять локтей каждая: две из них, сделанные с натуры, находятся посредине: одна – Франческо Содерини в молодости, другая – Джованни ди Бардуччо Керикини, которую ныне называют Дзукконе; ее считают самой редкостной и прекрасной из всего, что он когда-либо сделал; сам Донато, когда хотел поклясться так, чтобы ему поверили, говорил: «Клянусь моим Дзукконе»; а в то время, как он работал над ним, он приговаривал, обращаясь к нему: «Говори же, говори, чтоб ты лопнул!» Со стороны же канониката он исполнил над дверью в колокольню Авраама, собирающегося принести в жертву Исаака, а также и другого пророка; обе эти фигуры были помещены на место других двух статуй.

Для Синьории этого же города он отлил из металла группу, которая была поставлена на площади, под одной из аркад правительственной лоджии, и которая изображает Юдифь, отрубающую голову Олоферну. Вещь эта исполнена с великим совершенством и мастерством; для всякого, созерцающего внешнюю простоту в одежде и в облике Юдифи, ясно обнаруживается внутреннее величие духа жены и Господня помощь, оказанная ей, точно так же, как в самом Олоферне – вино, и сон, и смерть, сковавшая его члены, которые, утратив чувствительность, имеют вид похолодевших и повисших, как плети. Вещь эту Донато настолько отделал, что отлив получился тончайший и прекраснейший; а затем он ее так хорошо отшлифовал, что прямо-таки диво на нее глядеть. Точно так же и пьедестал, в виде простейшей гранитной балясины, полон изящества и радует взор. Художник настолько был удовлетворен этим произведением, что захотел (чего он не делал в других случаях) подписаться своим именем, как явствует из следующих начертанных слов: «Donatelli opus» (Работа Донателло). Во дворе же дворца Синьории находится обнаженный бронзовый Давид натуральной величины, который, подняв ногу, наступил ею на отрубленную голову Голиафа, а в правой руке держит меч. Фигура эта настолько естественна в своей оживленности и мягкости, что художники не хотят верить, что она не отлита с натуры. Раньше статуя эта стояла во дворе дома Медичи и лишь после изгнания Козимо была перенесена в означенное место. Ныне герцог Козимо, соорудив фонтан там, где она раньше находилась, убрал ее и бережет для другого обширнейшего двора, который он задумал разбить с задней стороны дворца, то есть там, где раньше держали львов. Кроме того, в зале, где находятся часы работы Лоренцо делла Вольпайя, по левую руку, есть другой прекраснейший Давид, из мрамора; у него между ногами лежит мертвая голова Голиафа, и он держит в руках пращу, которой он его сразил. В первом дворе дома Медичи вделаны восемь мраморных медальонов, на которых воспроизведены античные камеи и обратные стороны медалей, а также несколько историй, прекрасно им исполненных; медальоны эти вделаны во фриз, проходящий между окнами и архитравом над арками лоджии. Кроме того, там же при входе в сад находятся реставрированный им Марсий из античного белого мрамора, равно как и бесконечное количество античных голов, им восстановленных и помещенных над дверями, которые он украсил орнаментом с крыльями и алмазами (герб Козимо), отлично исполненным лепниной. Из гранита он сделал прекрасный сосуд, из которого бил фонтан, а в саду Пацци во Флоренции – другой, подобный ему, точно так же источавший струю. В названном дворце Медичи – Мадонн из мрамора и бронзы, исполненных барельефом, а также другие истории из мрамора с прекраснейшими фигурами, удивительно сделанные в очень низком рельефе.

И так была велика любовь, которую Козимо питал к доблестям Донато, что постоянно давал ему работу; и в свою очередь Донато так любил Козимо, что по малейшему намеку с его стороны угадывал все его желания и во всем ему повиновался. Рассказывают, что один генуэзский купец заказал Донато бронзовую голову, которая вышла прекрасной, как сама природа, и была очень тонко отлита для легкости и для удобства далеких перевозок, причем заказ этот Донато получил через посредничество Козимо. И вот, когда она была закончена, купцу показалось, что Донато запрашивает лишнее, поэтому решение дела поручили Козимо, который, приказав принести голову на верхнюю террасу дворца, поместил ее между зубцами, выходящими на улицу, чтобы лучше было видно. Козимо, желая уладить спор, нашел, что предложение купца очень далеко от требований Донато, поэтому, обратившись к купцу, он заявил, что тот дает слишком мало. Купец же, которому сумма казалась преувеличенной, стал утверждать, что Донато работал немного больше месяца и что ему причитается не более полфлорина в день. Тогда Донато, которому казалось, что его очень уж обижают, вспылил и сказал купцу, что он в одну сотую часа может погубить труды и достижения целого года, и, толкнув голову, сбросил ее на улицу, где она разбилась на мелкие куски; к этому он добавил, что купец, по всему видно, привык торговать бобами, а не покупать статуи. Тот, устыдившись, стал предлагать ему двойную цену, только бы он повторил работу, но Донато так и не согласился, несмотря на посулы купца и просьбы Козимо.

В доме Мартелли находится много историй, исполненных им в мраморе и в бронзе, и в числе прочих Давид, вышиною в три локтя, а также много других произведений, щедро им пожертвованных в знак той преданности и любви, которые он питал к этому семейству, в особенности круглая статуя св. Иоанна из мрамора, вышиною в три локтя. Это исключительное произведение находится ныне в доме наследников Руберто Мартелли, который в своем завещании, под страхом нарушения его воли, запретил ее закладывать, продавать или дарить, как свидетельство и подтверждение тех милостей, которые Донато принимал от Мартелли, а они от него, и как признание его доблести, которую он приобрел, пользуясь их покровительством и содействием. Далее он исполнил и отправил в Неаполь мраморную гробницу одного архиепископа, ныне находящуюся в церкви Сант Анджело ди Седжо ди Нидо; на ней изваяны три круглые фигуры, которые несут на голове гроб, а на самом гробе изображена история, исполненная барельефом настолько прекрасно, что она сделалась предметом бесчисленных похвал. В том же городе, в доме графа Маталоне, находится голова лошади, исполненная Донато столь совершенно, что многие принимают ее за античную. В городке Прато им сделана мраморная кафедра, с которой показывают пояс Богоматери; на полях этой кафедры он изваял детский хоровод, столь прекрасный и удивительный, что многие утверждают, что он в этой вещи не менее проявил совершенство своего искусства, чем в других произведениях. Там же для поддержки этой кафедры им были исполнены две бронзовые капители, из коих одна на месте, а другая была унесена испанцами, которые разграбили эту область.

Случилось, что в то время венецианская Синьория, услыхав о его славе, послала за ним с тем, чтобы он увековечил память Гаттамелаты в городе Падуе, и он охотно туда отправился и исполнил конную статую, которая находится на площади Сант Антонио и в которой чувствуется храп и дрожь коня, а в фигуре всадника – его великое мужество и неукротимость, столь живо выраженные при помощи искусства. Донато показал себя таким чудодеем, отливая вещь столь огромных размеров и соблюдая соразмерность и качество исполнения, что он поистине может сравниться с любым античным мастером в отношении движения, рисунка, искусства, соразмерности и отделки. Поэтому он не только поражал всех, кто в то время видел эту вещь, но и доселе поражает всякого, кто ее видит. За это падуанцы всячески пытались перевести его в свое гражданство и при помощи всевозможных милостей удержать его в Падуе, а чтобы занять его, заказали ему в церкви братьев-миноритов истории из жития св. Антония Падуанского для пределлы большого алтаря: сцены эти исполнены с таким вкусом, что люди, понимающие в этом искусстве, остаются при виде их восхищенными и потрясенными, разглядывая прекрасные и разнообразные композиции, полные огромного количества смело задуманных фигур и перспективных сокращений. Точно так же на стенке алтаря он исполнил прекраснейшее изображение Марии, оплакивающей тело Христово. А в доме одного из графов Каподилиста он сделал деревянный каркас коня, который без шеи сохранился до сих пор; отдельные части его подобраны с такой точностью, что всякий созерцающий эту работу может судить о смелости ума и о величии духа Донато.

Для одного женского монастыря он исполнил св. Себастьяна из дерева по просьбе одного капеллана, друга монахинь и его родственника и земляка, который ему принес находившееся у них старое и грубое изображение этого святого с просьбой повторить его по этому образцу. В соответствии с этим, желая угодить капеллану и монахиням, Донателло пытался подражать оригиналу, однако, хотя он и воспроизвел все, что там было грубого, он невольно проявил привычное ему высокое качество и искусность исполнения. Наряду с этим он исполнил много других фигур из гипса и стука, а из обломка старого мрамора, который означенные монахини имели в своем саду, он изваял прекраснейшую Мадонну. И так по всему этому городу рассеяно бесчисленное множество его произведений. Тем не менее, хотя на него там и смотрели, как на чудо, и он был восхваляем всеми знающими людьми, он решил вернуться во Флоренцию, говоря, что, если он дольше останется, он забудет все, что знал, ибо слишком уж все его восхваляют, и что поэтому он охотно возвращается в свое отечество, чтобы его там постоянно осуждали, но что осуждение это толкает его на работу, а следовательно, и приносит ему еще большую славу. Поэтому он покинул Падую и на обратном пути через Венецию, на добрую память о себе, принес в дар флорентийской колонии для ее капеллы в церкви братьев-миноритов деревянную статую св. Иоанна Крестителя, исполненную им с величайшим прилежанием и умением.

В городе Фаэнце он вырезал из дерева св. Иоанна и св. Иеронима – вещи, ценимые нисколько не менее чем прочие его произведения. Затем, вернувшись в Тоскану, он в приходской церкви в Монтепульчано исполнил мраморную гробницу с прекраснейшей историей, а во Флоренции, в ризнице церкви Сан Лоренцо, – рукомойники из мрамора, в работе над которыми участвовал также и Андреа Верроккио; в доме же Лоренцо делла Стуфа – ряд голов и статуй, исполненных с большой непосредственностью и живостью.

Покинув вскоре Флоренцию, он переехал в Рим, чтобы попытаться как можно ближе подражать творениям античных мастеров, изучая которые он за время своего пребывания в этом городе и сделал из камня сень для св. Даров, которая ныне находится в соборе св. Петра. Возвращаясь во Флоренцию, он проездом через Сиену взялся за бронзовую дверь для баптистерия Сан Джованни, и он уже сделал было деревянную модель, и были уже почти совсем готовы восковые формы и благополучно закреплены под крышкой для отливки, когда Бернардетто, сын госпожи Папера, флорентийский золотых дел мастер, его друг и приятель, возвращаясь из Рима, сумел словом и делом добиться того, что по своим необходимостям или по какой другой причине, но увез Донато с собой во Флоренцию, так что эта вещь осталась незаконченной, точнее, даже и не начатой. Только в соборном попечительстве этого города осталась единственная вещь, сделанная его рукой, а именно металлическая статуя св. Иоанна Крестителя, у которой не хватает части правой руки выше локтя: говорят, что Донато это сделал, будучи неудовлетворенным общей суммой, причитавшейся ему за заказ.

Вернувшись во Флоренцию, он для Козимо деи Медичи принялся за лепные работы в ризнице церкви Сан Лоренцо, а именно за четыре медальона в парусах свода, с историями евангелистов, с перспективами, частью написанными, частью исполненными низким рельефом. Там же он сделал две маленькие бронзовые двери с прекраснейшими низкими рельефами, изображающими апостолов, мучеников и исповедников, а над ними несколько плоских ниш, в одной из которых – св. Лаврентий и св. Стефан, в другой – св. Козьма и св. Дамиан. Под крестовым сводом этой же церкви он сделал четырех святых из стука вышиной в пять локтей каждый, каковые исполнены с большим мастерством. Он приступил также к исполнению двух бронзовых кафедр, на которых изображены Страсти Христовы. Вещи эти отличаются рисунком, силой, изобретательностью и обилием фигур и зданий, а так как он по старости лет не был в состоянии работать над ними, их закончил его ученик Бертольдо и довел их до завершения. В соборе Санта Мариа дель Фьоре он исполнил два колосса из кирпича и стука, которые находятся вне церкви, украшая собой углы капеллы. Над дверями церкви Санта Кроче можно поныне видеть исполненного им св. Людовика из бронзы, вышиной в пять локтей. Когда же его обвиняли в том, что эта фигура нелепа и, может быть, худшее из его произведений, он отвечал, что сделал это сознательно, так как нелепо было со стороны святого бросить королевство и сделаться иноком. Он же сделал из бронзы голову жены упомянутого Козимо деи Медичи, каковая хранится в гардеробной синьора герцога Козимо, где находятся и многие другие бронзовые и мраморные произведения руки Донато и между прочим Мадонна с младенцем на руках, в очень низком рельефе, – вещь, прекраснее которой и не увидишь, в особенности потому, что она обрамлена миниатюрами, исполненными братом Бартоломео и достойными удивления, как об этом будет сказано в своем месте. Прекрасное, мало того, чудеснейшее бронзовое распятие работы Донателло хранится у означенного синьора герцога в его кабинете, в котором бесчисленное множество редких старинных вещей и прекраснейших моделей. Там же в гардеробной бронзовый барельеф изображает Страсти Христовы, с большим количеством фигур; а на другой картине, также из металла, еще одно Распятие. Точно так же в доме наследников Якопо Каппони, который был отменным гражданином и истинным дворянином, находится мраморный полурельеф с изображением Богоматери – вещь, почитающаяся исключительной. Помимо этого, мессер Антонио деи Нобили, который был казначеем его превосходительства, имел в своем доме мраморную доску работы Донато, на которой низким рельефом изображена полуфигура Мадонны, столь прекрасная, что мессер Антонио оценивал ее равной всему своему имуществу; такого же мнения придерживался и сын его Джулио, юноша исключительной доброты и рассудительности и большой любитель талантливых и всех выдающихся людей.

Далее, в доме Джованни Баттисты д'Аньоль Дони, флорентийского дворянина, находится металлическое изваяние Меркурия работы Донато, высотою в полтора локтя; фигура эта, круглая и одетая в несколько странный наряд; поистине великолепна и нисколько не уступает другим вещам, украшающим этот прекраснейший дом. Бартоломео Гонди, о котором упоминалось в жизнеописании Джотто, владеет точно такой же Мадонной, исполненной Донато в полурельефе с такой любовью и старанием, что нельзя ни представить себе лучшего, ни вообразить ту почти что шутливую легкость, которую Донато проявил в изображении головного убора и в изяществе ее одежд. Равным образом мессер Лелио Торелли, первый аудитор и секретарь синьора герцога, являющийся не только любителем всех наук, талантов и почтенных профессий, но и отличнейшим юрисконсультом, обладает мраморным рельефом, изображающим Мадонну, исполненным рукой того же Донателло.

Словом, если полностью рассказать жизнь и творения этого художника, то получилась бы повесть куда более длинная, чем это входило в наши намерения при составлении жизнеописаний наших художников, ибо он прилагал свою руку не только к большим произведениям, о которых уже говорилось достаточно, но также к самым мельчайшим произведениям искусства, делая фамильные гербы на каминах и на фасадах домов граждан, прекраснейший образец каковых можно видеть на доме семьи Соммаи, что против пекарни Делла Вакка. Кроме того, он для семьи Мартелли сделал саркофаг в виде плетеной корзины для усыпальницы, но находится он под церковью Сан Лоренцо, так как наверху нет никаких могил, за исключением могильной плиты над усыпальницей Козимо деи Медичи, вход в которую также помещается внизу, вместе со всеми другими. Рассказывают, что Симоне, брат Донато, когда закончил модель гробницы папы Мартина V, послал за Донато, чтобы он ее посмотрел, прежде чем отдавать в отливку. Поэтому Донато отправился в Рим и оказался там как раз в то время, когда туда прибыл император Сигизмунд, чтобы принять корону от папы Евгения IV, вследствие чего ему пришлось вместе с Симоне принять участие в торжественном убранстве для этого празднества, чем он и приобрел себе славу и величайшие почести. Далее, в гардеробной герцога Гвидобальдо Урбинского находится исполненная Донато прекраснейшая мраморная голова, и полагают, что она была подарена предкам этого герцога Джулиано Медичи Великолепным, когда он посетил этот двор, который был полон доблестнейших синьоров.

Одним словом, Донато был в такой мере и до такой степени удивительным в каждом своем поступке, что можно смело утверждать, что по своему мастерству, вкусу и знаниям он был среди новых художников первым, прославившим искусство скульптуры и хорошего рисунка, и заслуживает тем больше похвал, что в его время античные вещи еще не были извлечены из земли, за исключением колонн, саркофагов и триумфальных арок. Им же был оказан могущественный почин к тому, что у Козимо Медичи пробудилось желание привезти во Флоренцию те древности, которые находились и до сих пор находятся в доме Медичи и которые все были реставрированы рукой Донато.

Он был человеком чрезвычайно щедрым, ласковым и приветливым и лучше относился к друзьям, чем к самому себе; никогда он не придавал никакой цены деньгам и держал их в корзинке, подвешенной веревкой к потолку, откуда каждый из его учеников и друзей мог черпать по мере надобности, не говоря ему об этом ничего. Он выносил очень бодро свою старость, а когда стал дряхлеть, ему пришлось принять помощь Козимо и других своих друзей, так как больше он, уже не мог работать. Рассказывают, что Козимо перед смертью поручил его своему сыну Пьеро, который, старательно выполняя волю своего отца, подарил Донато имение в Кафаджуоло с таким доходом, что тот мог дожить свой век без работы. Это доставило Донато величайшую радость, так как он считал, что он этим более чем застрахован от голодной смерти. Однако не прошло и года, как он вернул Пьеро это владение, отказавшись от него нотариальным порядком, ибо утверждал, что не хочет терять покоя в думах о домашних работах и о жалобах приказчика, который через каждые три дня к нему приставал то из-за того, что ветер сорвал у него крышу с голубятни, то из-за того, что у него отобрали скотину за уплату коммунальных пошлин, то из-за того, что виноград и плоды пострадали от непогоды, так что ему до такой степени наскучили и опостылели эти дела, что он предпочитал умереть с голоду, чем быть вынужденным думать обо всем этом. Пьеро посмеялся над простодушием Донато и, дабы освободить его от этих мучений, согласился принять обратно имение, так как Донато на этом настаивал во что бы то ни стало, и назначить ему в своем банке сумму в том же или даже большем размере, но наличными деньгами, которые выплачивались ему каждую неделю из соответствующего расчета. Этим Донато вполне удовлетворился и радостно и без забот прожил остаток дней своих как верный слуга и друг дома Медичи. Правда, когда он достиг восьмидесятитрехлетнего возраста, он оказался настолько разбитым параличом, что работать уже никак не мог и был непрерывно прикован к постели в бедном домике, который он имел на Виа дель Комеро, поблизости от женского монастыря Сан Никколо, где, хирея изо дня в день и постепенно угасая, он преставился 13 декабря 1466 года. Похоронили его в церкви Сан Лоренцо рядом с могилой Козимо, согласно его собственному распоряжению, с тем чтобы после смерти он так же близок был к телу своего друга, как при жизни всегда был ему близок духом.

Смерть его причинила бесконечное горе его согражданам, художникам и всем, кто знавал его при жизни. Посему, дабы после смерти почтить его больше, чем чтили его при жизни, устроили ему почетнейшие похороны в означенной церкви, и провожали его все живописцы, архитекторы, ваятели, золотых дел мастера и почти весь народ этого города, в котором еще долго не переставали сочинять в честь его разного рода стихи на различных языках, из коих достаточно, если мы приведем лишь те, что могут быть прочитаны ниже.

Однако, прежде чем перейти к этим эпитафиям, хорошо будет, если я расскажу о нем еще следующее. Когда он был болен, незадолго до его смерти его посетили некоторые из его родственников и приветствовали его и, утешая, как это принято, заявили ему, что он обязан завещать им имение около Прато, которым он владел, хотя оно, правда, невелико и очень недоходно, все же они настоятельно просят его об этом.

Услышав это, Донато, который во всех случаях жизни был справедливым, ответил им: «Я не могу вас удовлетворить, милые родственники, ибо я намереваюсь – и это мне кажется разумным – оставить землю тому крестьянину, который всегда ее обрабатывал и на ней трудился, а не вам, которые, не принеся ей никогда никакой пользы, кроме разве того, что собирались ее получить, хотите этим вашим посещением добиться того, чтобы я вам ее оставил; идите же с Богом!» И поистине именно так и следует обращаться с такими родственниками, которые загораются любовью только тогда, когда имеют в виду выгоду или на что-нибудь надеются. Поэтому, вызвав нотариуса, он передал это имение тому работнику, который всегда там работал и который, быть может, лучше к нему относился, действительно помогая ему в нужде, чем это делали родственники. Художественные произведения он завещал своим ученикам, а именно: Бертольдо, флорентийскому скульптору, который ему очень подражал, как это можно видеть по прекрасной конной битве, исполненной в бронзе и находящейся ныне в гардеробной синьора герцога Козимо; Нанни, сыну Антонио ди Банко, умершему раньше его; Росселино, Дезидерио и Веллано из Падуи; в общем, можно утверждать, что после его смерти учеником его был всякий, кто пожелал хорошо работать в области рельефа. В рисунке он был смел и делал свои наброски одетых и обнаженных фигур и животных с несравненным мастерством и блеском, поражающих всякого, кто их видит, а также многие другие столь же прекраснейшие вещи.

Портрет его написал Паоло Учелло, как было указано в жизнеописании последнего. Надгробные его надписи следующие:

Sculptura h. m. а Florentinis fieri uoluit Donatello, utpote homini, qui ei, quod jamdiu optimis artificibus, multisque saeculis, turn nobilitatis turn nominis acquisitum fuerat, injuriave tempor. perdiderat ipsa, ipse unus, una vita, infinitisque operibus cumulatiss restituerit: et patriae benemerenti hujus restitutae virtutis palmam reporiavit (Скульптура пожелала, чтобы памятник этот сооружен был флорентинцами Донателло как человеку, который благородство и славу, добытые для нее раньше лучшими мастерами в продолжение многих веков и утраченные ею в потрясениях времен, один в течение одной жизни созданием бесчисленных произведений восстановил и отечеству своему, ему содействовавшему, славу воскрешения этого искусства доставил);

Excudit nemo spirantia mollius aera:

Vera cano: cemes marmora viva loqui.

Graeconim sileat prisca admirabilis aetas

Compendibus statuas continuisse Rhodon.

Nectere namque magis fuerant haec vincula digna

Istius egregias arlificis statuas.

(Мягче никто не касался трепещущей плоти металла.

Правду пою я: взгляни – в мраморе жизнь говорит.

Эллинов смолкни отныне исконная громкая слава,

Узами должно сковать твои изваяния, Родос!

Ибо никто не достойней оплесть их такими цепями,

Нежели мастер, что нам дивные статуи дал).

(Перевод А. Эфроса)

Что совокупным опытом скульптуре

Другие дали, – дал один Донато:

Он жизнь внес в мрамор, косностью объятый:

Что, как не речь, осталось дать натуре?

Вещей его сохранилось в мире такое множество, что можно поистине утверждать, что не было никогда художника, который бы работал больше, чем он. Ибо, радуясь всякому труду, он брался за все, невзирая на дешевизну или ценность заказа. Тем не менее творчество Донато в обширности своей включало все необходимое для скульптуры во всех её видах, будь то круглая скульптура, полурельеф или барельеф. Ибо, подобно тому как в добрые времена древних греков и римлян многие художники довели скульптуру до совершенства, так он один множеством своих творений вернул ее в наш век безукоризненной и дивной. Вот почему художники должны признавать великое искусство Донато более чем кого-либо другого, рожденного в наше время, ибо он не только облегчил трудности искусства количеством своих произведений, но и сочетал воедино замысел, рисунок, выполнение, вкус и все то, что можно и должно ожидать от божественного дарования. Донато был смел и решителен, заканчивал все свои произведения с величайшей легкостью и всегда давал гораздо больше того, что обещал.

Бертольдо, его ученик, наследовал все его работы и главным образом бронзовые кафедры для церкви Сан Лоренцо, которые в значительной своей части были им впоследствии закончены и доведены до того состояния, в каком их можно видеть ныне в означенной церкви.

Я не могу умолчать о том, что ученейший и достопочтеннейший дон Винченцио Боргини, о котором уже выше упоминалось в иной связи, собрав в большой книге бесчисленное множество рисунков лучших живописцев и скульпторов, как древних, так и современных, поместил друг против друга два листа, из которых на одном – рисунки Донато, на другом – рисунки Микеланджело Буонарроти, и с большой рассудительностью включил в их обрамление следующие два греческих изречения: под рисунками Донато -

а под рисунками Микеланджело -

что по-латыни звучит так «Аut Donatus Bonarrotum exprimit et refert aut Bonarrotus Donatum», а на нашем языке: «Либо дух Донато проявляется в Буонаррото, либо дух Буонаррото себя предвосхитил, проявившись в Донато».

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МИКЕЛОЦЦО МИКЕЛОЦЦИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

Если бы каждый из живущих в этом мире рассчитывал дожить до того возраста, когда он уже не сможет больше работать, многие не довели бы себя до того, чтобы в старости выпрашивать как милостыню то, что они промотали в молодости, когда обильные крупные заработки, ослепляя их рассудок, заставляли их тратить превыше своих потребностей и гораздо больше того, что им подобало. Вот почему, особенно принимая во внимание, насколько люди косо смотрят на того, кто от многого дошел до малого, каждый должен честно и умеренно стремиться к тому, чтобы не пришлось ему в старости просить милостыню. И тот, кто будет поступать, как Микелоццо, который отнюдь не в этом, а лишь в доблестях подражал своему учителю Донато, в почете проживет свою жизнь, и ему не понадобится в последние свои годы жалким образом добывать себе средства к существованию.

Итак, стало быть, в юности своей Микелоццо занимался с Донателло скульптурой, а также рисованием, и, какие бы трудности ему ни встречались, он тем не менее шел все время вперед, так что в последующих своих работах он всегда обнаруживал и талант, и великое мастерство, используя все возможности, заложенные в глине, воске или мраморе. Но в одном он превзошел многих и самого себя, а именно: после Брунеллеско он почитался самым основательным архитектором своего времени и тем, который удобнее других распределял и приспособлял помещения во дворцах, монастырях и жилых домах и который проектировал их с наилучшим вкусом, как мы об этом скажем в свое время.

Его помощью Донателло пользовался много лет, так как Микелоццо обладал большим опытом в обработке мрамора и в бронзовом литье, о чем свидетельствует во Флоренции в церкви Сан Джованни гробница, которая, как уже говорилось, была заказана Донателло для папы Джованни Коша, ибо большую часть ее выполнил Микелоццо, и там же можно видеть мраморную очень красивую статую Веры в два с половиной локтя вместе с Надеждой и Любовью, которые выполнены Донателло в том же размере и при сравнении с которыми она не теряет. Микелоццо сделал также над дверями ризницы и попечительства, что насупротив Сан Джованни, круглую фигуру молодого св. Иоанна, тщательно отделанную и получившую большое одобрение.

Микелоццо был настолько близок к Козимо деи Медичи, что тот, зная талант его, заказал ему модель своего дома и палаццо, что на углу Виа Ларга со стороны церкви Сан Джованнино, так как ему показалось, что модель, сделанная, как уже говорилось, Филиппо ди сер Брунеллеско, была слишком роскошной и великолепной и способной скорее возбудить зависть к Козимо со стороны его сограждан, чем служить славе и украшению города или удобству ее хозяина. И вот, так как модель, сделанная Микелоццо, понравилась Козимо, он поручил ему завершить постройку по своему проекту в теперешнем ее виде, со всеми полезными и прекрасными удобствами и изящными украшениями, которые мы и сейчас видим и которые при всей своей простоте отличаются величественностью и благородством. И тем большей похвалы заслуживает Микелоццо, что палаццо это было первым, выстроенным в этом городе по новому чину и было разбито на целый ряд полезных и прекраснейших помещений. Подвалы наполовину расположены под землей, а именно на четыре локтя ниже ее уровня и на три локтя над ним для лучшего освещения, и при них находятся погреба и кладовые Два двора окружены в нижнем этаже великолепными лоджиями, куда выходят залы, покои, прихожие, кабинеты, нужники, бани, кухни, колодцы, удобнейшие общие и потайные лестницы, а над ними в каждом этаже расположены жилые помещения и апартаменты со всеми удобствами, кои могут удовлетворить не только частного гражданина, каким был тогда Козимо, но и любого самого великолепного и самого прославленного короля, и потому в наши дни там удобно размещались короли, императоры, папы и все что ни на есть знаменитейшие государи Европы, на все лады восхвалявшие как великодушие Козимо, так и выдающееся мастерство Микелоццо в архитектуре Когда в 1433 году Козимо постигло изгнание, Микелоццо, бесконечно его любивший и всецело ему преданный, добровольно отправился вместе с ним в Венецию и решил остаться с ним, сколько бы он там ни пробыл. И вот там-то, сверх многочисленных проектов и моделей, сделанных им для частных и общественных зданий, а также декоративных работ для друзей Козимо и для многих дворян, он построил по указаниям и на средства Козимо библиотеку монастыря Сан Джорджо Маджоре – местопребывания черных монахов св. Юстины, которая не только была выстроена до конца со стенами, скамьями, деревянными частями и другими украшениями, но и заполнена многочисленными книгами. Вот каковы были времяпрепровождение и развлечение Козимо в этом изгнании, из которого он был вызван в 1434 году обратно на родину, куда вернулся чуть ли не с триумфом, а вместе с ним и Микелоццо. Когда Микелоццо возвратился при таких обстоятельствах во Флоренцию, общественный дворец Синьории начал угрожать падением, потому что пострадали некоторые колонны двора вследствие ли их чрезмерной нагрузки или же из-за слабого и осевшего фундамента, а может быть, и потому, что колонны состояли из плохо пригнанных и плохо выложенных барабанов, но, какова бы ни была причина, позаботиться об этом было поручено Микелоццо, который охотно согласился, ибо в Венеции, в приходе св. Варнавы, он предотвратил подобную же опасность следующим образом. Один дворянин, дому которого угрожала опасность рухнуть, передал попечение о нем Микелоццо, тот же, как мне рассказывал когда-то Микеланджело Буонарроти, тайком заказал колонну и заготовил достаточное количество свай, погрузил все это на барку, на которую сел и сам с несколькими мастерами, и в одну ночь они забили под дом сваи и поставили колонну. И вот, ободренный этим опытом, Микелоццо предотвратил опасность, угрожавшую дворцу, и, сделав честь и себе, и тому, кто оказал ему благосклонность, дав подобное поручение, он переставил и перестроил колонны таким образом, как они стоят теперь. Прежде всего он сделал переплет из частых вертикальных свай и бревен, которые под арками сводов несли кружала из толстых ореховых досок и были в состоянии равномерно принять ту нагрузку, которая раньше приходилась на колонны, и постепенно он вынимал колонны, которые состояли из плохо пригнанных кусков, и заменял их новыми, сделанными из кусков, тщательно отработанных, так что здание ничуть не пострадало и ни на волос не сдвинулось. А чтобы его колонны отличались от других, он поставил по углам несколько восьмигранных колонн с капителями, на которых листва была высечена по новому образцу, а также и круглые, которые легко отличить от старых, сделанных когда-то Арнольфо. Затем по совету Микелоццо тогдашними правителями города было отдано распоряжение разгрузить и облегчить тяжесть стен, опирающихся на арки колонн, перестроить заново весь двор, начиная от арок и выше, с рядом окон в новом вкусе, наподобие тех, какие он сделал для Козимо во дворце палаццо Медичи, и украсить стены сграффито под руст, разместив на них золотые лилии, которые видны еще и поныне. Все это Микелоццо осуществил в короткий срок, устроив над окнами названного двора во втором этаже несколько глазков, отличающихся от вышеупомянутых окон, дабы освещать полуэтажи, расположенные над первым этажом, там, где теперь Зала двухсот. А третий этаж, где жили члены Синьории и гонфалоньер, он сделал более нарядным, разбив по фасаду, выходящему к Сан Пьеро Скераджо, ряд комнат для членов Синьории, которые раньше спали все вместе в одном помещении; комнат этих было восемь для членов Синьории и одна, большей величины, для гонфалоньера, и все они сообщались с коридором, окна которого выходили во двор. Выше он расположил другой ряд удобных комнат для дворцовой стражи, в одной из которых, там, где теперь казначейство, рукой Джотто изображен коленопреклоненным перед Богоматерью Карл, сын короля Роберта, герцог Калабрийский. Там же он равным образом устроил комнаты пажей, стольников, трубачей, музыкантов, флейтистов, жезлоносцев, комендантов и герольдов и все остальные помещения, приличествующие подобному дворцу. Он устроил также над верхней обходной галереей каменный карниз, опоясывающий весь двор, и близ него водоем, в котором собиралась дождевая вода, употреблявшаяся для искусственных фонтанов, которые били время от времени. Микелоццо руководил также отделкой капеллы, где слушают мессу, и многочисленных помещений рядом с ней с богатейшими потолками, расписанными золотыми лилиями на лазурном фоне; и в верхних, и в нижних помещениях того же дворца под его руководством были сделаны и другие потолки и перестланы все старые, которые были сделаны раньше в старинной манере, и в общем придал им все то совершенство, которое приличествовало подобному зданию. И устроил так, чтобы вода из колодцев доставлялась до самого верхнего этажа и чтобы при помощи колеса она зачерпывалась удобнее, чем это делается обычно. Одного только не мог исправить талант Микелоццо, а именно главную лестницу, ибо с самого начала она была задумана плохо, помещена не на том месте и устроена неудобно, крутой, темной и с деревянными ступеньками, начиная с первого этажа и выше. Тем не менее он постарался и тут, устроив при выходе во двор лестницу с круглыми ступенями и дверь с пилястрами из пьетрафорте и с прекраснейшими капителями, высеченными им собственноручно, а также двойной карниз с архитравом хорошего рисунка, на фризе которого он поместил все гербы коммуны, и, что еще важнее, все лестницы он заменил каменными из пьетрафорте до того самого этажа, где помещалась Синьория, и защитил их наверху и в середине двумя опускными решетками на случай мятежа, наверху же лестницы он пробил дверь, именуемую «цепью», у которой постоянно стоял привратник, открывавший и запиравший ее в соответствии с указаниями начальства.

Он укрепил огромнейшими железными полосами верх кампанилы, давшей трещину из-за перегрузки той части ее, которая находится на весу, а именно над консолями, обращенными к площади И в конце концов улучшил и восстановил дворец этот так, что получил одобрение всего города и сверх прочих вознаграждений был назначен членом Коллегии, учреждения, пользующегося во Флоренции большим почетом.

И если кому-либо покажется, что я говорил об этом, быть может, более пространно, чем следовало, то я заслуживаю извинения, ибо, показав в жизнеописании Арнольфо, первостроительство этого дворца, относящееся к 1298 году и производившееся беспорядочно и без какой-либо разумной меры, с нечетным числом колонн во дворе, с арками большими и малыми, с неудобными лестницами, косыми и несоразмерными помещениями, я должен был также показать, в какое состояние привел его талант и вкус Микелоццо, хотя и он перестроил его не так, чтобы жить в нем было удобно, вернее, так, что он все-таки оставался в достаточной степени нескладным и неудобным.

Когда же наконец в 1538 году там поселился синьор герцог Козимо, то его превосходительство начал приводить его в лучший вид. Но так как архитекторы, обслуживавшие герцога в этой работе, много лет не сумели ни понять, ни выполнить его замысел, он решил посмотреть, нельзя ли, не портя старого, в котором было кое-что и хорошее, исправить так, как он задумал, лестницы и неудобные и тесные помещения, добившись лучшей их планировки, большего удобства и большей соразмерности.

И вот вызвал он из Рима Джорджо Вазари, аретинского живописца и архитектора, находившегося на службе у папы Юлия III, и поручил ему не только приступить к исправлению помещений, начатых им в верхних апартаментах, что насупротив Пьяцца дель Грано, ибо в соответствии с планом нижнего этажа они были косыми, но и подумать о том, нельзя ли дворец этот без порчи того, что было уже сделано, перестроить внутри таким образом, чтобы повсюду можно, было переходить из одной части в другую и из одного места, в другое по потайным и общим лестницам, по возможности более отлогим. И тогда Джорджо, в то время как в названных помещениях, где уже приступили к работам, потолки украшались позолотой и живописными историями, написанными маслом, а стены фресками, а в иных применялась и лепнина, снял план всего этого дворца – и нового, и старого, его окружавшего, а затем с трудом и тщательностью немалыми и в соответствии со своим замыслом начал постепенно придавать всему сооружению правильную форму и соединять, нисколько не портя того, что было уже сделано, разобщенные помещения, которые раньше были на разных уровнях, одно выше, другое ниже. А дабы синьор герцог мог увидеть весь проект, в течение шести месяцев была сделана хорошо вымеренная деревянная модель всего этого сооружения, напоминающего формой и величиной скорее замок, чем дворец. Модель эта понравилась герцогу, и в соответствии с ней было объединено и создано много удобных помещений и отлогих лестниц, как общих, так и потайных, во всех этажах, и таким образом освободились залы, которые раньше были вроде общественных улиц, ибо нельзя было подняться наверх, не пройдя через них. И все в целом было великолепно украшено различной и разнообразной живописью, а в заключение перекрытие большого зала было поднято на двенадцать локтей против прежнего. Так что, если бы Арнольфо, Микелоццо и другие, работавшие там, начиная от первоначального плана и далее, вернулись к жизни, они его не узнали бы, мало того, подумали бы, что это не их творение, а новая постройка и другое здание.

Возвращаясь же, наконец, к Микелоццо, я расскажу, что, когда братьям-доминиканцам во Фьезоле была передана церковь Сан Джорджо, они пробыли там лишь от середины июля приблизительно до конца января, ибо Козимо деи Медичи и брат его Лоренцо получили для них от папы Евгения церковь и монастырь Сан Марко, где раньше были сальвестринские монахи, которым взамен этого и была передана названная церковь Сан Джорджо. Будучи особо преданными религии, обрядам и богослужению, они решили построить заново названный монастырь Сан Марко по проекту и модели Микелоццо, с тем чтобы он был как можно более обширным и великолепным, со всеми наилучшими удобствами, каких только могли пожелать названные братья. Приступили к строительству в 1437 году, и в первую очередь была сооружена та часть, которая наверху соответствует старой трапезной, что насупротив герцогских конюшен, выстроенных когда-то герцогом Лоренцо деи Медичи. В этой части было построено двадцать келий под одной крышей, в трапезной же была сделана деревянная обшивка и все было отделано так, как мы и теперь видим. Но дальше тогда не пошли, так как хотели посмотреть, чем кончится тяжба, возбужденная по поводу названного монастыря против монахов Сан Марко неким магистром Стефаном, генералом названных сальвестринцев; когда же она закончилась в пользу названных монахов Сан Марко, строительство возобновилось. Главная капелла, воздвигнутая сером Пино Бонаккорси, перешла затем к некоей донне деи Капонсакки, а от нее к Мариотто Банки, который, выиграв еще какую-то возникшую по этому поводу тяжбу, передал названную капеллу Козимо деи Медичи, оттягав и отняв ее у Аньоло делла Каза, которому ее не то отдали, не то продали названные сальвестринцы, зато Козимо заплатил за нее Мариотто пятьсот скуди.

Затем Козимо подобным же образом купил у братства св. Духа участок, где теперь хор, и там под руководством Микелоццо была построена капелла, абсида и хор, и все это было совершенно закончено в 1439 году. Затем была построена библиотека длиной в восемьдесят локтей и шириной в восемнадцать, вся перекрытая сводами наверху и внизу и с шестьюдесятью четырьмя шкафами из кипарисового дерева, полными прекраснейших книг. После этого он закончил общежитие, придав ему квадратную форму, да и вообще весь двор и все удобнейшие помещения этого монастыря, который считают наилучше задуманным, самым красивым и самым удобным из всех существующих в Италии благодаря мастерству и стараниям Микелоццо, сдавшего его в законченном виде в 1452 году. Говорят, что Козимо потратил на это сооружение тридцать шесть тысяч дукатов и что во время строительства он ежегодно выдавал монахам на пропитание 336 дукатов; о строительстве и освещении этого храма можно прочесть на мраморной доске, что над дверью, ведущей в ризницу, следующие слова: Сит hoc templum Marco Evangelistae dicatum magnificis sumptibus CL. V, Cosmi Medicis tandem absolutum esset, Eugenius Quartus Romanus Pontifex maxima Cardinalium, Archiepiscoporum, Episcoporum, aliorumque Sacerdotum frequentia comitatus id celeberrimo Epiphaniae die, solemni more servato, consecravit. Tum etiam quotannis omnibus, qui eodem die festo annuas statasque consecrationis ceremonias caste pieque celebraverint, viserintve, temporis luendis peccatis suis debiti, septem annos, totidemque quadragesimas, apostolika remisit auctoritate A. MCCCC XLII. (Когда храм сей, посвященный евангелисту Марку, был сооружен на щедрые пожертвования славного мужа Козимо Медичи, римский первосвященник Евгений IV при большом собрании кардиналов, архиепископов, епископов и других священнослужителей освятил его торжественным богослужением в славнейший день Богоявления и апостолической своею властью отпустил всем совершавшим и лицезревшим в сей праздничный день целомудренно и благочестиво церемонию освящения семилетние грехи Год 1442-й).

Равным образом по проекту Микелоццо выстроил Козимо и новициат Санта Кроче во Флоренции, капеллу в нем и вход, ведущий из церкви в сакристию, в названный новициат и к лестнице общежития. Красота, удобство и нарядность всего этого по-своему не уступают ни одной из построек, воздвигнутых поистине великолепным Козимо деи Медичи и осуществленных Микелоццо. Помимо всего другого, дверь, сделанная им из мачиньо и ведущая из церкви к названным местам, получила в те времена большое одобрение за свою новизну и за отлично выполненный фронтон, ибо она подражает в хорошей манере творениям древних, что тогда едва только начинало входить в обычай. Козимо деи Медичи выстроил, также по советам и проекту Микелоццо, дворец Кафаджуоло в Муджелло, придав ему вид крепости с окружающими рвами, и устроил угодья, дороги, сады и фонтаны, с окружающими их рощами, садками и прочими вещами, излюбленными принадлежностями всякой виллы; и на расстоянии в две мили от названного дворца, в местности, именуемой Боско аи Фрати, он под его же руководством завершил строительство монастыря для францисканских монахов-цокколантов, прекраснейшего творения. Равным образом и в Треббио он достроил многое другое, что можно видеть и поныне, а в двух милях от Флоренции и дворец виллы Кареджи – сооружение великолепнейшее и богатое, где Микелоццо провел воды для фонтана, существующего по сию пору. А для Джованни, сына Козимо деи Медичи, он же выстроил во Фьезоле другой великолепный и знаменитый дворец, нижняя часть которого утверждена на склоне холма, что потребовало огромнейших затрат, но принесло и немалую пользу, ибо в этой нижней части были устроены своды, подвалы, конюшни, погреба и другие прекрасные и удобные помещения; наверху же, кроме спален, зал и других обычных покоев, он устроил несколько комнат для книг и несколько других для музыки; в общем же в этой постройке Микелоццо показал, чего он стоит как архитектор, ибо помимо всего сказанного здание это построено было так, что, несмотря на то, что оно стоит на холме, оно до сих пор не сдвинулось ни на волос. Завершив этот дворец, он выстроил наверху на средства того же самого Козимо церковь и монастырь братства св. Иеронима, почти на самой вершине этой горы. Тот же Микелоццо сделал посланные Козимо в Иерусалим проект и модель гостиницы, построенной им для паломников, направляющихся ко гробу Господню.

Также и для фасада собора Св. Петра в Риме он послал проект с шестью окнами, которые затем и были выполнены и украшены гербом Козимо деи Медичи; три из них в наши дни были уничтожены папой Павлом III и заменены другими с гербами дома Фарнезе. После этого, когда Козимо услышал, что в Ассизи около церкви Санта Мариа дельи Анджели недоставало воды, к величайшему неудобству народа, направляющегося туда ежегодно 1 августа на покаяние, он послал туда Микелоццо, который провел воду от источника, находившегося на полгоре, к фонтану, перекрытому им весьма изящной и богатой лоджией на нескольких колоннах из отдельных кусков и с гербом Козимо. Внутри же монастыря он произвел для братии, также по поручению Козимо, много полезных работ, которые позднее переделал с большой нарядностью и еще большими расходами великолепный Лоренцо деи Медичи, посвятив тамошней Мадонне свое изображение из воска, которое и теперь там можно видеть. Козимо приказал также вымостить кирпичом дорогу, ведущую от названной Мадонны дельи Анджели к городу, Микелоццо же перед отъездом из этих мест составил проект старой цитадели в Перудже. Когда же он в конце концов возвратился во Флоренцию, он выстроил на Канто деи Торнаквинчи дом для Джованни Торнабуони, почти во всем сходный с дворцом, выстроенным им для Козимо, лишь за тем исключением, что фасад не имеет ни рустов, ни верхнего карниза, а обыкновенный. После смерти Козимо, любившего Микелоццо так, как только можно любить дорогого друга, сын его Пьеро поручил ему соорудить из мрамора в Сан Миньято аль Монте капеллу Распятия, а в полуциркульной арке за названной капеллой Микелоццо высек барельефного сокола с алмазом, эмблему отца его Козимо, – произведение поистине очень красивое.

Когда же после этого тот же Пьеро деи Медичи собрался в церкви сервитов строить капеллу Благовещения целиком из мрамора, он пожелал, чтобы Микелоццо, уже старый, высказал по поводу этого свое мнение, ибо он очень ценил талант этого человека, а также знал, каким верным другом и слугой он был его отцу Козимо. Когда же Микелоццо это сделал, работа была поручена Паньо ди Лапо Портиджани, скульптору из Фьезоле, которому при ее выполнении над многим пришлось поразмыслить, так как на небольшом пространстве нужно было разместить многое. По углам этой капеллы – четыре колонны из мрамора высотой около 9 локтей с двойными каннелюрами коринфского ордера и с базами и капителями, украшенными разнообразной резьбой и удвоенными членениями. На колонны опираются архитрав, фриз и карниз, имеющие также удвоенные членения и заполненные резными фантазиями, и в частности эмблемами и гербами Медичи, а также листвой. Между этим и другими карнизами, предназначенными для второго ряда лампад, находится большая надпись, высеченная на прекраснейшем мраморе. А на нижней поверхности перекрытия названной капеллы, между четырьмя колоннами, находятся мраморные резные кессоны, заполненные эмалью, обработанной на огне, и пестрыми мозаичными узорами цвета золота и драгоценных камней. Пол вымощен порфиром, серпентином, мискио и другими редчайшими камнями, выложенными и подобранными в красивых очертаниях. Капелла эта окружена решеткой из бронзовых канатов с установленными на ней подсвечниками, которые впаяны в мраморное обрамление, служащее прекрасной оправой для бронзы и подсвечников; спереди же дверка, замыкающая капеллу, – тоже бронзовая и очень подходящая. По завещанию Пьеро вокруг капеллы должны были быть повешены тридцать серебряных лампад, и так это и было сделано, но так как во время осады они были попорчены, то синьор герцог уже много лет тому назад приказал их восстановить; большая часть их уже сделана, и их продолжают делать и дальше, однако, с тех пор как были уничтожены серебряные лампады, все время, согласно завещанию Пьеро, оставалось одно и то же число зажженных, хотя и не серебряных лампад. К этим украшениям Паньо добавил огромнейшую медную лилию, растущую из вазы, расположив ее на углу поддерживающего лампады деревянного карниза, расписанного и позолоченного. Однако не один этот карниз несет столь большую тяжесть, но все это поддерживается двумя сделанными из железа и покрашенными в зеленый цвет ветвями лилии, которые припаяны к углу мраморного карниза и на которые опираются другие, медные ветви лилии, висящие в воздухе. Работа эта была выполнена поистине со вкусом и выдумкой и потому, будучи красивой и замысловатой, заслуживает большого одобрения. Возле этой капеллы он соорудил другую, обращенную ко двору и служащую хором для братии; свет со двора проникает не только через окна названной капеллы, но и дальше – через два окна, расположенные насупротив, – в помещение для маленького органа, которое находится около мраморной капеллы. В стену названного хора вделан большой шкаф, в котором хранится серебряная утварь капеллы Благовещения. Во всех этих украшениях, да и повсюду – эмблемы и гербы Медичи. Вне капеллы Благовещения и против нее он же сделал большой бронзовый светильник высотой в пять локтей, а при входе в церковь – мраморную кропильницу для освященной воды, а посередине – прекраснейшего св. Иоанна. Над стойкой же, за которой монахи продают свечи, он изваял из мрамора в натуральную величину полурельефную поясную Богоматерь, которая с великим благоговением держит младенца на руках, а также другую, подобную ей, для попечительства Санта Мариа дель Фьоре в помещении для попечителей. В юности Паньо выполнил совместно с Донато, своим учителем, несколько фигур в Сан Миньято аль Тедеско, а в Лукке, в церкви Сан Мартино, – мраморную гробницу, что напротив капеллы св. Даров, для мессера Пьеро Ночера, которого он изобразил на ней с натуры.

В двадцать пятой книге своего сочинения Филарете пишет, что Франческо Сфорца, четвертый герцог Миланский, подарил прекраснейший дворец в Милане великолепному Козимо деи Медичи, который, чтобы показать герцогу этому, насколько ему был приятен подобный дар, не только богато украсил его мрамором и резьбой на дереве, но и увеличил его, по указаниям Микелоццо, до восьмидесяти семи с половиной локтей, тогда как раньше он равнялся лишь восьмидесяти четырем. И сверх того он заказал там всякие росписи, в частности в одной из лоджий – истории из жизни императора Траяна. В обрамлении некоторых из них он приказал изобразить самого Франческо Сфорцу, синьору Бьянку, его супругу и герцогиню, а равным образом и их детей со многими другими синьорами и великими людьми и подобным же образом портреты восьми императоров, к которым сам Микелоццо прибавил портрет Козимо, написанный им собственноручно. И по всем помещениям он разместил в различных видах герб Козимо и его эмблему – сокола и алмаз. Все же названные картины были исполнены рукой Винченцо ди Дзоппа, живописца, немало ценившегося в то время и в тех краях. Выяснилось, что деньги, потраченные Козимо на восстановление этого дворца, были заплачены Пиджелло Портинари, флорентийским гражданином, который управлял тогда в Милане банком и торговыми делами Козимо и жил в названном городе.

Есть и в Генуе несколько произведений из мрамора и бронзы работы Микелоццо, а также много и в других местах, и узнать их можно по манере.

Однако о нем сказано уже достаточно. Скончался он шестидесяти восьми лет и был похоронен в своей гробнице в Сан Марко во Флоренции. Его портрет написал фра Джованни в ризнице Санта Тринита в образе старца с капюшоном на голове, снимающего с креста тело Христово.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АНТОНИО ФИЛАРЕТЕ И СИМОНЕ ФЛОРЕНТИЙСКИХ СКУЛЬПТОРОВ

Если бы папа Евгений IV, решив сделать бронзовые двери для собора св. Петра в Риме, приложил старание к тому, чтобы раздобыть для этой работы людей выдающихся, он в те времена легко мог бы это сделать, ибо живы были Филиппо ди сер Брунеллеско, Донателло и другие редкостные художники, и двери эти не были бы выполнены в столь злосчастной манере, как мы это и поныне видим. Однако возможно, что с ним приключилось то, что часто случается со многими государями, которые либо ничего не понимают в произведениях искусства, либо проявляют к ним лишь самый ничтожный интерес. Между тем, если бы они приняли во внимание, как важно ценить лиц, отличившихся в общественных делах, ради увековечения их славы, то, несомненно, ни они сами, ни их министры не были бы столь беспечны, ибо тот, кто путается с художниками дурными и неспособными, пренебрегает как искусством, так и славой, не говоря уже о том, что он этим приносит вред и обществу, и эпохе, в которую он родился, поскольку потомки его будут твердо уверены в том, что, если бы в то время нашлись лучшие мастера, государи воспользовались бы скорее их услугами, чем услугами мастеров неумелых и ничтожных.

Итак, будучи избран первосвященником в 1431 году, папа Евгений IV, который услыхал, что флорентинцы заказали Лоренцо Гиберти двери Сан Джованни, замыслил сделать подобным же образом из бронзы одну из дверей собора Св. Петра. Но так как он в этих вещах не разбирался, то он это поручил своим министрам, у которых Антонио Филарете, тогда еще юноша, и Симоне, брат Донато, оба флорентийские скульпторы, пользовались такой благосклонностью, что работа эта была заказана им. И вот, приступив к ней, они мучились над ее завершением двенадцать лет, и, хотя папа Евгений бежал из Рима и получил много неприятностей от соборов, те, кому было оставлено попечение о соборе, настояли на том, чтобы эта работа продолжалась. Филарете решил свою задачу при помощи самого простого распределения барельефов, а именно: в каждой части он выполнил по две стоящие фигуры – наверху Спасителя и Мадонну, а внизу св. Петра и св. Павла, в ногах же у св. Петра – портрет того самого папы, стоящего на коленях, а под каждой фигурой – по небольшой истории из жития того святого, который изображен наверху. Под св. Петром находится его распятие, а под св. Павлом – его обезглавление и также под Спасителем и Мадонной несколько деяний из их жития. А с внутренней стороны, внизу названной двери, Антонио по прихоти своей сделал небольшую историю из бронзы, на которой изобразил себя, и Симоне, и своих учеников прогуливающимися по винограднику с ослом, нагруженным всякой снедью.

Но, так как в течение указанных двенадцати лет они не все время работали над этими дверями, они сделали в Сан Пьетро также для усопших пап и кардиналов несколько мраморных гробниц, уничтоженных при постройке новой церкви. После этих работ Антонио был приглашен в Милан герцогом Франческо Сфорца, который, был в то время гонфалоньером святой церкви, видел работы его в Риме и поручил ему построить, что он и сделал, по своему проекту приют для убогих, а именно больницу для больных мужчин и женщин и незаконнорожденных невинных младенцев. Отделение для мужчин в этом здании построено в форме креста, вписанного в квадрат, со стороной, равной 160 локтям, и такое же отделение для женщин. Ширина корпусов составляет 16 локтей, а в четырех квадратах, расположенных между ветвями креста каждого из этих отделений, находится четыре двора, окруженных портиками, лоджиями и помещениями для заведующего отделением, должностных лиц, служащих и служителей больницы, весьма удобными и полезными. С одной стороны расположен канал, по которому все время текут воды для надобностей больницы и для водяной мельницы с немалыми, как это легко себе представить, пользой и удобствами для этого учреждения.

Между одной и другой больницами расположен монастырский двор шириной с одной стороны в 80 локтей, а с другой стороны – в 160, в середине которого расположена церковь, устроенная так, что может обслуживать и то, и другое отделения. Короче говоря, учреждение это устроено и расположено так хорошо, что, как мне кажется, другого ему подобного нет во всей Европе. Как пишет сам Филарете, первый камень этого сооружения был заложен после торжественной процессии всего миланского духовенства в присутствии герцога Франческо Сфорцы, синьоры Бьянки-Марии и всех их детей, маркиза Мантуанского и посланника короля Альфонса Арагонского и многих других синьоров. И на первом камне, заложенном в фундаменты, а также на медалях стояли следующие слова: Franciscus Sfortia Dux IV, qui amissum per praecessorum obitum urbis imperium recuperavit, hoc munus Christi pauperibus dedit fundavitqie MCCCC LVII die XII Aprilis (Франциск Сфорца, четвертый герцог, вернувший власть над городом, утраченную вследствие кончины его предшественников, дар сей предназначил для нищих Аристовых, заложив первый камень 12 апреля 1457 года.).

Впоследствии в портике были написаны изображения этих церемоний мастером Винченцио ди Дзоппа, ломбардцем, так как в этих краях лучшего мастера не нашлось.

Произведением того же Антонио была главная церковь в Бергамо, воздвигнутая им с не меньшими тщательностью и рассудительностью, чем вышеназванная больница. А так как он охотно занимался и сочинительством, то в то время, как строились эти его сооружения, он написал книгу, Разделенную на три части: в первой говорится о мерах всех строений и обо всем необходимом для того, кто хочет строить, во второй – о способах строительства и о том, каким образом можно построить красивейший и удобнейший город, в третьей – о новых формах зданий, причем древние мешаются там с новыми; все сочинение это делится на двадцать четыре книги, и все оно иллюстрировано собственноручными его рисунками. И хотя в ней можно найти и кое-что хорошее, тем не менее она по большей части нелепа и настолько глупа, что большего, пожалуй, в ней и не найти. Посвящена она была им в 1464 году великолепному Пьеро, сыну Козимо деи Медичи, а ныне принадлежит светлейшему синьору герцогу Козимо. И в самом деле, если бы он, взявшись за столь трудное дело, по крайней мере упомянул о мастерах своего времени и их творениях, то его можно было бы в какой-то степени похвалить. Однако, так как он упоминает лишь о немногих, да и то упоминания эти рассеяны как попало по всему сочинению и там, где это меньше всего нужно, то и потрудился он, как говорится, на свою же голову и чтобы прослыть за человека, который по недомыслию берется за то, что ему не по плечу.

Однако о Филарете я сказал достаточно, и пора уже обратиться к Симоне, брату Донато, который, покончив с дверями, сделал из бронзы гробницу папы Мартина.

Подобным же образом отлил он несколько других работ, отправленных во Францию, и много других, неизвестно где находящихся. В армянской церкви на Канто алла Ма чине во Флоренции он выполнил распятие в натуральную величину, какое носят в процессиях, а чтобы легче было носить, он сделал его из пробки. В Санта Феличита он вылепил из глины кающуюся св. Марию Магдалину высотой в три с половиной локтя, в прекрасных пропорциях и с мускулами, свидетельствующими о хорошем знании анатомии. У сервитов для братства Нунциаты он обработал мраморный надгробный камень, инкрустировав в нем фигуру из серого и белого мрамора, наподобие живописной, вроде того, что делал, как рассказывалось выше, в Сиенском соборе Дуччо-сиенец, и получила она большое одобрение.

В Прато ему принадлежит бронзовая решетка в капелле Пояса Богоматери. В Форли он выполнил над дверью канониката барельефную Богоматерь с двумя ангелами, а в церкви Сан Франческо для мессера Джованни да Риоло – полурельефом капеллу Троицы, в Римини же для Сиджизмондо Малатесты в церкви Сан Франческо – капеллу св. Сигизмунда, где из мрамора высечено много слонов, служивших эмблемой этого синьора. Мессеру Бартоломео Скамиши, канонику приходской церкви в Ареццо, он переслал очень хорошо выполненную из терракоты Богоматерь с младенцем на руках и несколькими полурельефными ангелами, которая и теперь в названной приходской церкви прикреплена к одной из колонн. Равным образом для купели аретинского Епископства он изобразил в числе нескольких барельефных историй Крещение Христа св. Иоанном. Во Флоренции в церкви Нунциаты он выполнил из мрамора гробницу мессера Орландо деи Медичи. И в конце концов на пятьдесят пятом году он отдал душу Господу, ее ему даровавшему.

Немного спустя скончался по возвращении в Рим шестидесяти девяти лет и Филарете и был погребен в Минерве, где, живя в Риме на службе у папы Евгения, он поручил написать портрет этого папы весьма прославленному живописцу Джованни Фоккора. Автопортрет Антонио находится в начале его книги, в которой он обучает строительному искусству.

Учениками его были флорентинцы Варроне и Никколо, выполнившие близ Понтемолле мраморную статую для папы Пия II, когда тот привез в Рим главу св. Андрея, и по его же поручению они восстановили Тиволи почти от самых фундаментов, а в Сан Пьетро они сделали мраморные украшения над колоннами капеллы, где хранится глава св. Андрея; близ этой капеллы находится гробница названного папы Пия работы Пасквино из Монтепульчано, ученика Филарете, и Бернардо Чуффаньи, выполнившего в Римини в церкви Сан Франческо мраморную гробницу для Сиджизмондо Малатесты, где он изобразил его с натуры, и, кроме того, как говорят, еще несколько вещей в Лукке и Мантуе.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖУЛИАНО ДА МАЙАНО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

Ошибку немалую совершают те отцы семейства, которые у своих детей с малых лет препятствуют естественному развитию их таланта и не дают им заниматься тем, что им больше по вкусу, ибо желание повернуть их к тому, что им претит, не что иное, как открыто добиваться того, чтобы они никогда ни в чем не достигли превосходства; и действительно, мы видим почти всегда, что всякий, кто работает не по своей охоте, тот в оном деле особенно не преуспевает. И наоборот, те, кто следует своему природному инстинкту, по большей части становятся выдающимися и знаменитыми в искусствах, которыми они занимаются, как это ясно видно по Джулиано да Майано, отец которого долго жил на склонах Фьезоле, в местечке, именуемом Майано, где он был каменотесом, а в конце концов переселился во Флоренцию, где открыл мастерскую по обработке камня и где он держал такого рода изделия, которые обычно невзначай могут понадобиться тем, кто что-либо строит.

И вот, когда он жил уже во Флоренции, у него родился сын Джулиано, и, так как отцу с течением времени показалось, что голова у сына толковая, он решил сделать из него нотариуса, ибо его собственное занятие каменотеса, как ему казалось, было очень трудным, а пользы от него было немного. Однако это ему не удалось, так как, хотя Джулиано и ходил некоторое время в начальную школу, но грамматика в голову ему никак не лезла и потому никакого толку из этого не получилось. Более того, он не раз оттуда убегал, и тут-то и обнаружилось, что всей душой он стремился к скульптуре, хотя вначале занялся было столярным делом, а кроме того, и рисовал.

Говорят, что совместно с Джусто и Миноре, мастерами интарсии, он делал скамейки для ризницы Аннунциаты, а также и для ее хора, что подле капеллы, и много других вещей во фьезоланском аббатстве и в Сан Марко и что, заслужив этим известность, был приглашен в Пизу, где в соборе возле главного алтаря он сделал сиденья, на которых священник, и диакон, и иподиакон восседают во время богослужения и на спинке которых он выполнил интарсией из темного и светлого дерева трех пророков, которых и сейчас там можно видеть. В этой работе ему помогали Гвидо дель Сервеллино и мастер Доменико ди Мариотто, пизанские деревообделочники, которых он обучил так, что позднее они отделали резьбой и интарсией большую часть хора, законченного в наши дни в гораздо лучшей манере пизанцем Баттистой дель Червельера, человеком поистине одаренным и хитроумным.

Вернемся, однако, к Джулиано. Он сделал также шкафы в ризнице Санта Мариа дель Фьоре, на которых его интарсии и инкрустации в то время считались чудесными. И в то время, как Джулиано занимался таким образом интарсией, скульптурой и архитектурой, умер Филиппо ди сер Брунеллеско, и, так как попечителем на его место был назначен Джулиано, он выложил черным и белым мрамором обломы глазков, что под сводом купола. По углам же он поставил мраморные пилястры, над которыми позднее Баччо д'Аньоло поместил архитрав, фриз и карниз, как об этом будет сказано ниже. Правда, как это видно по некоторым его собственноручным рисункам в нашей Книге, Джулиано собирался сделать фриз, карниз и балюстраду в другом ордере с фронтонами над каждой из восьми граней купола, но времени у него для этого не хватало, так как, перегруженный повседневной работой, он скончался. Однако до этого он побывал в Неаполе, где выстроил в Поджо Реале для короля Альфонса великолепный дворец с прекрасными фонтанами и водопроводом во дворе. И в самом городе для дворянских домов и для площадей он сделал рисунки многочисленных фонтанов с прекрасными и прихотливыми выдумками. И весь названный дворец он поручил расписать Пьеро дель Донзелло и его брату Полито. Он выполнил также для названного короля, который тогда был герцогом Калабрийским, в большом зале неаполитанского замка скульптурные и барельефные истории над одной из дверей, внутри и снаружи, а также отделал ворота замка мрамором в коринфском ордере с большим числом фигур, придав этой работе вид триумфальной арки с высеченными из мрамора изображениями некоторых побед и историй из жизни этого короля. Подобным же образом сделал Джулиано и обрамление Капуанских ворот с множеством разнообразных и красивых трофеев, чем он заслужил себе великую любовь короля и то, что король, оценив его труд высокой наградой, обеспечил и его потомство.

Джулиано обучил и Бенедетто, своего племянника, искусству интарсии, архитектуры и кое-каких поделок из мрамора, и Бенедетто, проживая во Флоренции, брал работы по интарсии, потому что они приносили ему больше выгоды, чем другие искусства. Между тем Джулиано был приглашен в Рим мессером Антонио Розелло – аретинцем, секретарем папы Павла II, на службу к названному первосвященнику, который, когда Джулиано туда прибыл, заказал ему в первом дворе дворца Сан Пьеро галерею из травертина с тремя ярусами колонн: первый – в нижнем этаже, где теперь ставят свинцовую печать и расположены другие учреждения, второй – выше, там, где живут датарий и другие прелаты, и третий, последний, – там, где расположены помещения, которые выходят во двор собора св. Петра и которые он украсил золочеными потолками и другим орнаментом. По его же проекту была сооружена и мраморная лоджия, откуда папа благословляет, и все это представляло огромнейший труд, как это видно и поныне.

Однако самым поразительным и удивительным его произведением был выстроенный им в Риме для названного папы дворец с церковью Сан Марко, на строительство которых было потрачено огромное количество травертина, вырытого, как говорят, в виноградниках по соседству с аркой Константина и служившего подпоркой фундамента той части Колизея, которая ныне обрушилась, потому, быть может, что это сооружение и было этим самым ослаблено.

Тем же папой Джулиано был послан в Лорето, где он перестроил и значительно расширил здание церкви Богоматери, которое до этого было небольшим и держалось на грубых столбах, но довел стройку не выше того пояса в виде валика, который был там и раньше, вызвав для продолжения работ своего племянника Бенедетто, который, как об этом будет сказано, вывел затем и купол. После этого, так как ему пришлось возвратиться в Неаполь для завершения начатых работ, Джулиано получил там от короля Альфонса заказ еще на одни ворота, неподалеку от замка, на которых должно было стоять более восьмидесяти фигур, каковые Бенедетто должен был выполнить во Флоренции Однако из-за кончины короля вся работа осталась незаконченной, и лишь кое-какие остатки ее сохранились во флорентийской церкви Мизерикордиа, другие же в наше время еще находились на Канто алла Мачине, но где они теперь, мне не известно. Между тем еще до смерти короля умер в Неаполе и Джулиано, семидесяти лет от роду, и был весьма почтен богатыми похоронами, а именно король приказал, чтобы пятьдесят человек, одетые в черное, сопровождали его к месту погребения и чтобы ему была сооружена мраморная гробница.

По его стопам последовал Полито, который заканчивал каналы водопровода в Поджо Реале, а Бенедетто, занимаясь скульптурой, в конце концов превзошел, как будет об этом сказано, своего дядю Джулиано, а в молодости соревновался со скульптором по имени Моданино из Модены, работавшим в глине и выполнившим для названного короля Альфонса Плач над телом Христа с большим числом круглых фигур из раскрашенной терракоты, выполненных чрезвычайно живо. Работа эта по приказанию короля была поставлена в церкви неаполитанского монастыря Монте Оливето, весьма в тех местах почитаемого. В этом произведении изображен и сам король, стоящий на коленях, который, кажется, поистине живее живого и которым Моданино был за это время вознагражден весьма щедро.

По смерти короля, о которой уже говорилось, Полито и Бенедетто возвратились во Флоренцию, где недолгое время спустя вслед за Джулиано ушел навеки и Полито. Их скульптурные и живописные работы относятся примерно к 1447 году спасения нашего.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕРО ДЕЛЛА ФРАНЧЕСКА ЖИВОПИСЦА ИЗ БОРГО А САН СЕПОЛЬКРО

Поистине несчастливы те, кто, потрудившись над наукой на пользу другим, а себе на славу, иной раз из-за болезни или смерти не могут довести до совершенства работы, ими начатые. И случается весьма часто, что труды, оставленные ими незаконченными или почти что законченными, присваиваются теми, кто, возомнив о себе, пытается прикрыть свою ослиную кожу благородной шкурой льва. И хотя время, которое называют отцом истины, рано или поздно обнаруживает правду, все же случается, что некоторое время бывает лишен почестей тот, кто заслужил их своими трудами, как это и приключилось с Пьеро делла Франческа из Борго Сан Сеполькро. Почитаясь редкостным мастером в преодолении трудностей правильных тел, а также арифметики и геометрии, он, пораженный в старости телесной слепотой, а затем и смертью, не успел выпустить в свет доблестные труды свои и многочисленные книги, им написанные, кои и поныне хранятся в Борго, у него на родине. И хотя тот, кто должен был всеми силами стараться приумножить его славу и известность, ибо у него научился всему, что знал, пытался как злодей и нечестивец изничтожить имя Пьеро, своего наставника, и завладеть для себя почестями, которые должны были принадлежать одному Пьеро, выпустив под своим собственным именем, а именно брата Луки из Борго, все труды этого почтенного старца, который помимо вышеназванных наук был превосходным живописцем.

Родился он в Борго Сан Сеполькро (который теперь стал городом, тогда же им еще не был) и назвался по имени матери своей делла Франческа, ибо она осталась беременной им, когда его отец и ее муж умер, и он ею был воспитан и при ее помощи достиг ступени, дарованной ему его счастливой судьбой. В своей юности Пьеро занимался математическими науками и, хотя с пятнадцати лет пошел по пути живописца, так никогда их и не бросал, но, пожав удивительные плоды и в них, и в живописи, был призван Гвидобальдо Фельтро, старым герцогом Урбинским, для которого он выполнил много картин с прекраснейшими мелкими фигурами, большая часть которых погибла, ибо государство это подвергалось неоднократно потрясениям войны. Тем не менее там сохранились некоторые его сочинения по вопросам геометрии и перспективы, в коих он не уступал никому из своих современников, а может быть, и никому из когда-либо живших и в другие времена, о чем свидетельствуют все его работы, изобилующие перспективами, и в особенности сосуд, построенный из квадратов и граней так, что дно и горло его видны и спереди, и сзади, и с боков, что, несомненно, вещь поразительная, ибо там тончайшим образом построена каждая мелочь и закругления всех этих кругов сокращаются с большим изяществом.

И вот, после того как он приобрел уважение и известность при этом дворе, ему захотелось показать себя в других краях, и потому отправился он в Пезаро и Анкону, но в разгар работы был вызван герцогом Борсо в Феррару, где во дворце расписал много помещений, которые позднее были разрушены старым герцогом Эрколе при перестройке дворца по-новому. Таким образом, в городе этом из работ Пьеро осталась лишь капелла Сант Агостино, расписанная фреской, да и та попорчена сыростью.

После этого, будучи приглашен в Рим папой Николаем V, он написал в верхних помещениях дворца две истории, соревнуясь с Браманте из Милана, которые наравне с другими были уничтожены папой Юлием III, для того чтобы Рафаэль Урбинский смог написать там св. Петра в темнице и чудо с причастием в Больсене, так же как был уничтожен ряд других произведений, написанных Брамантино, превосходным живописцем своего времени. Так как я не могу описать ни жизнь Брамантино, ни его отдельные работы, поскольку они погибли, мне не покажется затруднительным кстати напомнить о нем, который в названных уничтоженных работах написал, как я слышал, несколько голов с натуры столь прекрасных и совершенных, что им не хватало только дара речи, чтобы стать совсем живыми. Многие из этих голов сохранились, ибо Рафаэль Урбинский приказал снять копии с них, чтобы иметь изображения всех тех, которые были великими людьми, а среди них были Никколо Фортебраччо, Карл VII, король французский, Антонио Колонна – принц Салернский, Франческо Карманьуола, Джованни Вителлеско, кардинал Виссарион, Франческо Спинола, Баттиста да Каннето; все эти портреты ученик и наследник Рафаэля Урбинского Джулио Романо передал Джовио, а Джовио поместил их в свой музей в Комо. В Милане над дверями Сан Сеполькро я видел усопшего Христа его же работы, написанного в ракурсе, и, хотя вся живопись не превышает в высоту одного локтя, она обнаруживает всю безмерность невозможного, осуществленного с легкостью и с пониманием. Есть также в названном городе в доме молодого маркиза Останезиа помещения и лоджии со многими вещами, выполненными им с уверенностью и величайшей мощью в ракурсах фигур, а за Порта Верчеллина, близ замка, он написал в конюшнях, ныне запущенных и полуразрушенных, несколько конюхов, чистящих скребницей лошадей, среди которых одна была изображена так живо и так хорошо, что другая, живая лошадь, приняв ее за настоящую, сильно ее забрыкала.

Возвратимся, однако, к Пьеро делла Франческа. Закончив свои работы в Риме, он вернулся в Борго, так как умерла его мать, и в приходской церкви он написал фреской изнутри в средних дверях двух святых, которые считались работой прекраснейшей. В монастыре августинцев он написал на дереве образ главного алтаря, и работа эта получила большое одобрение, фреской же он написал Мадонну делла Мизерикордиа для одного сообщества или, как там говорят, братства, а во дворце Консерваторов – Воскресение Христово, почитающееся лучшей из работ, находящихся в названном городе, и из всех прочих его работ.

В Санта Мариа в Лорето он начал совместно с Доменико Венециано расписывать свод ризницы, но так как они убоялись чумы, то оставили работу незаконченной, и позднее она была завершена Лукой из Кортоны, учеником Пьеро, о чем будет сказано на своем месте.

Прибыв из Лорето в Ареццо, Пьеро расписал в Сан Франческо для Луиджи Баччи, аретинского гражданина, их семейную капеллу главного алтаря, свод которой был раньше начат Лоренцо ди Биччи. В этом произведении изображены истории Креста, начиная с того, как дети Адама, погребая отца, кладут ему под язык семя того дерева, из которого был сделан впоследствии названный крест, вплоть до воздвижения этого креста императором Ираклием, который входит в Иерусалим пеший и босой, неся его на плече. В этих фресках много прекрасных наблюдений и телодвижений, заслуживающих одобрения; так, например, одежды служанок царицы Савской, выполненные в манере нежной и новой, многие портреты, изображающие людей древности и очень живые, ордер коринфских колонн, божественно соразмерных, крестьянин, который, опершись руками на заступ, с такой живостью внимает словам св. Елены, в то время как из земли выкапывают три креста, что лучше сделать невозможно. Так же отлично сделан мертвец, воскресающий от прикосновения к кресту, равно как и радость св. Елены и восхищение окружающих, падающих на колени для молитвы. Но превыше всего проявились его талант и искусство в том, как он написал ночь и ангела в ракурсе, который спускается головой вниз, неся знамение победы Константину, спящему в шатре под охраной слуги и нескольких вооруженных воинов, скрытых ночной тьмой, и освещает своим сиянием и шатер, и воинов, и все околичности с величайшим чувством меры. Ибо Пьеро показывает в изображении этой тьмы, как важно подражать природным явлениям, выбирая в них самое существенное. А так как он это сделал отличнейшим образом, он дал возможность новым художникам следовать за ним и достичь той высшей ступени, которая, как мы видим, достигнута в наши дни. В той же самой истории он в одном сражении выразительно изобразил страх, смелость, ловкость, силу и все прочие страсти, которые можно наблюдать у сражающихся, а также и всякие иные случайности во время почти невероятной резни и свалки раненых, поверженных и убитых. За изображение на этой фреске блеска оружия Пьеро заслуживает величайшего одобрения, не меньшего, впрочем, и за то, что он сделал на другой стене, где в бегстве и потоплении Максенция он изобразил в ракурсе группу лошадей, выполненных так дивно, что, принимая во внимание те времена, их можно назвать чересчур прекрасными и чересчур превосходными. В той же истории он написал полуобнаженного и одетого, как сарацин, всадника на поджаром коне, изображенного с отличным пониманием анатомии, в ту пору малоизвестной. И потому он заслужил за эту работу большую награду от Луиджи Баччи (которого он изобразил вместе с Карло и другими его братьями, а также многочисленными аретинцами, процветавшими тогда в области литературы, в том месте фрески, где обезглавливают какого-то царя); да и в этом городе, который он так прославил своими творениями, его с тех пор всегда любили и уважали.

Также в Епископстве названного города, возле дверей сакристии, он изобразил св. Марию Магдалину, а для сообщества Нунциаты сделал хоругвь для процессий. В Санта Мариа делле Грацие за городом на торцовой стене монастырского двора изображен в кресле, написанном в перспективе, св. Донат в папском облачении и в окружении нескольких ангелочков, а в Сан Бернардо, монастыре Монте Оливето, высоко на стене в нише – св. Винченций, который художниками ценится весьма высоко. В Сарджано, близ Ареццо, в монастыре францисканцев-цокколантов он написал в одной из капелл прекраснейшего Христа, молящегося ночью в саду.

Он выполнил также и в Перудже много произведений, которые можно видеть в этом городе, как, например, в церкви монахинь св. Антония Падуанского на доске темперой – Богоматерь с младенцем на коленях и с предстоящими св. Франциском, св. Елизаветой, св. Иоанном Крестителем и св. Антонием Падуанским, наверху же – прекраснейшее Благовещение с ангелом, который будто в самом деле нисходит с неба, но более того, тут же изображена и поистине прекрасная перспектива с уменьшающимися колоннами. На пределле в историях с малыми фигурами изображены: св. Антоний, воскрешающий мальчика, св. Елизавета, спасающая упавшего в колодец ребенка, и св. Франциск, получающий стигматы. В церкви Сан Чириако д'Анкона за алтарем св. Иосифа он написал прекраснейшую историю с изображением Обручения Богоматери.

Пьеро, как говорилось, был в искусстве весьма прилежным и много занимался перспективой, а также обладал отличнейшими познаниями в Эвклиде настолько, что лучше любого другого геометра понимал, как лучше всего проводить круги в правильных телах, и именно он пролил свет на эти вопросы, а мастер Лука из Борго, монах-францисканец, писавший о геометрически правильных телах, недаром был его

учеником; и когда Пьеро, написав много книг, состарился и умер, названный мастер Лука, присвоив их, напечатал их как свои, поскольку они попали к нему в руки после смерти мастера. Пьеро имел обыкновение делать множество моделей из глины и набрасывать на них мягкие ткани с бесчисленными складками, чтобы их срисовывать и пользоваться этими рисунками.

Учеником Пьеро был Лорентино д'Анджело, аретинец, который, подражая его манере, написал в Ареццо много живописных работ и закончил те, которые Пьеро оставил незавершенными, когда его застигла смерть. Лорентино выполнил фреской около св. Донато, которого Пьеро написал в церкви Мадонна делле Грацие, несколько историй из жития св. Доната, а также множество вещей во многих других местах того же города и его округи, ибо работал он беспрестанно, дабы помочь своей семье, находившейся в те времена в большой бедности. Он же написал в названной церкви делле Грацие историю, где папа Сикст IV между кардиналом мантуанским и кардиналом Пикколомини, который впоследствии стал папой Пием III, дарует прощение этому городу; в истории этой Лорентино изобразил с натуры коленопреклоненных Томмазо Марци, Пьеро Традити, Донато Росселли и Джулиано Нарди, аретинских граждан и попечителей этой церкви. В зале дворца приоров он изобразил, также с натуры, Галеотто, кардинала Пьетрамалы, епископа Гульельмино дельи Убертини, мессера Анджело Альберготти, доктора прав, и много других его работ рассеяно по этому городу. Говорят, что как-то, когда приближалась масленица, дети Лорентино попросили его зарезать свинью, как было в обычае в тех краях, но, так как возможности купить ее у него не было, они говорили ему: «Как же вы купите свинью, отец, раз у вас нет денег?» На что Лорентино отвечал: «Кто-нибудь из святых нам в этом поможет». Но так как он повторил это несколько раз, но свиньи все не покупал, а сроки все прошли, они потеряли надежду. В конце концов подвернулся крестьянин из Пьеве а Кварто, который во исполнение обета пожелал, чтобы ему написали св. Мартина, а заплатить за работу у него было нечем, кроме как свиньей, цена которой была пять лир. Разыскав Лорентино, он заявил ему, что хочет получить св. Мартина, но заплатить за него может только свиньей. Так они и поладили: Лорентино написал ему святого, а поселянин привел к нему свинью; так святой и добыл свинью бедным детям этого живописца.

Учеником Пьеро был также другой Пьеро – из Кастель делла Пьеве, расписавший арку наверху в церкви Сант Агостино и изобразивший для монахинь монастыря св. Екатерины в Ареццо св. Урбана, ныне при перестройке церкви уничтоженного. Равным образом его учеником был Лука Синьорелли из Кортоны, принесший ему больше славы, чем все остальные.

Пьеро из Борго, работы которого относятся примерно к 1458 году, ослеп шестидесяти лет от какого-то воспаления и жил таким образом до восемьдесят шестого года своей жизни. В Борго он оставил значительное состояние и несколько домов, построенных им самим, которые частично сгорели и были разрушены в 1563 году. Погребен он был с почестями своими согражданами в главной церкви, которая раньше принадлежала ордену камальдульцев и в которой теперь помещается Епископство. Большая часть книг Пьеро находится в библиотеке Федериго Второго, герцога Урбинского, и они таковы, что заслуженно стяжали ему имя лучшего геометра своего времени.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРА ДЖОВАННИ ДА ФЬЕЗОЛЕ ОРДЕНА БРАТЬЕВ. ПРОПОВЕДНИКОВ ЖИВОПИСЦА

Брат Джованни Анджелико из Фьезоле, которого в миру звали Гвидо, был столь же отличным живописцем и миниатюристом, как и отменным иноком, а потому заслуживает и в том, и в другом отношении наидостойнейшего упоминания. Хотя он и мог бы беззаботнейшим образом жить в миру и приобрести сверх того, что имел, все, что захотел бы при помощи тех искусств, которыми прекрасно владел еще в детстве, он тем не менее пожелал для своего удовлетворения и покоя, будучи от природы уравновешенным и добрым, а также главным образом для спасения своей души принять на себя послушание в ордене братьев-проповедников. Действительно, хотя можно служить Богу во всех состояниях, однако некоторым представляется, что лучше спасаться в монастырях, чем в миру. Насколько это счастливо удается добрым, настолько, наоборот, из этого получается нечто поистине жалкое и несчастное для всякого, кто идет в монастырь с иными целями.

Рукою брата Джованни исполнено в его монастыре Сан Марко во Флоренции несколько лицевых богослужебных книг, до такой степени прекрасных, что невозможно и выразить; им же подобны кое-какие другие, невероятно старательные работы, оставленные им в церкви Сан Доменико во Фьезоле. Правда, ему в этой работе помогал его старший брат, который, подобно ему, был миниатюристом и очень опытным живописцем. Одной из первых живописных работ этого доброго отца был алтарный образ во флорентийской Чертозе, который был помещен в большой капелле кардинала Аччайуоли и на котором изображена Богоматерь с младенцем на руках и с некоторыми прекрасными ангелами, поющими и играющими у ее ног; а по сторонам – св. Лаврентий, св. Мария Магдалина, св. Зиновий и св. Бенедикт; на пределле же исполнены с бесконечным старанием, мелкими фигурками маленькие истории из жития этих святых. В сводчатой части означенной капеллы находятся две других им расписанных доски; на одной из них – Венчание Богоматери, на другой – Мадонна с двумя святыми, написанная прекраснейшими ультрамариновыми лазурями. После этого он написал в церкви Санта Мариа Новелла на трансепте, около двери против хора, фреску с изображением св. Доминика, св. Екатерины Сиенской и св. Петра-мученика, а также несколько маленьких историй в капелле Венчания Богоматери на упомянутой стене. На створках, закрывающих старый орган, он исполнил на холсте Благовещение, которое ныне находится в монастырском здании насупротив дверей нижнего общежития, что между двумя дворами.

Козимо деи Медичи так любил брата Джованни за его достоинства, что когда построил церковь и монастырь Сан Марко, то поручил ему написать на одной из стен залы капитула все Страсти Христовы: с одной стороны у подножия креста изображены в печали и слезах все святые, которые были главами и основателями монашеских

орденов, а с другой – св. Марк Евангелист около матери Сына Божьего, лишившейся чувств при виде распятого Спасителя мира; ее окружают Марии, которые в глубокой горести ее поддерживают, и святые Козьма и Дамиан. Говорят, что в образе св. Козьмы брат Джованни изобразил с натуры друга своего, скульптора Нанни д'Антонио ди Банко. Под этим произведением он написал в виде фриза, над спинкой скамьи, родословное древо доминиканского ордена со св. Домиником у его основания, а в круглых медальонах, окруженных ветками, – всех пап, кардиналов, епископов, святых и магистров богословия, которые до того времени входили в его орден братьев-проповедников. Пользуясь помощью своих братьев, которых он посылал в разные места, он многих из этих отцов написал с натуры. Там изображены: посредине – св. Доминик, держащий ветви древа, справа – папа Иннокентий V, француз; блаженный Уго, первый кардинал ордена; блаженный Павел, патриарх флорентийский; святой Антоний, архиепископ флорентийский; немец Иордании, второй генерал ордена; блаженный Николай; блаженный Ремигий, флорентинец; мученик Бонинсеньо, флорентинец; а слева – Бенедикт XI, тревизанец; Джандоменико, кардинал флорентийский; Петр Палудийский, патриарх иерусалимский; Альберт Великий, немец; блаженный Раймонд Каталонский, третий генерал ордена; блаженный Клар, флорентинец, римский провинциал; св. Викентий из Валенсии и блаженный Бернард, флорентинец. Все эти головы исполнены поистине изящно и очень красиво. Затем им написан фреской в первом монастырском дворе целый ряд прекрасных фигур в полукружиях, а также весьма прославленное Распятие со св. Домиником у его подножия, а в общежитии, не говоря о многих других вещах, исполненных им в кельях и на наружных стенах, он написал историю из Нового завета, которая превыше всяких похвал. Но в особенности прекрасен и достоин удивления образ главного алтаря монастырской церкви, написанный на дереве; ибо мало того, что Мадонна своей простотой вызывает у зрителя чувство молитвенного благоговения и что окружающие ее святые в этом ей подобны, – пределла, на которой изображены истории мученичества св. Козьмы и св. Дамиана, настолько хорошо сделана, что невозможно представить себе, чтобы когда-либо можно было увидеть вещь, исполненную с большим умением, и более нежные и лучше задуманные фигурки, чем те, которые на ней изображены. Также и в церкви Сан Доменико во Фьезоле им написан на дереве главный алтарный образ, который, может быть, из опасения порчи был подправлен и тем самым ухудшен Другими мастерами. Однако пределла и кивории для Святых Даров сохранились значительно лучше, а бесчисленные фигурки в небесном сиянии настолько прекрасны, что поистине имеют вид райских и трудно оторваться от них всякому, кто подойдет. В одной из капелл этой же церкви находится написанная его рукой на дереве Богоматерь, которая принимает благовестие архангела Гавриила и профиль лица которой исполнен такого благоговения, настолько нежен и прекрасно сделан, что поистине он кажется не делом рук человеческих, а созданным в раю; а на пейзажном фоне видны Адам и Ева, которые были причиной того, что от Девы воплотился Искупитель. Кроме того, на пределле им написано несколько прекраснейших небольших историй. Однако больше, чем в каком-либо другом из своих творений, брат Джованни превзошел себя и обнаружил свое высокое умение и понимание искусства в одной картине, написанной на дереве и находящейся в той же церкви, около двери, налево от входа. На ней изображен Иисус Христос, венчающий Богоматерь, окруженный хором ангелов и бесконечным множеством святых мужей и жен, которые так хорошо сделаны, в столь разнообразных положениях и со столь различными выражениями лиц, что при виде этой вещи испытываешь невероятное наслаждение и сладостное чувство; мало того, кажется, что блаженные духи на небе не могут быть иными или, лучше сказать, Не могли бы быть иными, если бы имели тела; ибо все изображенные святые мужи и жены не только кажутся живыми людьми с тонким нежным выражением лица, но и самый колорит этого произведения представляется творением руки святого или ангела, подобного тем, что изображены на картине, почему этого поистине святого человека всегда по справедливости и называют братом Джованни Анджелико. А на пределле столь же божественны истории из жизни Богоматери, исполненные в том же роде, и, что касается меня, я могу с уверенностью утверждать, что всякий раз, как я ее вижу, эта вещь мне кажется новой, и расстаюсь я с нею, никогда не насытившись.

Также и в капелле флорентийской Аннунциаты, построенной Пьеро деи Медичи, он расписал дверцы шкафа для хранения серебра маленькими фигурками, исполненными с большим старанием. Этот инок создал столько произведений, рассеянных по домам флорентийских граждан, что подчас диву даешься, как один человек, хотя бы в течение многих лет, мог столь безукоризненно справиться с такой работой.

Высокочтимый дон Винченцио Боргини, настоятель Воспитательного дома, владеет маленькой великолепнейшей Богоматерью кисти брата Джованни, а Бартоломео Гонди, который в качестве любителя этого искусства не уступит никакому другому дворянину, обладает двумя картинами, большой и маленькой, а также распятием, написанными им же. Кроме того, живопись в арке над дверью церкви Сан Доменико – его же работы, а в церкви Санта Тринита, в сакристии, находится написанное им Снятие со креста, которое исполнено с таким искусством, что может быть упомянуто в числе лучших его вещей. В церкви Сан Франческо, что за воротами Сан Миньято, есть его Благовещение, а в церкви Санта Мариа Новелла помимо уже упомянутых вещей он расписал пасхальную свечу и некоторые из рак, которые выносятся на алтарь в большие праздники. В аббатстве этого же города им исполнен над одной из дверей монастырского двора св. Бенедикт, приложивший перст к устам в знак молчания. Для цеха льнопрядильщиков он написал картину на дереве, находящуюся в конторе цеха; а в Кортоне его кисти принадлежит маленькая арка над дверью церкви его ордена, а также написанный на дереве образ главного алтаря. В Орвието им было начато на одном из сводов капеллы Богоматери в соборе несколько изображений пророков, которые впоследствии закончил Лука да Кортона. Для общины Флорентийского храма им был написан на дереве усопший Христос, а в церкви монастыря дельи Анджели – рай и ад с маленькими фигурами; в этой вещи, истово соблюдая обычай, он изобразил блаженных, исполненных благолепия, радости и небесного ликования, а грешников, осужденных на адские муки, – с самыми различными выражениями глубокой печали, и каждого с печатью своего порока и греха на лице; блаженные в небесном плясании входят в райские врата, а обреченные влекутся демонами в ад на вечные мучения. Эта картина находится в означенной церкви, по направлению к главному алтарю, по правую руку, в том месте, где стоит священник, когда поется сидячая обедня. Для монахинь общины св. Петра-мученика, занимающих ныне монастырь Сан Феличе на площади, каковой раньше принадлежал камальдульскому ордену, брат Джованни написал на дереве Богоматерь со святыми Иоанном Крестителем, Домиником, Фомой и Петром-мучеником в фигурах очень маленького размера. На перегородке церкви Санта Мариа Нуова также имеется картина на дереве его работы.

Когда благодаря этим работам слава брата Джованни распространилась по всей Италии, папа Николай V послал за ним и заказал ему в Риме роспись дворцовой капеллы, в которой папа служит мессу, с изображением снятия со креста и нескольких сцен из жизни св. Лаврентия; то и другое – прекраснейшие произведения, как равно прекрасны и заказанные ему папой же миниатюрные украшения нескольких книг. В церкви Минервы он исполнил на дереве образ главного алтаря и Благовещение, которое в настоящее время висит на стене около большой капеллы. Кроме того, он расписал для этого же папы, во дворце, капеллу Св. Даров, которая впоследствии была разрушена Павлом III при постройке лестницы; в этой своей отличной работе он исполнил в свойственной ему манере несколько фресок со сценами из жизни Иисуса Христа, а так-

же много портретов людей, известных в то время и написанных им с натуры; портреты эти наверное сделались бы жертвою случая и до нас не дошли, если бы Джовио не заказал с них копии для своего музея; они изображали следующих лиц: папу Николая V, императора Фридриха, который в то время посетил Италию, брата Антонина, впоследствии епископа флорентийского, Бьондо из Форли и Фердинанда Арагонского. А так как брат Джованни показался папе человеком святой, спокойной и скромной жизни, – каковым он и был на самом деле, – а флорентийская архиепископская кафедра в то время пустовала, папа счел его достойным этого сана. Когда брат Джованни об этом узнал, он стал умолять его святейшество найти кого-нибудь другого, так как он чувствовал себя неспособным управлять людьми, и, зная в своем ордене одного ученейшего инока строгих правил, сердобольного и богобоязненного, он считал его гораздо более достойным носителем этого сана, нежели себя. Услыхав это и вспомнив, что брат Джованни говорит правду, папа охотно оказал ему эту милость; таким образом брат Антонин из ордена проповедников стал архиепископом Флоренции, человек действительно достойнейший своей святостью и учением, – достаточно сказать, что он в наше время удостоился быть сопричтенным лику святых папой Адрианом VI. Такова была великая и поистине редчайшая доброта брата Джованни – уступить столь великие предложенные ему первосвященником сан, почесть и должность тому, кого он верным взглядом и искренне, от всего сердца считал значительно достойнее себя. Хорошо было бы, если бы духовенство нашего времени научилось от этого святого человека не гоняться за теми должностями, которых они не могут достойно нести, и уступать их достойнейшим. Возвращаясь к брату Джованни, скажу, что дай Бог, чтобы все монахи (не во гнев будь сказано добрым среди них) проводили время так, как этот отец, поистине ангельский; ибо всю жизнь свою он потратил на службу Господу и на пользу миру и ближнему. Чего же большего можно и должно желать, как не того, чтобы святою жизнью заслужить царство небесное и доблестным трудом – вечную славу в этом мире? Ведь поистине такого рода высокий и исключительный талант, каким обладал брат Джованни, не мог и не должен был снизойти ни на кого другого, как на человека святейшей жизни, ибо те, кто посвящает себя изображению церковных и священных предметов, должны быть действительно церковными и святыми людьми; и недаром мы видим, что, когда за это берутся люди мало верующие и не уважающие религию, они часто вызывают в нас дурные стремления и порочные желания, откуда и рождается порицание таких произведений как дурных и вместе с тем превознесение их как искусно и талантливо исполненных. Однако я отнюдь не хотел бы, чтобы кто-нибудь пал жертвой заблуждения, считая все нелепое и беспомощное благочестивым, а все красивое и хорошо сделанное – порочным, как поступают некоторые, которые при виде изображения женщин или юношей несколько более привлекательных, красивых и нарядных, чем обычно, тотчас же считают их порочными и потому их осуждают, не замечая того, что они глубоко неправы, когда отказывают в хорошем вкусе художнику, который считает святых мужей и жен, обладающих природой небесной, настолько более прекрасными, нежели смертная природа, насколько небо превосходит земные красоты и наши людские творения, и, что хуже того, они этим самым обнаруживают в своих душах заразу и соблазн, черпая зло и недобрые желания из тех вещей, от которых у них – будь они действительными любителями честного пути, как они хотят это доказать своим глупым рвением, – возникло бы стремление к небу и к тому, чтобы быть угодным Создателю всех вещей, от которого, как от наисовершеннейшего и наипрекраснейшего, и проистекает все совершенное и все прекрасное. Если уже один только образ красоты и как бы тень ее волнует этих людей, то что сделали бы или, надо думать, что делают они, ежели бы они оказались или в самом деле оказываются там, где они могли бы увидеть или действительно видят живые красоты, сопровождаемые соблазнительными одеждами, сладчайшей речью, движениями, полными изящества, и взглядами, покоряющими не слишком твердые сердца. Однако я опять-таки отнюдь не хотел бы, чтобы кто-нибудь подумал, что я этим самым одобряю все те церковные изображения, которые написаны почти что совершенно голыми, ибо в таких вещах видно, что живописец не имел должного уважения к месту. Ведь даже тогда, когда хочешь показать свое умение, нужно же считаться с данными обстоятельствами и иметь уважение к людям, времени и месту. Брат Джованни был человеком большой простоты и святости в своем обхождении. Примером его доброты может служить такой случай: когда однажды утром папа Николай V предложил ему завтракать, он посовестился вкусить мяса без разрешения своего настоятеля, не подумав о разрешающей власти первосвященника. Он чуждался всех мирских дел и, живя чисто и свято, настолько был другом бедных, насколько я убежден, что ныне душа его пребывает на небесах. Он постоянно упражнялся в живописи и никогда не пожелал написать что-либо иначе, как во славу святых. Он мог быть богатым, но об этом не заботился; мало того, он часто говорил, что истинное богатство – не что иное, как довольство малым. Он мог повелевать многими, но этого не хотел, говоря, что в повиновении другим меньше забот и заблуждений. От него зависело иметь высокие почести в своем ордене и вне его, но он этому не придавал значения, уверяя, что не стремится к иной почести, как к стремлению избегнуть адских мук и приблизиться к райскому блаженству. И поистине какая почесть сравнима с той, к которой должны стремиться лица духовного звания, мало того – все люди, и которая обретается лишь в Господе и в праведной жизни. Он был в высшей степени человечен, был трезвенником, и, живя целомудренно, он освободился от мирских пут, не раз повторяя, что всякий посвятивший себя этому искусству нуждается в покое и в бездумной жизни и что всякий творящий дела Христовы должен пребывать со Христом. Никогда его не видели гневающимся в среде братьев, что, на мой взгляд, является делом величайшим и почти что невозможным; но имел он обыкновение с простой улыбкой увещевать своих друзей. Всякому, кто заказывал ему вещь, он отвечал необычайно ласково, что он сначала испросит согласия у своего настоятеля и потом непременно исполнит заказ. Вообще говоря, этот святой отец, слава которого никогда не достигала его заслуг, был в делах и рассуждениях своих человеком смиреннейшим и кротким, а в картинах своих – легким и благочестивым, и святые, написанные им, имеют больше вид и подобие святых, чем у кого-либо из других художников. Он имел обыкновение никогда не исправлять и не переписывать своих картин, но всегда оставлял их такими, какими они вылились у него с первого раза, считая (как он говорил), что такова была воля Божья. Некоторые утверждают, что брат Джованни никогда не брался за кисти, предварительно не помолившись. Всякий раз, как он писал Распятие, ланиты его обливались слезами: недаром в ликах и положениях его фигур обнаруживается доброта его искренней и великой души, всецело преданной христианской религии.

Он умер шестидесяти восьми лет, в 1445 году, и оставил после себя учеников: Беноцци-флорентинца, который всегда подражал его манере, и Дзамбони Строцци, который писал картины на дереве и на холсте для всей Флоренции, украшая дома граждан; в особенности известна одна из них, помещенная на трансепте церкви Санта Мариа Новелла, около картины брата Джованни, а другая, сделанная им для разрушенного ныне камальдульского монастыря Сан Бенедетто, что за воротами Пинти, находится в настоящее время в церковке Сан Микеле, в монастыре дельи Анджели, перед входом в главную церковь, направо, по пути к алтарю; кроме того, его же кисти принадлежат еще картина на дереве в капелле Нази, в церкви Санта Лучиа, и другая – в церкви Сан Ромео, а в гардеробной герцога – портреты Джованни ди Биччи деи Медичи и Бартоломео Валори – на одном полотне. Учениками брата Джованни были также Джентиле да Фабриано и Доменико ди Микелино; последний написал на дереве образ для алтаря св. Зиновия в церкви Сант Аполлинаре во Флоренции и многие другие картины. Брат Джованни был похоронен братьями в Риме, в церкви Минерва, если идти от бокового входа, около сакристии, в круглом мраморном саркофаге, на котором изваян его портрет, сделанный с натуры. На мраморе высечена следующая надгробная надпись:

Non mihi sit laudi, quod eram velit alter

Apelles, Sed quod lucra tuis omnia,

Christe, dabam: Altera nam terns opera extant, altera coelo.

Urbs me Joannem, flos tulit Etruriae.

(Пусть хвалою мне будет не то, что вторым

Апеллесом Был я, а то, что весь труд отдал тебе, о Христос!

Живы у нас творенья иные, иные на небе

Город, Этрурии цвет, ты Иоанна родил)

(Перевод А. Дживелегова)

Рукой брата Джованни исполнены в соборе Санта Мариа дель Фьоре две огромные книги, украшенные божественно написанными миниатюрами; содержатся они с большим почетом и в богатейшем убранстве и показываются лишь в самые торжественные дни.

В те же времена, что и брат Джованни, жил прославленный и знаменитый миниатюрист, некий флорентинец Аттаванте, полного имени которого я не знаю и который в числе многих других вещей украсил миниатюрами экземпляр книги Силия Италика, находящийся ныне в Венеции, в церкви Сан Джованни Паоло. Я не умолчу о некоторых особенностях этого произведения как потому, что они достойны внимания художников, так и потому, что другие произведения его мне неизвестны. Да и об этом я ничего бы не знал, если бы не любовь, питаемая к этому искусству достойнейшим мастером Козимо Бартоли, флорентийским дворянином, который мне на нее указал, чтобы талант Аттаванте не оказался навеки, так сказать, похороненным. Итак, в этой книге фигура илия имеет на голове шлем с золотым гребнем, на ней голубой, тронутый золотом панцирь античного образца, в правой руке – книга, а левая опирается на короткий меч. Поверх панциря надета красная хламида, которая спереди застегнута пряжкой, накинута на плечи и оторочена золотой бахромой, подкладка же ее переливчатая и расшитая золотыми розетками. На фигуре желтая обувь, и она, упираясь правой ногой, стоит в нише. Далее фигура, изображающая в этой книге Сципиона Африканского, одета в желтый панцирь, голубые оборки и рукава которого сплошь расшиты золотом. На голове у нее шлем с двумя крылышками и гребнем в виде рыбы. Она изображает очень красивого и белокурого юношу, гордо поднятая правая рука которого держит обнаженный меч, а левая – красные ножны с золотым узором. Обувь зеленая и простая, голубая хламида с красной подкладкой и золотой бахромой собрана у шеи, оставляя спереди открытое туловище и образуя сзади изящные ниспадающие складки. Этот юноша, стоящий в нише из голубовато-зеленого мрамора, обут в голубые вышитые золотом башмаки и с необычайной свирепостью смотрит на Ганнибала, изображенного на противоположной странице книги. Ганнибал этот изображен в возрасте примерно тридцати шести лет. Под носом у него две морщинки, как у человека в гневе и в ярости, и он, в свою очередь, пристально смотрит на Сципиона. На голове у него желтый шлем с гребнем в виде зелено-желтого дракона, и вместо венка – змея. Он опирается на левую руку и поднял правую руку, держащую древко античного дротика, или маленькой пертираны. Панцирь у него голубой с бахромой частично голубой и частично желтой и с рукавами, переливающимися из голубого в красное, а башмаки у него желтые. Хламида, собранная на правом плече, отливает красным и желтым и подбита зеленой подкладкой. Левой рукой фигура эта опирается на меч и стоит в нише из желтого, белого и переливчатого мрамора.

На другой странице – портрет папы Николая V в лилово-красной переливчатой мантии, сплошь расшитой золотом. Он без бороды, в полном профиле и смотрит на начало рукописи на противоположном листе, указуя на него правой рукой и словно удивляясь. Ниша зеленая, белая и красная. В обрамлении разбросаны полуфигурки, вкомпонованные в узор, состоящий из овалов и кружков, и разные другие вещи, в том числе бесчисленное множество птичек и детишек, настолько хорошо сделанных, что лучшего и не пожелаешь. Далее в той же манере изображены Ганнон-карфагенянин, Газдрубал, Лелий Массинисса, Кай Салинатор, Нерон, Семпроний, Марк Марцелл, Квинт Рабий, другой Сципион и Вибий. В конце книги можно увидеть Марса на античной повозке, запряженной двумя красными конями. На голове у Марса красный золоченый шлем с двумя крылышками, в левой вытянутой вперед руке – античный щит, а в правой – обнаженный меч. Стоит он на левой ноге, приподняв правую. На нем античный панцирь сплошь красный с золотом, и таковы же чулки и башмаки. Хламида – голубая сверху и изнутри совсем зеленая с золотым шитьем. Повозка покрыта красным вышитым золотом пологом с горностаевой опушкой и изображена на фоне лугов цветущих и зеленеющих, но окруженных скалами и камнями, а вдали видны пейзажи и города, тонущие в превосходно написанном голубом воздухе.

На другом листе – молодой Нептун, одетый в некое подобие длинной простой рубашки, но отороченной шитьем цвета зеленой земли. Тело его по цвету очень бледное. В правой руке он держит крохотный трезубец, а левой подхватывает свою одежду. Обеими ногами он стоит на маленькой повозке, покрытой красным пологом, расшитым золотом и с соболиной опушкой. Эта повозка имеет четыре колеса, как и у Марса, но запряжена четырьмя дельфинами. На этом же листе изображены еще три морские нимфы, два путта и бесчисленное множество рыб, и все они великолепно написаны акварелью, напоминающей зеленую землю, и изображены парящими в воздухе. Далее мы видим женскую фигуру, олицетворяющую город Карфаген, стоящую в отчаянии с распущенными волосами. Верхняя одежда у нее зеленая, распахнувшаяся от колена до пят и подшитая красной с золотом подкладкой, а под ней видна другая одежда, но тонкая и переливающаяся из лилового в белое. Рукава красные с золотом, собранные фонариками под развевающейся верхней одеждой. Левой рукой она указует на фигуру Рима, изображенную на противоположной странице, словно говоря: «Что тебе надо? Я сумею тебе ответить». А в правой руке она как бы вне себя от ярости держит обнаженный меч. Обувь у нее голубая, и стоит она на скале посреди моря, окутанного великолепно написанной дымкой. Рим – девушка такой красоты, какую только человек способен вообразить, с распущенными волосами, отдельные пряди которых нарисованы с бесконечной грацией. На ней красная одежда, обшитая внизу одной единственной золотой каймой. Подкладка этой одежды желтая, а нижняя одежда, видимая там, где распахнута верхняя, переливается из лилового в белое. Обувь зеленая. В правой руке у нее скипетр, а в левой – держава, и стоит она опять-таки на скале, окруженной воздухом, который лучше изобразить невозможно.

Хотя я и старался, как умел, показать, насколько искусно эти фигуры сработаны рукой Аттаванте, однако пусть никто не подумает, что я выразил хотя бы часть всего того, что можно сказать об их красоте, ибо среди вещей того времени никак нельзя увидеть миниатюру, исполненную с большей изобретательностью, с большим вкусом и с лучшим рисунком, а главное, нельзя увидеть лучших красок, распределенных по своим местам с большей тонкостью и с изяществом более чем изящным.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛЕОН-БАТТИСТЫ АЛЬБЕРТИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО АРХИТЕКТОРА

Гуманитарные науки служат, как правило, величайшим подспорьем всем художникам, к ним прилежащим, особливо же ваятелям, живописцам и зодчим, открывая им путь к изобретательству во всем, что ими создается, ибо без них не может обладать совершенным суждением человек, который хотя он по-своему и одарен природой, но лишен благоприобретенных преимуществ, а именно дружеской помощи, оказываемой ему хорошим литературным образованием. И точно, кому не известно, что при расположении построек надлежит философски избегать всяческих напастей, причиняемых вредоносными ветрами, избегать тлетворного воздуха, зловония и испарений, исходящих от сырых и нездоровых вод? Кому не ведомо, что должно со зрелым размышлением самому уметь отвергать или принимать то, что ты намерен применить на деле, не полагаясь на милость чужой теории, которая, не сочетаемая с практикой, приносит по большей части весьма незначительную пользу? Но если случится так, что практика сочетается с теорией, то ничего не может быть полезней для нашей жизни, ибо, с одной стороны, искусство достигает при помощи науки большого совершенства и богатства, с другой – советы и писания ученых художников сами по себе более действенны и пользуются большим доверием, чем слова и дела тех, кто не знает ничего другого, кроме голой практики, как бы хорошо или плохо они ею ни владели. А что все это правда, ясно видно на примере Леон-Баттисты Альберти, который, изучив латинский язык и в то же время посвятив себя зодчеству, перспективе и живописи, оставил после себя книги, написанные им так, что ввиду неспособности кого-либо из современных художников к письменному изложению этих искусств, хотя многие из них в области практики и стояли выше него, он, по общему признанию, превзошел в этом отношении всех тех, кто превзошел его в творчестве; такова сила его писаний, владеющая и поныне пером и устами ученых. Это показывает на опыте, насколько писания, в числе прочего, могущественны и живучи для приобретения славы и имени, ибо книги легко распространяются и повсюду снискивают себе доверие, только бы они были правдивы и лишены всякой лжи. Не удивительно поэтому, что прославленный Леон-Баттиста более известен своими писаниями, чем творениями рук своих.

Рожденный во Флоренции в благороднейшей семье Альберти, о которой шла речь в другом месте, он посвятил себя не только исследованию природы и обмерам Древностей, но также, имея к тому особую склонность, он предавался сочинительству в гораздо большей мере, чем своей работе. Он был отличнейшим арифметиком и геометром и написал на латинском языке десять книг о зодчестве, выпущенных им в свет в 1481 году; ныне же книги эти читаются в переводе на флорентийский язык, сделанном досточтимым мессером Козимо Бартоли, настоятелем церкви Сан Джованни во Флоренции. Кроме того, он написал три книги о живописи, переведенные ныне на тосканский язык мессером Лодовико Доменики. Он составил трактат о передвижении тяжестей и правила для измерения высот, книги о частной жизни и некоторые любовные сочинения в прозе и в стихах, и он был первый, попытавшийся свести итальянские стихи к латинским размерам, как видим по его посланию, которое начинается словами:

Жалкое это письмо я тому отправляю,

Кто столь безжалостно нас так презирает всегда.

Оказавшись в Риме во времена Николая V, поставившего своими строительными затеями весь Рим вверх дном, он через посредство своего большого друга Бьондо из Форли стал своим человеком при папе, который до того советовался в архитектурных делах с Бернардо Росселино, флорентийским скульптором и архитектором, как будет о том сказано в жизнеописании его брата Антонио. Бернардо, приступивший по желанию папы к перестройке папского дворца и к некоторым работам в церкви Санта Мариа Маджоре, с тех пор всегда советовался с Леон-Баттистой. Таким образом, первосвященник, руководствуясь мнением одного из них и пользуясь исполнением другого, соорудил много полезных и достойных похвалы вещей: так, был починен испорченный водопровод Аква Верджине и был построен фонтан на площади Треви с теми мраморными украшениями, которые мы видим по сию пору и в которых изображены гербы первосвященника и римского народа.

Затем, отправившись в Римини к синьору Сиджизмондо Малатесте, он сделал для него модель церкви Сан Франческо, в частности модель фасада, который был выполнен в мраморе, а также боковой фасад, обращенный на юг, с огромными арками и гробницами для прославленных мужей этого города. В общем, он выполнил эту постройку так, что в отношении прочности она является одним из самых знаменитых храмов Италии. Внутри она имеет шесть прекраснейших капелл, из коих одна, посвященная св. Иерониму, весьма разукрашена, ибо в ней хранится множество реликвий, привезенных из Иерусалима. Там же находятся гробницы названного синьора Сиджизмондо и его супруги, весьма богато исполненные в мраморе в 1450 году; на одной из них – портрет этого синьора, а в другой части этой постройки – портрет Леон-Баттисты.

Затем, в 1457 году, когда немцем Иоганном Гуттенбергом был изобретен полезнейший способ печатания книг, Леон-Баттиста по сходству изобрел прибор, при помощи которого можно было строить перспективы с натуры и уменьшать фигуры, а также изобрел способ, позволивший переводить вещи в большой масштаб и их увеличивать; все это хитроумные, полезные для искусства и поистине прекрасные изобретения.

Когда Джованни ди Паоло Ручеллаи при жизни Леон-Баттисты пожелал сделать на свой счет и целиком из мрамора фасад церкви Санта Мариа Новелла, он поговорил об этом с Леон-Баттистой, лучшим своим другом, и, получив от него не только совет, но и проект, он решил осуществить это дело во что бы то ни стало, дабы оставить о себе память. Итак, приступили к работе, и она была закончена в 1477 году к великому удовлетворению всего города, которому нравилось все произведение в целом, особенно же портал, свидетельствующий о немалых трудах, потраченных на него Леон-Баттистой. Также и для Козимо Ручеллаи он сделал проект дворца, который тот построил себе на Виа Винья, а также проект лоджии, находящейся напротив. В этой лоджии, после того как он положил арки на те колонны, которые тесно расставлены на переднем фасаде, а также с боков, где он хотел сделать такое же количество арок, а не только одну, у него с каждой стороны получился излишек, вследствие чего он был вынужден сделать соответствующие выступы на торцовых углах задней стены. Но когда он затем пожелал перекинуть арку внутреннего свода, он увидел, что не может сделать ее полукруглой, так как она получалась придавленной и безобразной, и решился перекинуть маленькие арочки, от одного углового выступа к другому, ибо ему не хватило должного рассуждения и замысла, и это явственно свидетельствует о том, что помимо науки необходима и практика; ведь рассуждение никогда не может быть современным, если в ходе работы наука не применяется на практике. Говорят, что он же сделал проект дома и сада для тех же Ручеллаи на улице делла Скала. Дом этот сделан с большой рассудительностью и весьма благоустроен, ибо помимо прочих удобств в нем две лоджии, одна – обращенная на юг, другая – на запад, обе очень красивые, с колоннами, без арок, что является истинным и правильным способом, которого придерживались древние, ибо архитравы, положенные на колонны, горизонтальны, в то время как прямоугольные вещи – а таковы пяты перекинутых арок – не могут покоиться на круглой колонне без того, чтобы углы их не оказывались на весу. Итак, правильный способ требует того, чтобы на колонны клались архитравы и чтобы, когда требуется перекинуть арки, их делали на столбах, а не на колоннах.

Для тех же Ручеллаи Леон-Баттиста в церкви Сан Бранкаччо сделал в этой манере капеллу, в которой большие архитравы покоятся на двух колоннах и двух столбах, причем он пробил внизу церковную стену, – решение трудное, но прочное; посему это одно из лучших произведений названного архитектора. Посреди этой капеллы находится прекрасно сделанная овальная и продолговатая мраморная гробница, подобная, как гласит надпись на ней, гробу Иисуса Христа в Иерусалиме.

К тому времени Лодовико Гонзага, маркиз мантуанский, пожелал соорудить в церкви Нунциаты при монастыре сервитов во Флоренции круглый хор и главную капеллу по проекту и модели Леон-Баттисты. Снеся на алтарном конце церкви находившуюся там квадратную капеллу, ветхую, не очень большую и расписанную по-старинному, он построил этот круглый хор – сооружение замысловатое и мудреное, наподобие круглого храма, окруженного девятью капеллами, которые все закруглены полуциркульными арками, а внутри имеют форму ниш. Таким образом, в этих капеллах каменные архивольты арок, опирающихся на столбы, должны отклоняться назад, чтобы не отходить от стены, которая выгибается, следуя форме круглого хора, поэтому, если смотреть на эти арки капелл сбоку, кажется, что они заваливаются и что они – и таковы они и на самом деле – некрасивы, хотя размеры их правильные и прием этот действительно очень трудный. В самом деле, если бы Леон-Баттиста избежал этого приема, было бы лучше, и, хотя его очень нелегко осуществить, он все же некрасив ни в малых, ни в больших вещах, да и не может хорошо удастся. А что это справедливо в отношении больших вещей, видно из того, что огромная арка спереди, образующая вход в этот круглый хор, очень красива снаружи, а изнутри, так как ей приходится загибаться, следуя форме круглой капеллы, она кажется падающей назад и в высшей степени некрасивой. Леон-Баттиста этого, быть может, и не сделал бы, владей он вместе с наукой и теорией также практикой и строительным опытом, ибо другой избежал бы этой трудности и, скорее, стремился бы к изяществу и большей красоте постройки. В остальном все это произведение само по себе красиво, замысловато и является разрешением трудной задачи, и Леон-Баттиста обнаружил для того времени немалую смелость, выведя свод этого хора так, как он это сделал.

Засим этот же маркиз Лодовико взял с собой в Мантую Леон-Баттисту, который сделал для него модель церкви Сант Андреа и некоторых других вещей; и также по пути из Мантуи в Падую можно видеть целый ряд храмов, построенных в его манере. Исполнителем проектов и моделей Леон-Баттисты был флорентинец Сильвестро Фанчелли, рассудительный зодчий и ваятель, построивший по воле Леон-Баттисты с удивительным умом и старанием все те произведения, сооружением которых Баттиста руководил во Флоренции; а для мантуанских построек – некий флорентине Лука, который с тех пор обосновался в этом городе и в нем умер, оставив, по свидетельству Филарете, свое имя семье деи Луки, живущей там и поныне. Итак, немалым счастьем было для Леон-Баттисты иметь друзей, служивших ему с пониманием, умением и охотой, ибо, поскольку архитекторы не могут все время присутствовать на работах, преданный и любящий исполнитель – великая для них помощь; и кто-кто, а я-то прекрасно это знаю по долголетнему опыту.

В живописи Леон-Баттиста не создал ни крупных, ни прекрасных произведений, ибо очень немногие известные нам вещи его работы не отличаются особым совершенством, да это и не так важно, потому что он имел больше склонности к наукам, чем к рисунку. Однако, рисуя, он достаточно хорошо выражал свой замысел, как можно видеть по некоторым листам его работы, имеющимся в нашей книге. В числе их есть рисунок моста св. Ангела и перекрытие этого моста в виде лоджии, которое было сделано по его проекту для защиты от солнца летом и от дождя и ветров зимой. Работа эта была ему заказана папой Николаем V, который задумал исполнить много других ей подобных по всему Риму, но смерть его этому помешала. Есть еще произведение Леон-Баттисты, находящееся во Флоренции в маленькой часовне, посвященной Мадонне у основания моста алла Карайа, а именно алтарное подножие и в нем три маленькие истории с перспективами, которые гораздо лучше были описаны им пером, чем написаны кистью. Точно так же во Флоренции, в доме Паллы Ручеллаи, находится его автопортрет, который он сделал, глядя в зеркало, и картина на дереве с очень большими фигурами, написанными светотенью. Изобразил он также перспективный вид Венеции и собора Сан Марко, но фигуры на нем были исполнены другими мастерами; это одна из лучших его живописных вещей.

Был Леон-Баттиста человеком нрава обходительнейшего и похвального, другом мастеров своего дела, приветливым и вежливым со всеми без исключения; и прожил он всю свою жизнь достойно и как подобает благородному человеку, каковым он и был, и, наконец, достигнув весьма зрелого возраста, он, довольный и спокойный, отошел к лучшей жизни, оставив по себе достойнейшую славу.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛАДЗАРО ВАЗАРИ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА

Поистине велика радость тех, кто обнаружит, что кто-нибудь из их предков и из их собственного семейства отличился и прославился, проявив себя в военном деле, в словесности, в живописи или в любом ином благородном занятии. И люди эти, нашедшие в истории почетное упоминание о ком-либо из своих предков, получают за неимением другого хотя бы это побуждение к доблести и узду, сдерживающую их от поступков, недостойных семейства, имевшего людей знаменитых и славнейших.

Но насколько эта радость, о которой я упомянул с первых же слов, велика, я сам испытал на себе, обнаружив среди своих предков Ладзаро Вазари, который был живописцем известным в свое время не только у себя на родине, но и во всей Тоскане. И, несомненно, не без причины, что мне и нетрудно было бы показать, если бы я мог позволить себе говорить о нем так же свободно, как о других. Однако, поскольку его кровь течет в моих жилах, можно подумать, что, восхваляя его, я преступаю положенные мне границы. Поэтому, оставив в стороне заслуги его и его семейства, я просто расскажу о том, о чем никоим образом не могу и не должен умолчать, не желая уклониться от истины, на коей зиждется вся история.

Итак, Ладзаро Вазари был аретинским живописцем, ближайшим другом Пьеро делла Франческа из Борго Сан Сеполькро, с которым он постоянно сотрудничал, когда тот работал, как уже говорилось, в Ареццо. И подобная дружба, как это часто случается, пошла ему на пользу, ибо, если Ладзаро поначалу в некоторых своих работах умел изображать лишь малые фигуры, как это тогда было принято, то благодаря Пьеро делла Франческа он стал писать и более крупные вещи. И первая его работа фреской была в Сан Доменико в Ареццо, во второй капелле, по левую руку при входе в церковь; она изображала св. Викентия, у ног которого он написал коленопреклоненными самого себя и своего маленького сына Джорджо в праздничных одеждах того времени; они обращаются к этому святому, так как мальчик нечаянно порезал себе ножом лицо. Хотя на этой фреске и нет никакой подписи, тем не менее кое-какие воспоминания стариков из нашего семейства и изображение герба Вазари позволяют приписать ему эту работу с твердой уверенностью. Память об этом в самом монастыре несомненно сохранилась бы, но так как солдаты неоднократно уничтожали и рукописи, и все прочее, то я нисколько не удивляюсь обратному. Манера Ладзаро была настолько сходной с манерой Пьеро из Борго, что их едва можно было различить. В его время очень было принято расписывать лошадиные седла различными узорами и сочетаниями всяких эмблем в соответствии с положением их владельцев, и в этом Ладзаро был мастером отменнейшим, в особенности потому, что ему удавались весьма изящные маленькие фигурки, очень хорошо подходившие к подобного рода сбруям. Ладзаро выполнил для Никколо Пиччинино и его солдат и капитанов много вещей, изобиловавших историями и эмблемами, которые очень ценились и приносили ему такую пользу, что на вырученные за них деньги он перевез в Ареццо почти всех своих братьев, которые жили в Кортоне, занимаясь горшечным ремеслом. К нему в дом переехал из Кортоны также и Лука Синьорелли, его племянник, сын одной из его сестер, а так как он обнаружил большой талант, то Ладзаро договорился с Пьеро из Борго, чтобы тот обучал его искусству живописи, в котором он и сделал отменнейшие успехи, как будет сказано в своем месте. Ладзаро же неустанно продолжал изучать свое искусство и с каждым днем достигал все большего совершенства, о чем свидетельствуют несколько собственноручных весьма отменных его рисунков, находящихся в нашей Книге. А так как ему особенно по душе было все естественное и все страстное и так как он отлично выражал плач, смех, радость, страх, содрогание и тому подобные вещи, то большинство его живописных произведений изобилует такого рода выдумками, как мы это можем видеть в маленькой капелле, расписанной им собственноручно фресками в аретинской церкви Сан Джиминьяно, где изображено Распятие, а у подножия креста – плачущие, в разных положениях, столь живо, что завоевали ему среди сограждан уважение и известность. Для сообщества св. Антония в том же городе он написал на материи хоругвь, что носят в процессиях, на которой изобразил у столпа нагого и связанного Иисуса Христа с такой живостью, что кажется, будто он трепещет и с невероятной кротостью и терпением принимает на скрученные веревками плечи удары, наносимые ему двумя иудеями, один из которых, расставив ноги и повернувшись плечами к Иисусу Христу, заносит обе руки со свирепейшим видом, а другой, в профиль и поднявшись на носки, сжимает в руках бич и скалит зубы с такой яростью, что и передать невозможно. Обоих Ладзаро изобразил в разорванной одежде, чтобы лучше подчеркнуть голое тело и лишь как-нибудь прикрыть их срамные и менее пристойные части. С этой работы, сохранившейся на материи столько лет и поныне (чему я, конечно, удивляюсь), за красоту ее и добротность по заказу членов названного сообщества была сделана копия французом-приором, о чем будет рассказано в своем месте.

Ладзаро выполнил также в Перудже в церкви сервитов, в одной из капелл возле ризницы несколько историй из жития Богоматери, а также Распятие, а в приходской церкви Монтепульчано – пределлу с малыми фигурами, в аретинском же Кастильо – не в церкви Сан Франческо он расписал образ на дереве и темперой и много других вещей, о которых, дабы не распространяться, рассказывать не приходится, и в особенности много сундуков с мелкими фигурами для домов граждан. Во дворце гвельфской партии во Флоренции можно видеть среди старого вооружения несколько расписанных им седел, выполненных отлично. Кроме того, для сообщества св. Себастьяна он на хоругви написал названного святого у столпа с венчающими его несколькими ангелами, однако ныне эта вещь, пострадав от времени, сильно испорчена.

В Ареццо во времена Ладзаро стекла для окон изготовлял аретинец Фабиано Сассоли, юноша весьма сведущий в этом деле, о чем свидетельствуют его работы в Епископстве, аббатстве, приходской церкви и других местах этого города, однако рисунком он хорошо не владел и к тому, что сделал Парри Спинелло, много не прибавил. Умея хорошо варить стекло, составлять и крепить витражи, он решил попробовать выполнить некоторые работы так, чтобы и живопись на них была дельной, и потому он заказал Ладзаро, по его усмотрению, два картона для двух окон в церкви Мадонна делле Грацие. И, получив их от Ладзаро, который был его приятелем и мастером учтивым, сделал названные окна, завершив их в прекрасной манере и столь отменно, что они не уступают многим другим. На одном из них – очень красивая Богоматерь, а на другом, которое еще значительно лучше, – Вознесение Христово с вооруженным воином перед гробницей, изображенным в ракурсе; а так как окно, а следовательно и самая роспись, малых размеров, то просто чудо, как в таком небольшом пространстве фигуры могли казаться такими большими. Много и другого можно было бы сказать о Ладзаро, который рисовал отличнейшим образом, как мы это видим по нескольким листам нашей книги, но обойду все это молчанием – так, мне кажется, будет лучше.

Был Ладзаро человеком приятным и на язык весьма острым и, хотя весьма был предан удовольствиям, от порядочной жизни никогда не уклонялся. Прожил он семьдесят два года, и после него остался сын его Джорджо, который всю жизнь посвятил изучению древних аретинских глиняных сосудов. И в то время, как в Ареццо епископом этого города был мессер Джентиле, урбинец, Джорджо заново открыл состав для глиняных сосудов красного и черного цвета, вырабатывавшихся древними аретинцами со времен царя Порсенны. Будучи человеком трудолюбивым, он делал на круге большие сосуды высотой в полтора локтя, какие можно видеть в его доме и поныне. Говорят, что, разыскивая древние сосуды в одном месте, где, как он полагал, находилась древняя гончарная мастерская, он нашел в глинистом поле у Кальчарельского моста, как называлось это место, на глубине в три локтя под землей три арки древних печей и вокруг них много разбитых сосудов и четыре целых из упомянутого состава. Когда же в Ареццо прибыл великолепный Лоренцо деи Медичи, Джорджо через посредство епископа поднес их ему в дар, и они таким образом послужили причиной и началом его службы этому счастливейшему роду, которая с тех пор стала постоянной. Джорджо отлично работал в круглой скульптуре, о чем можно судить по нескольким головам, находившимся в его доме и выполненным им собственноручно. Было у него пять детей мужского пола, и все они занимались тем же ремеслом, и среди них были хорошие мастера – Ладзаро и Бернардо, умерший молодым в Риме. И не подлежит сомнению, что, если бы смерть так рано не похитила его из семьи, он приумножил бы славу своей родины тем ловким и легким талантом, который был им обнаружен. Скончался Ладзаро глубоким стариком в 1452 году, а Джорджо, сын его, – шестидесяти восьми лет, в 1494 году, и оба были похоронены в приходской церкви в Ареццо под их семейной капеллой, посвященной св. Георгию, где в честь Ладзаро со временем были помещены следующие стихи:

Aretii exultet tellus clarissima: namque est

Rebus in angustis, in tenuique labor.

Vix operum istius partes cognoscere possis:

Myrmecides taceat: Callicrates sileat.

(Пусть в аретинской земле славнейшей господствует радость.

Дивны ее мастера в крупных и малых делах,

Глазом части иных без труда различишь ты едва ли –

Пусть же молчит Мирмикид, смолкнет пускай Калликрат)

В конце концов Джорджо Вазари последний, сочинитель этой истории, в знак благодарности за благодеяния, которые он приписывает главным образом доблестям своих предков, получив, как говорилось в жизнеописании Пьеро Лаурати, в дар от своих сограждан и от попечителей и каноников главную капеллу названной приходской церкви и приведя ее в то состояние, о котором рассказано, воздвиг посреди хора, что позади алтаря, новую гробницу, куда перенес оттуда, где они были раньше, останки названного Ладзаро и Джорджо старших, а равным образом и всех остальных, принадлежавших к названному семейству, – как женщин, так и мужчин, – и таким образом создал новое место погребения для всех отпрысков дома Вазари. Равным образом и тело матери, скончавшейся во Флоренции в 1357 году и похороненной за несколько лет до того в Санта Кроче, он перенес в названную гробницу, согласно ее желанию, вместе с Антонио, ее супругом, а его отцом, умершим уже в 1527 году от чумы. А на пределле, что под образом названного алтаря, названным Джорджо Вазари изображены с натуры Ладзаро и Джорджо-старший, его дед, Антонио, его отец, и мадонна Маддалена де'Таччи, его мать. И на этом пусть закончится жизнеописание Ладзаро Вазари, аретинского живописца.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНТОНЕЛЛО ДА МЕССИНЫ ЖИВОПИСЦА

Когда я сам с собою рассуждаю о различных благодеяниях и преимуществах, полученных искусством живописи от многочисленных мастеров, воспринявших вторую сию манеру, то не могу по их произведениям назвать их иначе, как поистине трудолюбивыми и превосходными, ибо они всеми силами старались поднять живопись на более высокую ступень, не считаясь ни с удобствами, ни с расходами, ни с какими-либо личными интересами. Между тем, работая на досках и на холсте, они никогда не применяли иных красок, кроме темперы, начало же этому способу было положено Чимабуэ в 1250 году, когда он работал с упоминавшимися греками, а продолжали его Джотто и другие, о которых говорилось до сих пор; этого же способа придерживались и после них, хотя художники и признавали, что живописи темперой не хватало некоей мягкости и живости, которые, если бы только их удалось найти, придали бы больше изящества рисунку и большую красоту колориту и облегчили бы достижение большего единства в сочетании цветов, в то время как они в своем письме всегда пользовались лишь кончиком кисти. Однако, хотя многие и изощрялись, чтобы найти нечто подобное, все же никто хорошего способа не открыл, даже применяя жидкий лак или же краски другого рода, смешанные с темперой. И в числе многих делавших такие или подобные им попытки, но напрасно, были Алессо Бальдовинетти, Пезелло и многие другие, но ни у кого из них не удавались произведения той красоты и добротности, какие они себе воображали. И даже когда они находили то, что искали, они не в состоянии были добиться того, чтобы фигуры на досках держались так, как они держатся на стене, а также способа промывать их так, чтобы краска не сходила и чтобы они не боялись никаких толчков при обращении с ними. Обо всех этих вещах многие художники, собравшись вместе, неоднократно вели бесплодные споры. К тому же стремились и многие возвышенные таланты, занимавшиеся живописью за пределами Италии, а именно все живописцы Франции, Испании, Германии и других стран. И вот при таком положении вещей случилось так, что работавший во Фландрии некий Иоанн из Брюгге, живописец в тех краях весьма ценимый за большой опыт, приобретенный им в этом занятии, начал испытывать разные виды красок, а так как он занимался и алхимией, то и смешивал разные масла для лаков и другие вещи, соответственно выдумкам людей мудрствующих, к каковым принадлежал и он. Однажды, дописав с большой тщательностью доску и потратив на это величайший труд, он покрыл ее лаком и, как полагалось, выставил сушиться на солнце. Однако, то ли потому, что жар был слишком сильный, то ли дерево было плохо пригнано или плохо выдержано, названная доска злополучным образом разошлась по швам. И потому, увидев вред, причиненный ему солнечным жаром, Иоанн решил не допускать больше никогда, чтобы солнце причиняло столь большой ущерб его работам. И вот, так как лак досадил ему не менее, чем работа темперой, он стал думать о том, чтобы

он сохнул в тени и чтобы ему не приходилось выставлять свою живопись на солнце. Поэтому, испробовав многое как в чистом, так и в смешанном виде, он в конце концов обнаружил, что масло льняное и ореховое из всех им испытанных сохнет лучше всех. Вскипятив его с другими своими смесями, он получил лак, о котором давно мечтал и он, да, пожалуй, и все живописцы мира. Проделав опыты со многими другими составами, он увидел, что из смеси красок с этими видами масел получался очень прочный состав, который, высохнув, не только не боялся вовсе воды, но и зажигал краски так ярко, что они блестели сами по себе без всякого лака, и еще более чудесным показалось ему то, что смешивались они бесконечно лучше темперы. Такое изобретение очень обрадовало Иоанна, а так как он был человеком весьма толковым, то и приступил к многочисленным работам, коими заполнил все те края, к огромному удовлетворению их жителей и к величайшей своей пользе. И, приобретая с каждым днем все больший опыт, он стал выполнять все более крупные и лучшие работы.

Молва об изобретении Иоанна скоро распространилась не только по Фландрии, но и по Италии и многим другим частям света, пробудив в художниках величайшее желание узнать, каким образом он придавал такое совершенство своим работам. Художники эти, видя его работы, но не зная, чем он для них пользовался, вынуждены были его прославлять и воздавать ему бессмертные хвалы, но в то же время всячески ему завидовали, тем более что он долгое время не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как он работает, или узнал его тайну. Однако, дожив до старости, он оказал в конце концов такую милость Руджери из Брюгге, ученику своему, а Руджери – обучавшемуся у него Ауссе и другим, о которых говорилось, когда речь шла о письме маслом в живописных работах. Но, несмотря на все это, хотя купцы и закупали эти картины и рассылали их по всему свету государям и высокопоставленным лицам, к великой для себя выгоде, изобретение это за пределы Фландрии не выходило. Картины подобного рода обладали острым запахом, который им придавали смешанные вместе масла и краски, в особенности же когда они были новые, и потому казалось, что можно было распознавать их, чего, впрочем, не случалось в продолжение многих лет. Однако несколько флорентинцев, торговавших во Фландрии, послали неаполитанскому королю Альфонсо I доску со многими фигурами, написанную маслом Иоанном, которая красотой фигур и новоизобретенным колоритом королю весьма понравилась; и все живописцы, какие только были в том королевстве, собрались, чтобы взглянуть на нее, и все как один удостоили ее наивысших похвал.

И вот некий Антонелло из Мессины, обладавший талантом отменным и резвым, будучи человеком в своем деле весьма проницательным и опытным и много лет обучавшийся рисованию в Риме, сперва поселился в Палермо и работал там много лет и, наконец, в Мессине, на своей родине, где он своими произведениями подтвердил добрую славу, которой он пользовался в своем отечестве как отменный живописец. Отправившись однажды по своим надобностям из Сицилии в Неаполь, он услыхал, что названному королю Альфонсо прислана из Фландрии вышеупомянутая доска работы Иоанна из Брюгге, написанная маслом такой манерой, что ее можно было мыть, что она не боялась никаких толчков и обладала всяческим совершенством. Когда он добился разрешения на нее взглянуть, живость красок, а также красота и цельность живописи произвели на него такое сильное впечатление, что, отложив в сторону все другие дела и мысли, он отправился во Фландрию и, прибыв в Брюгге, близко подружился с означенным Иоанном и подарил ему много рисунков в итальянской манере и всяких других вещей. Поэтому, а также потому, что Антонелло был очень внимателен, а Иоанн уже стар, последний в конце концов согласился показать Антонелло, как он пишет маслом. Антонелло же не уехал из этих краев до тех пор, пока досконально не изучил тот способ живописи, о котором так мечтал. Недолгое время спустя Иоанн скончался, Антонелло же уехал из Фландрии, чтобы повидать свою родину и посвятить Италию в столь полезную, прекрасную и удобную тайну. Пробыв несколько месяцев в Мессине, он отправился в Венецию, где, будучи человеком весьма склонным к удовольствиям и весьма преданным Венере, решил поселиться навсегда и закончить свою жизнь там, где он нашел образ жизни, вполне соответствующий его вкусам. Приступив же к работе, он написал маслом тем способом, которому научился во Фландрии, много картин, рассеянных по домам дворян этого города, где благодаря новизне своего исполнения они стали очень высоко цениться. Он написал много и других, которые были разосланы в разные места. В конце концов, когда он завоевал там славу и большую известность, ему был заказан на дереве образ для Сан Кассано, приходской церкви этого города, и образ этот Антонелло написал со всем присущим ему умением и не щадя времени. Когда же он был закончен, то за новизну колорита и красоту фигур, которые к тому же были им хорошо нарисованы, он был весьма одобрен и очень высоко ценился. А после того, как новый секрет, привезенный им из Фландрии в Венецию, был раскрыт, Антонелло до конца своей жизни пользовался любовью и лаской великолепных дворян этого города.

Среди живописцев, стоявших в то время в Венеции на высоком счету, весьма превосходным почитался некий мастер Доменико. Когда Антонелло приехал в Венецию, тот осыпал его всяческими ласками и любезностями, какие только могут быть оказаны самому дорогому и нежному другу. И потому Антонелло, не желая оставаться в долгу, за любезности мастера Доменико по прошествии немногих месяцев открыл ему секрет и способ писать масляными красками. При всей исключительной оказанной ему ласке и любезности ничто не могло быть для Доменико более дорогим, да и не удивительно, ибо, обладая этим секретом, он, как это и предполагал Антонелло, отныне всегда пользовался на своей родине величайшим почетом. И, без сомнения, жестоко ошибаются те, кто полагает, что, если они будут скупиться на то, что им ничего не стоит, всякий должен служить им, как говорится, ради их прекрасных глаз. Любезность мастера Доменико-венецианца извлекла для него из рук Антонелло то, чего тот добился с таким трудом и в поте лица своего и чего не уступил бы никому другому хотя бы и за огромные деньги. Но так как о мастере Доменико будет рассказано в свое время, о том, как он работал во Флоренции, и о том, кому он подарил то, что от других получил своей любезностью, я только скажу, что Антонелло после образа в Сан Кассано написал много картин и портретов для венецианских дворян, мессеру же Бернардо Вьеккьетти, флорентинцу, принадлежат написанные его рукой на одной и той же картине прекраснейшие св. Франциск и св. Доминик. Когда же затем Синьорией Антонелло были заказаны в палаццо Дукале несколько историй, которые не захотели передать Франческо ди Монсиньоре, веронцу, несмотря на то, что тому весьма покровительствовал герцог Мантуанский, но заболел воспалением легких и умер сорока девяти лет от роду, даже не приступив к этой работе. Художниками ему были устроены весьма торжественные похороны за то, что он одарил искусство новой манерой писать красками, о чем свидетельствует следующая эпитафия:

D. О. М. (Господину Всеблагому Великому),

Antonius pictor, praecipuum Messanae suae et Siciliae, totius omamentum, hac humo contagitur. Non solum suis picturis, in quibus singulare artificium et venustas fuit, sed et quod coloribus oleo miscendis splendorem et perpetuitatem primus italicae picturae contulit, summo semper artificium studio celebratus.

Смерть Антонио опечалила многочисленных друзей его, и в особенности Андреа Риччо, скульптора, изваявшего из мрамора в Венеции, во дворце Синьории, две обнаженные статуи Адама и Евы, которые и теперь там можно видеть и которые почитаются прекрасными.

Таков был конец Антонелло, которому наши художники должны несомненно быть обязаны за то, что он ввез в Италию способ писать маслом, не менее чем Иоанну из Брюгге за то, что он изобрел его во Фландрии, ибо и тот, и другой облагодетельствовали и обогатили это искусство. Действительно, благодаря этому изобретению художники со временем достигли такого совершенства, что смогли изображать свои фигуры почти что живыми. И это тем более ценно, ибо лишь немногие писатели приписывают древним такую манеру писать красками. А если бы можно было убедиться в том, что у древних ее действительно не было, то в этом достижении наше время превзошло бы совершенно древних. Но, подобно тому, как не говорится ничего, что уже не было бы сказано, так, пожалуй, ничего и не делается, что не было бы уже сделано. Почему без дальнейших разговоров я пойду дальше и, всячески похвалив тех, кто помимо рисунка чем-нибудь да обогатил искусство, перейду к остальным.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АЛЕССО БАЛЬДОВИНЕТТИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Благородство искусства живописи обладает такой силой, что многие благородные мужи отказывались от того ремесла, которое сулило им величайшее богатство, и, влекомые склонностью, против воли родителей последовали своему естественному стремлению, посвятив себя живописи или скульптуре, или же иному подобному занятию. И, говоря по правде, тот, кто, ценя богатства не выше должного, ставит доблесть конечной целью всех своих действий, обретает иные сокровища, чем серебро и золото, и, более того, никогда не робеет перед всем тем, что в любое время может лишить его земных благ, которые люди по своей глупости ценят превыше должного.

Сознавая это, Алессо Бальдовинетти бросил по собственной воле торговлю, которой всегда занимались его родичи и в которой они честным трудом нажили себе состояние и жили как благородные граждане, и посвятил себя живописи; в ней он отличался тем, что великолепнейшим образом подражал природе, о чем можно судить по живописным работам, выполненным его рукой. Будучи еще мальчиком, он не иначе, как против воли отца, предпочитавшего, чтобы он занялся торговлей, посвятил себя рисованию и в короткое время сделал в этом такие успехи, что отец волей-неволей разрешил ему следовать влечению природы.

Первой работой, которую Алессо выполнил фреской, была капелла св. Джилия в церкви Санта Мариа Нуова, а именно наружный ее фасад, получивший в то время большое одобрение за то, что там, между прочим, была фигура св. Эгидия, почитавшаяся очень красивой. Кроме того, Алессо выполнил темперой главный образ, а фреской – капеллу св. Троицы для мессеров Герардо и Бонджанни Джанфильяцци, почтеннейших и состоятельных флорентийских граждан, написав там несколько историй из Ветхого Завета, которые он набросал по-сырому, завершил же по-сухому растерев краски на яичном желтке, смешанном с жидким лаком, разогретым на огне. Такая темпера, как он полагал, должна была защитить живопись от воды, однако она оказалась такой крепкой, что там, где она была наложена слишком густо, штукатурка во многих местах осыпалась, и, таким образом, думая, что он нашел редкостный и прекраснейший секрет, он обманулся в своих предположениях. Он много писал портретов с натуры: так, в названной капелле в истории царицы Савской, прибывшей к Соломону, чтобы внять его премудрости, он написал портреты великолепного Лоренцо деи Медичи, который был отцом папы Льва X, Лоренцо делла Вольпайя, превосходнейшего часового мастера и наилучшего астролога, того самого, который для названного Лоренцо деи Медичи сделал прекраснейшие часы, находящиеся ныне во дворце светлейшего герцога Козимо; в часах этих планеты беспрерывно движутся по своим орбитам; вещь это редкостная и сделана в этой манере впервые. В другой истории, что насупротив этой, Алессо написал портреты Луиджи Гвиччардини Старшего,

Луки Питти, Диотисальви Нерони, Джулиано деи Медичи, отца папы Климента VII, а возле каменного столба – Герардо Джанфильяцци Старшего и мессера Бонджанни, кавалера в голубом камзоле с ожерельем на шее, а также Якопо и Джованни из того же семейства. Рядом с ними – Филиппо Строцци Старший и астролог из Поццо мессер Паоло Тосканелли. На своде он изобразил четырех патриархов, а на образе, написанном на дереве, – Троицу и св. Иоанна Гвальберта, коленопреклоненного вместе с другими святыми. Все эти портреты очень легко узнать, судя по их сходству с гипсовыми или живописными портретами тех людей, которые можно увидеть главным образом в домах их потомков. На эту работу Алессо употребил много времени, так как был весьма терпеливым и любил выполнять свои работы вольготно и с удобством. Рисовал он очень хорошо, о чем можно судить в нашей книге по мулу, нарисованному с натуры, где завитки шерсти по всему телу изображены с большим терпением и с отменным изяществом. В работах своих Алессо был весьма прилежным и старался воспроизвести все мелочи, какие умеет создавать мать-природа. Манерой он обладал несколько сухой и жестковатой, в особенности в изображении тканей.

Он очень любил писать пейзажи, изображая их с натуры точь-в-точь как они есть в действительности. Поэтому на картинах его мы видим реки, мосты, камни, травы, плоды, дороги, поля, города, замки, песчаные отмели и бесчисленное множество подобных вещей. Во флорентийской Нунциате во дворе, позади как раз той стены, где изображено Благовещение, он писал историю по-сырому и прошелся по ней посуху, изобразив в ней Рождество Христово с такими тщательностью и старанием, что на навесе, который там изображен, можно было бы пересчитать стебли и узелки соломы. Там же он воспроизвел в развалинах дома камни, заплесневевшие от дождя и потрескавшиеся и осыпавшиеся от мороза, с толстым корнем плюща, частично закрывающим стену, где следует обратить внимание на то, с каким великим терпением он одним оттенком зеленого цвета написал лицевую сторону листьев, а другим – оборотную, не больше и не меньше как в природе, и, кроме пастухов, изобразил змею или гадюку, ползущую по стене естественнейшим образом.

Говорят, что Алессо приложил большие усилия к тому, чтобы найти настоящий способ мозаики и что у него все не получалось ничего стоящего, до тех пор пока не попался ему некий немец, шедший в Рим за отпущением грехов, и будто бы, приютив его, он полностью узнал у него способ и правила, как это делать, так что после этого, смело принявшись за работу, он выполнил в Сан Джованни над бронзовыми дверями с внутренней стороны в арках несколько ангелов, которые держат голову Христа. Показав этой работой хорошую свою сноровку, он получил заказ от консулов купеческого цеха на обновление и очистку всего свода храма, который был расписан, как уже говорилось, Андреа Тафи; ибо во многих местах свод испортился и нуждался в восстановлении и починке. Алессо выполнил это с любовью и тщательностью, пользуясь при этом деревянными лесами, сооруженными для него Чеккой, который был лучшим архитектором того времени. Мозаичному мастерству у Алессо обучился Доменико Гирландайо, который позднее изобразил его рядом с собой в капелле Торнабуони в Санта Мариа Новелла на той истории, где Иоахим изгоняется из храма, в образе бритого старика с красным капюшоном на голове.

Прожил Алессо восемьдесят лет и, когда стал приближаться к старости, желая получить возможность со спокойной душой предаться занятиям своей профессией, Удалился, как это часто делают многие, в приют госпиталя Сан Паоло. А для того, возможно, чтобы его приняли там охотнее и обращались с ним лучше (а может быть, это вышло и случайно), он велел внести в свои комнаты в названном приюте большой сундук, делая вид, что там находится большая сумма денег; ибо он полагал, что таким образом заведующий и остальные служащие, знавшие, что он завещал приюту все, что останется после его смерти, ублаготворят его превыше всех на свете. Когда же Алессо умер, в сундуке оказались лишь рисунки, набросанные на бумаге, и книжечка с наставлениями, как приготовлять для мозаики камни, как замешивать гипс и как производить работы. И не удивительно, как говорят, что денег там не оказалось, так как он был человеком настолько добрым, что у него не было вещи, которую друзья его не могли бы считать своей. Учеником его был флорентинец Граффионе, который над дверью Воспитательного дома написал фреской Бога Отца с теми ангелами, которых и теперь там можно видеть. Говорят, что великолепный Лоренцо деи Медичи, беседуя однажды с Граффионе, который был человеком взбалмошным, сказал ему: «Хочу, чтобы мне сделали из мозаики и лепнины все внутренние ребра купола». На что Граффионе ответил: «У вас нет таких мастеров». На это Лоренцо возразил: «У нас денег столько, что мы их создадим». Граффионе тотчас же возразил: «Э, Лоренцо, не деньги делают мастеров, а мастера делают деньги». Был он человеком чудным и странным: у себя дома он никогда не ел за столом, который предназначался лишь для его картонов, и спал не в постели, а в сундуке, наполненном соломой, и без простынь.

Возвратимся, однако, к Алессо: завершил он свое искусство и свою жизнь в 1448 году и был своими родственниками и согражданами погребен с почестями.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ВЕЛЛАНО ИЗ ПАДУИ СКУЛЬПТОРА

В воспроизведении чего-либо с любовью и рвением бывает заключена такая сила, что если кто-нибудь хорошо подражает манере одного из наших искусств, увлекаясь чьими-нибудь работами, то произведение, в котором он подражает, в большинстве случаев становится настолько сходным с тем, которому оно подражает, что лишь тот, у кого уж очень верный глаз, сможет заметить какое-либо различие; и редко случается, чтобы преданный ученик не воспринял, хотя бы в большей части, манеру своего учителя.

Веллано Падуанский старался с таким рвением воспроизвести манеру и почерк Донато в скульптуре, и главным образом в бронзах, что остался в Падуе, на своей родине, наследником доблести флорентинца Донателло, о чем свидетельствуют работы его в Санто, которые ежедневно обманывают почти каждого, незнатока, полагающего, что они принадлежат Донато, если он только не предупрежден. Воспламененный многочисленными восхвалениями, которые, как он слышал, доставались Донато, флорентийскому скульптору, работавшему тогда в Падуе, а также стремлением к пользе, которая за высокое качество их произведений достается хорошим художникам, он договорился с этим самым Донато о том, чтобы обучаться у него скульптуре, и настолько в ней преуспел при помощи такого мастера, как Донато, что в конце концов достиг своей цели. И вот, перед тем как Донато уехал из Падуи по окончании своих работ, он настолько овладел своим искусством, что учитель уже возлагал на него большие надежды и ожидал от него многого. Веллано заслужил себе этим то, что учитель оставил ему материалы, рисунки и модели историй, которые нужно было выполнить из бронзы вокруг хора в соборе в этом городе. И это послужило причиной тому, что после отъезда Донато вся эта работа в его родном городе официально была передана Веллано, к великой его чести. Итак, он и выполнил все бронзовые истории, находящиеся в хоре собора с внешней стороны, там, где, между прочим, есть история, на которой Самсон, обхватив колонну, обрушивает храм филистимлян, где мы видим, как друг за другом падают обломки крушения, гибель многих людей и, помимо того, дивно выраженное Веллано разнообразие многочисленных положений умирающих либо от крушений, либо от страха. Там же находится несколько восковых моделей этих вещей, а также несколько бронзовых канделябров, выполненных им же с большим вкусом и изобретательностью. И, как мы это видим, у художника этого было крайнее стремление достичь уровня Донателло, однако он этого не достиг, ибо тот поднялся слишком высоко в этом труднейшем искусстве. А так как Веллано занимался также и архитектурой и проявил себя в этом деле более чем толково, то, отправившись в Рим во времена папы Павла, венецианца, в 1464 году (архитектором этого папы в ватиканских постройках был Джулиано да Майано), был и он привлечен ко многим работам, и, между прочим, им собственноручно был выполнен герб этого первосвященника с его именем, который там можно видеть. В палаццо ди Сан Марко он выполнил также много украшений этого здания для того же папы, голова которого работы Веллано помещена наверху лестницы. Для того же места он составил проект изумительного двора с удобными и приятными лестничными подъемами, однако все это осталось незавершенным из-за приключившейся смерти папы. Во время пребывания своего в Риме Веллано сделал для названного папы и для других много мелких вещей из мрамора и бронзы, однако мне не удалось разыскать их. Он же сделал в Перудже бронзовую статую, превышающую человеческий рост, в которой он изобразил с натуры названного папу восседающим в первосвященническом облачении, у ног же его поместил свое имя и год, когда она была сделана; фигура эта поставлена с наружной стороны двери Сан Лоренцо, собора этого города, в нишу из камня нескольких сортов, обработанного с большой тщательностью. Он же выполнил много медалей, некоторые из коих можно увидеть и теперь, и в частности медаль названного папы, а также двух его секретарей – Антонио Розелло, аретинца, и Баттисты Платины.

После этого Веллано возвратился в Падую с наилучшей славой, и ценили его не только на его собственной родине, но и во всей Ломбардии и Тревизанской Марке, как потому, что в тех местах до того времени не было превосходных художников, так и потому, что в литье металла он приобрел величайший опыт. Позднее, когда Веллано был уже старым, венецианская Синьория, постановив воздвигнуть бронзовую конную статую Бартоломео из Бергамо, заказала лошадь Андреа дель Верроккио, флорентинцу, а фигуру – Веллано. Услышав об этом, Андреа, полагавший, что ему будет передана вся работа, пришел в такую ярость (ибо сознавал себя, как это было и в действительности, не таким мастером, каким был Веллано), что разбил и разломал всю модель лошади, уже им законченную, и уехал во Флоренцию. Однако позднее, будучи вызван Синьорией, передавшей ему всю работу, он снова вернулся к ее завершению. Это так огорчило Веллано, что, уехав из Венеции, не говоря ни слова и не отозвавшись на это никак, он возвратился в Падую, где и прожил остаток своей жизни в почете, удовлетворяясь сделанными им работами и любовью и почетом, которыми он всегда пользовался на своей родине. Умер он в возрасте девяноста двух лет и был похоронен в соборе с теми почестями, коих, прославив себя и родину, он своим талантом и заслужил. Портрет его был прислан мне из Падуи некоторыми моими друзьями, получившими его, как они мне об этом сообщили, от ученейшего и достопочтеннейшего кардинала Бембо, который был в такой же мере любителем наших искусств, в какой он превосходил всех прочих людей нашего времени, обладая в наивысшей степени всеми наиболее ценными доблестями и дарованиями, как духовными, так и телесными.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРА ФИЛИППО ЛИППИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Фра Филиппо ди Томмазо Липпи, кармелит, родился во Флоренции, на улице, именуемой Ардильоне, возле Канто алла Кукулиа за монастырем братьев-кармелитов. После смерти Томмазо, его отца, несчастный двухлетний младенец оказался без всякого призора, ибо и мать его умерла недолгое время спустя после родов. И вот остался он на попечении некоей монны Лапаччи, его тетки, сестры отца его Томмазо, которая воспитывала его с величайшими для себя трудностями и поэтому, когда ему исполнилось уже восемь лет, не будучи больше в состоянии содержать его, отдала его в монахи в вышеупомянутый кармелитский монастырь, где мальчик проявил себя столь же ловким и находчивым в ручном труде, сколь тупым и плохо восприимчивым к изучению наук, почему он никогда и не испытал желания приложить к ним свой талант и с ними сдружиться. Мальчик этот, которого в миру звали Филиппо и которого, чтобы проверить его способности, вместе с другими держали в послушниках, под присмотром учителя грамматики, вместо учения не занимался ни чем иным, как только пачкал всякими уродцами свои и чужие книги, и потому настоятель решил предоставить ему все удобства и возможности для обучения живописи. В то время в церкви Кармине уже существовала капелла, незадолго до того расписанная Мазаччо, которая была прекраснейшим произведением и поэтому очень нравилась фра Филиппо. Вот он и стал ежедневно посещать ее для своего удовольствия, и, постоянно упражняясь в сообществе многих юношей, всегда там рисовавших, он намного перегнал их в сноровке и в умении, твердо убедившись в том, что со временем ему суждено сделать нечто удивительное. Однако еще в незрелые годы, не говоря о зрелых, он создал такие похвальные произведения, что это было просто чудо. Так, вскоре он написал зеленой землей в монастырском дворе, недалеко от Освящения Мазаччо, папу, утверждающего устав кармелитов, и во многих местах в церкви расписал фресками несколько стен, и в частности св. Иоанна Крестителя и несколько историй из его жития. И, работая таким образом с каждым днем все лучше, он настолько усвоил себе почерк Мазаччо и работал настолько с ним сходно, что многие говорили, что дух Мазаччо вселился в тело фра Филиппо. На одном из столбов церкви возле органа он изобразил фигуру св. Марциала, принесшую ему бесконечную славу, ибо она могла выдержать сравнение с фресками, написанными Мазаччо, и потому, слыша, как все в один голос его хвалят, он семнадцати лет от роду смело снял с себя рясу.

Когда он, находясь в Марке Анконской, однажды катался на лодке по морю с несколькими своими друзьями, все были схвачены шайкой мавров, рыскавших по тем местам, увезены в Берберию, прикованы цепями, обращены в рабство и провели там с большими лишениями восемнадцать месяцев. Но вот однажды, будучи Дружным с хозяином, он как-то захотел нарисовать его, и ему это удалось: взяв остывший уголек, он им нарисовал его во весь рост на белой стене в его мавританском одеянии. Когда же другие рабы рассказали об этом хозяину, ибо это всем казалось чудом в тех краях, где не знали ни рисунка, ни живописи, то это и стало причиной освобождения его от цепей, в которых его продержали столько времени. Поистине величайшей славы достойна добродетель того, кто, имея законное право осуждать и наказывать, поступает обратно, а именно: вместо пыток и смерти прибегает к ласкам и дарует свободу. Сделав еще кое-что и красками для названного своего хозяина, он целым и невредимым был доставлен в Неаполь, где для короля Альфонса, который тогда был герцогом Калабрийским, написал на доске темперой образ в капелле замка, там, где теперь стоит караул.

Вскоре ему пришла охота возвратиться во Флоренцию, где он провел несколько месяцев и где по заказу монахинь Сант Амброджо написал на дереве для главного алтаря прекраснейший образ, весьма понравившийся Козимо деи Медичи, который по этому случаю стал его близким другом. На дереве он написал также образ и для капитула монастыря Санта Кроче и еще один, который был поставлен в капелле в доме Медичи и на котором он изобразил Рождество Христово Он расписал также для супруги названного Козимо доску с тем же Рождеством Христовым и св. Иоанном Крестителем, предназначавшуюся в обители камальдульцев для одной из келий, которую она себе построила, для молитвы, и которую она посвятила св. Иоанну Крестителю. Он выполнил также несколько небольших историй, посланных в дар от Козимо папе Евгению IV, венецианцу. За эту работу Филиппо получил от папы много милостей.

Был же он, как говорят, настолько привержен Венере, что, увидя женщин, которые ему понравились, он готов был отдать последнее ради возможности ими обладать, и если он не добивался этой возможности никакими средствами, то изображал этих женщин на своих картинах, рассудком охлаждая пыл своей любви. И это вожделение настолько сбивало его с толку, что, находясь в таком состоянии, он мало или вовсе не уделял внимания тем работам, за которые брался. И вот в одном из таких случаев Козимо деи Медичи, для которого фра Филиппо работал в его доме, запер его, чтобы тот не выходил на улицу и не терял времени. Он же, не пробыв там и двух дней, побуждаемый любовным, вернее, животным неистовством, нарезал ножницами полосы из постельных простынь, спустился через окно и много дней предавался своим наслаждениям. Не найдя его, Козимо послал искать его и в конце концов все же вернул к работе; и с тех пор он предоставил ему свободу предаваться удовольствиям и очень раскаивался, что раньше держал его взаперти, памятуя о его безумстве и об опасностях, которые ему грозили. И потому впредь он всегда старался удержать его милостями и этим добился от него большой исполнительности, говоря, что в своем превосходстве редкостные таланты подобны небожителям, а не вьючным ослам.

Филиппо расписал также доску в церкви Санта Мариа Примерана, что на Фьезоланской площади, с Богоматерью, благовествуемой ангелом; в работу он вложил величайшее усердие, а в фигуре ангела красота такая, что он поистине кажется небесным явлением. Для монахинь делле Мурате он расписал две доски, одну с Благовещением, которая была поставлена на главный алтарь, и другую с историями из житий св. Бенедикта и св. Бернарда – на один из алтарей той же церкви, а во дворце Синьории над одной из дверей он написал на дереве Благовещение, а над другой дверью в том же дворце – св. Бернарда; в ризнице же церкви Санто Спирито во Флоренции – образ с Богоматерью в окружении ангелов и со святыми по сторонам – произведение редкостное, всегда и весьма почитавшееся нашими флорентийскими мастерами.

В церкви Сан Лоренцо для капеллы попечителей он написал образ также с Благовещением, а для капеллы Стуфа – другой, им не законченный. В церкви Санто Апостоло в названном городе, в одной из ее капелл он написал на доске несколько фигур

вокруг Богородицы, а в Ареццо у монахов Монте Оливето для мессера Карло Марсуппини в капелле св. Бернарда – образ с Венчанием Богоматери, окруженной многочисленными святыми, который сохранился в такой свежести, что кажется, будто он только что вышел из рук фра Филиппо (кстати о руках: вышеназванный мессер Карло сказал ему по поводу этой вещи, чтобы он обратил внимание на руки, которые пишет, ибо за это многие его работы порицались, и потому фра Филиппо с тех пор, когда писал, то большую часть рук во избежание этого упрека прикрывал либо одеждой, либо придумывал что-нибудь другое); в этом произведении он написал портрет названного мессера Карло. Во Флоренции для монахинь Анналены он написал образ с изображением Рождества Христова; также и в Падуе можно видеть несколько его живописных работ. Он отослал в Рим кардиналу Барбо две собственноручные небольшие истории с малыми фигурками, превосходно выполненные и тщательно отделанные. И действительно, он исполнял свои произведения с чудесной непосредственностью и добивался их цельности при величайшей законченности, за что всегда ценился художниками того времени и заслуживал высших похвал и у современных мастеров, да и впредь будет почитаться во все века, пока ненасытное время будет щадить достижения столь великих его трудов.

Также и в Прато близ Флоренции, где у него были кое-какие родственники, он прожил несколько месяцев вместе с кармелитом фра Диаманте, его товарищем и в то же время учеником, выполнив во всей округе много работ. После чего монахиням из Санта Маргарита ему был заказан образ для главного алтаря, и, когда он над ним работал, ему как-то раз довелось увидеть дочь флорентийского гражданина Франческо Бути, которая была туда отправлена не то на воспитание, не то в монахини. Фра Филиппо, заглядевшись на Лукрецию (так звали девушку, отличавшуюся величайшей красотой и обаянием), так обошел монахинь, что добился у них разрешения написать ее портрет, чтобы поместить его в виде фигуры Богоматери в заказанную ими картину. И, влюбившись в нее по этому случаю еще пуще прежнего, он после этого всеми правдами и неправдами добился того, что похитил Лукрецию у монашек и увел ее в тот самый день, когда она пошла смотреть на перенесение пояса Богоматери – чтимую реликвию этого города. Монахини были весьма опозорены этим обстоятельством, и не веселее было и отцу ее Франческо, который приложил все усилия, чтобы получить ее обратно, но она либо из страха, либо по другой причине так и не пожелала возвратиться, а предпочла остаться у Филиппо, от которого у нее родился ребенок мужского пола, названный также Филиппо и ставший впоследствии, подобно отцу, отличнейшим и знаменитым живописцем. В церкви Сан Доменико в названном городе Прато находятся два образа, а на алтарной преграде церкви Сан Франческо – фреска, изображающая Богоматерь; когда преграду эту брали с того места, где она была раньше, то, чтобы не попортить Богоматерь, вырезали стену, на которой она была написана, и, кругом укрепив ее досками, перенесли на одну из стен церкви, где ее и теперь еще можно видеть. В приюте же Франческо ди Марко во дворе над колодцем находится небольшая доска его же работы с изображением названного Франческо ди Марко, владельца и основателя богоугодного сего дома.

А в приходской церкви этого города над боковой дверью, как подниматься по лестнице, он написал на небольшой доске Смерть св. Бернарда, который исцеляет многочисленных калек, коснувшихся его гроба, в окружении монахов, оплакивающих покойного их учителя, и диву даешься, глядя на прекрасные выражения лиц, горестно плачущих и изображенных с большим искусством и естественным сходством. Некоторые монашеские рясы написаны там с великолепнейшими складками и заслуживают неисчислимых похвал за хороший рисунок, колорит и композицию, а также изящество и соразмерность, которыми отличается все это произведение, созданное нежнейшей рукой фра Филиппо. Попечителями названной приходской церкви ему была заказана, дабы сохранить о нем память, капелла главного алтаря названной церкви. В этой росписи он проявил помимо хороших качеств и мастерства всю свою силу, написав чудеснейшим образом и одежду, и лица. Фигуры в этой работе он выполнил больше естественной величины и этим ввел в обращение тот способ, при помощи которого другие современные художники придают особую величественность нынешней манере. Есть там несколько фигур в одеяниях, мало распространенных в то время: ими он начал побуждать человеческие умы к отходу от той простоты, которую можно назвать скорее устарелой, чем древней. В этой росписи, на стене с правой стороны, изображены истории из жития св. Стефана, которому посвящена названная приходская церковь; они состоят из диспута, побиения камнями и смерти названного первомученика, в лице которого, когда он спорит с евреями, выражено столько рвения и жара, что трудно и вообразить, а не только выразить на лицах же и в разнообразных позах этих евреев ненависть, негодование и ярость при виде того, что они побеждены им. Равным образом еще более явственно показал он зверство и бешенство тех, что побивают его камнями, схватив кто большие, кто маленькие камни с ужасным скрежетом зубовным и с телодвижениями жестокими и яростными. И все же под угрозой столь страшного нападения св. Стефан стоит непоколебимо и с ликом, поднятым к небу, и видно, как он с величайшей любовью и жаром возносит к вечному Отцу свою молитву за тех самых людей, которые его убивают. И все это, несомненно, великолепнейшим образом продумано и каждому дает возможность понять, насколько важны в живописи изобретательность и умение выражать страсти, но ведь это-то как раз и было учтено тем, кто изображал людей, погребающих св. Стефана, представив столь горестные позы и столь печальные и рыдающие лица, что, глядя на них, трудно удержаться от волнения. С другой стороны он изобразил Рождество, Проповедь, Крещение, Пир Ирода и Усекновение главы св. Иоанна Крестителя, где на лице его, когда он проповедует, отражается божественный дух, а в толпе слушателей – различные движения души, радость и скорбь как в мужчинах, так и в женщинах, целиком захваченных и увлеченных проповедью св. Иоанна. И если в Крещении мы видим красоту и благостность, то в Пире Ирода – пышность пиршества, проворство Иродиады, изумление гостей и беспримерное их потрясение при виде отсеченной главы на блюде. Вокруг стола в числе пирующих мы видим бесчисленное множество фигур в очень красивых позах и отменно написанных как в одеждах, так и в выражениях лиц; среди них он изобразил в зеркало самого себя, одетого в черное одеяние прелата, а своего ученика фра Диаманте там, где оплакивают св. Стефана. И поистине работа эта была превосходнейшим из всех его творений как по продуманности, о которой говорилось выше, так и по тому, что фигуры он написал несколько больше человеческого роста, что и побудило пришедших после него выработать манеру более величественную. За высокие качества его ценили настолько, что многое предосудительное в его жизни было покрыто тем уровнем, которого достигла его доблесть. В этом произведении он изобразил мессера Карло, незаконного сына Козимо деи Медичи, бывшего в то время настоятелем этой церкви, которую он и вся семья его не оставляли своими щедротами.

Когда работа эта в 1463 году была закончена, он написал темперой образ для церкви Сан Якопо в Пистоне с прекраснейшим Благовещением по заказу мессера Якопо Беллучо, которого он там весьма живо изобразил с натуры. В доме Пулидоро Браччолини находится картина с изображением Рождества Богородицы его работы, а в магистрате Восьми во Флоренции в полутондо темперой написана Богоматерь с младенцем на руках. В доме Лодовико Каппони на другой картине – прекраснейшая Богоматерь, а у Бернардо Веккиетти, флорентийского дворянина, столь доблестного и честного, что и выразить невозможно, написан его же рукой на небольшой картине прекраснейший св. Августин, погруженный в занятия. Но гораздо лучше кающийся св. Иероним той же величины, находящийся в гардеробной герцога Козимо. И если фра Филиппо был редкостным во всех своих живописных работах, то в малых он превзошел самого себя, ибо писал их так изящно и так прекрасно, что лучше и не сделаешь, о чем можно судить по пределлам всех образов, им написанных. В общем же он был таков, что в его время его не превзошел никто, а в наше – немногие, и Микеланджело не только постоянно его прославлял, но и подражал ему во многих вещах. Написал он также для церкви Сан Доменико Веккио в Перудже образ, помещенный позднее на главном алтаре, с Богоматерью, св. Петром, св. Павлом, св. Людовиком и св. Антонием, аббатом. Мессер Алессандро дельи Алессандри, кавалер тех времен и его друг, заказал ему для своей церкви на вилле Винчилиотта, на Фьезоланском холме, образ со св. Лаврентием и другими святыми, где он изобразил и его, двух его сыновей.

Фра Филиппо очень любил веселых людей и сам всегда жил в свое удовольствие. Он научил искусству живописи фра Диаманте, который выполнил для церкви Кармине в Прато много живописных работ, и, сильно подражая его манере, он составил себе этим славу, ибо достиг в ней наивысшего совершенства. В своей молодости с фра Филиппо водились Сандро Боттичелли, Пезелло, Якопо дель Селлайо, флорентинец, написавшие два образа в церкви Сан Фриано и один темперой в церкви Кармине, и бесчисленное множество других мастеров, которых он всегда обучал искусству с большой любовью. Он жил честно на свои труды, но исключительно много тратил на любовные дела, которыми он постоянно услаждал себя в течение всей своей жизни и до самой смерти. Сполетская коммуна попросила его через Козимо деи Медичи расписать капеллу в главной церкви Богоматери, которую, работая вместе с фра Диаманте, он начал весьма успешно, однако, застигнутый смертью, закончить ее не успел. Недаром говорят, что вследствие его чрезмерной склонности к своим пресловутым блаженным амурам его отравили родственники одной женщины, которая была его возлюбленной. Закончил течение своей жизни фра Филиппо в возрасте пятидесяти семи лет, в 1469 году, и по завещанию оставил на воспитание фра Диаманте своего сына Филиппо, начавшего обучаться у него искусству мальчиком десяти лет, и с ним же возвратился во Флоренцию, причем фра Диаманте увез с собой триста дукатов, которые оставалось дополучить от коммуны за выполненную работу и на которые он купил для себя лично несколько имений, уделив из этих денег лишь ничтожную их долю мальчику. Филиппо был пристроен к Сандро Боттичелли, почитавшемуся в то время отменнейшим мастером; старый же Филиппо был похоронен в гробнице из красного и белого мрамора, поставленной сполетцам и в расписанную им церковь. Смерть его оплакивали многочисленные друзья и в особенности Козимо деи Медичи и папа Евгений, который при жизни его хотел снять с него духовный сан, чтобы он мог взять Лукрецию ди Франческо Бути в законные жены, о чем Филиппо нисколько не заботился, так как ему хотелось располагать собой и своими склонностями так, как вздумается. При жизни Сикста IV Лоренцо деи Медичи, назначенный флорентийским послом, выбрал путь через Сполето, чтобы затребовать у тамошней коммуны тело фра Филиппо для перенесения его в Санта Мариа дель Фьоре во Флоренции; однако сполетцы ему ответили, что им не доставало достопримечательностей и главным образом выдающихся людей, и потому, чтобы прославить себя, они просили оказать им эту милость, прибавив, что во Флоренции было бесчисленное множество знаменитых людей и даже в избытке, и что поэтому она может обойтись и без этого; так все и осталось по-старому. Правда, Лоренцо решил все же по мере сил почтить память фра Филиппо. Он направил его сына Филиппино в Рим к кардиналу неаполитанскому расписывать капеллу, и когда Филиппино проезжал через Сполето, он по поручению Лоренцо заказал отцу мраморную гробницу под органом, что над ризницей, на что потратил сто золотых дукатов, выплаченных Нофи Торнабуони, управляющим банком Медичи; мессера же Аньоло Полициано он попросил составить следующую эпиграмму, которая была высечена на названной гробнице прописными литерами:

Conditus hic ego sum picturae fama Philippus

Nulli ignota meae est gratia mira manus,

Artifices potuit digitis animare colores,

Sperataque animos fallare voce diu.

Ipsa meis stupuit nalura expressa figuris,

Meque suis fassa est artibus esse parem,

Marmoreo tumulo Medices Laurentius hic me

Condidit, ante humili pulvere tectus eram.

(Здесь я покоюсь, Филипп, живописец, навеки бессмертный,

Дивная прелесть моей кисти – у всех на устах

Душу умел я вдохнуть искусными пальцами – в краски.

Набожных души умел – голосом Бога смутить

Даже природа сама, на мои заглядевшись созданья,

Принуждена меня звать мастером равным себе

В мраморном этом гробу меня упокоил Лаврентий

Медичи, прежде чем я в низменный прах обращусь).

Рисовал фра Филиппо отличнейшим образом, в чем можно убедиться по нашей книге рисунков знаменитейших живописцев и в особенности по тем листам, где нарисован образ для церкви Санто Спирито, и по другим, где изображена капелла в Прато.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ПАОЛО РИМЛЯНИНА И МАСТЕРА МИНО СКУЛЬПТОРОВ, А ТАКЖЕ КИМЕНТИ КАМИЧА И БАЧЧО ПИНТЕЛЛИ АРХИТЕКТОРОВ

Теперь следует нам поговорить о Паоло Римлянине и Мино дель Реньо, сверстниках и занимавшихся одним и тем же делом, но сильно отличавшихся друг от друга свойствами нрава и искусства, ибо Паоло был скромный и очень способный, Мино же обладал значительно меньшими способностями, но зато таким самомнением и нахальством, что не только поступки его были полны высокомерия, но он и на словах превозносил свои собственные труды превыше всякой меры. Когда папа Пий II заказал римскому скульптору Паоло какую-то фигуру, Мино из зависти так извел его и замучил, что Паоло, который был человеком добрым и смиреннейшим, волей-неволей обиделся. И вот Мино, рассорившись с Паоло, стал биться об заклад на тысячу дукатов, что тот не будет с ним соревноваться, и заявил об этом с величайшей самоуверенностью и наглостью, зная характер Паоло, не любившего хлопот, и не думая, что он на это согласится. Однако Паоло вызов принял, и Мино, наполовину раскаявшись и лишь бы поддержать свою честь, уже спорил только на сто дукатов. Когда фигуры были сделаны, преимущество было отдано Паоло как мастеру редкостному и превосходному, а Мино был признан человеком, владевшим своим искусством больше на словах, чем на деле.

В Монтекассино, монастыре черных монахов в Неаполитанском королевстве, есть гробница работы Мино, а в Неаполе – несколько его вещей из мрамора. В Риме у подножия лестницы собора св. Петра – статуи святых Петра и Павла, а в самом соборе – гробница папы Павла И; фигурой же, выполненной Паоло в соревновании с Мино, был св. Павел, которого можно видеть на мраморном постаменте при входе на мост св. Ангела и который раньше долгое время стоял возле капеллы Сикста IV, и никто о нем не знал. Но случилось потом, что папа Климент VII однажды обратил внимание на эту статую, и, так как он понимал в таких делах и обладал вкусом, она ему очень понравилась. И потому он решил заказать св. Петра такой же величины и поставить обе статуи вместе при входе на мост св. Ангела, убрав посвященные там этим апостолам две мраморные часовенки, так как они загораживали вид на замок.

В сочинении Антонио Филарете мы читаем, что Паоло был не только скульптором, но и выдающимся золотых дел мастером, сделавшим некоторых из двенадцати серебряных апостолов, стоявших до разгрома Рима на алтаре папской капеллы; в выполнении их принимали участие также Никколо делла Гвардиа и Пьетро Паоло из Тоди, которые были учениками Паоло и затем дельными мастерами в скульптуре, о чем можно судить по гробницам пап Пия II и Пия III, на которых оба названных первосвященника изображены с натуры. Их же работы можно видеть на медалях трех императоров и других великих людей. Названный же Паоло выполнил конную статую некоего вооруженного человека, ту, что ныне стоит на земле в соборе св. Петра возле капеллы св. Андрея. Учеником Паоло был Янкристофоро Римлянин, выдающийся скульптор, несколько работ которого находится в Санта Мариа Трастевере и других местах. Кименти Камича, о происхождении которого неизвестно ничего, кроме того, что он был флорентинцем, был на службе у короля Венгрии и строил ему дворцы, сады, фонтаны, храмы, крепости и многие другие значительные каменные здания с украшениями, резными потолками и тому подобными вещами, которые с большой тщательностью выполнял Баччо Челлини. После этих работ Кименти, как человек преданный своей родине, возвратился во Флоренцию и послал Баччо, который оставил в Венгрии несколько картин работы Берто Аинайуоло для передачи их королю. Картины эти считались в Венгрии очень красивыми и заслужили высокую похвалу от тамошнего короля. Берто этот (не обойду молчанием и его) написал в прекрасной манере много картин, находящихся в домах разных граждан, но внезапно умер во цвете лет, не оправдав добрых надежд, которые на него возлагались.

Возвратимся, однако, к Кименти. Пробыв недолгое время во Флоренции, он вернулся в Венгрию, где продолжал службу у короля. Как-то во время поездки по Дунаю для строительства мельниц он от переутомления схватил болезнь, которая в течение нескольких дней свела его в могилу. Работали эти мастера приблизительно около 1470 года.

В те же времена жил флорентинец Баччо Пинтелли. Во время папы Сикста IV он проживал в Риме и большим опытом, которым он обладал в архитектурных делах, заслужил того, что названный папа пользовался его услугами во всех своих строительных предприятиях. Так, по его проекту были построены церковь и монастырь Санта Мариа дель Пополо и в них несколько капелл с многочисленными украшениями, и в особенности капелла Доменико делла Ровере, кардинала Сан Клименте и племянника этого папы, который построил по проекту Баччо дворец в Борго Веккио, почитавшийся тогда очень красивым и хорошо задуманным зданием. Он же под покоями папы Николая построил большую библиотеку, во дворце же капеллу, именуемую Сикстинской, украшенную прекрасной живописью. Равным образом он заново отстроил здание больницы Санто Спирито ин Сассия, сгоревшую в 1471 году почти до основания, пристроив к ней очень длинную лоджию и все полезные удобства, какие возможно пожелать. Внутри же по длине больницы по его указаниям были написаны истории из жизни папы Сикста от рождения его до завершения этой постройки, вернее, до конца его жизни. Он построил также мост, по имени этого первосвященника названный Понте Систо и признанный произведением превосходным, ибо Баччо построил его с такими крепкими устоями и с такой правильной нагрузкой, что он оказался прочнейшим и великолепнейшим сооружением.

Равным образом в юбилейный 1473 год он построил много новых церквушек в Риме, которые опознаются по гербу папы Сикста, и в частности Санто Апостоло, Сан Пьетро ин Винкула и Сан Систо. А кардиналу Гульельмо, епископу Остии, он сделал модель его церкви с фасадом и лестницами в таком виде, как мы сейчас это видим. Многие утверждают, что проект церкви Сан Пьетро ин Монторио в Риме принадлежит Баччо, однако я не могу утверждать с уверенностью, что это так. Церковь эта была построена на средства короля португальского почти в то же время, когда испанская колония выстроила в Риме церковь Сан Якопо. Талант Баччо ценился папой настолько, что без его совета он не строил ничего. И потому в 1480 году, услышав, что церковь и монастырь Сан Франческо в Ассизи грозят рухнуть, папа послал туда Баччо, который, воздвигнув со стороны долины прочнейший контрфорс, полностью укрепил чудесную эту постройку, а на одном из устоев Баччо поставил статую этого папы, который за несколько лет до того отделал в этом монастыре много апартаментов, состоящих из комнат и зал: их можно узнать по великолепию, а также и по гербу названного папы, там помещенному. Во дворе же находится самый большой герб с латинскими стихами в честь папы Сикста IV, который дал много доказательств, как глубоко он почитал сие святое место.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АНДРЕА ДЕЛЬ КАСТАНЬО ДИ МУДЖЕЛЛО И ДОМЕНИКО ВЕНЕЦИАНО ЖИВОПИСЦЕВ

Я не уверен, можно ли выразить словами, насколько в человеке выдающемся достоин порицания порок зависти, который, впрочем, ни у кого не должен был бы встречаться, и насколько преступно и ужасно стремиться под видом притворной дружбы уничтожить в другом не только известность и славу, но и саму жизнь, ибо перед лицом такого преступления немеет даже самый красноречивый язык, лишившись всех своих способностей и всех своих сил. А потому, не вдаваясь в подобные рассуждения, скажу только, что в таких поступках кроется дух не только, я бы сказал, бесчеловечный и дикий, но во всех смыслах жестокий и дьявольский, столь чуждый всякой добродетели, что совершающие их не только уже не люди и даже и не звери, но существа недостойные жизни. И потому, насколько соперничество и соревнование, стремящиеся в доблестном труде победить и превзойти стоящих выше, чтобы завоевать себе славу и честь, сами по себе похвальны и достойны высокой оценки, как нечто в мире необходимое и полезное, настолько, наоборот, в еще большей степени заслуживает порицания и осуждения преступнейшая зависть, которая, не терпя в других ни почестей, ни успехов, готова лишить жизни того, у кого она не может отнять славу, как это сделал коварный Андреа дель Кастаньо. Ведь он был живописцем и рисовальщиком поистине превосходным и великим, но еще больше были его злоба и зависть, которые он питал к другим живописцам и которые доходили до того, что он похоронил и скрыл сияние своего таланта во мраке греха.

Так как он родился в маленькой деревушке, именуемой Кастаньо, во Флорентийской области Муджелло, он сделал это название своим прозвищем, когда переселился во Флоренцию, куда он попал следующим путем. Лишившись в раннем детстве отца, он нашел приют у одного из своих дядей, который заставлял его много лет пасти стадо. Мальчик оказался таким расторопным и смышленым и таким бедовым, что сумел внушить уважение не только к дядюшкиной скотинке, но и к его пастбищам и ко всему прочему, что ему было дорого.

Однажды, когда он занимался этим, случилось так, что, спасаясь от дождя, он попал в одно место, где один из тех деревенских живописцев, что работают за гроши, расписывал божницу у какого-то крестьянина. Андреа, который ничего подобного никогда не видел, охваченный внезапным изумлением, стал внимательнейшим образом смотреть и приглядываться, как производится такая работа, и у него внезапно появилось огромнейшее желание и настолько лихорадочное стремление к этому искусству, что, не теряя времени, он принялся на стене и камнях углем и кончиком ножа выцарапывать и рисовать животных и людей так бойко, что вызывал в тех, кто его видел, немалое удивление. И вот среди поселян пошла молва о странных занятиях Андреа; когда же это дошло (как угодно было его судьбе) до ушей одного флорентийского дворянина, по имени Бернардетто деи Медичи, у которого там были владения, Бернардетто пожелал познакомиться с этим мальчиком. И когда он его в конце концов увидел и услышал его весьма бойкие рассуждения, то спросил его, не хочет ли он посвятить себя искусству живописца. Андреа ответил ему, что ничего более приятного с ним случиться не могло бы, и тот увез его с собой во Флоренцию, чтобы он мог усовершенствоваться, и устроил его работать у одного из тех мастеров, которые тогда считались лучшими.

И, таким образом, посвятив себя искусству живописи и отдав себя целиком ее изучению, Андреа обнаружил величайшее понимание трудностей искусства и главным образом рисунка. Не так это ему удавалось в колорите своих вещей, которые в этом отношении были жестковатыми и сухими, что в значительной мере их лишало добротности и изящества и главным образом того обаяния, которого мы и не находим в его колорите. Движение фигур он передавал исключительно смело, а головы мужчин и женщин – с потрясающей силой, придавая им суровый вид хорошим рисунком.

В ранней своей юности во дворе Сан Миньято аль Мойте, как спускаться из церкви по направлению к монастырю, он написал фреской историю св. Миньята и св. Кресценция, разлучающихся с родителями. Много живописных работ, выполненных рукой Андреа, находились во дворе и в церкви Сан Бенедетто, красивейшего монастыря, что за воротами, ведущими в Пинти, но о них не стоит и упоминать, ибо они были уничтожены во время осады Флоренции. Внутри города, в монастыре монахов дельи Анджели, в первом дворе против главного входа, он написал Распятие (которое находится там и ныне), Богоматерь, св. Иоанна, св. Бенедикта и св. Ромуальда. А на торцовой стене двора, что над садом, он написал еще одно подобное Распятие, изменив лишь головы и немногое другое. В Санта Тринита, возле капеллы мастера Луки, он написал св. Андрея. В Леньяйе он написал для Пандольфо Пандольфини, в одной из зал, много знаменитых мужей и для сообщества евангелистов – хоругвь для процессий, почитавшуюся очень красивой. В церкви сервитов в названном городе он расписал фреской три плоские ниши в нескольких капеллах; одна из них – в капелле св. Юлиана, где изображены истории из жития этого святого с большим числом фигур и с собакой, изображенной в ракурсе и получившей большое одобрение. В капелле, посвященной св. Иерониму, он наверху написал этого святого тощим и бритым, с хорошим рисунком и с большим старанием, и под ним изобразил Троицу с Распятием в ракурсе так хорошо, что Андреа заслуживает за это значительной похвалы, исполнив ракурсы в гораздо лучшей и более современной манере, чем это делали до него другие. Однако эта фреска больше не видна, так как семейство Монтагути повесило прямо на нее картину, написанную на дереве. В третьей капелле, возле той, что под органом, сооруженной мессером Орландо деи Медичи, он написал Лазаря, Марфу и Магдалину; Для монахинь Сан Джулиано над дверью он написал Распятие, св. Доминика, св. Юлиана и св. Иоанна; живопись эта, принадлежащая к лучшим работам Андреа, повсеместно восхваляется всеми художниками. В Санта Кроче, в капелле Кавальканти, он выполнил св. Иоанна Крестителя и св. Франциска, почитавшиеся фигурами весьма отменными. Но особенно поразила художников та фреска, которую он написал в новом дворе названного монастыря, в торце его против входа, а именно прекраснейшее Бичевание Христа у колонны, где он изобразил лоджию с перспективой колонн, которые поддерживают крестовые своды с ребрами, видными в сокращении, а также стену с инкрустацией в виде ромбов с таким искусством и с такой тщательностью, что обнаружил не меньшее понимание трудностей в перспективе, чем рисунка в живописи. В этой же истории прекрасны и очень выразительны напряженные позы бичующих Христа, на лицах которых отражается ненависть и ярость, Так же как терпение и кротость на лице Христа, в его теле, прикрученном и привязанном веревками к колонне; кажется, что Андреа пытался показать мучение плоти и то, как божественная природа, скрывающаяся в этом теле, излучает свое величие, поразившее Пилата, который, восседая среди своих советников, имеет такой вид, словно он ищет способа освободить его. В общем же живопись эта такова, что если бы она из-за малой заботы, которую к ней проявляли, не была поцарапана и попорчена детишками и другими неразумными людьми, сцарапавшими все лица, руки и почти все остальное на фигурах евреев, как бы желая отомстить этим за оскорбление, нанесенное ими нашему Господу, то она несомненно была бы прекраснейшей из всех работ Андреа, и, если бы природа одарила его прелестью колорита, подобно тому, как даровала ему выдумку и рисунок, он почитался бы мастером поистине удивительным. В Санта Марна дель Фьоре он написал изображение Никколо да Толентино верхом на лошади. Когда же во время его работы над этой фреской какой-то мальчик, проходя мимо, толкнул лестницу, Андреа, который был человеком звериного нрава, пришел в такую ярость, что, спустившись, бежал за ним вслед до самого Канто де'Пацци. На кладбище Санта Марна Нуова, что на костях, он написал св. Андрея, который понравился настолько, что Андреа после этого было предложено написать в трапезной, где обедали служки и другие служащие, Вечерю Христа с апостолами. Благодаря чему он вошел в милость у дома Портинари и у заведующего больницей и ему было поручено расписать часть главной капеллы, так как другая часть была заказана Алессо Бальдовинетти, а третья – весьма прославившемуся в то время живописцу Доменико из Венеции, приглашенному во Флоренцию ради нового способа писать маслом, которым он владел.

И вот, в то время как каждый из них занимался своей работой, Андреа воспылал величайшей завистью к Доменико, ибо, хотя и сознавал, что превосходит его в рисунке, тем не менее ему не нравилось, что граждане ухаживали за чужеземцем и осыпали его ласками; и по этому поводу гнев и негодование охватили его с такой силой, что он только и думал о том, как бы отделаться от него тем или иным путем. А так как Андреа был не менее ловким притворщиком, чем превосходным живописцем, и когда хотел, умел делать веселое лицо и быть приветливым на язык, скрывая свою злобу в душе и сохраняя неколебимую решительность во всех своих действиях, как и в своих замыслах, он поступал с Доменико так же, как и с другими, имея обыкновение тайно отмечать ногтем на работах художников подмеченные им ошибки. Когда же в дни его юности его работы порицались за что-нибудь, то он ударами и другими оскорблениями давал понять своим хулителям, что умеет и всегда готов отомстить любым способом за нанесенное ему оскорбление.

Однако, прежде чем перейти к работам в этой капелле, скажем кое-что и о Доменико, который до приезда во Флоренцию с большим изяществом написал некоторые вещи совместно с Пьеро делла Франческа в Лорето в ризнице Санта Мариа, благодаря чему, помимо того что он делал в других местах (как, например, в Перудже одну из комнат в доме Бальони, ныне разрушенном), он стал известным во Флоренции, куда затем и был приглашен. Прежде всего он написал там на Канто де'Карнесекки, на углу двух улиц, одна из которых идет к старой, а другая – к новой площади Санта Мариа Новелла, в табернакле, фреску с изображением Богоматери в окружении нескольких святых. Работа эта, понравившаяся и получившая большое одобрение граждан и тогдашних художников, послужила причиной того, что в проклятой душе Андреа разгорелось еще больше негодования и зависти к бедному Доменико. И потому, решив обманом и предательством добиться того, чего он без явной опасности для себя не мог сделать открыто, он притворился ближайшим другом Доменико, который, как человек добрый и ласковый, любивший петь под музыку и играть на лютне, охотно с ним подружился, так как Андреа казался ему человеком умным и веселым. Так и продолжалась эта дружба: искренняя с одной стороны и притворная с другой. Они вместе проводили все вечера, развлекались и устраивали серенады своим возлюбленным. Доменико это очень нравилось, и, полюбив Андреа по-настоящему, он научил его способу писать маслом, которого в Тоскане еще не знали.

Итак, – буду продолжать по порядку – на отведенной ему стене капеллы в Санта Мариа Нуова Андреа написал Благовещение, которое признается великолепнейшим произведением за то, что он в нем изобразил ангела парящим в воздухе, что до него не было принято. Но еще лучшей работой считается та, где он написал Богоматерь, поднимающуюся по ступеням храма, на которых он изобразил много нищих и среди прочих одного, который бьет другого горшком по голове, и не только эта фигура, но и все остальные поистине прекрасны, ибо, соревнуясь с Доменико, он выполнил их с большим старанием и с большой любовью. Мы видим там также изображенный в перспективе и свободно стоящий посреди площади восьмигранный храм с многочисленными пилястрами и нишами и с передним фасадом, превосходно украшенным мраморными статуями. А вокруг площади расположены разнообразные красивейшие здания, на которые с одной стороны падает тень от храма, освещенного солнцем, в соответствии с его очень красивым, трудным, но искусно осуществленным замыслом. С другой стороны мастер Доменико написал маслом Иоакима, посещающего св. Анну, свою супругу, а внизу – Рождество Богородицы, где он с большим изяществом изобразил очень нарядную комнату и мальчика, который стучит в дверь молотком. Еще ниже он написал Обручение Богородицы с большим количеством портретов с натуры, среди которых он изобразил Бернардетто деи Медичи, флорентийского коннетабля, в красном берете, Бернардо Гваданьи, который был гонфалоньером, Фолько Портинари и других представителей того же семейства. Он очень живо изобразил там также карлика, ломающего палку, и нескольких женщин в платьях исключительно красивых и изящных, какие носили в те времена. Однако работа эта осталась незавершенной по причинам, о которых будет сказано ниже.

Между тем Андреа на своей стене написал маслом Успение Богоматери, на котором из-за упомянутого соревнования с Доменико и чтобы его считали именно за того, каким он и был на самом деле, он, как мы видим, с невероятной тщательностью изобразил в ракурсе гробницу, в которой лежит усопшая дева, и, хотя эта гробница длиной не более полутора локтей, тем не менее кажется, что в ней их целых три. Вокруг стоят апостолы, выполненные таким образом, что хотя на лицах их и отражается радость по поводу того, что их госпожа возносится на небеса Иисусом Христом, но в то же время видна и горечь, что они остаются на земле без нее. Среди этих апостолов есть и несколько ангелов с зажженными светильниками, с прекрасным выражением лиц и написанные так хорошо, что видно, что Андреа владел масляными красками не хуже, чем его соперник Доменико. На этих живописных работах Андреа написал с натуры мессера Ринальдо дельи Альбицци, Пуччо Пуччи, Фальганаччо, который был посредником при освобождении Козимо деи Медичи вместе с Федериго Малевольти, хранившего ключи от «альбергетты». Равным образом он изобразил там мессера Бернардо ди Доменико делла Вольта, смотрителя тамошней больницы, коленопреклоненного, который кажется живым, а в кругу, у края картины, самого себя в виде Иуды Искариота, каковым он и был и по наружности, и по поступкам.

Когда же Андреа довел эту работу до благополучнейшего завершения, то, ослепленный завистью к похвалам, которыми, как он слышал, награждался талант Доменико, решил отделаться от него окончательно и, обдумав много способов, один из них привел в исполнение следующим образом. В один летний вечер Доменико, как обычно, взял свою лютню и ушел из Санта Мариа Нуова, оставив Андреа в его комнате за рисованием, так как Андреа не захотел последовать приглашению к совместной прогулке под предлогом, что ему нужно доделать какие-то важные рисунки. Итак, Доменико ушел развлекаться один, Андреа же незаметно притаился, ожидая его за углом.

Когда же Доменико, возвращаясь домой, с ним поравнялся, то Андреа какими-то свинцовыми гирями пробил ему лютню, а вместе с тем и живот. Но, так как ему показалось, что этого все еще недостаточно, он этой же гирей нанес ему смертельный удар по голове, а потом, оставив его лежать на земле, вернулся в свою комнату в Санта Марна Нуова и, запершись, стал рисовать так же, как рисовал, когда от него ушел Доменико. Между тем сбежались служители больницы, услышавшие шум, увидели, в чем дело, и стали звать самого Андреа, предателя и убийцу, чтобы сообщить ему печальную новость. А тот, прибежав туда, где вокруг Доменико собрались все остальные, прикинулся безутешным и все повторял: «Увы, брат мой, увы, брат мой!» Наконец Доменико испустил дух у него на руках, и так и не узнали – настолько тщательно это было сделано, – кто его убил, а если бы Андреа перед смертью не открылся на исповеди, этого не знали бы и до сих пор.

Андреа написал в церкви Сан Миньято фра ле Торри во Флоренции образ Успения Богоматери с двумя фигурами, а в Наве а Ланкетта, что за воротами алла Кроне, в табернакле, Богоматерь. Он же изобразил в доме Кардуччи, ныне Пандольфини, нескольких знаменитых людей – частично по воображению, частично же с натуры. Среди них Филиппо Спано дельи Сколари, Данте, Петрарка, Боккаччо и другие. В Скарперии, что в Муджелло, он написал над дверями дворца викария очень красивую обнаженную Любовь, позднее уничтоженную. В 1478 году, когда семейством Пацци и другими их приверженцами и заговорщиками был убит в Санта Марна дель Фьоре Джулиано Медичи, а брат его Лоренцо ранен, Синьория постановила, чтобы все, принимавшие участие в заговоре, были как изменники изображены на фасаде палаццо дель Подеста, и, когда работа эта была предложена Андреа, он, находясь на службе у дома Медичи и будучи им обязанным, согласился на это весьма охотно и, принявшись за работу, выполнил ее столь прекрасно, что все были потрясены. В самом деле, невозможно и сказать, сколько искусства и вкуса было вложено в изображения этих людей, большинство которых были написаны с натуры повешенными за ноги в странных, весьма разнообразных великолепнейших положениях. Работа эта, понравившаяся всему городу и в особенности знатокам живописи, была причиной того, что с тех пор он стал именоваться не Андреа из Кастаньо, а Андреа дельи Импиккати.

Жил Андреа в почете, и, так как тратил много и в особенности на одежду и на то, чтобы прилично содержать свой дом, он оставил после себя небольшие средства, когда семидесяти одного года отошел к жизни иной. Но так как вскоре после его смерти узнали о нечестивом его поступке по отношению к Доменико, который так любил его, то похоронен он был с позорящей его надписью в церкви Санта Мариа Нуова, там же, где был погребен несчастный Доменико, умерший в возрасте пятидесяти шести лет, работа которого, начатая в Санта Мариа Нуова, осталась незавершенной и вовсе не отделанной не в пример тому, как он отделал образ главного алтаря в Санта Лучиа де Барди, где он с большой тщательностью изобразил Богоматерь с младенцем на руках, св. Иоанна Крестителя, св. Николая, св. Франциска и св. Лучию. Образ этот он в совершенстве довел до конца лишь незадолго до своей смерти.

Учениками Андреа были Якопо дель Корсо, который был дельным мастером, Пизанелло, Маркино, Пьеро дель Поллайоло и Джованни да Ровеццано.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖЕНТИЛЕ ДА ФАБРИАНО И ВИТТОРЕ ПИЗАНЕЛЛО ВЕРОНЦА ЖИВОПИСЦЕВ

Огромнейшим преимуществом обладает тот, кто еще при жизни своего умершего учителя, стяжавшего себе своим редкостным талантом честь и славу в той или иной области, успел получить от него должное направление, ибо, без больших трудов следуя в какой-то степени по его стопам, он почти всегда достигает почетной цели, в то время как для того, чтобы достичь ее одному, ему понадобилось бы более продолжительное время и гораздо больше трудов. И это, не говоря о многих других, можно было увидеть и, как говорится, ощупать собственными руками на примере Пизано, или Пизанелло, веронского живописца.

После того как он провел много лет во Флоренции с Андреа дель Кастаньо, заканчивая после его смерти многие его работы, Пизанелло приобрел, пользуясь именем Андреа, такую известность, что папа Мартин V, посетивший Флоренцию, увез его с собой в Рим, где для церкви Сан Джованни Латерано заказал ему несколько фресок с историями, которые получились очень привлекательными и прекрасными, насколько это только возможно, потому что он весьма обильно применял в них некий сорт ультрамариновой лазури, полученной им от названного папы, такой красивой и такой яркой, что подобной ей еще никогда не бывало. А под ними несколько других историй написал, соревнуясь с ним, Джентиле из Фабриано, о чем упоминает Платина в жизнеописании названного первосвященника, рассказывая, что, когда в церкви Сан Джованни Латерано по его приказанию переделывали пол, а также потолок и крышу, Джентиле написал много вещей и между прочими фигурами, выполненными зеленой землей, между окнами – несколько пророков, которые почитаются лучшими по живописи во всей этой работе. Тот же Джентиле выполнил бесчисленное множество заказов в Марке и в особенности в Губбио, где и поныне можно видеть некоторые из них, а равным образом и по всему Урбинскому государству. Он работал в церкви Сан Джованни в Сиене, а во Флоренции в ризнице церкви Санта Тринита написал на доске историю волхвов, где изобразил самого себя с натуры. А в церкви Сан Никколо, что у ворот, ведущих в Сан Миньято, он написал для семейства Кваратези образ главного алтаря, который из всех виденных мною его работ мне, без всякого сомнения, кажется наилучшим, ибо помимо отлично написанной Богоматери и многочисленных святых, ее окружающих, пределла этого образа, заполненная историями из жития св. Николая, с малыми фигурами, написана так, что красивее и лучше быть не может. В Риме, в Санта Мариа Нуова, над гробницей кардинала Адимари, флорентинца и архиепископа Пизанского, что возле гробницы папы Григория IX, он написал в арочке Богоматерь с младенцем на руках между св. Бенедиктом и св. Иосифом; работа эта высоко ценилась божественным Микеланджело, который, говоря о Джентиле, обычно повторял, что в живописи рука его была подобна его имени. В Перудже он же выполнил очень красивый образ в Сан Доменико, а в Сант Агостино в Бари – Распятие, крест которого окружен тремя прекраснейшими поясными фигурами и который находится над дверями хора.

Возвратимся, однако, к Витторе Пизано. Когда в первый раз была напечатана эта наша книга, я не написал о нем ничего больше того, что рассказано выше, ибо я не имел еще о произведениях этого превосходного художника того представления и тех сведений, которые я получил с тех пор. Судя же по сообщениям преподобного и ученейшего отца фра Марко деи Медичи, веронца, из ордена проповедников, а также по рассказам Бьондо из Форли, который в своем описании Италии говорит и о Вероне, Пизанелло был по достоинству своему равен всем живописцам своего века, обширнейшим свидетельством чему могут служить помимо произведений, о которых рассказано выше, многие другие, находящиеся в Вероне (знатнейшем его отечестве), хотя часть их совершенно погублена временем. А так как особенно любил он изображать животных, то в церкви Санта Настазиа в Вероне, в капелле семейства Пеллерини, он и написал св. Евстахия, ласкающего собаку с каштановыми и белыми пятнами, которая, вскочив передними лапами на ногу названного святого, голову обернула назад, будто услышав шум, и делает это с такой живостью, что лучше не сделала бы в натуре. Под этой фигурой можно видеть подпись самого Пизано, который обычно называл себя когда Пизано, а когда и Пизанелло, в чем можно убедиться и по картинам, и по медалям его работы. После названной фигуры св. Евстахия, одной из лучших, созданных этим художником, и поистине прекраснейшей, он расписал всю наружную стену названной капеллы. С другой стороны находится св. Георгий в белых серебряных латах, как в то время его обычно изображали не только он, но и все другие живописцы. Св. Георгий этот, убив дракона, собирается вложить меч в ножны, и, подняв правую руку с мечом, конец которого уже в ножнах, он опустил левую, чтобы получилось большее расстояние и ему было легче вложить в ножны длинный меч; делает он это с таким изяществом и в столь прекрасной манере, что лучшего увидеть невозможно. И Микеле Санмикели, веронец, архитектор светлейшей венецианской Синьории и человек в сих изящных искусствах весьма сведущий, которого при жизни видели не раз, как он с восхищением рассматривал эти работы Витторе, что немногое можно увидеть такого, что было бы лучше св. Евстахия, собаки и вышеупомянутого св. Георгия. Над аркой же названной капеллы изображено, как св. Георгий, убив дракона, освобождает королевскую дочь, которую мы видим около святого в длинном одеянии по обычаю тех времен; в этой части чудесна фигура и самого св. Георгия, который, одетый в латы, как было описано выше, и, собираясь снова сесть на лошадь, стоит, обернувшись всем телом и лицом к зрителю, вложив одну ногу в стремя, левую же руку положив на седло, и мы почти видим движение, с каким он вскочит на лошадь, которая повернулась к зрителю крупом и прекрасно вся видна на малом пространстве, так как она изображена в ракурсе. Одним словом, невозможно не испытывать безграничного удивления, более того, потрясения, смотря на эту вещь, написанную с исключительным знанием рисунка, изяществом и вкусом. Тот же Пизано написал в Сан Фермо Маджоре в Вероне, в церкви братьев-францисканцев конвентуалов в капелле Бренцони по левую руку, как войдешь в названную церковь через главные двери, над гробницей со скульптурным Вознесением Господним, по тем временам очень красивым, написал, говорю я, для украшения этого произведения Деву, благовествуемую ангелом; обе эти фигуры, тронутые золотом, как это было принято в те времена, отменно прекрасны, равно как и разные здания, очень хорошо построенные, а также всякие зверушки и птицы, рассеянные по всей картине и такие естественные и живые, как только можно вообразить.

Тот же Витторе выполнил на литых медалях бесчисленное множество портретов государей своего времени и других, с которых впоследствии было сделано много живописных портретов. И монсиньор Джовио в письме, написанном им по-итальянски синьору герцогу Козимо и напечатанном вместе со многими другими его письмами, говорит, повествуя о Витторе Пизано, следующее: «Он был также выдающимся мастером в барельефных работах, почитающихся художниками наитруднейшими, ибо они занимают посредствующее место между плоскими живописными работами и круглыми статуями. И вот мы видим множество весьма прославленных медалей его работы с портретами великих государей, выполненными более крупно, если взять за мерку лошадь, закованную в латы, изображенную на оборотной стороне медали, которую мне прислал Гвиди. Из таковых у меня есть медаль великого короля Альфонса в длинной прическе и с капитанским шлемом на оборотной стороне; медаль папы Мартина с гербом дома Колонна на оборотной стороне; медаль султана Магомета, взявшего Константинополь, а на обороте – он сам на коне в турецком одеянии и с бичом в руке; медаль Сиджизмондо Малатесты с мадонной Изоттой из Римини на обороте и, наконец, полученная от Гвиди медаль Никколе Пиччинино в овальном берете на голове и с названной выше оборотной стороной, которую я посылаю обратно. Кроме того, есть у меня еще прекраснейшая медаль Иоанна Палеолога, константинопольского императора, в том чудном головном уборе в греческом духе, какие обычно носили императоры; сделана же она была этим Пизано во Флоренции во время собора папы Евгения, на котором присутствовал и вышеупомянутый император, а на оборотной стороне у нее крест Христов, поддерживаемый двумя дланями, то есть латинской и греческой». На этом кончаются слова Джовио. А еще он изобразил на медалях Филиппо деи Медичи, архиепископа Пизанского, Браччо да Монтано, Джован Галеаццо Висконти, Карло Малатесу, синьора Римини, Джованни Караччоло, великого сенешаля неаполитанского, Борсо и Эрколе д'Эсте и многих других синьоров и мужей, отличившихся в военном деле и в науках. Благодаря славе своей и известности в этом искусстве он заслужил прославление величайшими мужами и редкостными писателями. В самом деле, помимо того что, как уже говорилось, написал о нем Бьондо, он получил большую похвалу в латинской поэме Гверино Старшего, его земляка и величайшего ученого и писателя тех времен. О поэме этой, которая по его прозвищу была озаглавлена «Пизано дель Гверино», с уважением упоминает тот же Бьондо. Прославлен он был и Строцци Старшим, то есть Титом Веспасианом, отцом другого Строцци; оба они были редкостнейшими латинскими поэтами, отец же почтил память Витторе Пизано прекраснейшей эпиграммой, напечатанной вместе с другими. Таковы плоды, приносимые доблестной жизнью.

Кое-кто рассказывает, что, когда Пизано, будучи еще юношей, обучался искусству во Флоренции, он написал в старой церкви дель Темпио, которая была там, где теперь старая цитадель, истории того паломника, которому, когда он шел к св. Иакову Галисийскому, дочь хозяина гостиницы положила в котомку серебряную чашу, дабы его наказали как вора; но ему помог св. Иаков и довел его до дому невредимым. Работой этой Пизано доказал, что из него получится, что, впрочем, и случилось, отличный живописец.

В конце концов Пизанелло отошел к лучшей жизни в возрасте весьма преклонном. А с Джентиле, выполнившим много работ в Читга ди Кастелло, случилось так, что ничего хорошего он больше не сделал, так как был разбит параличом. Наконец, дожив до восьмидесяти лет, он умер от старости. Портрета Пизано я не мог найти нигде. Рисовали оба эти живописца очень хорошо, о чем можно судить по нашей Книге.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ПЕЗЕЛЛО И ФРАНЧЕСКО ПЕЗЕЛЛО ФЛОРЕНТИЙСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

Редко случается, чтобы ученики редкостных мастеров, соблюдающие их заветы, не достигали высокого совершенства, и, если они и не опережали своих учителей, то, по крайней мере, не бывало случая, чтобы они с ними не сравнялись и не уподобились им во всех отношениях. Ибо ревностное стремление к подражанию вместе с усидчивыми занятиями дает им силу сравниться в мастерстве с теми, кто указал им правильный способ работы, и тогда ученики становятся такими, что под конец, соревнуясь с учителями, легко их перегоняют, поскольку всегда не так уж трудно достичь того, что однажды было найдено другими.

А что это сущая правда, видно из того, что Франческо ди Пезелло настолько усвоил себе манеру фра Филиппо, что намного его превзошел бы, если бы смерть не унесла его от нас еще совсем незрелым. Известно также, что Пезелло подражал манере Андреа дель Кастаньо и что он так любил изображать животных и всегда держать у себя дома всякого рода живность, что писал их с неподражаемой для его времени непосредственностью и живостью. До тридцати лет он работал под руководством Андреа и, обучаясь у него, стал отменнейшим мастером. А так как он показал хорошие образцы своего умения, флорентийская Синьория ему поручила написать на дереве темперой Поклонение волхвов, которое было помещено на средней площадке лестницы дворца Синьории и благодаря которому Пезелло приобрел большую известность главным образом потому, что поместил там несколько портретов и между прочими портрет Донато Аччайуоли. Он написал также в капелле Кавальканти в церкви Санта Кроче под Благовещением Донато пределлу с маленькими фигурками, на которой изобразил истории из жития св. Николая. В доме Медичи он очень красиво расписал животными деревянную панель, а стенки нескольких сундуков – мелкими историями с конными турнирами, и в названном доме можно видеть и поныне несколько полотен со львами, выглядывающими из-за решетки и кажущимися совсем живыми; других львов он изобразил на воле, как, например, льва, дерущегося со змеей, а на другом полотне он написал красками быка и лисицу вместе с другими животными, весьма подвижными и живыми. В церкви Сан Пьер Маджоре, в капелле Алессандри, он выполнил четыре небольшие истории с малыми фигурами св. Петра, св. Павла и св. Зиновия, воскрешающего сына вдовы, а также св. Бенедикта. В церкви Санта Марна Маджоре в том же городе Флоренции он написал в капелле Орландини Богоматерь и две другие прекраснейшие фигуры. Для детей сообщества св. Георгия – Распятие, св. Иеронима и св. Франциска, а в церкви Сан Джорджо на дереве – Благовещение. В Пистойе, в церкви Сан Якопо, – Троицу, св. Зенона и св. Иакова, во Флоренции же в доме горожан есть много тондо и картин его же работы.

Человеком Пезелло был скромным и благородным и, если мог помочь друзьям своим, всегда делал это ласково и охотно. Он женился молодым, и был у него сын Франческо, прозванный Пезеллино, занимавшийся живописью, подражая приемам фра Филиппо до мельчайших подробностей. И если бы Пезеллино жил дольше, то, судя по тому, что мы знаем, он сделал бы гораздо больше того, что сделал, ибо был в искусстве старательным и не переставал рисовать ни днем, ни ночью.

И действительно, можно и поныне видеть в капелле новициата Санта Кроче под алтарным образом фра Филиппо чудеснейшую пределлу с малыми фигурами, написанными как бы рукой самого фра Филиппо. Он написал много небольших картин с мелкими фигурами для Флоренции, где завоевал себе известность, и умер тридцати одного года, оставив в горести Пезелло, который прожил еще недолго и последовал за ним семидесяти семи лет от роду.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БЕНОЦЦО ГОЦЦОЛИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Тот, кто с усилиями шествует по стезе доблести, хотя бы (как говорят) она была камениста и терниста, все же в конце подъема очутится наконец на обширной равнине, достигнув всего желанного им счастья. И, взглянув вниз и увидев все трудные переходы, с опасностью им преодоленные, он возблагодарит Бога, доведшего его туда невредимым, и с удовлетворением величайшим благословит те трудности, кои еще недавно так его огорчали. И, возмещая таким образом прошлые тревоги радостью, которую вселяет в него благо настоящего, он отныне трудится уже без усилий, воочию убеждая нас в том, что жар, холод, пот, голод, жажда и лишения, претерпеваемые человеком для достижения доблести, освобождают его от бедности и приводят к тому безопасному и спокойному состоянию, в коем столь безмятежно опочил многотрудный Беноццо Гоццоли.

Был он учеником фра Джованни Анджелико и не без оснований был любим и им, и всеми, кто знал его как мастера опытного, обладающего огромнейшей выдумкой и весьма щедрого в изображении животных, перспектив, пейзажей и всяких украшений. В течение жизни своей он работал столько, что, видимо, мало заботился об иных развлечениях, и, хотя по сравнению со многими, превзошедшими его в рисунке, он отнюдь не был на высоте, тем не менее перегнал таким трудолюбием всех своих современников, поскольку среди такого множества работ у него все же получались и хорошие. Во Флоренции в юности своей он написал для сообщества св. Марка алтарный образ, а в Сан Фриано – кончину св. Иеронима, испорченную, когда переделывали фасад, выходивший на улицу. В палаццо Медичи он расписал фреской капеллу с историей волхвов, а в Риме, в церкви Арачели, капеллу Чезарини историями из жития св. Антония Падуанского, где изображены с натуры кардинал Джулиано Чезарини и Антонио Колонна. Равным образом в башне Конти, а именно над проходными воротами, он написал фреску с изображением Богоматери со многими святыми, а в Санта Мариа Маджоре, при входе в церковь через главные двери, написал по правую руку в одной из капелл много толковых фигур.

По возвращении из Рима во Флоренцию Беноццо отправился в Пизу, где расписал на кладбище, что возле собора, именуемого Кампо Санто, стену на протяжении всего здания, изобразив там с величайшей изобретательностью истории из Ветхого Завета. И можно назвать произведение это поистине потрясающим, ибо мы видим там все истории сотворения мира, отделенные друг от друга по дням. После Ноева ковчега – наводнение потопа, выраженное в прекраснейших композициях и в великом обилии фигур. Рядом – гордое строительство башни Немврода, пожар Содома и других соседних городов, истории Авраама, в которых надлежит обратить внимание на прекраснейшее выражение страстей, ибо, если в отношении рисунка фигуры у Бетаможноноццо ничем особенным не отличаются, все же в жертвоприношении Исаака он обнаружил подлинное искусство, поместив осла в сокращении таким образом, что он вслед за зрителем поворачивается в разные стороны, и это было признано вещью прекраснейшей. Рядом следует рождение Моисея со многими знамениями и чудесами, вплоть до того, как он вывел свой народ из Египта и в течение стольких лет кормил его в пустыне. Добавив к этому все еврейские истории до Давида и Соломона, его сына, Беноццо поистине обнаружил в этой фреске дух более чем великий, ибо там, где столь обширное предприятие не без основания испугало бы целый легион живописцев, он один выполнил его целиком и довел до совершенства так, что, завоевав себе величайшую славу, удостоился того, что в середине произведения ему была помещена следующая эпиграмма:

Quid spectas volucres, pisces et monstra ferarum

Et virides silvas aethereasque domes

Et pueros juvenes, matres, canosgue parentes

Queis semper vivum spirat in ore decus?

Non haec tam variis finxit simulacra figuris

Natura, ingenio foetibus apta suo;

Est opus artificis; pinxit viva ore Behoxus

О superi, vivos fundite in ora sonos.

(Видом ли ты восхищен птиц, рыб и диких животных

В дебрях зеленых, лесных, в светлых воздушных домах?

Дети ли, юноши там с их матерями, отцами

В чудной своей красоте, словно бы дышат они?

Нет, не природа творцом была гармоничных созданий,

Гений художника жизнь в образы те воплотил.

Сколь совершенны труды, которыми славен Беноцци!

Боги, созданьям его даруйте возможность вещать!

(Перевод Л. Тарасова)

По всей этой работе рассеяно бесчисленное множество портретов с натуры, но, так как опознаны они не все, я скажу лишь о тех, которые, как мне известно, имеют значение, и о тех, которых я узнал по каким-либо сведениям. Так, в той истории, где царица Савская отправляется к Соломону, изображен в числе разных прелатов Марсилио Фичино, Аргиропулос, ученейший грек, и Баттиста Платина, которого он изобразил ранее в Риме, а также он сам верхом на лошади в виде безбородого старичка в черной шапке и с листком белой бумаги в ее отвороте – либо в качестве опознавательного знака, либо потому, что он собирался написать на нем свое имя.

В том же городе Пизе для монахинь Сан Бенедетто а Рипа д'Арно он написал все истории из жития св. Бенедикта, а также в сообществе флорентинцев, которое находилось в то время там, где теперь монастырь Сан Вито, – алтарный образ и много других картин. В соборе, за архиепископским местом, на небольшой доске он написал темперой св. Фому Аквинского с бесчисленным множеством ученых, спорящих по поводу его творений; и в числе прочих он поместил там портрет папы Сикста IV со многими кардиналами и многочисленными начальниками и генералами различных орденов, и работа эта – самая отделанная и лучшая из всех, когда-либо выполненных Беноццо. В Санта Катерина, церкви братьев-проповедников, в том же городе он расписал две доски темперой, которые отлично опознаются по манере, и в церкви Сан Никколо он выполнил еще одну и две в церкви Санта Кроче, что за Пизой.

В молодости он расписал также в приходской церкви Сан Джиминьяно алтарь св. Себастьяна посреди церкви против главной капеллы, а в зале Совета находится несколько фигур, частично написанных им, частично же старые и им восстановленные. Для монахов Монте Оливето, в той же земле он выполнил Распятие и другие картины, но лучшей работой, выполненной им там, были написанные им фреской в главной капелле церкви Сант Агостино истории из жития св. Августина, а именно от его обращения до его смерти. Все это произведение, нарисованное им собственноручно, находится в нашей Книге вместе со многими листами рисунков к вышеназванным историям в Пизанском Кампо Санто. Он выполнил также кое-какие работы в Вольтерре, упоминать о которых нет надобности.

А так как, когда Беноццо работал в Риме, там был и другой живописец, по имени Мелоццо, родом из Форли, то многие недостаточно сведущие люди, найдя подпись Мелоццо и сопоставив даты, предположили, что Мелоццо означает Беноццо. Однако они ошибаются, ибо Мелоццо жил в те же времена, но был весьма ученым в области искусства и в особенности проявлял большое старание и тщательность в передаче ракурсов, о чем можно судить в церкви Сант Апостоло в Риме по абсиде главного алтаря, где на фризе, построенном в перспективе и обрамляющем эту работу, написано несколько фигур, собирающих виноград, а также бочка, и во всем этом много хорошего. Но это видно еще более явно в Вознесении Иисуса Христа, окруженного хором ангелов, сопровождающих его на небеса, где фигура Христа изображена в ракурсе столь удачном, что кажется, будто она проникает через свод, и таковы же ангелы, кружащиеся на фоне воздуха в разных положениях. Равным образом и апостолы, стоящие на земле в разных позах, сокращаются настолько хорошо, что и тогда, и сейчас еще его хвалят все те художники, которых его труды многому научили, так как он был величайшим перспективистом, о чем свидетельствуют здания, написанные им в этой работе, порученной ему племянником папы Сикста IV, кардиналом Риаро, щедро его вознаградившим.

Возвратимся, однако, к Беноццо, который, истощенный в конце концов годами и трудами, в возрасте семидесяти восьми лет отошел к истинному покою в городе Пизе, в домике, который за столь долгое там пребывание он купил себе в Каррайя ди Сан Франческо и который он, умирая, завещал своей дочери. Оплаканный всем городом, он был с почестями погребен в Кампо Санто со следующей эпитафией, которую и теперь можно там прочитать: Hie tumulus est Benotii florentini, nx proximi has piguiit historias: hunc sibi Pisanorum donavit humanitas. MCCCCLXXVIII (Сия гробница принадлежит Беноццо-флорентийцу, написавшему здесь рядом истории, чем он и приобрел любовь пизанцев. 1478 год.).

Жил Беноццо всегда весьма добродетельно, как подобает истинному христианину, и провел всю свою жизнь в почтенных трудах. За это, а также за его хорошую манеру и высокие качества как живописца его долго поминали добром в этом городе. Учеником после себя он оставил Дзаноби Макиавелли, флорентинца, и других, о которых вспоминать не стоит.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ФРАНЧЕСКО ДИ ДЖОРДЖО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА И ЛОРЕНЦО ВЕКЬЕТТА СКУЛЬПТОРА И ЖИВОПИСЦА СИЕНЦЕВ

Франческо ди Джордже, сиенец, который был превосходным скульптором и архитектором, сделал двух бронзовых ангелов на главном алтаре собора родного города, вылитых поистине прекрасно и затем отчищенных им самим с наивозможнейшей тщательностью, какую только можно вообразить. И он мог делать это вольготно, ибо богатства у него было не меньше, чем редкостного таланта, и потому работал он не для стяжания, а для своего удовольствия, когда только ему заблагорассудится, а также для того, чтобы оставить по себе почетную память. Он занимался также живописью и написал кое-что, не похожее на его скульптуры.

В архитектуре он обладал очень большим вкусом и обнаружил отличное понимание этого дела, о чем с избытком может свидетельствовать построенный им в Урбино для герцога Федериго Фельтро дворец, план которого составлен с учетом красоты и пользы, а необычные лестницы лучше задуманы и более приятны, чем любые иные, выстроенные до него. Залы обширны и великолепны, апартаменты же жилых помещений исключительно удобны и достойны своего назначения, короче говоря, весь дворец этот так прекрасен и так хорошо построен, как никакой другой когда-либо выстроенный. Франческо был величайшим инженером, главным образом по военным машинам, что он и доказал фризом, расписанным им собственноручно в названном урбинском дворце и целиком заполненным подобными редкостными вещами, относящимися к войне. Он разрисовал также несколько книг, переполненных подобными орудиями, лучшая из которых хранится синьором герцогом Козимо деи Медичи вместе с самыми дорогими для него вещами. Он старался понять военные машины и орудия древних с такой любознательностью и исследовал способы, применявшиеся древними в амфитеатрах и тому подобных вещах, с таким рвением, что из-за этого меньше занимался скульптурой, хотя это приносило и принесло ему не меньше чести, чем могла принести скульптура. За все это он стал столь приятен названному герцогу Федериго, портреты которого он сделал и на медалях, и в живописи, что когда возвратился в Сиену на свою родину, то был осыпан в равной степени и почестями, и благодеяниями.

Для папы Пия II он сделал все проекты и модели дворца и епископства в Пиенце, на родине названного папы, и в городе, им созданном и названном по его имени Пиенцей вместо прежнего его названия: Корсиньяно. Постройки эти были для такого местечка, насколько это было возможно, великолепны и достойны своего назначения. Франческо сделал также план и укрепления названного города и вместе с тем и дворец, и лоджию того же первосвященника. И с тех пор он все время жил в почете, а в родном городе пользовался почетом синьоров, его верховных правителей. Достигнув, наконец, сорокасемилетнего возраста, он скончался. Работы его относятся приблизительно к 1480 году.

После него остался его товарищ и любимейший друг Якопо Коццарелло, занимавшийся скульптурой и архитектурой и выполнивший несколько деревянных фигур в Сиене, а в области архитектуры – церковь Санта Марка Маддалена, что за воротами, ведущими в Туфи, оставшуюся незавершенной из-за его смерти. Мы же обязаны ему и тем, что от него получен нами портрет вышеназванного Франческо, написанный им собственноручно. Франческо этот заслуживает великой благодарности за то, что он облегчил архитектурное дело и принес в нем пользы больше кого бы то ни было – от Филиппо ди сер Брунеллеско и до его времени.

Был сиенцем и равным образом весьма прославленным скульптором Лоренцо ди Пьетро Векьетта, который сначала был весьма ценившимся золотых дел мастером, а в конце концов посвятил себя скульптуре и бронзовому литью; в искусства эти он вложил столько старания, что стал мастером превосходным, и ему был заказан бронзовый табернакль главного алтаря собора в Сиене, на его родине, с теми украшениями из мрамора, которые мы видим там и поныне. Литье это, получившееся дивным, завоевало ему славу и широчайшую известность благодаря пропорциональности и изяществу всех частей. И тот, кто хорошо рассмотрит это произведение, подметит в нем хороший рисунок и что мастер его был человеком выдающимся, обладавшим вкусом и опытностью. Он же прекрасно отлил из металла для капеллы сиенских живописцев в большой больнице делла Скала нагого Христа с крестом в руке, высотой с живого человека; работа эта, отлично вылитая, с такими же любовью и тщательностью и отчищена. В том же доме, в помещении для паломников, находится история, написанная Лоренцо красками, а над дверями в церкви Сан Джованни – арка с фигурами, написанными фреской. А так как крещальная купель оставалась незавершенной, он сделал для нее несколько бронзовых фигурок и закончил там, также из бронзы, историю, начатую ранее Донателло. Там же в свое время выполнил две бронзовые истории и Якопо делла Фонте, манере которого Лоренцо всегда подражал как только мог. Лоренцо этот довел названную купель до последнего совершенства, поместив там также несколько фигур, которые были некогда вылиты Донато, но которые он полностью закончил и которые считались очень красивыми. Для лоджии дельи Уффичали в Банки Лоренцо выполнил из мрамора во весь естественный рост св. Петра и св. Павла, высеченных с величайшим изяществом и отделанных с большой опытностью. Работы свои он обрабатывал так, что заслужил много похвал как при жизни, так и после смерти. Был он человеком мрачным и нелюдимым, постоянно пребывавшим в размышлениях, что и послужило, быть может, причиной тому, что он не прожил дольше, отойдя к иной жизни пятидесяти восьми лет. Работал он приблизительно до 1482 года.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ГАЛАССО ГАЛАССИ ФЕРРАРСКОГО ЖИВОПИСЦА

Когда в город, где нет превосходных художников, приезжают работать чужеземцы, всегда пробуждается талант у кого-нибудь, кто, взявшись за изучение данного искусства, добивается в конце концов того, чтобы впредь в его город не нужно было больше приезжать иностранцам, его украшающим, но и увозящим его богатства, которые этот художник отныне сам пытается заслужить себе своим мастерством и заработать средства, казавшиеся ему слишком привлекательными у чужеземцев. Это с очевидностью подтверждается на примере феррарца Галассо, который видел, как тамошним герцогом вознаграждался Пьеро из Борго Сан Сеполькро за выполненные им работы и произведения и, кроме того, с какими почестями принимался он в Ферраре, и потому, побуждаемый подобным примером, он после отъезда Пьеро занялся живописью с таким рвением, что приобрел в Ферраре славу хорошего и превосходного мастера. И его там еще больше полюбили за то, что во время своей поездки в Венецию он научился писать маслом и привез это в Феррару, после чего он этим способом выполнил бесчисленное множество изображений, рассеянных по многим церквам Феррары. Вскоре он отправился в Болонью по приглашению некоторых братьев-доминиканцев, где расписал маслом одну из капелл в церкви Сан Доменико, и таким образом молва о нем росла вместе с его успехами. Вскоре после этого он написал в Санта Марна дель Моте, обители черных монахов, что за воротами Сан Маммоло, в Болонье, много живописных работ фреской, а также и в Каза ди Медзо, на той же улице, расписал собственноручно всю церковь фресками с историями Ветхого Завета. Жил он всегда весьма пристойно и показал себя человеком весьма учтивым и приятным, что происходило оттого, что он больше привык жить и проводить время вне пределов родины, чем на родине. Правда, что жизнь он вел не очень правильную, и потому жил недолго, отойдя к жизни бесконечной лет пятидесяти или около того. После смерти один из его друзей почтил его следующей эпитафией:

Galiassus Ferrariensis

Sum tanto studio naturam imitatus et arte,

Dum pingo rerum quae creat illa parens,

Haec ut saepe quidem non piota putaverit a me,

A se crediderit sed generate magis.

(Галассо Феррарец.

Много трудов положил я, учась у природы

Изображенья вещей, созданных ею самой.

Часто зато ей теперь изображенное мною

Кажется, будто она это сама создала).

В то же время в Ферраре жил и Косме, капеллу работы которого можно видеть в церкви Сан Доменико названного города, а в соборе – его же две дверцы, замыкающие соборный орган. Он был лучшим рисовальщиком, нежели живописцем, и, насколько я мог выяснить, писал, видимо, немного.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АНТОНИО РОССЕЛИНО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И БЕРНАРДО ЕГО БРАТА АРХИТЕКТОРА

Скромность и красота душевного благородства поистине всегда были достохвальными проявлениями и принадлежат к тем редкостным достоинствам, которые без труда могут быть обнаружены в почтенной деятельности Антонио Росселино, скульптора, создавшего свое искусство с такой благодатной непосредственностью, что все его знавшие почитали его больше, чем человека, а обожали его чуть ли не как святого за те высшие качества, которые сочетались с его талантом. Называли его Антонио Росселино даль Проконсоло, ибо мастерская его всегда находилась в том месте Флоренции, которое так именуется. Он был настолько нежным и настолько утонченным в своих работах, совершенство которых, в свою очередь, отличалось такой остротой и такой чистотой, что манера его справедливо может считаться истинной и называться современной.

В палаццо Медичи он выполнил мраморный фонтан, тот, что находится во втором дворе и украшен фигурами детей, зажимающих струю воды, выбрасываемую дельфинами; отделан фонтан с высшим изяществом и в очень тщательной манере. В церкви Санта Кроне, у кропильницы со святой водой, выполнена им гробница Франческо Нори с барельефом Богоматери над ней; другую же Богоматерь он сделал в доме Торнабуони; много других его произведений было разослано за границу в различные страны, так, например, во французский город Лион – мраморная гробница. В церкви Сан Миньято аль Монте, монастыре белых монахинь, расположенном за стенами Флоренции, ему была заказана гробница кардинала Португальского, которая была выполнена им так чудесно и настолько тщательно и искусно, что пусть ни один художник не воображает, что он сможет когда-либо увидеть нечто подобное по чистоте отделки и по изяществу. И в самом деле, всякому, кто ею любуется, кажется не только трудным, но прямо-таки невозможным сделать так, как сделана она, ибо на ней есть фигуры ангелов, в которых видно столько изящества и красоты в выражении их лиц и в их одеяниях, да и в самом исполнении, что они кажутся уже не мраморными, а совсем живыми. Один из них держит венец девственности кардинала, который, говорят, умер девственником, другой – пальмовую ветвь в знак победы, одержанной кардиналом над всем мирским. Среди многих искуснейших деталей мы видим там арку из мачиньо, на которой подвешен мраморный полог, задрапированный так ловко, что благодаря сочетанию белого мрамора и серого мачиньо полог более напоминает настоящую ткань, чем мрамор. Над саркофагом находятся поистине прекраснейшие фигуры мальчиков и самого покойника, а также отлично выполненная Богоматерь в тондо. Саркофаг имеет форму той порфировой гробницы, что находится в Риме на площади Ротонды. Гробница этого кардинала была воздвигнута в 1459 году, и ее форма и архитектура капеллы так понравились герцогу Амальфи, племяннику папы Пия И, что он заказал тому же мастеру выстроить в Неаполе капеллу для своей супруги, точно такую же, за исключением фигуры покойного. Кроме того, Антонио изваял там же плиту с изображением Рождества Христова в яслях, с ангелами, танцующими и поющими над вертепом. Ангелы эти поют с открытым ртом, и кажется, что, кроме дыхания, Антонио наделил их всеми прочими движениями и чувствами с таким изяществом и с таким блеском, что большего железный резец и человеческий гений сотворить из мрамора не могут. Потому-то так и ценил эти произведения и Микеланджело, и все другие превосходнейшие мастера. Для приходской церкви в Эмполи Антонио изваял статую св. Себастьяна, признанную прекраснейшей. Рисунок к этой статуе, сделанный им собственноручно, хранится в нашей Книге вместе со всей архитектурой и фигурами описанной капеллы в Сан Миньято аль Монте; там же находится и его автопортрет.

Антонио умер во Флоренции сорока шести лет от роду, оставив после себя своего брата Бернардо, архитектора и скульптора, того самого, который в Санта Кроче выполнил из мрамора гробницу мессера Леонардо Бруни из Ареццо, написавшего историю Флоренции, – великого ученого, известного всему свету. Архитектурные способности этого Бернардо весьма высоко ценились папой Николаем V, который очень любил его и пользовался его услугами для многочисленных работ, выполненных им в годы его понтификата; он сделал бы и больше, если бы смерть не приостановила работ, задуманных названным папой. По словам Джаноццо Манетти, папа поручил ему перестроить узкую и плохо устроенную площадь в Фабриано, где он из-за чумы провел несколько месяцев, расширил и украсил площадь в тех местах, где она была узкой и плохо отстроенной, соорудив вокруг нее ряды лавок полезных, очень удобных и красивых. Там же Антонио после этого восстановил и перестроил пришедшую в ветхость церковь Сан Франческо. В Гуальди он перестроил и даже, можно сказать, выстроил заново церковь Сан Бенедетто, расширив ее красивыми и удобными пристройками. В Ассизи он смело перестроил и перекрыл заново церковь Сан Франческо, которая грозила рухнуть, а кое-где уже обрушилась. В Чивиттавеккиа он выстроил много красивых и великолепных зданий, в Чивиттакастеллана восстановил больше трети городских стен, придав им красивый профиль. В Нарни перестроил и расширил крепость, окружив ее крепкими и красивыми стенами. В Орвието выстроил большую крепость и прекрасный дворец, потребовавший больших расходов, размеры которых не уступали его великолепию. В Сполето подобным же образом расширил и усилил крепость, в стенах которой выстроил жилые помещения настолько красивые, удобные и хорошо задуманные, что лучше нельзя было нигде увидеть. Не щадя расходов и по-царски обстроил он целебные источники в Витербо и выстроил там помещения, пригодные не только для больных, прибывавших туда ежедневно в целях лечебного купания, но и для приема любого государя. Все эти сооружения были выполнены названным папой по проектам Бернардо за пределами города. В Риме же он восстановил, а во многих местах построил заново городские стены, разрушившиеся в большей своей части, и добавил к ним несколько башен, включив в их число новые укрепления, которые он пристроил снаружи к замку Св. Ангела, снабдив его внутри многими комнатами и всякими украшениями. Названный папа намеревался также восстановить или перестроить, в зависимости от их состояния, сорок церквей, основанных на остановках вдоль крестного пути еще при св. Григории 1, прозванном Великим. Так, он восстановил церкви Санта Марна Трастевере, Санта Прасседиа, Сан Теодоро, Сан Пьетро ин Виаколи и многие другие менее значительные. С особенной же щедростью, нарядностью и тщательностью сделал он это для шести из семи самых больших и главных, а именно Сан Джованни Латерано, Санта Мариа Маджоре, Сан Стефано ин Челио Монте, Сант Апостоло, Сан Паоло и Сан Лоренцо, что за стенами. Я не называю церкви Сан Пьетро, ибо ею он занимался особо. Он намеревался укрепить и превратить как бы в отдельный город весь Ватикан, где и наметил три улицы, ведущие к Сан Пьетро, по-видимому, там, где теперь старое и новое Борго. На этих улицах он хотел по обеим их сторонам устроить лоджии с удобнейшими лавками для старших и богатых цехов, отдельно от младших, отведя тем и другим разные улицы; и уже выстроил он большую круглую башню, которая поныне именуется башней Николая. А над мастерскими и лоджиями должны были возвышаться великолепные и удобные дома, отличающиеся прекраснейшей и целесообразней шей архитектурой и спроектированные так, чтобы живущие в них были защищены и укрыты от всех вредоносных римских ветров, а также от сырости или других неприятностей, вызывающих малярию. И все это названный папа довел бы до конца, если бы ему суждено было прожить хотя бы еще немного, так как он обладал характером смелым и решительным и настолько во всем разбирался, что, скорее, сам руководил и управлял мастерами, чем они им. Великие предприятия легко доводятся до конца, если сам заказчик понимает в них толк и способен принимать быстрые решения, в то время как заказчик нерешительный, неспособный сказать «да» или «нет» и колеблющийся между разными проектами и мнениями, сплошь да рядом пропускает драгоценное время без всякой пользы для дела. Однако об этом проекте папы Николая сказать больше нечего, поскольку он остался неосуществленным.

Кроме того, хотел он воздвигнуть папский дворец, столь великолепный и величественный, удобный и красивый, что он во всех отношениях стал бы прекраснейшим и величайшим сооружением христианского мира. Ему хотелось, чтобы он предназначался не только для самого первосвященника, главы всех христиан, и не только для священной коллегии кардиналов, которая, оказывая папе совет и помощь, должна была немедленно при нем находиться, но и чтобы там удобно размещались все торговые, хозяйственные и судебные учреждения папского двора. И если бы таким образом все деловые и парадные помещения были бы объединены, то великолепие, величие и (если только возможно применять это слово в подобном случае) пышность были бы поистине невероятными, и, что бесконечно важнее, можно было бы там принимать императоров, королей, герцогов и других христианских государей, посещающих по своим делам или из благочестия святейшую апостольскую резиденцию. И кто поверит тому, что он намеревался устроить там же театр для венчания на престол первосвященников, а также сады, лоджии, водопроводы, фонтаны, капеллы, библиотеки и отдельные прекраснейшие помещения для конклава? В общем, этот дворец, замок или город (не знаю, как и назвать его) стал бы самым гордым сооружением из всех нам известных от сотворения мира до наших дней. Каково было бы величие святой римской церкви, если бы мир увидел, что верховный первосвященник и глава ее объединили как бы в преславном и святейшем монастыре всех служителей Бога, обитающих в городе Риме, и если бы он, пребывая в этом новом земном раю и проводя в нем жизнь небесную, ангельскую и святейшую, подавал пример всему христианству и воспламенял души неверных к истинному почитанию Бога Отца и благословенного Иисуса Христа! Великое строительство это осталось, однако, незавершенным, вернее, почти даже не начатым из-за кончины этого первосвященника, а то немногое, что было сделано, можно опознать по его гербу, точнее по эмблеме, принятой им вместо герба, каковой были ключи, скрещенные на красном поле.

Пятым из пяти задуманных им предприятий был храм Сан Пьетро, который он замыслил выстроить столь величественным, столь украшенным и столь богатым, что лучше о нем промолчать, не приступая к его описанию, ибо не скажешь о нем и малой толики, особливо потому, что его модель погибла, а другие были сделаны другими архитекторами. А если бы кто пожелал полностью охватить все величие духа папы Николая V, проявившееся и в этом предприятии, пусть прочтет подробнейшее жизнеописание этого первосвященника, написанное Джаноццо Манетти, благородным и ученым флорентийским гражданином. Для составления всех вышеперечисленных проектов папа, как упоминалось, пользовался помимо других талантов и великим трудолюбием Бернардо Росселино.

Возвратимся, однако, к Антонио, брату Бернардо, которого мы покинули по причине столь уважительной. Он занимался скульптурой приблизительно до 1490 года. И чем больше произведения его представляются людям преисполненными стараний и побежденных им трудностей, тем больше продолжают они удивляться, усматривая в его работах именно эти два качества. Но этим-то он и заслужил себе честь и славу непреложного образца, на примере которого современные скульпторы могли научиться создавать статуи, доставляющие и им величайшие похвалы и величайшую известность за преодоленные ими трудности. И действительно, после Донателло Антонио обогатил искусство скульптуры особым блеском и завершенностью, стараясь высекать и закруглять свои фигуры так, чтобы они казались совершенно круглыми и законченными, чего в таком совершенстве в скульптуре до тех пор не встречалось, а так как он первый это ввел, то после него в последующие годы и в наше время это и проявилось всем на диво.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЕЗИДЕРИО СКУЛЬПТОРА ИЗ СЕТТИНЬЯНО

Превыше всякой меры обязаны небу и природе те, кто без всяких мук производят на свет свои творения, придавая им то невыразимое изящество, какого другие не могут придать своим вещам ни старательностью, ни подражанием; ибо это поистине небесный дар, который, нисходя на эти творения, делает их навеки причастными такой прелести и такой нежности, что они влекут к себе не только тех, кто понимает в этом деле, но и многих, к этому занятию непричастных. А происходит это от легкости, присущей всему хорошему, которая никогда не кажется глазу ни резкой и ни жесткой, как это нередко бывает с вещами вымученными и сделанными с трудом. Этим изяществом и простотой, которые нравятся всем и каждому знакомы, обладают все произведения, созданные Дезидерио, который, как говорят некоторые, был родом из Сеттиньяно, местечка, расположенного в двух милях от Флоренции, некоторые же другие считают его флорентинцем, но ведь это ничего не меняет, ибо расстояние от одного места до другого невелико. Был он подражателем манеры Донато, хотя от природы он обладал тем величайшим изяществом и обаянием, которые свойственны выполненным им головам. Тонкой, мягкой и нежной манере, с которой он передавал выражение лиц своих женщин и детей, помогла столько же природа, которая к этому его направляла, сколько и тот талант к искусству, который он в себе воспитывал.

В юности он сделал для Донато пьедестал Давида, находящегося во дворце герцога флорентийского; на этом пьедестале он прекрасно сделал из мрамора несколько гарпий, а из бронзы несколько виноградных лоз, очень изящных и хорошо задуманных; а на фасаде дома Джанфильяцци он выполнил большой герб с прекраснейшим львом и другие работы из камня, находящиеся в названном городе. В церкви Кармине, в капелле Бранкаччи, он вырезал из дерева ангела, а в церкви Сан Лоренцо отделал из мрамора табернакль Св. Даров, который он довел до совершенства с большой тщательностью. Там была круглая мраморная скульптура мальчика, которую оттуда убрали и теперь ставят на алтарь во время праздников Рождества Христова как дивное произведение. Вместо нее Баччо дель Монтелупо сделал другую, также из мрамора, которая постоянно стоит на табернакле Св. Даров. В церкви Санта Марна Новелла он выполнил из мрамора гробницу блаженной Вилланы, с несколькими грациозными ангелочками; ее же самое он изобразил с натуры так, что кажется она не мертвой, а спящей; а для монахинь делле Мурате, в табернакле на колонне, – Богоматерь небольших размеров, в манере очаровательной и изящной; и потому и та, и другая работы пользуются величайшим почетом и ценятся весьма высоко. Он сделал также и в церкви Сан Пьетро Маджоре табернакль св. Даров из мрамора с обычной для него тщательностью, и, хотя фигур в нем нет, он отличается прекрасной манерой и бесконечным изяществом, как и другие его работы. Равным образом из мрамора он выполнил с натуры прекраснейший и отлично ему удавшийся бюст Мариетты дельи Строцци. В церкви Санта Кроче он изваял гробницу мессера Карло Марсуппини, аретинца, которая не только в те времена поражала художников и людей понимающих, но и сейчас вызывает удивление всех, кто ее видит. Вырезанная им на саркофаге листва была признана очень красивой, несмотря на то, что она была слишком колючей и сухой, так как в то время не были еще открыты в достаточном количестве античные древности. Но среди других частей названного произведения обращают на себя внимание крылья, которые служат обрамлением ниши под саркофагом и кажутся сделанными не из мрамора, а из перьев; вещь, трудно воспроизводимая в мраморе, так как резец не может передать шерсть и перья. Есть там большая ниша из мрамора, более живая, чем если бы она была настоящей раковиной, а также несколько мальчиков и несколько ангелов в манере прекрасной и живой. Равным образом в высшей степени хорошо и искусно выполнен покойник на саркофаге, изображенный с натуры, а также тондо с барельефной Богоматерью, сделанной в манере Донато, с чудеснейшим вкусом и изяществом. Таковы же и многие другие его мраморные барельефы; некоторые из них находятся в гардеробной синьора герцога Козимо, и в частности тондо с головой Господа нашего Иисуса Христа и св. Иоанна Крестителя, когда он был мальчиком. Внизу гробницы названного мессера Карло он поместил большую плиту в память мессера Джорджо, знаменитого ученого и секретаря флорентийской Синьории, с очень красивым барельефом, на котором изображен сам мессер Джорджо в докторском одеянии по обычаю тех времен. И если бы смерть безвременно не похитила у мира сей дух создателя стольких отменных произведений, руководимый опытом и знаниями, он продолжал бы творить так, что искусством своим победил бы всех, кого он уже превзошел изяществом. Смерть прервала нить его жизни в возрасте двадцати восьми лет, о чем много горевали все те, кто рассчитывал увидеть, какого совершенства может в своей старости достигнуть подобный талант, и были более чем ошеломлены этой утратой. Родственники и многочисленные друзья проводили его до церкви сервитов, и долгое время на гробницу его постоянно возлагались бесчисленные эпиграммы и сонеты, из числа коих достаточно мне привести лишь следующую:

Встревожило природу,

Что Дезидерио тончайшая натура

С ней соревнуется, что живость и свободу

Вдруг обрела холодная скульптура,

И в черной зависти сказала хмуро:

«За дерзость он не проживет и году».

В расцвете лет у нас похищен гений,

Но прелесть не пройдет его творений:

Им даровав дыханье жизни вечной,

В них жить и сам он будет бесконечно.

Скульптурные работы Дезидерио относятся ко времени до 1485 года. Он оставил великолепную кающуюся св. Марию Магдалину, которую позднее закончил Бенедетто да Майано и которая ныне находится в церкви Санта Тринита во Флоренции, как войдешь в церковь по правую руку, фигура эта так прекрасна, что большего о ней и не скажешь.

В нашей Книге есть несколько листов с прекраснейшими рисунками, исполненными пером Дезидерио, а портрет его получен из Сеттиньяно от его родственников.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МИНО ДА ФЬЕЗОЛЕ СКУЛЬПТОРА

Когда художники наши не стремятся в своих произведениях ни к чему другому, кроме как к подражанию манере своего учителя или другого превосходного мастера, которого они охотно берут себе за образец в работе либо над позами своих фигур, либо над выражением их лиц, либо над складками их одежды и над этим только и трудятся и, хотя они со временем таким способом и добиваются сходства со своим образцом, все же одним этим они в своем искусстве никогда не достигают совершенства, ибо яснее ясного, что редко уходит вперед тот, кто всегда плетется позади. Ведь подражание природе – основа манеры всякого художника, который создает себе эту манеру из своего долгого опыта. И потому подражание и есть то, на чем зиждется умение делать именно то, что ты делаешь в соответствии с самым прекрасным, что есть в природе, какую ты должен схватывать непосредственно, невзирая на манеру твоего учителя или других, кто также превратил в манеру все то, что они заимствовали из природы. И, хотя и кажется, что творения превосходных художников не что иное, как творения природы или, во всяком случае, нечто правдоподобное, – все же, сколько ни стараться, невозможно добиться такого сходства, чтобы их нельзя было отличить от природы, и, даже выбрав лучшие из них, мы увидим, что невозможно создать сочетание тел, которое было бы настолько совершенным, чтобы искусство могло превзойти природу, а если это так, то из этого следует, что только то, что заимствовано у природы, может обеспечить совершенство картины или статуи; всякий же, кто пристально изучает лишь манеры художников, а не природные тела и вещи, тот несомненно создает произведения хуже, чем природа, и хуже, чем произведения того, чью манеру он заимствует. Все же мы видели многих из наших художников, которые не хотели изучать ничего, кроме произведений своих учителей, оставляя природу в стороне, и с некоторыми случилось так, что и их они до конца не изучили и учителя своего не перегнали, но совершили великое насилие над своим талантом, ибо, если бы они изучали одновременно и манеру, и творения природы, они в своих произведениях добились бы большего, чем они это сделали. Это мы видим и по работам Мино, скульптора из Фьезоле, который, обладая талантом, послушным тому, что он хотел сделать, так был очарован манерой Дезидерио из Сеттиньяно, своего учителя, из-за обаятельной грации, которую тот придавал портретам женщин и детей и любой своей фигуре, казавшимся Мино лучше природы, что он стал добиваться и подражать этой красоте, пренебрегая уроками природы и считая их бесполезными, потому и в искусстве его было больше грации, чем основательности.

Итак, на холме Фьезоле, некогда древнейшего города близ Флоренции, родился скульптор Мино ди Джованни. Отданный в обучение каменотесному искусству под начало Дезидерио из Сеттиньяно, юноши уже отличавшегося в скульптуре, обладая склонностью к этому делу, Мино, продолжая отесывать камни, научился настолько схоже воспроизводить из глины произведения, высеченные Дезидерио из мрамора, что тот, видя его успехи в этом искусстве, взял его под свое руководство и предложил ему отделывать свои мраморные работы, в которых Мино с величайшей осторожностью старался придерживаться обрубованной болванки. Не прошло много времени, как он стал в этом деле весьма опытным, чему бесконечно радовался Дезидерио, но еще больше радовался Мино, испытывая на себе ласковое внимание Дезидерио и видя, как тот учит его постоянно остерегаться ошибок, возможных в этом искусстве. Мино уже был близок к тому, чтобы достигнуть в этом деле совершенства, когда, к его несчастью, Дезидерио отошел к лучшей жизни, и потеря эта принесла Мино величайший ущерб. В отчаянии уехал он из Флоренции и отправился в Рим, где, помогая мастерам, выполнявшим тогда работы из мрамора и гробницы кардиналов в соборе св. Петра, ныне погибшие при новом строительстве, он был признан мастером весьма опытным и удовлетворительным, и кардинал Гульельмо Дестовилла, которому понравилась его манера, заказал ему в церкви Санта Марна Маджоре, там, где ныне хранятся останки св. Иеронима, мраморный алтарь с барельефными историями из его жития, которые он выполнил в совершенстве; там же он изобразил и названного кардинала. После этого, когда папа Павел И, венецианец, строил свой дворец Сан Марко, он поручил Мино выполнить в нем несколько гербов. После смерти этого папы Мино была заказана его гробница, которую он спустя два года закончил и установил в соборе св. Петра и которая почиталась в то время самой богатой украшениями и фигурами из всех папских гробниц. Браманте разрушил ее, снося собор св. Петра, и несколько лет она оставалась погребенной в щебне, а в 1547 году несколько венецианцев установили ее в старом соборе Св. Петра, в стене близ капеллы папы Иннокентия. Некоторые думают, что гробница эта создана рукой Мино дель Реаме, все же, хотя жили они почти в одно время, она несомненно работы Мино из Фьезоле. Правда, как известно, названный Мино дель Реаме сделал там на цоколе несколько фигурок, которые легко опознать, если только его действительно звали Мино, а не Дино, как утверждают некоторые. Возвратимся, однако, к нашему Мино. Завоевав себе в Риме известность названной гробницей, а также саркофагом, который он сделал в церкви Минервы и на котором он положил мраморную портретную статую Франческо Торнабуони, признанную весьма прекрасной, как и другими работами, он по прошествии недолгого времени, заработав хорошую сумму денег, возвратился во Фьезоле, где и женился. Вскоре, находясь на службе у монахинь делле Мурате, он выполнил полурельефный мраморный табернакль для хранения Св. Даров, который был доведен им до совершенства со всей тщательностью, на какую он был способен. Однако он еще не успел установить его, как монахини Сант Амброджо (которым было желательно получить сооружение, сходное по замыслу, но украшенное более богато, для хранения святейшей реликвии чуда Святых Даров), узнав о пригодности Мино, заказали ему эту работу, которую он отделал с такой тщательностью, что довольные им монахини заплатили за эту работу все, что он только потребовал. И вот вскоре после этого он по настоянию мессера Диотисальви Нерони взялся выполнить небольшую плиту с полурельефными фигурами Богоматери с младенцем на руках между св. Лаврентием и св. Леонардом, предназначавшуюся для священников или капитула церкви Сан Лоренцо; однако она осталась в ризнице Флорентийского аббатства. А для тамошних монахов он выполнил мраморное тондо с рельефной Богоматерью со своим младенцем на руках, которое поместили над главными дверями, ведущими в Церковь, и, так как она весьма всем понравилась, ему была заказана гробница для великолепного мессера Бернардо, кавалера де'Джуньи, который, будучи особой почтенной и весьма почитаемой, заслужил себе этот памятник от своих братьев. На этой гробнице Мино выполнил помимо саркофага и лежащего на нем покойника, изображенного с натуры, фигуру Правосудия, в которой он сильно подражает манере Дезидерио, если бы только одежда немного не раскрошилась от резьбы. Работа эта послужила поводом к тому, что аббат и монахи Флорентийского аббатства, где была поставлена названная гробница, заказали ему гробницу графа Уго, сына маркиза Уберто Магдебургского, оставившего этому аббатству большие средства и привилегии, а потому, желая почтить его, как только могли, они и поручили Мино сделать из каррарского мрамора гробницу, которая оказалась лучшим произведением, когда-либо созданным Мино, ибо мы видим там несколько путтов, несущих гроб этого графа и стоящих с мальчишеской грацией в очень смелых позах, кроме фигуры покойного графа, изображение коего он поместил на саркофаг; в середине стены над гробом находится фигура Любви с несколькими путтами, выполненная весьма тщательно и отлично согласованная со всем остальным. Подобное же мы видим и в Богоматери в полутондо с младенцем на руках, которую Мино выполнил так близко к манере Дезидерио, как только мог; и если бы он помог своим работам живой натурой и учился, он несомненно очень многого достиг бы в своем искусстве. Стоила эта гробница со всеми его расходами тысячу шестьсот лир, и закончил он ее в 1481 году, получив за нее много чести, и потому-то во Фьезоланском епископстве в одной из капелл, рядом с главной, как поднимаешься, по правую руку, ему была заказана еще одна гробница – для Лионардо Салутати, епископа названной местности, где он изобразил его в облачении и настолько похожим на живого, насколько это вообще возможно. Для этого же епископа он выполнил из мрамора голову Христа в натуральную величину и отлично отделанную, которая среди других вещей, оставшихся от него по наследству, попала в Воспитательный дом, ныне же ее хранит у себя достопочтенный дон Винченцо Боргини, настоятель этого приюта, в числе самых дорогих для него произведений этих искусств, которыми он наслаждается больше, чем я сумел бы об этом сказать.

Для приходской церкви в Прато Мино выполнил целиком из мрамора кафедру с историями из жития Богоматери, отделанными с большой тщательностью и пригнанными одна к другой так хорошо, словно вся эта работа сделана из одного куска. Кафедра эта находится на углу хора, почти что в середине церкви, над разной резьбой, выполненной по проекту того же Мино, который, кроме того, сделал портреты Пьеро ди Лоренцо деи Медичи и его жены с натуры и очень схожие. Оба эти бюста стояли долгие годы в люнетах над двумя дверями в комнате Пьеро в доме Медичи, после же они были перенесены со многими портретами знаменитых людей из названного дома в гардеробную синьора герцога Козимо. Он сделал также мраморную Богоматерь, ту, что ныне в приемной цеха кузнецов, а в Перуджу он отослал мраморную плиту мессеру Бальоне Риби, которая была поставлена в церкви Сан Пьеро в капелле Св. Даров и на которой изображен табернакль со святыми Иоанном и Иеронимом по сторонам – двумя отменными полурельефными фигурами. В соборе Вольтерры – его же работы табернакль Св. Даров с двумя ангелами по сторонам, столь хорошо и тщательно выполненными, что вещь эта по заслугам славится среди всех художников. Наконец, желая однажды сдвинуть какие-то камни и не имея необходимых вспомогательных средств, Мино надорвался так, что подхватил горячку и умер; погребен он был с почестями друзьями и родными своими во Фьезоланском каноникате в 1486 году. Портрет Мино есть в нашей книге рисунков, но я не знаю, чьей он работы, так как он был передан мне с несколькими весьма красивыми рисунками, сделанными свинцовым карандашом тем же Мино.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛОРЕНЦО КОСТЫ ФЕРРАРСКОГО ЖИВОПИСЦА

Хотя в Тоскане люди занимались искусствами рисунка всегда больше, чем во всех остальных государствах Италии, а может быть, и Европы, это еще не значит, что и в других государствах время от времени не пробуждался какой-нибудь талант, который в этих же профессиях не проявил бы себя редкостным и превосходным, как это раньше было показано во многих жизнеописаниях и будет показано и в дальнейшем. Правда, там, где нет школы и где люди по привычке не имеют склонности учиться, нельзя так же скоро и в такой же степени достичь превосходства, как в тех местностях, где художники работают и учатся в постоянном соревновании друг с другом. Но коль скоро один или двое уже начали, по-видимому, всегда случается так, что и многие другие (такова уж притягательная сила, заложенная во всякой доблести) стремятся следовать за ними с честью для самих себя и для своего отечества.

Лоренцо Коста, феррарец, имея от природы склонность к живописному делу и слыша, какую славу и большую известность завоевали в Тоскане фра Филиппо, Беноццо и другие, отправился во Флоренцию, дабы посмотреть их работы, и, приехав туда, он, так как их манера ему очень понравилась, задержался там на несколько месяцев, стараясь подражать им насколько мог и в особенности в работах с натуры, и это выходило у него столь удачно, что, возвратившись на родину, он выполнил там много работ, весьма достойных одобрения (хотя его манера и была суховатой и резкой), о чем можно судить по хору церкви Сан Доменико в Ферраре, который целиком расписан его рукой и в котором мы видим, насколько он был трудолюбив в искусстве и насколько тщательно он отделывал свои произведения. В гардеробной же синьора герцога феррарского можно увидеть много картин, написанных им с натуры, отлично исполненных и отличающихся большим сходством. Равным образом и в дворянских домах есть его произведения, пользующиеся большим почетом. В Равенне в церкви Сан Доменико для капеллы Св. Себастьяна он написал маслом на дереве алтарный образ, а фреской – несколько историй, получивших большое одобрение. Приглашенный затем в Болонью, он написал в церкви Сан Петронио для капеллы семейства Марискотти алтарный образ на дереве с изображением св. Себастьяна, привязанного к столбу, расстреливаемого стрелами, и многих других фигур; работа эта была лучшей из всех, написанных темперой в этом городе до того времени. Его же работы алтарный образ с изображением св. Иеронима в капелле семейства Кастелли и другой – с изображением св. Винцента, равным образом написанный темперой, в капелле семейства Грифони, пределлу которого он поручил написать одному из своих учеников, исполнившему это гораздо лучше, чем Лоренцо самый образ, как об этом будет рассказано на своем месте. В том же городе и в той же церкви Лоренцо написал для капеллы семейства Росси алтарный образ с Богоматерью, св. Иаковом, св. Георгием, св. Себастьяном и св. Иеронимом; работа эта лучшая и отличается самой нежной манерой из всех, когда-либо им написанных.

Затем Лоренцо отправился на службу к синьору Франческо Гонзаго, маркизу Мантуанскому, и написал для него во дворце Сан Себастьяно, в одном из помещений, много историй частично гуашью и частично маслом. На одной из них изображена с натуры маркиза Изабелла со многими господами, которые поют и играют, создавая сладостную гармонию. На другой богиня Латона, превращающая, согласно мифу, нескольких крестьян в лягушек. На третьей – маркиз Франческо, которого Геркулес путем доблести привел на вершину горы вечности. На другой картине мы видим того же маркиза на пьедестале в облике триумфатора с жезлом в руке, а вокруг него много синьоров и слуг его со знаменами в руках, охваченных великой радостью и исполненных ликования перед его величием; среди них бесчисленное множество лиц, написанных с натуры.

Он написал также в большой зале, там, где ныне триумфы работы Мантеньи, две картины, то есть по одной с каждой стороны. На первой, написанной гуашью, много обнаженных фигур возжигают костры и совершают жертвоприношения Геркулесу, а также изображены с натуры маркиз со своими тремя сыновьями – Федериго, Эрколе и Ферранте, – которые позднее стали величайшими и славнейшими государями. Там же несколько портретов высокопоставленных дам. На другой, написанной маслом много лет спустя после первой и бывшей одной из последних работ Лоренцо, маркиз Федериго изображен с жезлом в руке в виде генерала св. церкви при Льве X, а вокруг него много господ, изображенных Костой с натуры.

В Болонье во дворце мессера Джованни Бентивольи он же, соревнуясь со многими другими мастерами, расписал несколько помещений, о которых упоминать далее нет надобности, ибо они погибли, когда дворец этот был разрушен.

Однако не обойду молчанием того, что из работ, выполнявшихся им для Бентивольи, сохранилась лишь капелла, расписанная им для мессера Джованни в церкви Сан Якопо, где на двух историях он изобразил два триумфа, на которых много портретов и которые считались очень красивыми. Написал он также в церкви Сан Джованни ин Монте в 1497 году для Якопо Кедини в одной из капелл, в которой тот хотел после смерти быть похороненным, алтарный образ с Богоматерью, св. Иоанном Евангелистом, св. Августином и другими – святыми. В церкви Сан Франческо он написал на дереве Рождество, св. Иакова и св. Антония Падуанского. В церкви Сан Пьеро он начал расписывать великолепнейшую капеллу для Доменико Гарганелли, болонского дворянина, но по какой-то причине, после того как написал на ее потолке несколько фигур, оставил ее, едва начав, незавершенной.

В Мантуе помимо работ, сделанных для маркиза, о которых говорилось выше, он написал в церкви Сан Сильвестро на дереве Богоматерь и с одной стороны от нее св. Сильвестра, который отдает на ее попечение народ этого города, а с другой – св. Себастьяна, св. Павла, св. Елизавету и св. Иеронима, и, как слышно, названный образ был помещен в эту церковь после смерти Косты, который, завершив жизнь свою в Мантуе, где после него всегда и жили его потомки, пожелал иметь в этой церкви усыпальницы для себя и для своих потомков. Он же написал много других картин, о которых больше говорить не буду, так как достаточно было упомянуто о лучших. Портрет его я получил в Мантуе от Фермо Гизони, превосходного живописца, который уверил меня, что он собственноручно сделан самим Костой, который рисовал толково, как можно судить по нашей книге, где на листе пергамента пером очень хорошо выполнены светотенью Суд Соломона и св. Иероним.

Учениками Лоренцо были Эрколе из Феррары, его соотечественник, жизнеописание которого будет приведено ниже, а также Лодовико Малино, также феррарец, много работ которого находится на его родине и в других местах; но лучшее из всего, что он сделал, был алтарный образ, который находится в церкви Сан Франческо в Болонье, в капелле близ главных дверей, и на котором изображено, как двенадцати летний Иисус Христос спорит с книжниками в храме. Прошел первоначальное обучение у Косты также и Доссо Старший из Феррары, о работах которого будет упомянуто в своем месте. Вот и все, что можно было написать о жизни и работах Лоренцо Косты, феррарца.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЭРКОЛЕ ФЕРРАРЦА ЖИВОПИСЦА

Хотя задолго еще до смерти Лоренцо Косты его ученик Эрколе-феррарец пользовался наилучшей славой, и его приглашали работать во многие местности, тем не менее (что обычно случается редко) он ни за что не хотел оставить своего учителя и скорее соглашался остаться с ним, довольствуясь умеренным заработком и умеренным признанием, чем работать самостоятельно с гораздо большей для себя пользой и известностью. И, чем меньше подобного рода благодарность встречается ныне среди людей, тем больших похвал заслуживает за нее Эрколе, ибо, сознавая, насколько он обязан Лоренцо, он подчинил все свои удобства его воле и был ему заместо брата и сына до конца жизни.

Обладая же лучшим рисунком, нежели Коста, он написал под алтарным образом, написанным Костой для церкви Сан Петронио в капелле св. Викентия, несколько историй темперой с небольшими фигурами так хорошо и в такой прекрасной и отменной манере, что лучшего, пожалуй, ни увидеть нельзя, ни вообразить – столько труда и старания вложено туда Эрколе; таким образом, пределла оказалась гораздо лучше образа, хотя и то и другое было выполнено в одно и то же время еще при жизни Косты. После смерти последнего Доменико Гарганелли предложил Эрколе завершить капеллу в церкви Сан Петронио, которую, как говорилось выше, Лоренцо только начал, сделав лишь небольшую ее часть. Итак, Эрколе, которому названный Доменико давал за это четыре дуката в месяц и оплачивал расходы его и одного подмастерья и все краски, необходимые для работы, приступил к фреске и завершил ее так, что намного превзошел своего учителя как в рисунке и колорите, так и в замысле. В первой части, то есть на первой стене, изображено Распятие Христа, выполненное с большим вкусом, ибо помимо Христа, которого мы видим уже усопшим, там отлично выражено смятение евреев, пришедших посмотреть на распятого мессию, и удивительное разнообразие их голов, показывающее, что Эрколе с величайшим усердием пытался изобразить их столь различными, чтобы они ничем друг на друга не походили. Там есть также несколько рыдающих от горя фигур, совершенно ясно свидетельствующих о том, как велико было его стремление подражать действительности. Весьма жалостно изображен там обморок Мадонны, но гораздо жалостнее стремящиеся ей помочь обе Марии, ибо в них выражено столько сострадания, а лица их полны такой скорби, что даже трудно вообразить; ведь они видят перед собой мертвым самое дорогое для них существо и боятся потерять и другое, столь же дорогое. Среди прочих имеющихся там примечательных подробностей есть и Лонгин верхом на тощем одре, изображенном в ракурсе и весьма выпукло, и во всаднике ясно видна жестокость, с какой он пробил бок Христа, и раскаяние, и обращение, когда он почувствовал себя просвещенным. Равным образом в причудливых позах изобразил он нескольких солдат, разыгрывающих одежды Христа со странными выражениями лиц и в странных одеяниях. Так же хороша и с прекрасной выдумкой вы полнены разбойники на крестах; а так как Эрколе очень любил ракурсы, которые, когда они правильно поняты, отлично получаются, то он и изобразил в этой работе солдата верхом на лошади, которая, встав на дыбы, стремится прямо вперед так, что кажется выпуклой, а так как знамя, которое он держит в руке, развевается от ветра, он прилагает великолепнейшим образом переданное усилие, чтобы удержать его. Он изобразил там также св. Иоанна, который убегает, завернувшись в плащ. Солдаты на этом произведении также превосходно написаны, и свойственные им движения так естественны, как ни на одной из фигур, написанных до него; изобразить все эти позы и усилия лучше было бы, пожалуй, и невозможно, и это показывает, что Эрколе обладал величайшим пониманием искусства и немало в нем потрудился.

На противоположной стене он же написал Успение Богоматери, окруженной апостолами в прекраснейших позах, и среди них шесть человек изображены с натуры так хорошо, что знавшие их утверждают, что они совсем как живые. В этой работе он изобразил также самого себя и Доменико Гарганелли, хозяина капеллы, который из-за любви, которую он питал к Эрколе, из-за похвал этой работе, которые ему приходилось слышать, по ее окончании поднес ему тысячу болонских лир. Говорят, что на работу эту Эрколе отдал двенадцать лет: семь – чтобы выполнить ее по-сырому, и пять – прописывая ее посуху. Правда, он за это время сделал несколько других работ и, в частности, как известно, пределлу главного алтаря в церкви Сан Джованни ин Монте, где он изобразил три истории из Страстей Христовых. А так как от природы Эрколе был своенравным, в особенности когда работал, он поставил себе в обычай, чтобы живописцы и никто другой этого не видел, и поэтому в Болонье сильно его ненавидели местные живописцы, так как они из зависти всегда относились с ненавистью к чужеземцам, приглашенным туда работать, и так же иногда относятся они друг к другу, когда соперничают. Впрочем, порок этот присущ повсеместно почти всем, кто занимается нашими искусствами. И вот однажды несколько болонских живописцев сговорились с одним плотником и с его помощью спрятались в церкви недалеко от капеллы, где работал Эрколе, и, когда наступила ночь, они вломились туда не только для того, чтобы посмотреть на работу, чего с них было бы достаточно, но и украли все картоны, наброски, рисунки и все, что там было хорошего. Эрколе разгневался так, что, закончив работу, уехал из Болоньи сейчас же, не задерживаясь там нисколько, и увез с собой Дуку Тальяпетра, очень известного скульптора, который в названной работе, написанной Эрколе, высек из мрамора прекраснейшую листву парапета, что перед капеллой; он же выполнил затем в Ферраре все каменные окна герцогского дворца, получившиеся очень красивыми. В конце концов Эрколе надоело вести бездомную жизнь, и он остался в Ферраре навсегда вместе в Дукой и выполнил в этом городе много работ. Эрколе любил вино свыше меры и часто напивался, чем и сократил свою жизнь; прожил он ее без каких-либо болезней до сорока лет, когда однажды приключился с ним удар, от которого он вскоре и умер.

После него остался его ученик Гвидо Болонец, живописец, который в 1491 году, судя по его подписи, под портиком церкви Сан Пьеро в Болонье написал фреской Распятие с Мариями, разбойниками, лошадьми и другими толковыми фигурами. А так как ему очень хотелось, чтобы в этом городе его ценили так же, как его учителя, он так много работал и подвергал себя таким лишениям, что умер тридцати пяти лет. И если бы Гвидо начал обучаться искусству с детства, а не приступил к этому с восемнадцати лет, то не только догнал бы без труда своего учителя, но и перегнал бы его намного. В нашей книге есть собственноручные рисунки Эрколе и Гвидо, очень хорошо выполненные и нарисованные с изяществом и в хорошей манере.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ЯКОПО, ДЖОВАННИ И ДЖЕНТИЛЕ БЕЛЛИНИ ВЕНЕЦИАНСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

Все то, что зиждется на таланте, если даже его начало иной раз и кажется ничтожным и низким, постепенно всегда возвышается, никогда не останавливается и не находит себе покоя, пока не достигнет высшей славы, как вы это ясно увидите, если сравните слабое и низкое начало семейства Беллини с той ступенью, на которую в конце концов оно поднялось при помощи живописи.

Так вот, Якопо Беллини, венецианский живописец, ученик Джентиле да Фабриано, соревновался с тем самым Доменико, который научил писать маслом Андреа Кастаньо, но, несмотря на все свои старания достигнуть совершенства в этом искусстве, он добился в нем известности лишь после отъезда Доменико из Венеции. И только тогда, оставшись в этом городе без соперника, который мог бы с ним сравняться, стал он приобретать все больший авторитет и все большую славу, добившись такого превосходства, что почитался в своем деле старшим и самым главным. А для того, чтобы имя, которое он завоевал себе в живописи, не только сохранилось, но и возросло в его доме и в его потомстве, судьба наградила его двумя сыновьями, обладавшими величайшей склонностью к искусству и прекрасным и отменным дарованием. Одного из них звали Джованни, а другого Джентиле, которому он дал это имя, храня дорогую память о Джентиле да Фабриано, который был его учителем и любил его как отец. И вот, когда оба названных сына немного подросли, сам Якопо начал с великим усердием преподавать им начала рисунка. Однако не прошло много времени, как и тот, и другой далеко перегнали отца, который этому искренне радовался и постоянно воодушевлял их, неизменно внушая им свое желание, чтобы и они, подобно тосканцам, гордились друг перед другом тем, что могут поочередно побеждать остальных, шаг за шагом овладевая искусством и чтобы сначала Джованни победил его, а затем Джентиле и того, и другого, – и так далее.

Первыми вещами, прославившими Якопо, были портрет Джорджо Корнаро и Екатерины, королевы Кипрской, и картина на дереве, отосланная им в Верону и изображавшая Страсти Христовы, где среди многочисленных фигур он самого себя написал с натуры, а также история Креста, которая, как говорят, находится в скуоле Сан Джованни Эванджелиста, – все они и многие другие были написаны Якопо с помощью сыновей. Последняя же история была написана на полотне, как это почти всегда принято в этом городе, где обычно редко пишут на деревянных досках, как это делают в других местах, применяя древесину белого тополя, многими именуемого «oppio», а некоторыми «gattice», растущего в большинстве случаев по берегам рек или других вод, очень мягкое и чудесное для живописи, так как оно очень прочно, когда доски его скреплены мастикой. В Венеции же на досках не пишут, а если иной раз и пишут, то применяют лишь ель, изобилующую в этом городе благодаря реке Адидже, по которой ее сплавляют в огромнейшем количестве из немецкой земли, не говоря уже о том, что много получают ее и из Славонии. И потому в Венеции очень распространена живопись на холсте, как потому, что холст не раскалывается и его не точат черви, так и потому, что на нем можно писать картины любой величины, какую только захочешь, а также из-за возможности, как говорилось в другом месте, пересылать холсты куда пожелаешь без больших расходов и затруднений. Но, какой бы ни была тому причина, Якопо и Джентиле писали, как сказано выше, первые свои работы на полотне.

Затем Джентиле добавил уже самостоятельно к последней из названных историй, а именно к истории о Кресте, еще семь или восемь картин, на которых он изобразил чудо креста Христова, кусок древа которого хранится в названной скуоле как реликвия. Чудо же это совершилось так: когда по какой-то случайности названную реликвию Креста уронили с Понте делла Палья в канал, то из благоговения к древу креста Господня многие бросились в воду, дабы достать его, но по воле Божьей никто не оказался достойным прикоснуться к нему, за исключением настоятеля этой скуолы. Воспроизводя эту историю, Джентиле изобразил в перспективе на Канале Гранде много домов, Понте алла Палья, площадь Сан Марко и длинную процессию мужчин и женщин во главе с духовенством, а также многих бросившихся в воду, других же собирающихся броситься, многих наполовину под водой, остальных же в других прекраснейших положениях и позах, и, наконец, он изобразил там и названного настоятеля, достающего реликвию. В работе этой старание и тщательность Джентиле были поистине огромны, особенно если принимать во внимание бесчисленное множество фигур, многие портреты с натуры, уменьшение удаленных фигур и в особенности портреты почти всех людей, принадлежавших тогда к этой скуоле или сообществу, и, наконец, то, что там с исключительной наблюдательностью изображено возвращение названной реликвии на прежнее место. Все эти истории, написанные на вышеупомянутых полотнах, доставили Джентиле величайшую известность.

После того как Якопо окончательно отошел от работы, каждый из сыновей его порознь продолжал заниматься своим искусством. О Якопо же говорить больше не буду, ибо работы его по сравнению с работами сыновей ничего выдающегося собой уже не представляли, а так как вскоре после того, как сыновья отошли от него, он умер, я полагаю, что гораздо лучше будет подробнее сказать об одних только Джованни и Джентиле. Однако не умолчу о том, что, хотя братья эти отделились от него и стали жить каждый самостоятельно, тем не менее они относились друг к другу и каждый из них к отцу с таким уважением, что постоянно прославляли друг друга, принижая собственные заслуги и скромно стремясь таким образом превзойти друг друга своей добротой и учтивостью не меньше, чем своим превосходством в искусстве.

Первыми работами Джованни было несколько портретов с натуры, весьма понравившиеся, в особенности портрет дожа Лоредано, хотя некоторые и говорят, что это Джованни Мочениго, брат того Пьеро, который был дожем задолго до этого Лоредано. После этого Джованни написал на дереве очень большой образ в церкви Сан Джованни для алтаря св. Екатерины Сиенской, на котором он изобразил Богоматерь, сидящую с младенцем на руках, св. Доминика, св. Иеронима, св. Екатерину, св. Урсулу и двух других девственниц, у ног же Богоматери – трех очень красивых мальчиков, которые стоя поют по книге, а над ними он изобразил свод в прекраснейшем здании. Работа эта была самой лучшей из выполненных до того времени в Венеции. В церкви Сан Джоббе для алтаря этого святого он написал на дереве образ с хорошим рисунком и великолепнейшим колоритом, где он изобразил в середине сидящую на небольшом возвышении Богоматерь с младенцем на руках и обнаженных св. Иова и св. Себастьяна, а рядом – св. Доминика, св. Франциска, св. Иоанна и св. Августина, внизу же трех мальчиков, играющих с большой грацией на музыкальных инструментах, и картину эту хвалили как прекраснейшую вещь не только тогда, когда ее увидели впервые, но равным образом всегда и впоследствии. Под впечатлением этих произведений, заслуживших величайшую хвалу, некоторые дворяне начали рассуждать о том, что хорошо было бы при наличии столь редкостных мастеров украсить залу Большого совета такими же историями, на которых было бы изображено все великолепие их чудесного родного города, его торжества, его военные подвиги, походы и тому подобное, достойное быть представленным в живописи на память потомкам, с тем чтобы к пользе и наслаждению, получаемым от этих историй при чтении, добавлялось и удовольствие для глаза, а также в равной степени и для ума от лицезрения портретов стольких знаменитых синьоров, написанных опытнейшей рукой, и изображения доблестных деяний стольких благородных мужей, достойнейших вечной славы и вечной памяти.

И вот правителями было отдано распоряжение заказать работу эту Джованни и Джентиле, успехи которых множились с каждым днем, и предложить им приступить к ней как можно скорее. Однако следует знать, что Антонио Венециано, как говорилось в его жизнеописании, еще задолго до этого начал расписывать эту же залу и уже изобразил в ней историю больших размеров, как вдруг из зависти некоторых злокозненных людей он вынужден был уехать, не продолжая это достойнейшее начинание. Тогда Джентиле, то ли потому, что он владел лучшим способом и обладал большим опытом в живописи на холсте, чем в фреске, то ли по какой-либо другой причине, но с легкостью добился того, чтобы написать эту вещь не фреской, а на холсте. Итак, приступив к ней, он на первой истории изобразил папу, дарующего дожу большую свечу, чтобы ее в будущем носили в торжественных процессиях. На произведении этом Джентиле изобразил весь наружный вид собора Сан Марко и названного папу, стоящего в облачении со свитой из многочисленных прелатов, а также дожа, стоящего в сопровождении многих сенаторов. На второй картине он изобразил сначала как император Барбаросса милостиво принимает венецианских послов, а затем, как он, разгневанный, собирается на войну, на фоне прекраснейших перспектив и бесчисленного множества портретов с натуры, выполненных с отменнейшим изяществом при наличии огромного количества фигур. На следующей картине он написал папу, который воодушевляет дожа и венецианских синьоров к тому, чтобы они снарядили на общий счет тридцать галер и отправили их в бой против Фридриха Барбароссы. Папа этот в своем облачении на первосвященническом кресле, и рядом с ним дож, а ниже многочисленные сенаторы, и в этой картине Джентиле опять-таки изобразил, но по-другому площадь и фасад Сан Марко, а также море с таким множеством людей, что это прямо-таки чудо. Далее еще в одной картине можно видеть того же папу, стоящего в облачении и благословляющего дожа, который в доспехах и в сопровождении многих солдат отправляется, как видно, в поход. За дожем мы видим в длинной процессии бесчисленное множество дворян, и там же Дворец дожей и Сан Марко, изображенные в перспективе, и это одна из хороших работ Джентиле, хотя как будто бы на другой, где он изобразил морскую битву, выдумки больше, так как там сражаются бесчисленные галеры, и людей там невероятное количество, словом, так как он показал, что разбирается в морском бое не хуже, чем в живописи. И в самом деле, Джентиле изобразил в этой вещи большое число вовлеченных в битву галер, сражающихся солдат, суда, правильно уменьшающиеся в перспективе, прекрасный боевой строй, ярость, усилия, оборону, раненых солдат, воду, рассекаемую галерами, бушующие волны и все виды морского вооружения; и в самом деле, говорю я, такое разнообразие вещей могли создать только великий дух Джентиле, его искусность, изобретательность и вкус, ибо каждая вещь выполнена отлично сама по себе, а равным образом и вся композиция в целом. На другой истории он изобразил, как папа ласково встречает дожа, возвращающегося с желанной победой, и передает ему золотое кольцо для обручения с морем, совершавшегося и совершаемого ежегодно и ныне его преемниками в знак подлинной и вечной власти над ним, которой они по заслугам обладают. В этой же картине изображен с натуры Оттон, сын Фридриха Барбароссы, на коленях перед папой и позади дожа много солдат в доспехах, а за папой много кардиналов и придворных. На этой истории видны только кормы галер, а над адмиральской – золотая Победа восседает с короной на голове и со скипетром в руке.

Истории, расположенные по другим сторонам залы, были заказаны Джованни, брату Джентиле, но так как последовательность написанных им там картин зависела от того, что в значительной степени было уже сделано, но не завершено Виварино, следует кое-что сказать и о последнем. Итак, часть залы, которую не расписывал Джентиле, была поручена частично Джованни и частично названному Виварино, чтобы соревнование заставило всех работать как можно лучше. И Виварино, приступив к предназначенной ему части, написал рядом с последней историей Джентиле вышеназванного Отгона, который предлагал папе и венецианцам послать его для заключения мира между ними и Фридрихом – его отцом, и который, получив согласие, уезжает, отпущенный на слово. В этой первой истории помимо других вещей, достойных внимания, Виварино написал с прекрасной перспективой открытый храм с лестницами и многими людьми; и перед папой, который сидит в кресле, окруженный многочисленными сенаторами, стоит на коленях названный Оттон, приносящий клятву верности. Рядом с этой историей он изобразил Отгона, прибывшего к отцу, который радостно его встречает, а также прекраснейшую перспективу зданий; Барбаросса сидит в кресле, а сын его на коленях касается его руки, сопровождаемый многочисленными венецианскими дворянами, написанными с натуры так хорошо, что видно, как отменно подражал он природе. Бедняга Виварино доделал бы к великой для себя чести и то, что оставалось на его долю, но по воле Божьей, из-за переутомления и будучи слабого здоровья, он умер, не продвинувшись дальше. Однако даже и то, что он сделал, он не довел до совершенства, так что Джованни Беллини пришлось в некоторых местах его исправлять.

В то же самое время Джованни уже начал еще четыре истории, которые по порядку следуют за вышеназванными. На первой он написал названного папу в соборе Сан Марко, изобразив названную церковь точно такой, какой она была, разрешающего Фридриху Барбароссе поцеловать его туфлю; правда, по той или иной причине эта первая история Джованни была передана гораздо живее и без сравнения лучше превосходнейшим Тицианом. Между тем, продолжая порученные ему истории, Джованни на второй изобразил папу, служащего мессу в Сан Марко, и то, как он же затем с названным императором и дожем по сторонам представляет полное и вечное отпущение грехов посещающим названную церковь Сан Марко в определенное время и в особенности в день Вознесения Господня. Он изобразил там внутренность названной церкви и названного папу на ступенях, ведущих в хор, в облачении и в окружении многих кардиналов и дворян, образующих в своей совокупности эту сложную, богатую и прекрасную историю. На другой, под этой, мы видим папу в облачении, вручающего дожу зонт, после того как другой он передал императору и два оставил себе. На последней истории, написанной там Джованни, мы видим прибытие папы Александра с императором и дожем в Рим, где у ворот духовенство и римский народ подносят ему восемь разноцветных знамен и восемь серебряных труб, которые он передает дожу как знак отличия для него и его преемников. Здесь Джованни изобразил в перспективе в некотором отдалении Рим с большим количеством лошадей, бесчисленными пехотинцами и со множеством знамен и другими знаками ликования над замком св. Ангела. А так как эти работы Джованни, которые действительно были превосходны, всем бесконечно понравились, было отдано распоряжение поручить ему дописать в этой зале и все остальное, однако как раз в это время он, будучи уже старым, внезапно скончался.

До сих пор говорилось лишь об одной этой зале, дабы не прерывать рассказа о его историях; теперь же, возвращаясь несколько вспять, скажем, что сохранилось много и других работ, выполненных им собственноручно. Таков написанный на дереве алтарный образ, что находится ныне в Пезаро в церкви Сан Доменико, на главном алтаре; а в Венеции в церкви Сан Заккариа в капелле св. Иеронима на доске, расписанной с большой тщательностью, изображены Богоматерь со многими святыми и здание, нарисованное с большим знанием дела, и в том же городе в ризнице церкви братьев-миноритов, именуемой Ка Гранде, есть еще один образ, написанный на дереве и выполненный его же рукой, с прекрасным рисунком и в хорошей манере, и, наконец, еще один в монастыре монахов-камальдульцев Сан Микеле в Мурано, а в старой церкви Сан Франческо делла Винья, обители монахов-цокколантов, была картина с изображением усопшего Христа, столь прекрасная, что владельцы были вынуждены уступить ее, хотя и неохотно, Людовику XI, королю французскому, которому ее очень расхвалили и который настоятельно ее у них выпрашивал. Ее заменили другой, с подписью того же Джованни, однако не столь прекрасной и не так хорошо выполненной, как первая, и некоторые полагают, что эта последняя картина почти целиком написана рукой Джироламо Мочетто, ученика Джованни. Равным образом в братстве Сан Джироламо есть работа того же Беллини с малыми фигурами, весьма хвалеными, а в доме мессера Джорджо Корнаро – столь же прекрасная картина с изображением Христа, Клеофы и Луки. В вышеназванной зале, но уже не в то время он написал также историю, где венецианцы находят в монастыре Карита некоего неизвестного мне папу, бежавшего в Венецию и служившего там долгое время поваром у монахов этого монастыря; в этой истории много фигур, написанных с натуры, и много других очень красивых.

Вскоре после этого неким посланником были привезены в Турцию Великому Турке несколько портретов, которые так поразили и удивили этого императора, что, хотя у них по магометанскому закону живопись и запрещена, он тем не менее принял их весьма благосклонно, восхваляя до бесконечности мастерство исполнения и самого художника и, более того, потребовал, чтобы ему прислали мастера, их написавшего. И вот, принимая во внимание, что Джованни был в таком возрасте, когда неудобства переносить уже трудно, а кроме того, не желая лишиться в своем городе такого человека, который как раз в это время целиком был занят работой в вышеназванной зале Большого совета, сенат решил послать в Турцию Джентиле, его брата, полагая, что он может сделать то же, что и Джованни. И вот, снарядив Джентиле в дорогу, они благополучно отвезли его на своих галерах в Константинополь, где он, будучи представлен послом Синьории Магомету, был принят милостиво и, как некая новинка, весьма обласкан, тем более что он поднес этому государю прелестнейшую картину, от которой тот пришел в восхищение и не мог поверить, что смертный человек таит в себе нечто чуть ли не божественное, позволяющее ему столь живо передавать природу. Джентиле пробыл там недолгое время, как уже изобразил самого императора Магомета с натуры столь отменно, что это признали за чудо. Император этот, насмотревшись на многочисленные опыты в этом искусстве, спросил Джентиле, не лежит ли у него сердце написать самого себя. Джентиле ответил утвердительно, и не прошло много дней, как он написал в зеркало свой собственный портрет настолько похожим, что казался живым; и когда он отнес его государю, то удивил его этим так, что тот вообразил, будто ему помогает некий божественный дух, и если бы у турок, как уже говорилось, такого рода занятия не были запрещены законом, этот император не отпустил бы Джентиле никогда. Однако, то ли опасаясь сплетен, то ли по иной причине, но он вызвал его однажды к себе и прежде всего поблагодарил за оказанную ему любезность, а затем восхищенно начал восхвалять его как человека превосходнейшего и наконец заявил, что он может просить какой угодно милости и что она безусловно будет ему оказана. Джентиле, будучи человеком скромным и честным, не спросил ничего другого, кроме рекомендательного письма к яснейшему сенату и светлейшей Синьории Венеции, его родины; оно и было составлено настолько тепло, насколько только возможно, после чего он был отпущен с почетными подарками и в рыцарском звании. И среди других вещей, подаренных ему при отъезде этим государем, помимо многих привилегий ему была повешена на шею цепь, отделанная по-турецки, весившая столько, сколько весят двести пятьдесят золотых скуди, и находящаяся и поныне у его потомков в Венеции. Покинув Константинополь, Джентиле после благополучнейшего путешествия возвратился в Венецию, где был встречен с ликованием своим братом Джованни и почти всем городом, ибо всякий радовался почестям, оказанным Магометом его таланту. Когда он отправился засвидетельствовать почтение дожу и Синьории, он был принят весьма благосклонно и получил одобрение за то, что он, согласно их желанию, доставил такое удовлетворение названному императору; и, чтобы он убедился в том, насколько они считаются с письмами рекомендовавшего его государя, они назначили ему годовое содержание в двести скуди, которое выплачивалось ему в течение всей его жизни. После своего возвращения Джентиле создал немногое. В конце концов, приближаясь уже к восьмидесятилетнему возрасту и написав перечисленные выше картины и много других, он отошел к жизни иной и был с почестями погребен своим братом в церкви Джованни э Паоло в 1501 году.

Лишившись Джентиле, которого он всегда любил очень нежно, Джованни хотя и состарился, но продолжал работать кое над чем и этим коротал свой досуг. А так как он занялся писанием портретов с натуры, то он ввел в этом городе такой обычай, что всякий, кто имел какое-либо положение, заказывал свой портрет либо ему, либо кому-нибудь другому, и потому во всех домах Венеции много портретов, а во многих из них дворяне могут видеть своих отцов и дедов до четвертого поколения, в некоторых же самых благородных домах – и еще того дальше, – обычай, поистине всегда почитавшийся в высшей степени похвальным, особенно у древних. И кто не чувствует бесконечного удовольствия и удовлетворения, не говоря уже о почете и красоте, которыми они одаряют, при виде изображения своих предков, в особенности же если таковые заслужили себе славу и знаменитость управлением государствами, великими деяниями в военное и мирное время, ученостью или же иными примечательными и прославленными деяниями. И для какой же другой цели, как об этом говорилось в другом месте, выставляли древние изображения великих людей в общественных местах с почетными надписями, как не для того, чтобы к доблести и к славе воспламенить дух грядущих поколений? Так, Джованни написал для мессера Пьетро Бембо перед отъездом того к папе Льву X портрет одной его возлюбленной столь живо, что, подобно тому как Симон-сиенец заслужил себе прославление от первого флорентийского Петрарки, так и Джованни – от второго венецианского Петрарки в его стихах, как, например, в сонете:

О, образ мой небесный и столь чистый,

где в начале второго четырехстишия говорится:

Мне кажется, что создал мой Беллини…

и так далее.

И какой большей награды за свои труды могут пожелать наши художники, чем быть прославленными пером знаменитых поэтов? Подобно этому был прославлен и превосходнейший Тициан ученейшим мессером Джованни делла Каза в сонете, начинающемся так:

Я вижу, Тициан, как в новых формах…

и в другом:

Как белокурые, Амур, красивы косы…

А разве не тот же Беллини был упомянут славнейшим Ариосто в начале XXXIII песни «Неистового Роланда» наряду с лучшими живописцами своего времени?

Однако, возвращаясь к работам Джованни, а именно к главным, ибо я стал бы слишком пространным, если бы захотел упомянуть о всех картинах и портретах, рассеянных по дворянским домам в Венеции и других местностях этого государства, скажу только, что в Римини для синьора Сиджизмондо Малатесты на большой картине он написал Плач над Христом с двумя ангелочками, его поддерживающими, – вещь, находящуюся ныне в церкви Сан Франческо этого города. В числе других портретов он изобразил также Бартоломео да Ливиано, венецианского полководца.

Было у Джованни много учеников, так как всех он обучал с любовью; среди них лет шестьдесят тому назад Якопо из Монтаньяны сильно подражал его манере, насколько можно судить по его работам, которые мы видим в Падуе и в Венеции. Но больше всех подражал ему и делал ему честь Рондинелло из Равенны, который много помогал Джованни во всех его работах. В церкви Сан Доменико в Равенне он написал на дереве алтарный образ, а в соборе – другой, который в этой манере считается очень хорошим. Но все остальные его работы превзошла та, которую он написал для церкви Сан Джованни Баттиста в том же городе, в обители братьев-кармелитов, и на которой помимо Богоматери он изобразил великолепную голову св. Альберта, тамошнего монаха, да и вся фигура заслуживает большого одобрения.

Был у него также в обучении без особой, впрочем, для себя пользы, Бенедетто Кода из Феррары, живший в Римини, где он много писал и оставил после себя Бартоломео, своего сына, занимавшегося тем же. Говорят, что и Джорджоне из Кастельфранко приобщился началам искусства у Джованни, а также и многие другие и из Тревизо, и из Ломбардии, вспоминать о коих не приходится. Наконец, достигнув девяностолетнего возраста, Джованни, отягощенный старостью, ушел из этой жизни, оставив вечную память о своем имени в творениях, созданных им у себя на родине, в Венеции, и за ее пределами, и был с почестями погребен в той же церкви и в том же склепе, где он похоронил Джентиле, своего брата. Не было недостатка в Венеции в тех, кто стремился почтить смерть его сонетами и эпиграммами, подобно тому, как он сам при жизни почтил себя и свое отечество.

В то же время, когда жили эти Беллини, или незадолго до того много вещей написал в Венеции Джакомо Марцоне, выполнивший, между прочим, для капеллы Успения в церкви Санта Лена Богоматерь с пальмой, св. Бенедикта, св. Елену и св. Иоанна, но в старой манере и с фигурами, стоящими на носках, как это было принято у живописцев во времена Бартоломео из Бергамо.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ КОЗИМО РОССЕЛЛИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Многие люди доставляют себе бесчестное удовольствие, насмехаясь и издеваясь над другими, и это в большинстве случаев оборачивается им же в ущерб, примерно так же, как Козимо Росселли обернул против них же самих насмешки тех, кто пытался очернить труды его. Козимо этот хотя и не был для своего времени живописцем редкостным и превосходным, но работы его все же были дельными.

В юности своей он расписал во Флоренции в церкви Сант Амброджо доску, что по правой руке, как войдешь в церковь, а также три фигуры над аркой у монахинь Сан Якопо далле Мурате. Он выполнил в церкви сервитов тоже во Флоренции алтарный образ капеллы св. Варвары, а в первом дворе перед входом в церковь написал фреской историю, как блаженный Филипп получает одеяние Богоматери. Для монахов в Честелло он написал на дереве образ главного алтаря, а в капелле той же церкви еще один и равным образом тот, что в церковке, что над монастырем св. Бернардина при въезде в Честелло. Он расписал хоругвь для детей сообщества того же св. Бернардина, а другую – для сообщества св. Георгия, где изобразил Благовещение. Для вышеназванных монахинь Сант Амброджо он расписал капеллу Чуда Св. Даров; работа эта очень хороша и считается лучшей из всех его произведений, находящихся во Флоренции: он изобразил там на площади названной церкви процессию во главе с епископом, несущим киворий, в котором произошло названное чудо, и в сопровождении духовенства и бесчисленного множества граждан и женщин в одеждах того времени. Помимо многих других там изображен с натуры Пико делла Мирандола настолько хорошо, что он кажется не написанным, а живым. В Лукке в церкви Сан Мартино, как войдешь в нее через малые двери главного фасада, по правую руку, он изобразил, как Никодим вырезает из дерева распятие, а затем везет его в Лукку морем на корабле и по суше в повозке; на произведении этом много портретов, и в частности портрет Паоло Гвиниджи, выполненный им по глиняному бюсту, который был вылеплен Якопо делла Фонте, когда тот работал над гробницей жены Паоло. В церкви Сан Марко во Флоренции для капеллы сукнопрядильщиков он написал на доске посредине святой Крест, а по сторонам – св. Марка, св. Иоанна Евангелиста, св. Антонина, архиепископа флорентийского, и другие фигуры. После чего, будучи вызван вместе с другими живописцами – Сандро Боттичелли, Доменико Гирландайо, аббатом из Сан Клементе, Лукой из Кортоны и Пьеро Перуджино для работы, производившейся папой Сикстом IV в дворцовой капелле, он написал там собственноручно три истории, а именно: потопление фараона в Чермном море, проповедь Христа на Тивериадском озере и Последнюю Вечерю апостолов со Спасителем, где, изобразив в перспективе восьмигранный стол, а над ним такой же восьмиугольный потолок и очень хорошо показав их сокращения, он доказал, что понимает это искусство не хуже других. Говорят, что папа установил награду, предназначавшуюся тому, кто, по суждению этого первосвященника, лучше всех справился с этими росписями. И вот, когда они были закончены, его святейшество отправился взглянуть на эти истории, которые каждый из живописцев старался сделать достойными названной награды и чести. Козимо же, чувствуя себя слабым в выдумке и рисунке, попытался скрыть свой недостаток, покрыв тончайшими лессировками из ультрамарина и других ярких красок и подцветив историю обильной позолотой, так что там не было ни дерева, ни травинки, ни одежды, ни облака, оставшихся неподцвеченными, так как он был уверен, что папа, мало понимая в этом искусстве, должен будет присудить ему награду как победителю. Когда пришел день, в который надлежало открыть все работы, посмотрели и на его работу и при громком смехе и шутках всех остальных художников начали над ней измываться и издеваться, поднимая его на смех, вместо того чтобы пожалеть его. Но в конце концов в дураках остались они, ибо такие краски, как и предполагал Козимо, сразу же так ослепили глаза папы, который в подобных вещах плохо разбирался, хотя очень их любил, что он признал работу Козимо гораздо лучшей, чем у всех остальных. И потому, распорядившись, чтобы награда была выдана ему, он приказал всем остальным покрыть их живопись самой лучшей лазурью, какую только они смогут найти, и тронуть ее золотом, чтобы она расцветкой и своим богатством была похожа на живопись Козимо. И вот бедные живописцы, в отчаянии от необходимости угождать недостаточному пониманию святого отца, начали портить все хорошее, что было ими сделано. А Козимо посмеялся над теми, кто недавно еще смеялся над ним.

Возвратившись после этого во Флоренцию с кое-какими деньжонками, он начал жить спокойно, работая, как обычно, в содружестве с тем Пьеро, своим учеником, которого всегда звали Пьеро ди Козимо и который помогал ему работать в Риме в Сикстинской капелле, написав там помимо других вещей пейзаж с проповедью Христа, признанной лучшей из всех работ, которые там находятся. С ним работал также Андреа ди Козимо, имевший большое пристрастие к гротескам.

Наконец, в 1484 году, прожив шестьдесят восемь лет, Козимо умер, изнуренный продолжительной болезнью, и был похоронен в Санта Кроче сообществом св. Бернарда.

Он настолько увлекался алхимией, что все, что у него было, истратил на нее попусту, как это случается со всеми, кто только этим занимается, и в конце концов она извела его заживо, превратив его из зажиточного человека, каким он был, в самого последнего нищего. Рисовал Козимо отличнейшим образом, о чем можно судить по нашей книге и не только по тому листу, где нарисована история с вышеназванной проповедью, выполненной им в Сикстинской капелле, но и по многим другим рисункам карандашом и светотенью. А портрет его в названной книге выполнен рукой Аньоло ди Доннино, живописца и ближайшего его друга; Аньоло этот был весьма прилежным в своих работах, о чем помимо рисунков можно судить по лоджии приюта св. Бонифация, где в парусе свода им написана фреска с изображением Троицы, а около дверей названного приюта, в котором теперь размещены подкидыши, написаны им же несколько бедняков и встречающий их начальник приюта, выполненные очень хорошо, а также несколько женщин. Жил он, терпя лишения и тратя все свое время на рисунки, которые он так ни к чему и не применял, и в конце концов умер в такой бедности, что дальше идти некуда. После Козимо, к которому возвращаюсь, остался один только сын, который был дельным строителем и архитектором.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЧЕККИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ИНЖЕНЕРА

Если бы необходимость не понуждала людей к изобретательности ради собственной пользы и удобства, то и архитектура не достигла бы столь удивительного совершенства в замыслах и работах тех, кто ею занимался, добиваясь для себя выгоды и славы и получая за это немалые почести, повседневно воздаваемые им теми, кто знает толк в хорошем. Эта необходимость прежде всего ввела в обиход самые здания, она же – их украшения, она же – ордера, статуи, сады, бани и все остальные роскошные удобства, о которых мечтают все, но обладают которыми немногие; она же, наконец, возбудила в людях желание состязаться и соревноваться не только в количестве, но и в удобстве воздвигаемых ими сооружений. Вот почему мастера принуждены были проявлять изобретательность в орудиях для стрельбы, в военных машинах, в водопроводах и во всех тех ухищрениях и приспособлениях, которые под названием инженерных и архитектурных, расстраивая врагов и устраивая друзей, делают мир и прекрасным, и удобным. И любой, кто лучше других умел сделать эти вещи, не только не знал никаких забот, но и получал от всех наивысшие похвалы и награды, каковым был во времена отцов наших и флорентинец Чекка, через чьи руки в его время прошли многочисленные и очень важные дела, с которыми он, служа своей родине и работая бережливо, к удовлетворению своих благодарных сограждан, справлялся столь отменно, что хитроумные и старательные труды его сделали его знаменитым и славным среди прочих превосходных и хвалимых художников.

Говорят, что в дни своей юности Чекка был отличнейшим деревообделочником, но все помышления свои направил на поиски преодоления трудностей инженерного дела, как-то: устройства на поле битвы стенных машин, лестниц для захвата городов, таранов для пробития стен, заслонов для защиты солдат во время боя или любой вещи, которая могла бы повредить врагам и помочь друзьям, а так как родине он принес пользу величайшую, то он и заслужил от флорентийской Синьории, что она установила ему постоянное содержание. Поэтому даже когда не воевали, он разъезжал по всему государству, осматривая укрепления и слабые места в стенах городов и замков, и указывал способ их исправления и все остальное, в чем была потребность. Говорят, что облака, которые несли во время процессий во Флоренции на празднике св. Иоанна, вещь несомненно хитроумнейшая и прекрасная, были изобретением Чекки, который много занимался подобными вещами в те времена, когда в городе принято было часто устраивать празднества. И поистине, хотя теперь такие празднества и представления совсем почти оставлены, все же зрелища эти были отменно прекрасными, и устраивались они не только сообществами или братствами, но и в частных домах дворян, которые имели обыкновение создавать кружки и компании и собираться в определенное время для веселья, а среди них постоянно находились всякие незаменимые в обществе мастера, которые, помимо того что отличались остроумием и приятностью, ведали устройством таких празднеств. Но в числе последних самыми торжественными и общенародными были четыре, устраивавшиеся почти ежегодно, и причем, не считая праздника св. Иоанна, когда устраивалась особо торжественная процессия, по одному в каждом городском квартале, а именно: в Санта Марна Новелла – праздник св. Игнатия; в Санта Кроче – праздник св. Варфоломея, именуемого святым Баччо; в Санто Спирито – праздник Св. Духа и в Кармине – праздники Вознесения Господня и Успения Богоматери. Празднество Вознесения (о других важных праздниках уже говорилось и еще будет говориться) было исключительно красивым, ибо Христос поднимался с отменно сделанной деревянной горы на облаке, полном ангелов, и возносился на небеса, оставив апостолов на горе; сделано это было так хорошо, что прямо чудо, и главным образом потому, что названные небеса были еще больше, чем в церкви Сан Феличе ин Пьяцца, но устроены почти с такими же приспособлениями. А так как названная церковь Кармине, где происходило это представление, была больше и выше церкви Сан Феличе, иногда в приличествующем случае, помимо той части, куда возносился Христос, устраивались другие небеса над главной абсидой, где несколько больших колес в виде мотовил, которые от центра к краям и в отменнейшем порядке приводили в движение десять кругов, изображавших десять небес, и которые были сплошь покрыты огоньками, представлявшими звезды и зажженными в медных фонариках, установленных на шпеньках и не опрокидывавшихся, когда колесо вращалось, вроде тех фонарей, которыми в наше время обычно все пользуются. От этих небес, которые были вещью поистине прекраснейшей, отходили два толстых каната, протянутых от мостика, то есть алтарной преграды, которая имелась в названной церкви и над которой и происходило представление. К концам этих канатов были привязаны при помощи так называемых «браков» два небольших бронзовых блока, управлявшие железным стержнем, вделанным в основание площадки, на которой отвесно стояли два ангела, привязанные за пояс и уравновешенные двумя грузами, один из которых был у них под ногами, а другой, находившийся у основания площадки, на которой они стояли, сдерживал их обоих на одном расстоянии друг от друга и на одном уровне. Все же в целом было покрыто большим количеством хорошо разложенной ваты, изображавшей облако со множеством херувимов, серафимов и других подобных им ангелов, разноцветных и отлично прилаженных. Эти маленькие ангелы спускались на веревке, прикрепленной к верхнему «небу», к двум большим ангелам, которые стояли на названной алтарной преграде, где разыгрывалось празднество. Они возвещали Христу о том, что он должен вознестись на небо, или совершали другие действия, а так как железо, к которому они были привязаны за пояс, было прикреплено к площадке, куда они упирались ногами, они при входе и выходе могли поворачиваться вокруг своей оси, могли кланяться и оборачиваться в зависимости от надобности; поэтому же перед обратным своим полетом вверх они оборачивались к небу, после чего их поднимали тем же самым способом. Эти приспособления и эти изобретения принадлежали, как говорят, Чекке, и хотя задолго до того нечто подобное делал Филиппо Брунеллеско, многое с большим знанием дела было добавлено Чеккой. Это затем и подсказало ему мысль устроить облака, плывшие по городу за ежегодной процессией накануне Иванова дня, а также и другие прекраснейшие вещи, которые там совершались. А заботиться об этом должен был он потому, что, как говорилось, он всегда был готов услужить обществу.

А теперь неплохо было бы кстати рассказать кое-что о том, что делалось на названном празднестве и во время процессии, дабы сохранить это в памяти потомков, ибо теперь это сильно разладилось. Итак, прежде всего над всей площадью Сан Джованни натягивался голубой холст, на котором были нашиты большие лилии, вырезанные из желтого холста, в середине же в нескольких кругах также из холста и размером в десять локтей находились гербы флорентийского народа и коммуны, капитанов гвельфской партии и другие, а кругом, по краям этой сени, накрывавшей всю площадь, хотя она и была огромнейшей, висели большие, также холщовые знамена, расписанные разными эмблемами, гербами магистратов и цехов и многочисленными львами, одним из знаков отличия города. Эта сень, или шатер, устроенная таким образом, находилась от земли на высоте около двадцати локтей и держалась на прочнейших канатах, прикрепленных к многочисленным железным крюкам, которые и теперь можно видеть кругом храма Сан Джованни, на фасаде Санта Марна дель Фьоре и на всех домах, окружающих названную площадь. А между канатами были веревки, которые также поддерживали эту сень, укрепленную таким образом повсюду и особенно по краям канатами, веревками, подкладками и вставками из вдвое сложенного полотна или брезента – словом, так, что лучшего и вообразить невозможно. И более того, все было прилажено так и с такой тщательностью, что даже ветер, который, как известно каждому, в этом месте всегда очень сильный, хотя и надувал и шевелил эти полотнища, но ни унести, ни попортить их никак не мог. Шатер этот состоял из пяти кусков, дабы удобнее было с ним обращаться, когда же он натягивался, их соединяли, стягивали и сшивали таким образом, что они казались одним целым. Тремя кусками покрывались площадь и пространство между Сан Джованни и Санта Марна дель Фьоре, причем средний, на котором были названные круги с гербами коммуны, был расположен против главных дверей; остальные же два куска, простирались по бокам, один со стороны Мизерикордии, а другой – со стороны канониката и попечительства Сан Джованни. Облака же, которые устраивались сообществами по-разному, с различными выдумками, сооружались, как правило, таким образом. Из досок сколачивали четырехугольную раму высотой приблизительно в два локтя с четырьмя прочными подставками по углам в виде козел, на которые ставятся столы, и перевязанными, как коновязь. На этой раме помещали крест-накрест две доски в локоть шириной с отверстием в пол-локтя в середине, куда вставлялся высокий стержень, на который прилаживалась мандорла, вся покрытая ватой, херувимами, огоньками и другими украшениями, и внутри которой на поперечном железном брусе помещалась, по желанию, сидящая или стоящая фигура, изображавшая святого, почитавшегося преимущественно данным сообществом как его собственный заступник и покровитель, или же Христа, Богоматери, св. Иоанна или же какого другого святого, причем одежда этой фигуры закрывала брус так, что его не было видно. К тому же стержню были приделаны железные скобки, которые, расположенные по кругу в нижней части мандорлы или под ней, образовывали четыре ветки, а то больше или меньше, похожие на ветви дерева, на концах которых такими же скобами были прикреплены, по одному на каждую ветку, маленькие мальчики, одетые ангелами и по желанию вращавшиеся на скобе, на которую опирались их ноги и которая, в свою очередь, вращалась на петлях. Подобные ветви образовывали иногда два или три ряда ангелов или святых в зависимости от того, кого там изображали. И все это сооружение, а именно и стержень, и скобы, образовывавшие иногда лилию, порой же дерево и часто облако или что-либо подобное, покрывалось ватой и, как сказано, херувимами, серафимами, золотыми звездами и другими украшениями. Внутри же находились грузчики или крестьяне, которые несли это на плечах и которые становились кругом этой площадки, названной нами рамой, снизу которой, там, где тяжесть ложилась им на плечи, были подложены кожаные подушки, набитые пером, ватой или чем-либо подобным, упругим и мягким. И все сооружения и ступеньки и остальные их части были покрыты, как говорилось выше, ватой для более приятного вида, и все эти машины назывались облаками. А позади следовали конные и пешие люди и слуги, одетые по-разному, в соответствии с изображавшейся историей, наподобие того, как и ныне они следуют за колесницей или чем-нибудь другим, заменяющим названные облака. В нашей книге имеются подобного рода рисунки, отменно выполненные рукой Чекки и поистине хитроумные и полные хорошей выдумки. Им же изобретались для процессии разные святые, которые сами шли или которых несли либо мертвыми, либо по-разному замученными. Одни казались пронзенными копьями или мечом, у других был кинжал в горле, а у иных еще что-нибудь в том же роде в соответствии с изображаемым лицом. Об этом способе я подробнее говорить не буду, так как теперь хорошо известно, что делалось это сломанным мечом, копьем или кинжалом, оба конца которых закреплялись на железных кружках в точности друг против друга, а часть, якобы вонзившаяся в раненого, отпиливалась по мерке. Достаточно сказать, что в большинстве случаев это было изобретением Чекки. Точно так же и великаны, шествовавшие во время этих празднеств, устраивались следующим образом. Кое-кто из имевших большую сноровку в ходьбе на ходулях или же, как их называют в других местах, на «лапах», заказывали их высотой в пять и шесть локтей от земли и, привязав их и приспособив как следует, влезали на них, надев огромные маски и всякое потешное тряпье или оружие, так, чтобы члены и голова у них были как у великанов, и, ловко шагая, они в самом деле казались настоящими великанами; при этом, однако, спереди кто-нибудь шел с пикой, на которую этот самый великан опирался одной рукой, но таким образом, что казалось, будто пика эта была его оружием, – будь то дубинка, копье или же большое било, которым обычно у авторов романов вооружен был Морганте. И, подобно великанам, делались и великанши, что несомненно было и прекрасным, и чудесным зрелищем. А при них состояли маленькие духи, отличавшиеся от них тем, что, не имея ничего, кроме собственного обличья, они так ходили на этих ходулях высотой в пять и шесть локтей, что казались самыми настоящими духами, но и у них тоже кто-нибудь шел спереди, помогая им пикой. Рассказывают, однако, что некоторые, даже ни на что вовсе не опираясь, отлично ходили на такой высоте. Всякий же, кому знакома мозговитость флорентинцев, ничуть этому не удивится, ибо, не говоря даже о Монтуги, флорентинце, который в хождении и танцах на канате превзошел всех своих предшественников, всякому, кто знавал некоего по имени Ру видимо, умершего лет десять тому назад, известно, что залезть на любую высоту по канату или веревке, спрыгнуть с флорентийских стен на землю и шагать на ходулях, гораздо более высоких, чем описанные выше, было для него все равно, что для другого ходить по ровному месту. Потому и не удивительно, что тогдашние люди, занимавшиеся подобными вещами ради денег или по другой причине, помимо вышеописанного проделывали и не такое.

Не буду говорить, ибо не стоит того, и о неких восковых свечах, которые расписывались всякими фантазиями, но так грубо, что простонародных маляров называли «свечными», а плохие картины – «восковыми чучелами». Скажу только, что во времена Чекки они уже почти не применялись и вместо них устраивались колесницы, похожие на триумфальные, какие в ходу и поныне. Первой из них была Монетная колесница, которая была доведена до совершенства, как это ныне ежегодно можно видеть в Иванов день, когда ее выпускают мастера и начальники Монетного двора, сверху увенчав ее фигурой св. Иоанна и окружив ее снизу многими другими святыми и ангелами, изображаемыми живыми людьми. Недавно было постановлено, что такую колесницу должен изготовить каждый околоток, ставивший восковую свечу, и таких колесниц было сделано не меньше десяти для торжественного прославления названного праздника; однако больше их не строят из-за несчастных случаев, вскоре после этого приключившихся. Первая же, принадлежавшая Монетному двору, была выстроена под руководством Чекки мастерами Доменико, Марко и Джулиано дель Tacco, которые были тогда во Флоренции из первых мастеров-деревообделочников, работавших в области резьбы и инкрустации. В этой колеснице особого одобрения помимо прочих вещей заслуживали нижние колеса, которые были устроены на шарнирах так, чтобы при поворотах на углах можно было поворачивать все сооружение и чтобы оно наклонялось как можно меньше, в особенности ради безопасности тех, кто на нем был привязан.

Он же выстроил для чистки и подправки мозаики абсиды церкви Сан Джованни леса, которые по желанию поворачивались, поднимались, опускались и придвигались с такой легкостью, что управлять ими можно было вдвоем, благодаря чему Чекка приобрел величайшую известность.

Когда флорентинцы обложили своими войсками Пьянкальдоли, благодаря его же выдумке солдаты вошли туда через подкоп без единого удара мечом. После чего, следуя дальше с тем же войском к некоторым другим крепостям, он собирался измерить какую-то высоту в опасном месте, но был убит по воле злой судьбы, а именно: когда он высунул из-за стены голову, чтобы опустить отвес, некий священник из числа неприятелей, боявшихся изобретений Чекки, больше чем целого войска, выстрелил в него из станкового арбалета и снарядом угодил ему в голову так, что бедняга тут же и умер. Гибель и утрата Чекки сильно огорчили и все войско и всех его сограждан, но, поскольку этому ничем уже нельзя было помочь, он в своем гробу был отправлен во Флоренцию, где сестры его похоронили в церкви Сан Пьеро Скераджо, а под его мраморным изображением была помещена нижеследующая эпитафия: Fabrum magister Cicca, natus oppмdis vel obsidendis vel tuendis. hic jacet. Vixit ann. XXXXI mens. IV, dies XIV. Obiit pro patria telo ictus. Piae sorores monumentum fecerunt MCCCCLXXXVIII. (Здесь покоится начальник мастеров Чекка. который был рожден для осады и для защиты крепостей. Жил он 41 год. 4 месяца. 14 дней и пал за отечество, копьем пронзенный. Памятник ему воздвигли благочестивые сестры в 1488 году).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДОН БАРТОЛОМЕО АББАТА ИЗ САН КЛЕМЕНТЕ МИНИАТЮРИСТА И ЖИВОПИСЦА

Редко бывает, чтобы тому, кто обладает доброй душой и ведет образцовую жизнь, небо не даровало отменных друзей и почетную обитель и чтобы он за добронравие свое не заслужил себе уважение при жизни, а после смерти не вызвал по себе величайшую тоску во всяком, кто его знал. Так это было и с дон Бартоломео делла Гатта, настоятелем аббатства Сан Клементе в Ареццо, который отличался в разных областях и был человеком в высшей степени порядочным во всех своих поступках. Будучи в свое время монахом ордена камальдульцев в монастыре дельи Анджели во Флоренции, он в юности своей сделался, может быть, по тем причинам, о которых говорилось выше в жизнеописании дон Лоренцо, миниатюристом единственным в своем роде и весьма опытным в области рисунка, о чем могут свидетельствовать миниатюры, выполненные им для монахов Санта Фьора э Санта Лучилла в аретинском аббатстве, и в особенности требник, поднесенный папе Сиксту, где на первой странице молитвы о пресуществлении Даров было прекраснейшее изображение Страстей Христовых, подобных тем, что он написал для луккского собора Сан Мартино, где они и хранятся.

Вскоре после этих работ отцу этому было передано названное аббатство Сан Клементе в Ареццо аретинцем Мариотто Мальдоли, генералом камальдульцев и из того же семейства, к которому принадлежал тот Мальдоли, который подарил св. Ромуальду, основателю этого ордена, землю и угодие Камальдоли, именовавшееся в то время Мальдольским полем. В благодарность за эту бенефицию дон Бартоломео написал потом много вещей для названного генерала и его ордена. Когда же наступила чума 1468 года, во время которой, так же как это делали и многие другие, аббат сидел дома, не справляя треб, он начал писать большие фигуры, и, видя, что это у него выходит так, как ему хочется, начал выполнять кое-какие работы; и первой из них был св. Рох, которого он написал на дереве для ректоров аретинского братства и который находится ныне в приемной, где они собираются, и святой этот поручает Богоматери аретинский народ. На этой картине он изобразил площадь названного города и богоугодный дом этого братства, а также нескольких могильщиков, которые пришли погребать мертвых. Он написал также и другого св. Роха, равным образом на дереве, в церкви Сан Пьеро, изобразив город Ареццо в тогдашнем его виде, весьма отличном от теперешнего, и, наконец, еще одного, также написанного на дереве и гораздо лучше обоих вышеназванных, в приходской церкви города Ареццо в капелле Липпи, причем этот св. Рох – фигура прекрасная и редкостная, может быть, лучшая из всех когда-либо им написанных, а голова и руки его таковы, что более красивых и более естественных и быть не может. В том же городе Ареццо он написал на дереве в Сан Пьеро, обители братьев-сервитов, ангела Рафаила и там же написал портрет блаженного Якопо Филиппо из Пьяченцы.

Приглашенный после этого в Рим, он написал историю в капелле папы Сикста совместно с Лукой из Кортоны и Пьетро Перуджино, а по возвращении в Ареццо в капелле Гоццари, в Епископстве, – кающегося св. Иеронима, который, худой и бритый, с глазами, пристальнейшим образом устремленными на распятие, и бия себя в грудь, отличнейшим образом показывает, насколько любовный жар, пылающий в этой истощеннейшей плоти, способен искушать девственность. И тут же он изобразил огромнейшую скалу, а также несколько гротов, между обвалившимися камнями на которых написал несколько историй из жития этого святого, с весьма изящными небольшими фигурами. После этого в церкви Сант Агостино он написал для монахинь так называемого третьего ордена в одной из капелл фреску с изображением Венчания Богоматери, весьма одобренную и отлично выполненную, а ниже, в другой капелле, на большой доске – Успение с несколькими ангелами, прекрасно одетыми в тонкие ткани; и доска эта, написанная темперой, получила большое одобрение, и в самом деле выполнена она была с хорошим рисунком и отделана с тщательностью необыкновенной. Он же написал фреской в полутондо, что над дверями церкви Сан Донато в аретинской крепости, Богоматерь с младенцем на руках, св. Доната и св. Гвальберта, все – очень красивые фигуры. В аббатстве Санта Фьоре в названном городе его работы капелла, как войдешь в церковь через главные двери, в которой св. Бенедикт и другие святые выполнены им с большим изяществом, с хорошими приемами и с мягкостью. Равным образом написал он в одной из капелл Епископства усопшего Христа для Джентиле Урбинате, епископа аретинского, большого своего друга, с которым он почти постоянно жил в епископском дворце, а в лоджии изобразил самого епископа, своего викария, и сера Маттео Франчини, банковского нотариуса, читающего ему буллу; а также поместил там свой автопортрет и портреты нескольких каноников города. Для того же епископа он составил проект лоджии, расположенной между дворцом и епископством на одном уровне с церковью и дворцом, и посередине по поручению епископа поместил в виде капеллы его гробницу, где он должен был быть погребен после своей кончины; и выполнил уже большую часть работы, но, будучи настигнутым смертью, оставил ее незавершенной, и, хотя завещал своему преемнику ее закончить, дальше она не подвинулась, как часто бывает с работами, которые кто-нибудь в подобных случаях завещает закончить после своей смерти. Для названного епископа аббат выполнил в старом соборе прекрасную и большую капеллу, но, так как существовала она недолго, подробнее говорить об этом не стоит.

Помимо этого, он работал по всему городу в разных местах, как, например, в церкви Кармине, где выполнил три фигуры и расписал капеллу монахинь св. Орсины, а в Кастильоне д'Ареццо, в приходской церкви Сан Джулиано, написал темперой на дереве для капеллы главного алтаря образ, на котором изображены прекраснейшая Богоматерь, а также св. Юлиан и св. Михаил Архангел – фигуры, отлично выполненные и отделанные, главным образом св. Юлиан, который, вперив свой взор в Христа на руках у Богоматери, видно, сильно терзается тем, что убил отца и мать. Равным образом немного ниже в одной из капелл его работы – дверцы, которыми раньше закрывался старый орган и на которых изображены св. Михаил, признанный вещью чудесной, и спеленатый младенец на руках у женщины, совсем как живой.

В Ареццо для монахинь делле Мурате он сделал роспись капеллы главного алтаря, которая получила, безусловно, большое одобрение, в Монте Сан Савино он соорудил насупротив дворца кардинала ди Монте табернакль, почитавшийся очень красивым, а в Борго Сан Сеполькро, там, где ныне Епископство, – капеллу, принесшую ему одобрение и величайшую пользу. Был дон Клементе человеком, талант коего был способен ко всяким вещам: помимо того что он был большим музыкантом, он собственноручно делал из свинца органы, а в церкви Сан Доменико он сделал орган из картона, который до сих пор сохранил мягкий звук и правильный строй; в церкви же Сан Клементе был еще один, также его работы, расположенный наверху, клавиатура же его была внизу, на уровне хора, – предусмотрительность, несомненно, прекрасная, ибо, так как по положению монастыря монахов там было немного, ему хотелось, чтобы органист мог и петь, и играть. А так как аббат этот питал любовь к своему ордену, то, будучи истинным служителем, а не расточителем достояния Господня, он значительно улучшил сию обитель каменными постройками и росписями и, в частности, перестроил главную капеллу своей церкви и всю ее расписал, в двух же нишах по бокам ее он написал в одной св. Роха, а в другой св. Варфоломея, погибших вместе с церковью.

Возвратимся, однако, к аббату, который был монахом хорошим и добронравным, учеником же его в живописи остался после него Маттео Лапполи, аретинец, который был живописцем способным и опытным, о чем свидетельствуют работы, выполненные им собственноручно в церкви Сант Агостино, в капелле св. Себастьяна, где в нише святой этот выполнен им рельефом, кругом же написаны св. Власий, св. Рох, св. Антоний Падуанский и св. Бернардин, а в арке капеллы – Благовещение, на своде же фреской чисто написаны четыре евангелиста. Его же работы, в другой капелле, по левую руку, как войдешь в боковые двери названной церкви, фреска с Рождеством и Богоматерью, благовествуемой ангелом, в образе которого он изобразил Джулиано Баччи, в то время еще юношу очень красивой наружности, а над названными дверями снаружи он написал Благовещение со святыми Петром и Павлом по сторонам, придав лицу Богоматери черты лица матери знаменитейшего поэта мессера Пьетро Аретино. В Сан Франческо для капеллы Св. Бернардина он написал этого святого на доске так, что тот кажется живым, и так он прекрасен, что фигура эта – лучшая из всех когда-либо им написанных. В Епископстве в капелле рода Пьетрамалески он написал в раме темперой прекраснейшего св. Игнатия, а в приходской церкви, при входе в верхние двери, выходящие на площадь, – св. Андрея и св. Себастьяна; в сообществе же Троицы он с прекрасной выдумкой создал для Буонинсеньи, аретинца, произведение, которое можно причислить к лучшим, когда-либо им созданным: это Распятие над алтарем между св. Мартином и св. Рохом и с двумя коленопреклоненными фигурами внизу, одна из которых была изображена в виде бедняка, высохшего, изможденного и очень плохо одетого, от которого исходили лучи, тянувшиеся прямо к ранам Спасителя, в то время как сам святой смотрел на него весьма пристально, другая же – в виде богача, одетого в пурпур и с лицом румяным и веселым, у которого лучи, молитвенно устремленные ко Христу хоть и исходили из сердца, как у бедняка, однако явно шли не прямо к ранам Распятого, а блуждали и растекались по разным деревням и селам с многочисленными нивами, пастбищами, стадами, садами и тому подобными вещами, иные же распространялись до самого моря, указуя на суда, нагруженные товарами, иные же, наконец, доходили до неких банков, где менялись деньги. Все это было выполнено Маттео со вкусом, с хорошими приемами и с большой тщательностью, но вскоре, однако, было уничтожено при постройке одной из капелл. В приходской церкви под кафедрой он же написал для мессера Леонардо Альберготти Христа, несущего крест.

Учеником аббата Сан Клементе был равным образом один брат-сервит, аретинец, расписавший в цвете фасад дома семьи Беликини в Ареццо, а в церкви Сан Пьеро фреской две капеллы одну рядом с другой.

Учеником дон Бартоломео был также Доменико Пекори, аретинец, написавший в Сарджано на дереве темперой три фигуры, а маслом для сообщества св. Марии Магдалины хоругвь, предносимую во время процессий, отменно прекрасную, для мессера же Презентино Бисдомини в приходской церкви, в капелле св. Андрея, – образ св. Аполлонии, сходный с вышеупомянутым, но написанный на холсте. Он дописал также много вещей, остававшихся не завершенными его учителем, как, например, в церкви Сан Пьеро на дереве образ со святыми Себастьяном и Фабианом, предстоящими Мадонне, для семейства Бенуччи, а в церкви Сант Антонио он написал на дереве образ главного алтаря с весьма благостной Богоматерью и несколькими святыми; а так как названная Богоматерь, сложив руки, молится младенцу, которого она держит на коленях, он придумал изобразить коленопреклоненного ангелочка, поддерживающего сзади Господа нашего подушкой, ибо Мадонна, молясь со сложенными руками, держать его не может. В церкви Сан Джустино он расписал фреской для мессера Антонио Ротелли капеллу Волхвов, а для сообщества Богоматери в приходской церкви на огромнейшей доске изобразил Богоматерь в небесах с аретинским народом у ее ног, внизу, где многих он написал с натуры; в работе этой ему помогал один испанский живописец, который хорошо писал маслом, а помогал он ему потому, что Доменико в живописи маслом не имел такого опыта, как в темпере. С его же помощью он закончил для общества Троицы образ на дереве, с Обрезанием Господним, почитавшийся вещью очень хорошей, а в саду при церкви Санта Фьоре фреску с изображением «Не тронь меня». В конце концов он написал в соборе для мессера Донато Маринелли, примицерия, картину на дереве со многими фигурами с хорошей выдумкой и хорошим рисунком, а также большой рельефностью, которая создала ему тогда и навеки величайшую славу. Для работы этой, будучи уже глубоким стариком, Доменико пригласил сиенского живописца Капанну, мастера дельного, расписавшего в Сиене много фасадов светотенью и много досок, и, если бы жизнь его продлилась, он многого достиг бы в искусстве, судя по тому немногому, что было им создано. Для аретинского братства он сделал балдахин, расписанный маслом, – вещь богатую и дорогую. Немного лет тому назад, когда в церкви Сан Франческо устраивалось представление о св. Иоанне и св. Павле, балдахин этот был временно предоставлен для украшения рая, сооруженного под самой крышей церкви, однако от большого количества свечей вспыхнуло пламя, и балдахин сгорел вместе со всеми украшениями и с человеком, изображавшим Бога Отца, ибо он был привязан и не мог убежать, как это успели сделать «ангелы»; но пострадали от этого и зрители, которые, испугавшись пожара и в исступлении бросившись к выходу, причем каждый хотел быть первым, растоптали в давке около восьмидесяти человек. Событие это было поистине весьма прискорбным. Балдахин же впоследствии был с еще большим богатством восстановлен и расписан Джорджо Вазари.

Потом Доменико занялся изготовлением витражей, и в соборе было три его работы, но во время войн они были разбиты артиллерией.

Его же учеником был Анджело ди Лорентино, живописец, обладавший весьма отменным талантом. Он расписал арку над дверями церкви Сан Доменико и, если бы ему помогали, сделался бы отменнейшим мастером.

Умер аббат восьмидесяти трех лет и оставил незавершенным храм Ностра Донна делле Лакриме, модель которого он сделал, но который был впоследствии достроен разными другими мастерами.

Итак, он заслуживает восхваления как миниатюрист, архитектор, живописец и музыкант. Монахами его ему была воздвигнута гробница в церкви Сан Клементе, его аббатстве, и работы его в названном городе настолько всегда высоко ценились, что над гробницей его можно прочесть следующие стихи:

Pingebat docte Zeusis, condebat et aedes

Nicon: Pan capripes, fistula prima tua est.

Non tamen ex vobis mecum certaverit ullus:

Quae tres fecistis, unicus haec facio.

(Зевксис картины писал, созидались Никоном храмы.

Пан козлоногий в лесах на свирели первой играл.

Кто же, однако, из них со мною соперничать мог бы?

Всё, что они втроем, – делаю я один).

Умер он в 1461 году, внеся в искусство миниатюрной живописи ту красоту, которую мы видим во всех его вещах, о чем могут свидетельствовать несколько листов его работы, находящиеся в нашей книге. Позднее его приемам подражали Джироламо Падуанский в миниатюрах нескольких книг, находящихся в церкви Санта Мариа Нуова во Флоренции, Герардо, флорентийский миниатюрист, и Аттаванте, которого звали также Ванте и о работах которого и в особенности о тех, что находятся в Венеции, говорилось в другом месте, где мы дословно приводили сообщение, присланное нам из Венеции несколькими благородными господами, сделав это для их удовлетворения, ибо они положили много трудов, чтобы найти все то, о чем они пишут; мы же потому ограничились полным пересказом их записки, что не могли составить себе собственного суждения о том, чего не видели.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ГЕРАРДО ФЛОРЕНТИЙСКОГО МИНИАТЮРИСТА

Из всех творений, создаваемых навечно при помощи красок, ничто поистине не сопротивляется натиску ветров и вод лучше мозаики. И это хорошо знал в свои времена во Флоренции Лоренцо Старший деи Медичи, который, будучи человеком умным и знатоком свидетельств древности, пытался снова ввести в употребление то, что многие годы оставалось погруженным во тьму, а так как он очень любил живопись и скульптуру, то не мог не любить и мозаику. И вот, видя, что Герардо, который был тогда миниатюристом и, обладая пытливым умом, исследовал трудности этого дела, Лоренцо, будучи человеком всегда готовым помочь тем, в ком он видел какие-либо семена и зачатки ума и таланта, оказал ему большое покровительство. И потому, соединив его с Доменико Гирландайо, он поручил попечителям собора Санта Марна дель Фьоре дать им заказ на капеллы с крестовыми сводами и перво-наперво на капеллу св. Даров, где покоятся мощи св. Зиновия. И Герардо, придав своему дарованию большую гибкость, создал бы совместно с Доменико чудеснейшие вещи, о чем можно судить по началу работы в названной капелле, оставшейся незавершенной, если бы только не помешала этому смерть.

Помимо занятий мозаикой Герардо был прелестнейшим миниатюристом, но писал также и крупные фигуры на стене: так, за воротами алла Кроче им собственноручно расписан фреской табернакль, а другой есть во Флоренции в конце Виа Ларга, весьма одобрявшийся. А на стене церкви Сан Джильо, при больнице Санта Марна Нуова, он написал в нижней ее части под историями из жизни Лоренцо ди Биччи историю освящения этой церкви папой Мартином V, как этот папа постригает настоятеля больницы и дарует ему многочисленные привилегии; в истории этой гораздо меньше фигур, чем, казалось, это было нужно, так как она во время написания была частично закрыта табернаклем с Богоматерью, который недавно убрал дон Изидоро Монтагуто, последний настоятель этой больницы, при переделке главных дверей больничного здания, и не достававшая часть этой истории была дописана Франческо Брини, молодым флорентийским живописцем.

Возвратимся, однако, к Герардо: почти что невозможно представить себе, чтобы даже очень опытный мастер и то лишь с превеликим трудом и стараниями мог сделать то, что сделал он в этом произведении, великолепно выполненном фреской. В той же больнице Герардо украсил для церкви миниатюрами бесчисленное множество книг, а также несколько для Матвея Корвина, венгерского короля, которые, однако, по случаю смерти короля вместе с книгами, написанными Ванте и другими мастерами, работавшими для короля во Флоренции, были приобретены великолепным Лоренцо деи Медичи и включены в число столь прославленных и заготовленных для библиотеки, выстроенной позднее папой Климентом VII и теперь открытой для всеобщего пользования по распоряжению герцога Козимо. Превратившись же, как сказано, из миниатюриста в живописца, он помимо названных работ изобразил на большом картоне несколько крупных фигур евангелистов, которых он собирался выполнить мозаикой в капелле св. Зиновия. И еще до того, как он получил от великолепного Лоренцо деи Медичи заказ на названную капеллу, он, дабы показать, что знает толк в мозаичных работах и может обойтись без сотрудника, выполнил большую голову св. Зиновия в естественную величину, которая осталась в соборе Санта Марна дель Фьоре и выставляется в самые торжественные дни на алтаре названного святого или в другом месте как произведение редкостное.

В то время, когда Герардо работал над этими вещами, во Флоренции было получено несколько гравюр в немецкой манере, выполненных Мартином и Альбертом Дюрером, и, так как этот вид резьбы ему очень понравился, он сам начал гравировать резцом и отличнейшим образом воспроизвел некоторые из этих листов, как это можно видеть по отдельным образцам, имеющимся в нашей книге вместе с несколькими рисунками его же работы. Герардо написал много картин для других городов, на одной из которых, находящейся в Болонье в церкви Сан Доменико, в капелле св. Екатерины Сиенской, святая эта очень хорошо написана. А в церкви Сан Марко во Флоренции он написал над иконой Прощения полутондо, заполненное весьма изящными фигурами. Но, чем больше нравился он другим, тем меньше удовлетворяли его самого все его работы, за исключением мозаичных, ибо в этом роде живописи он скорее соперничал, чем сотрудничал с Доменико Гирландайо. И если бы он прожил дольше, то достиг бы в этой области наивысшего совершенства, ибо трудился в ней с охотой и открыл большую часть секретов, важных для этого искусства.

Некоторые предполагают, что Аттаванте, или же Ванте, флорентийский миниатюрист, о котором выше упоминалось в разных местах, был учеником Герардо, так же как и флорентийский миниатюрист Стефано, однако я уверен в том, что, поскольку оба они жили в одно и то же время, Аттаванте был скорее другом, товарищем и сверстником Герардо, чем его учеником. Умер Герардо в весьма преклонных годах, завещав своему ученику Стефано все, что имело отношение к искусству. Стефано вскоре после этого занялся архитектурой, передав искусство миниатюры и все, что с ним связано, Боккардино Старшему, украсившему миниатюрами большинство книг, находящихся во Флорентийском аббатстве. Умер Герардо шестидесяти трех лет, и работал он примерно в 1470-х годах спасения нашего.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДОМЕНИКО ГИРЛАНДАЙО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Доменико ди Томмазо дель Гирландайо, которого по совершенству, величию и обилию его творений можно назвать одним из главных и наиболее превосходных мастеров своего века, был самой природой предназначен стать живописцем, и потому, несмотря на противодействие своих воспитателей (что часто препятствует вызреванию наилучших плодов наших талантов, занимая их тем, к чему они неспособны, и отвлекая их от того, чем они были вскормлены самой природой), он, следуя природному предрасположению, стяжал себе величайшую славу на пользу искусству и своим близким и на радость своему веку.

Он был отдан отцом в обучение ювелирному делу, в котором тот был мастером более чем толковым, выполнившим в свое время большую часть серебряных приношений, хранившихся ранее в шкафу обители Аннунциаты, а также серебряные светильники тамошней капеллы, погибшие во время осады города в 1529 году. Томмазо был первым, выдумавшим и пустившим в оборот украшения, которые носят на голове флорентийские девушки и которые называют гирляндами, за что он и получил имя Гирландайо, причем не только за то, что был первым их изобретателем, но и за то, что сделал их бесчисленное множество и редкой красоты, так что нравились, по-видимому, только те, что выходили из его мастерской. Приписанный таким образом к ювелирному делу, но не испытывая к нему никакой склонности, Доменико не переставал заниматься рисованием. Действительно, несмотря на то, что в юности он и был ювелиром, в живописи природа одарила его духовным совершенством и чудесным и безупречным вкусом, поэтому, постоянно упражняясь в рисунке, он достиг в нем такой живости, быстроты и легкости, что, работая у ювелира, он, по словам многих, зарисовывал всякого, кто только ни заходил в мастерские, схватывая сходство на лету, о чем свидетельствуют также и бесчисленные портреты в его работах, обладающие живейшим сходством. Первые его живописные работы находятся в церкви Оньисанти в капелле рода Веспуччи, где он написал Усопшего Христа с несколькими святыми, а над одной из арок – Мадонну Милосердную, где изображен Америго Веспуччи, плававший в Индию; в трапезной же названной обители он написал фреской Тайную вечерю. В Санта Кроче при входе в церковь, по правую руку, он изобразил житие св. Павлина. И вот, после того как он уже завоевал себе величайшую славу и приобрел известность, он для Франческо Сассетти в церкви Санта Тринита расписал капеллу историями из жития св. Франциска, чудесно написанными и выполненными изящно, чисто и с любовью. На этой фреске он воспроизвел с натуры мост Санта Тринита вместе с палаццо Спини, причем на первой стене он показал, как св. Франциск появляется в воздухе и воскрешает мальчика и как женщины, присутствующие при этом чуде, испытывают смертельную скорбь при виде его похорон и радость и удивление – при виде его воскрешения. Он изобразил там весьма естественно и братию, выходящую из церкви за крестом и шествующую вместе с могильщиками на его похороны, а также и другие удивленные фигуры, доставляющие зрителю немалое удовольствие; и там же – портреты Мазо дельи Альбицци, мессера Аньоло Аччайуоли, мессера Палла Строцци, знатных граждан, часто упоминающихся в летописях этого города. На другой стене он изобразил, как св. Франциск в присутствии викария отказывается от наследства Пьетро Бернардоне, отца своего, и надевает рясу из мешковины, опоясываясь веревкой, а на средней стене – как он отправляется в Рим к папе Гонорию, дабы тот подтвердил его устав, и в январе подносит розы этому первосвященнику. В этой истории он изобразил залу консистории с восседающими кругом кардиналами, а также поднимающиеся туда ступени, показав на них несколько поясных фигур, написанных с натуры, и расположив ряд балясин вдоль лестницы, в числе этих фигур он изобразил портрет великолепного Лоренцо Старшего деи Медичи. Написал он там также, как св. Франциск получает стигматы, а на последней истории – как он умирает и как братия его оплакивает, причем один брат целует ему руки, и это выражено так, что лучше в живописи изобразить невозможно, а кроме того, есть там отпевающий его епископ в облачении, с очками на носу, и только потому, что его не слышишь, понимаешь, что он написан. По обе же стороны алтарного образа он написал фреской на стене обрамленные портреты: с одной стороны – коленопреклоненного Франческо Сассетти, а с другой – мадонны Неры, его жены, а также портреты их детей (поместив их, однако, в верхней истории, там, где воскресает мальчик), с несколькими молодыми красавицами из того же семейства, имен которых я не мог определить, в модных одеждах того времени, и все это доставляет зрителю немалое удовольствие. Сверх того он написал на своде четырех сивилл, а снаружи капеллы, над аркой ее переднего фасада, он написал в орнаментальном обрамлении историю с Тибуртинской сивиллой, заставляющей императора Октавиана поклониться Христу; работа эта в отношении фресковой живописи выполнена очень умело и радует своим прекрасным колоритом. Все в целом он дополнил алтарным образом Рождества Христова, написанным на доске темперой и восхищающим любого знатока. На этой картине он изобразил самого себя и написал несколько пастухов, головы которых почитаются поистине божественными. В нашей книге есть выполненные светотенью его прекрасные рисунки к Тибуртинской сивилле и другим частям этой росписи, и в частности перспектива моста Санта Тринита.

Для братьев во Христе он написал образ для главного алтаря с несколькими коленопреклоненными святыми, а именно св. Юстином, епископом Вольтерры, давшим название этой церкви, св. Зиновием, епископом Флоренции, архангелом Рафаилом и св. Михаилом, закованным в прекраснейшие латы, а также и другими святыми. Доменико поистине достоин похвалы за то, что он в этой вещи был первым, кто стал красками изображать золотые узоры и украшения, что до его времени не было принято, и почти везде отказался от позолоты впротравку или на болусе, что более приличествовало знаменщикам, чем хорошим мастерам. Но еще прекраснее остальных фигур Богоматерь с младенцем на руках и четырьмя ангелочками кругом. Эта доска, лучше которой темперой написать было бы невозможно, была помещена тогда за воротами Пинта, в церкви названных братьев, но так как церковь позднее была разрушена, о чем будет сказано в другом месте, то доска ныне находится в церкви Сан Джованнино, у ворот Сан Пьер Гаттолини, там, где ныне монастырь того же ордена. В церкви же в Честелло он расписал доску, законченную Давидом и Бенедетто, его братьями, с Посещением Богоматери, где некоторые головы женщин исключительно прекрасны и изящны. В церкви Инноченти он написал темперой на дереве волхвов, весьма одобренных. Прекраснейшие головы как у молодых, так и у старых отличаются там разнообразием лиц и выражений, и в особенности в лице Богоматери проявляется та благородная красота и грация, какие только доступны искусству при изображении Матери Сына Божьего. А в церкви Сан Марко на алтарной перегородке – еще одна им написанная доска, в трапезной же – Тайная вечеря, и та и другая написаны очень тщательно. В доме Джованни Торнабуони столь же тщательно написано тондо с историей волхвов, а в Малой больнице для Лоренцо деи Медичи Старшего – история Вулкана, где много обнаженных фигур куют стрелы для Юпитера. Во Флоренции, в церкви Оньисанти, он, соревнуясь с Сандро Боттичелли, написал фреской св. Иеронима, того, что ныне возле двери, ведущей к хору, а вокруг него он изобразил множество всяких инструментов и книг, которыми пользуются ученые. По случаю переноса монахами хора на другое место, фреска эта, так же как и фреска Сандро Боттичелли, была перевязана железными полосами и перенесена без повреждений на середину церкви в те самые дни, когда жизнеописания эти печатались во второй раз. Он расписал также арку над дверями в церкви Санта Мариа Уги и небольшой табернакль для цеха льнопрядильщиков; а также в той же церкви Оньисанти – весьма прекрасного св. Георгия, убивающего змия. И он действительно отлично знал способы стенной живописи и владел ими с большой легкостью, будучи тем не менее очень вылощенным в своих композициях.

Когда он после этого был приглашен папой Сикстом IV в Рим для росписи его капеллы совместно с другими мастерами, он написал там, как Христос призывает к себе от сетей Петра и Андрея, а также Воскресение Иисуса Христа, большая часть которого теперь погибла, так как находилась над дверью, где пришлось перекладывать обрушившийся архитрав.

В эти самые времена жил в Риме Франческо Торнабуони, почтенный и богатый купец и большой друг Доменико. Когда в родах умерла его жена, как об этом будет рассказано в жизнеописании Андреа Верроккио, он, дабы почтить ее, как приличествовало их благородному званию, заказал ей гробницу в церкви Минервы и, кроме того, пожелал, чтобы Доменико расписал всю стену там, где она была погребена, а также выполнил бы для этой же гробницы темперой небольшую картину на дереве. Доменико написал там на стене четыре истории: две из жития св. Иоанна Крестителя и две из жизни Богоматери, кои по заслугам получили тогда большое одобрение. И Франческо проявил по отношению к Доменико такую любезность, что, когда тот возвращался во Флоренцию с почестями и деньгами, он рекомендовал его письмом Джованни, своему родственнику, написав ему, как хорошо Доменико обслужил его своей работой и как он угодил папе своими росписями. Услышав об этом, Джованни начал думать о том, как бы занять его какой-нибудь великолепной работой, дабы прославить свою собственную память, а Доменико доставить и выгоду, и славу.

Как раз в это время случилось так, что в Санта Мариа Новелла, монастыре братьев-проповедников, главная капелла, расписанная когда-то Андреа Органьей, во многих местах пострадала от воды из-за плохой крыши над сводом. И потому уже многие граждане собирались восстановить ее или, по крайней мере, заново ее расписать. Однако патроны капеллы, принадлежавшие к семейству Риччи, упорно на это не соглашались, не имея на то достаточно средств и не желая уступить эту работу кому-нибудь другому, чтобы не потерять право патроната и право поместить там свой герб, перешедшие к ним от предков.

И вот Джованни, которому хотелось, чтобы Доменико его увековечил, принялся за это дело и, испробовав различные пути, в конце концов обещал Риччи, что возьмет на себя все расходы, вознаградит их в какой-то степени и поместит их герб на самом видном и почетном месте, какое только было в этой капелле. На этом они и сошлись, и, когда был составлен договор со строгим соблюдением условий, изложенных выше, Джованни заказал Доменико эту работу с теми же историями, что были изображены там и раньше; и цена была установлена в одну тысячу двести больших золотых дукатов, а в том случае, если работа понравится, – на двести дукатов больше.

И вот Доменико приступил к работе и без единой передышки закончил ее в четыре года. Это произошло в 1485 году, к величайшему удовлетворению и удовольствию Джованни, который, признавая, что требования его исполнены, и сознаваясь откровенно, что Доменико заработал двести дукатов лишку, попросил сделать ему поблажку и удовлетвориться первоначальной платой. И Доменико, ценивший славу и честь больше богатства, тотчас же уступил ему всю надбавку, заявив, что ему гораздо дороже удовлетворить заказчика, чем полностью все получить. Тут же Джованни заказал два больших герба из камня, один Торнаквинчи, другой Торнабуони, чтобы их поместить на столбах снаружи перед этой капеллой, а в арке другие гербы названного семейства, разделившегося на несколько фамилий с несколькими гербами; а именно, помимо двух названных, – гербы Джакинотти, Пополески, Маработтини и Кардинали. А когда после этого Доменико написал алтарный образ в золотой раме, то для полноты впечатления он распорядился под одной из арок поставить великолепнейший табернакль для св. Даров, на фронтоне которого сделал щиток в четверть локтя с гербом названных патронов, то есть Риччи. Но, когда открыли капеллу, тут-то и началось, так как Риччи с большим шумом стали разыскивать свой герб и в конце концов, не обнаружив его, отправились в правление Восьми, потрясая договором. На это Торнабуони стали доказывать, что герб помещен на самом видном и почетном месте, и, хотя те кричали, что его не видно, им было заявлено, что они неправы и что, поскольку герб находится на столь почетном месте – подле св. Даров, – они должны быть довольны. На этом магистрат и порешил, и герб остался там, где мы его и поныне видим. Если же кому-нибудь покажется, что все это не имеет отношения к жизнеописанию, которое мы пишем, пусть не досадует, ибо это и так уже было на кончике моего пера и послужит хотя бы для доказательства того, как бедность становится жертвой богатства и как богатство, сочетаясь с предусмотрительностью, достигает, не опорочив своих целей, всего, что оно только захочет.

Возвратимся, однако, к прекрасным творениям Доменико: прежде всего к капелле этой, на своде ее находятся четыре Евангелиста больше натуральной величины, а на оконной стене – истории из жития св. Доминика и св. Петра-мученика, а также св. Иоанн в пустыне, а над окнами – Богоматерь, благовествуемая ангелом со многочисленными коленопреклоненными святыми – покровителями Флоренции; у ног же ее изображены с натуры Джованни Торнабуони по правую руку и жена его по левую, которые, как говорят, очень похожи. На правой стене – семь историй из жизни Богоматери, распределенные так: шесть внизу, заполняющие своими прямоугольниками целиком всю стену, последняя же наверху, шириной в две нижние истории, занимает всю арку свода; а налево столько же историй из жития св. Иоанна Крестителя.

На первой истории правой стены изображено, как Иоаким изгоняется из храма; на лице его выражено терпение, на других же лицах – презрение и ненависть, питавшиеся иудеями к тем, кто приходил в храм, будучи бездетным. На этой истории, с той стороны, что ближе к окну, четыре человека написаны с натуры, из которых один, а именно старый, безбородый, в красном капюшоне – Алессо Бальдовинетти, учитель Доменико в живописи и мозаике; другой – с длинными волосами, подбоченившийся одной рукой, в голубом камзоле под красным плащом – сам Доменико, автор работы, написавший сам себя в зеркало; а тот, у кого черная грива и толстые губы, – Бастьяно из Сан Джиминьяно, его ученик и зять, тот же, что повернулся спиной, с беретом на голове, – Давид Гирландайо, живописец, его брат; все они, как говорят их знавшие, действительно очень похожи и совсем как живые.

На второй истории – Рождество Богородицы, выполненное с большой тщательностью; в числе прочих примечательных его особенностей есть окно, находящееся в перспективно построенном помещении, освещающее спальню и вызывающее обман зрения у всякого, кто на него смотрит. Помимо этого, он изобразил св. Анну, возлежащую на постели, и навещающих ее женщин, разместив тут же несколько других женщин, с большой заботливостью купающих Мадонну: кто льет воду, кто готовит пеленки, кто занят одним делом, а кто – другим, и, в то время как каждая занята своим, одна из них держит ребенка на руках и, делая гримасу, смешит его с женственной грацией, поистине достойной творения, подобного этому, не говоря уже о многих других чувствах, выражаемых каждой фигурой.

На третьей истории, то есть на первой в следующем снизу ряду, изображено, как Богоматерь поднимается по ступеням храма, и показаны разные постройки, которые очень правильно удаляются от глаза, а кроме того, и обнаженная фигура, за которую его хвалили, так как это было редкостью и этим еще не владели, хотя он и не достиг в ней полного совершенства, какое мы видим в тех фигурах, которые были сделаны в наши времена.

Рядом находится Обручение Богоматери, где он показал гнев, коим разражаются те, кто ломает ветки, которые у них не расцвели, как у Иосифа; в истории этой множество фигур, расположенных в соответствующем им архитектурном окружении.

На пятой мы видим прибытие волхвов в Вифлеем с большим количеством людей, лошадей, верблюдов и всего прочего; история эта, несомненно, отвечает тому, что изображает.

А рядом с ней на шестой – жестокая и нечестивая расправа, учиненная Иродом над невинными младенцами, где прекраснейшим образом изображена свалка женщин с солдатами, убивающими младенцев, и с топчущими их лошадьми. И, по правде говоря, это лучшая из всех историй, которые там можно увидеть, ибо написана она со вкусом, талантом и большим искусством. В ней выражена нечестивая воля тех, кто по приказу Ирода, невзирая на матерей, избивает этих бедных деток, среди которых мы видим одного, еще не оторвавшегося от материнской груди, умирающего от ран, нанесенных ему в горло, и потому не столько сосущего, сколько пьющего больше крови, чем молока; и все это действительно отвечает своей природе и способно в той манере, в какой оно выражено, снова пробудить давно умершую жалость. Есть там и один солдат, насильно отнявший ребенка: убегая с ним, он прижимает его к груди, чтобы его задушить, мать же вцепилась ему в волосы с величайшей яростью, так что он выгибает спину дугой, и это сделано так, что мы видим в них три различных великолепно выраженных состояния: одно из них – это смерть ребенка, который задыхается у нас на глазах, другое – жестокость солдата, который, чувствуя, что его тянут столь необычным образом, явно одержим порывом выместить это на младенце; третье – это состояние матери, которая при виде умирающего сына с неистовством и скорбью и негодованием старается не отпустить злодея безнаказанным. Словом, нечто скорее достойное философа, поражающего своим глубокомыслием, чем живописца. Однако там выражены и многие другие переживания, и, кто бы на это ни взглянул, без сомнений, признает, что мастер этот был выдающимся для своего времени.

На седьмой, вдвое более широкой истории, расположенной выше и занимающей арку свода, изображено Успение Богоматери и ее Вознесение с бесчисленным множеством ангелов и с бесконечными фигурами, с пейзажами и прочими околичностями, которыми столь щедро изобилует его легкая и испытанная манера.

На другой стене, там, где истории из жития св. Иоанна, в первой истории Захария приносит жертву в храме, ангел же является и лишает его речи за то, что тот ему не верит. В этой истории, чтобы показать, что на жертвоприношение в храме всегда собираются лица самые знатные и чтобы вся история была более торжественной, он изобразил большое число флорентийских граждан, управлявших в то время этим государством, и в частности всех, принадлежавших к семейству Торнабуони – и молодых, и старых. Помимо этого, чтобы показать, что в ту пору процветала доблесть всякого рода и главным образом в науках, он изобразил внизу четыре беседующие в своем кругу поясные фигуры самых ученых людей, какие только нашлись в те времена во Флоренции, а именно следующие: первый, в одеянии каноника, – мессер Марсилио Фичино; второй, в красном плаще и с черной повязкой на шее, – Кристофано Ландино, к которому обращается Дмитрий Грек, а между ними со слегка приподнятой рукой – мессер Анджело Полициано, и все они как живые и очень выразительны.

А рядом с этой историей, на второй, изображено Посещение Богоматери св. Елизаветой в сопровождении многочисленных дам в тогдашних одеждах, и среди них Джиневра де'Бенчи, красивейшая девушка того времени.

На третьей истории, что над первой, изображено Рождество св. Иоанна, где подмечена следующая прекраснейшая подробность – в то время как св. Елизавета возлежит на своем ложе и в то время как несколько соседок пришли навестить ее, а кормилица сидит возле ребенка, одна женщина с радостью приглашает этих женщин взглянуть на новость, совершившуюся с хозяйкой дома, несмотря на ее старость, и, наконец, еще одна очень красивая женщина по флорентийскому обычаю несет на голове сельские плоды и сосуды с вином.

Рядом, на четвертой истории, Захария, еще немой, поражен, но не смущен тем, что от него родился этот мальчик, и, в то время как его спрашивают об имени, пишет у себя на коленях, устремив взор на сына, которого держит на руках женщина, почтительно стоящая перед ним на коленях, и выводит пером на листе: «Нарекут его Иоанном», – к немалому удивлению многочисленных других фигур, которые словно сомневаются, правда это или нет.

Далее следует пятая, где Иоанн проповедует толпе, и в этой истории выражено внимание народа, слышащего нечто новое, и главным образом в лицах книжников, слушающих Иоанна, по определенным выражениям лиц которых видно, что они насмехаются над новым законом и, более того, ненавидят его; и тут же стоят и сидят мужчины и женщины разнообразной наружности.

На шестой мы видим крещение св. Иоанном Христа, в благоговении которого художник выразил всю полноту веры, требуемую этим таинством; а чтобы показать всю силу его воздействия, он изобразил тут же многих, уже совсем раздетых и разутых в ожидании крещения, на чьих лицах запечатлелись и вера и желание, и среди них – одного, который снимает башмак и который – сама готовность.

На последней, то есть в арке около свода, – роскошный пир Ирода и танец Иродиады, с бесчисленными слугами, выполняющими в этой истории разнообразные обязанности, не говоря о величественности построенного в перспективе помещения, обнаруживающего доблесть Доменико, так же как и все вышеописанные его фрески.

Темперой он выполнил отдельно стоящий алтарный образ и другие фигуры в шести рамках, которые помимо Богоматери, восседающей в воздухе с сыном на руках, и других окружающих ее святых, помимо св. Лаврентия и св. Стефана, совсем живых, св. Викентия и св. Петра-мученика, только что не говорят. Образ этот из-за смерти Доменико частично оставался незавершенным; правда, многое он уже успел сделать, но не хватало только некоторых фигур с обратной стороны, где Воскресение Христово, и трех фигур в упомянутых рамках, и все это закончили после него Бенедетто и Давид, его братья. Капелла эта почиталась произведением прекраснейшим, величественным, стройным и нарядным за живость красок, за мастерство и чистоту их наложения на стену и за то, что почти ничего не переписывалось посуху, не говоря уже о выдумке и композиции. И действительно, Доменико заслуживает величайшей похвалы в любом отношении, и главным образом за живость лиц, которые, будучи написаны с натуры, представляют для потомков живейшие образы многих знаменитых лиц.

И для того же Джованни Торнабуони он расписал в Кассо Макерелли, его вилле, недалеко от города, капеллу на реке Терцолле, полуразрушенную ныне из-за близости реки; хотя много лет и простояла она без крыши, омываемая дождями и палимая солнцем, все же сохранилась так, будто была под крышей; вот чего стоит работа фреской, если работать хорошо и с толком и не переписывать посуху. Он написал также во дворце Синьории, в той зале, где находятся чудесные часы Лоренцо делла Вольпайя, много фигур флорентийских святых с великолепнейшими архитектурными украшениями.

И такова была его любовь к работе и к тому, чтобы угодить каждому, что он велел своим подмастерьям принимать любой заказ, с которым приходили в мастерскую, говоря, что пускай это даже будут гирлянды для женских корзинок и что, если они не захотят их делать, он будет расписывать их сам, так, чтобы никто не уходил из его мастерской недовольным. Очень ему докучали домашние заботы, и потому он возложил все художественные обязательства на своего брата Давида, говоря ему: «Предоставь работу мне, а ты хлопочи, ибо теперь, когда я начал понимать толк в этом искусстве, мне жалко, что я не получал заказа расписать историями сплошь все стены, опоясывающие город Флоренцию», – обнаруживая этим непреклоннейшую волю и решительность в каждом своем действии.

В Лукке, в церкви Сан Мартино, он написал на дереве святых Петра и Павла. В аббатстве Сеттимо за Флоренцией он расписал фреской стену главной капеллы, а на алтарной преграде темперой две доски. Во Флоренции он выполнил также много тондо, картин и различных живописных работ, которых, впрочем, не видно, ибо они находятся в частных домах. В Пизе он расписал нишу за главным алтарем собора и работал во многих местах в этом городе, как, например, на стене попечительства, где король Карл, изображенный с натуры, заступается за Пизу, а в церкви Сан Джироламо для братьев во Христе он написал на дереве темперой образ главного алтаря и еще один. Там же его же работы картина с изображением св. Роха и св. Себастьяна, пожертвованная кем-то из Медичи отцам этого братства, которые впоследствии потому и приписали на ней герб папы Льва X. Говорят, что, когда он рисовал древности Рима – арки, термы, колонны, цирки, обелиски, амфитеатры и акведуки, – он был настолько уверенным в своем рисунке, что изображал их на глаз, без линейки, циркуля или обмеров, а когда их измеряли, после того как он их нарисует, все оказывалось совершенно правильным, словно он их измерил. Рисуя же на глаз Колизей, он изобразил у его подножия стоящую фигуру, по размерам которой он определял размеры всего сооружения, и, когда мастера после его смерти их проверили, они оказались совершенно правильными.

В больнице Санта Марна Нуова, на кладбище над воротами он написал фреской прекраснейшего св. Михаила в доспехах и с такими отблесками на латах, которые до него редко изображались; а в аббатстве Пассиньяно, обители монахов Валломброзы, он кое-что сделал совместно со своим братом Давидом и Бастьяно да Сан Джиминьяно, которых монахи до прибытия Доменико кормили плохо, так что они обратились к аббату с просьбой содержать их лучше, говоря, что неприлично, мол, обращаться с ними как с чернорабочими. Аббат обещал выполнить их просьбу, оправдываясь, что это происходило больше по невежеству прислужников, чем по злонамеренности. Приехал Доменико, и все-таки все продолжалось по-старому, и потому Давид, еще раз обратившись к аббату и извинившись, сказал, что делает это не из-за себя, а из-за заслуг и доблести своего брата. Но аббат, будучи невеждой, другого ответа не дал. И вот вечером, когда они сели за ужин, вошел прислужник с подносом, заставленным мисками с бурдой для нищих, то есть все было так, как и раньше. Тогда Давид, охваченный гневом, вылил суп на монаха и, схватив хлеб, лежавший на столе, швырнул им в него и угодил так, что его унесли в келью еле живого. Аббат, который был уже в постели, вскочил и прибежал на шум, так как подумал, что монастырь рушится, и, обнаружив, что с монахом неладно, стал препираться с Давидом. Разъяренный Давид ответил ему, чтобы он убирался вон и что талант Доменико стоит больше, чем все аббаты, какие только когда-либо были в этом монастыре, такие же свиньи, как и он. Только тогда опомнился аббат и с этого часа постарался обращаться с ними, как с достойными людьми, какими они и были.

Закончив работу, Доменико возвратился во Флоренцию и для синьора Карпи расписал доску, другую же отослал в Римини синьору Карло Малатесте, который поместил ее в своей капелле в церкви Сан Доменико. Доска эта с тремя прекраснейшими фигурами и с мелкими историями внизу была исполнена темперой, сзади же были изображены бронзовые фигуры, исполненные с отличнейшим рисунком и с величайшим искусством. Две другие доски он расписал в аббатстве Сан Джусто ордена камальдульцев, что за Вольтеррой; доски эти, поистине прекрасные, заказал ему великолепный Лоренцо деи Медичи, ибо это аббатство было тогда на попечении Джованни, кардинала деи Медичи, его сына, будущего папы Льва. Аббатство это несколько лет тому назад было возвращено названной конгрегации камальдульцев достопочтеннейшим мессером Джованни Баттистой Бава из Вольтерры, который равным образом был его попечителем.

После этого Доменико был приглашен в Сиену, где он взялся украсить мозаикой фасад собора при посредничестве Лоренцо деи Медичи, который внес как поручитель за эту работу двадцать тысяч дукатов. Работать он начал в хорошем расположении духа и в наилучшей манере, но, настигнутый смертью, оставил работу незавершенной, точно так же как из-за смерти вышеназванного великолепного Лоренцо осталась незавершенной во Флоренции капелла св. Зиновия, которую Доменико начал отделывать мозаикой в сотрудничестве с миниатюристом Герардо. Работы Доменико над боковой дверью собора Санта Мариа дель Фьоре, что выходит к сервитам, – прекраснейшее мозаичное Благовещение, лучше которого не увидишь и у новых мастеров мозаики. Доменико говаривал что живопись – это рисунок, а что настоящая живопись – это мозаика.

Сотрудником его был обучавшийся у него Бастьяно Майнарди из Сан Джиминьяно, ставший во фресках весьма опытным мастером этой манеры; почему, когда он от правился с Доменико в Сан Джиминьяно, они расписали там вместе капеллу св. Фины – прекраснейшее произведение. И за услужливость и учтивость Бастьяно, а также за его примерное поведение Доменико решил, что он достоин получить в жены его сестру, и так дружба их превратилась в родство благодаря великодушию любезного мастера, вознаградившего ученика за таланты, приобретенные им в трудах художественных. Доменико поручил названному Бастьяно, оставив, однако, за собой исполнение картонов, написать в церкви Санта Кроне в капелле семейств Барончелли и Бандини Богоматерь, возносящуюся на небо, а внизу св. Фому, обретающего пояс, и фреска получилась прекрасной. Кроме того, Доменико и Бастьяно вместе расписали в Сиене одну из колонн в палаццо Спанокки многочисленными историями темперой с небольшими фигурами, а в Пизе помимо вышеупомянутой ниши в соборе – всю арку той же капеллы, заполнив ее ангелами, а равным образом дверцы, замыкающие орган, и начали отделывать позолотой потолок. Когда после этого они собирались приступить к крупнейшим работам в Пизе и в Сиене, Доменико заболел такой злой горячкой, что зараза эта в пять дней лишила его жизни. Когда он занемог, Торнабуони прислал ему в дар сто золотых дукатов в знак дружбы и за преданность и услуги, которые Доменико оказывал постоянно Джованни и всему этому семейству. Прожил Доменико сорок четыре года и со слезами великими и жалостными воздыханиями Давида и Бенедетто, его братьев, и Ридольфо, его сына, после пышных похорон был погребен в церкви Санта Мариа Новелла, и потеря эта весьма опечалила друзей его. Также и многие превосходные чужеземные живописцы, услышав о его смерти, писали его родственникам, выражая соболезнование по поводу жесточайшей его смерти. Из учеников его остались Давид и Бенедетто Гирландайо, Бастьяно Майнарди из Сан Джиминьяно, а также Микеланджело Буонарроти, флорентинец, Франческо Граначчо, Никколо Чеко, Якопо дель Тедеско, Якопо дель Индако, Бальдино Бальдинелли и другие мастера, все флорентинцы. Скончался он в 1493 году.

Доменико обогатил искусство живописи мозаикой, работая более по-новому, чем кто-либо в Тоскане из бесчисленного множества мастеров, испытавших себя в этом деле, о чем свидетельствуют созданные им произведения, хотя их и немного. И потому за такое обогащение искусства и за память, которую он в нем оставил, Доменико в наивысшей степени достоин почитания и посмертной славы, поистине беспримерной.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АНТОНИО И ПЬЕРО ПОЛЛАЙОЛО ФЛОРЕНТИЙСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ И СКУЛЬПТОРОВ

У многих, которые по своей душевной робости начинают с вещей незначительных, со временем вместе с умением настолько возрастает и смелость, и настолько возрастают их силы и мастерство, что, поднявшись до более высоких задач, они в прекраснейших своих помыслах возносятся чуть ли не до небес. И вот очень часто, взлелеянные судьбой, они встречают на своем пути доброго государя, который, оценив их заслуги, считает своим долгом столь щедро вознаграждать их за труды, что и потомки всячески испытывают на себе и пользу, и преимущество от этих благодеяний. Поэтому такие люди шествуют по стезе жизни, овеянные такой славой, что оставляют после себя в этом мире памятные знаки тех восторгов, которые они вызывали, как это и было с Антонио и Пьеро дель Поллайоло, высоко ценившимися в их времена за ту редкую доблесть, которую они себе стяжали рвением своим и трудами.

Родились они в городе Флоренции, второй через несколько лет после первого, от отца происхождения довольно низкого и малосостоятельного, который, угадав по многим признакам отменный и острый талант сыновей своих и не имея возможности обратить их на путь науки, отдал Антонио в обучение ювелирному искусству к Бартолуччо Гиберти, мастеру в то время в этом деле весьма опытному, а Пьеро начал учиться живописи у Андреа дель Кастаньо, который был тогда лучшим живописцем во Флоренции. И вот Антонио, руководимый Бартолуччо, сделал такие успехи, что он не только научился паять драгоценности и плавить эмаль по серебру, но был признан самым выдающимся из всех владеющих орудиями, свойственными этим искусствам. А потому и Лоренцо Гиберти, который работал тогда над дверями церкви Сан Джованни, обратил внимание на манеру Антонио и привлек его к своей работе вместе со многими другими молодыми людьми, и, когда он занял его одной из гирлянд, над которой он тогда работал, Антонио сделал перепелку, которая там и теперь, столь прекрасную и столь совершенную, что того и гляди улетит. Антонио потратил всего несколько недель на это дело и уже был признан лучшим из всех там работавших как по рисунку, так и по прилежанию, а также самым талантливым и трудолюбивым из всех. И, так как и умение его, и слава возрастали, он ушел от Бартолуччо и Лоренцо и на Меркато Нуово того же города сам открыл великолепную и почтенную ювелирную мастерскую и занимался этим искусством многие годы, продолжая рисовать и лепить из воска всякие фигуры и другие фантазии, благодаря чему в короткое время был признан в этом деле первым, каким он и был. В это же самое время жил другой ювелир – по имени Мазо Финигверра, – пользовавшийся по заслугам необыкновенной известностью, ибо в работах резцом и чернью не видно было еще никогда никого, кто делал бы такое, как он, количество фигур, как на большом, так и на малом пространстве, о чем до сих пор свидетельствуют в церкви Сан Джованни во Флоренции некоторые выполненные им образки, к которым прикладывались во время обедни, когда раздавался «поцелуй мира», и на которых были изображены весьма мелкие истории из Страстей Христовых. Он рисовал очень хорошо и много, и в нашей книге есть много его листов с одетыми и обнаженными фигурами и с историями, нарисованными акварелью. Соревнуясь с ним, Антонио выполнил несколько историй, в коих сравнялся с ним в тщательности и превзошел его в рисунке. По сему случаю, когда понадобилось выполнить из серебра для алтаря церкви Сан Джованни несколько историй, то, поскольку обычаем было в разные времена, но всегда давать заказы разным мастерам, консулы цеха купцов, убедившись в превосходстве Антонио, порешили между собой поручить работу также и ему, и так оно и было сделано, и вещи эти получились у него настолько превосходными, что они и поныне выделяются из всех остальных как самые лучшие. Были там «Пир Ирода» и «Пляска Иродиады», но прекраснее всего был св. Иоанн, что стоит посреди алтаря весь чеканный, – произведение, получившее высокое одобрение. И потому названные консулы заказали ему серебряные подсвечники в три локтя каждый и соответствующий им по размеру крест, который он так разукрасил резьбой и отделал с таким совершенством, что и земляки, и иностранцы всегда почитали это дивным творением. Во всяком случае он вложил в это ремесло бесконечное количество труда, как в золотые изделия, так и в эмаль, и в серебро. К числу этих работ относится и несколько прекраснейших образков в церкви Сан Джованни, отличающихся таким колоритом от обжига, что кистью лучше и не сделаешь. Чудесные его эмали можно увидеть и в других церквах Флоренции, Рима и других городов Италии. Этому искусству он обучил Маццинго, флорентинца, и Джулиано дель Факкино, мастеров толковых, а также Джованни Турини, сиенца, намного превзошедшего обоих своих товарищей в этом ремесле, в котором со времени Антонио ди Сальви (создавшего много хороших вещей, как, например, большой серебряный крест для Флорентийского аббатства и др. ) и поныне ничего особенного сделано не было. Однако из того и из другого, сделанного братьями Поллайоло, многое было в военное время переплавлено для нужд города и таким образом погибло.

И вот, понимая, что искусство это не обеспечивает долговечности творениям занятых в нем художников, и стремясь оставить по себе память более длительную, он решил больше им не заниматься. А так как у него был брат Пьеро, занимавшийся живописью, он сблизился с ним, дабы изучить способы изготовления и применения красок, так как искусство это казалось ему уж очень отличным от ювелирного, однако, если бы он так быстро не решил навсегда бросить первое, он, может быть, со временем об этом и пожалел бы. По этой причине, побуждаемый скорее самолюбием, чем выгодой, он в немногие месяцы приобрел опыт писать красками и стал мастером превосходным, и в полном единении с Пьеро он выполнил совместно с ним много живописных работ, в числе которых они для кардинала Португальского написали маслом образ в Сан Миньято аль Монте за Флоренцией, в котором они проявили свою большую любовь к колориту и который был поставлен на алтарь капеллы кардинала, где они изобразили св. Иакова, апостола, св. Евстахия и св. Викентия – фигуры, получившие большое одобрение. Пьеро же самостоятельно написал там на стене маслом, чему он научился у Андреа дель Кастаньо, под архитравом, в обрамленных углах между полукружиями, нескольких пророков, а также в полутондо Благовещение с тремя фигурами, а для капитанов гвельфской партии в другом полутондо – Богоматерь с младенцем на руках и вокруг полутондо фриз с серафимами, также написанный маслом. Они написали также в церкви Сан Микеле ин Орто на одном из столбов маслом на полотне архангела Рафаила с Товией, а в цехе купцов во Флоренции несколько Добродетелей в том самом месте, где заседает трибунал старшин цеха. С натуры он написал мессера Поджо, секретаря флорентийской Синьории, писавшего историю Флоренции после мессера Леонардо из Ареццо, а также мессера Джаноццо Манетти, лицо весьма ученое и почитаемое, на том же месте, где другими мастерами гораздо раньше были изображены Дзаноби да Страда, флорентийский поэт, Донато Аччайуоли и другие из проконсулата. В капелле Пуччи в церкви сервитов Сан Себастьяно он написал алтарный образ – произведение превосходное и редкостное, на котором изображены чудесные лошади, обнаженные люди и прекраснейшие фигуры в ракурсе, причем сам св. Себастьян изображен с натуры, а именно с Джино ди Лодовико Каппони, и работа эта стала самой прославленной из всех, когда-либо написанных Антонио. И, дабы подражать природе поелику возможно, он вложил в одного из лучников, который, прижав самострел к груди, нагибается к земле, чтобы натянуть его, всю силу, какую только может применить человек с сильными руками, чтобы натянуть это оружие; ибо мы видим, как надуваются у него жилы и мускулы и как он задерживает дыхание, чтобы набрать больше силы. И не только он один выполнен с наблюдательностью, но и все остальные, в разнообразных позах, совершенно явно обнаруживают талант и рассудительность, вложенные художником в это произведение, которое, несомненно, было признано Антонио Пуччи, заплатившим ему за него в 1475 году триста скуди и признавшимся, что он этим оплатил разве только что краски. Это придало ему смелости, и в церкви Сан Миньято фра ле Торри он написал св. Кристофана в десять локтей, творение весьма прекрасное и написанное по-новому, да и самую соразмерную из всех фигур такой величины, выполненных в ту пору. После этого он написал на холсте Распятие со св. Антонином, поставленное в капелле этого святого в церкви Сан Марко. Во дворце Синьории во Флоренции он написал около двери делла Катена св. Иоанна Крестителя, а в доме Медичи для Лоренцо Старшего – трех Геркулесов в трех картинах, по пять локтей каждая, один из которых, душащий Антея, – фигура прекраснейшая, в коей явно видно, с какой силой он сжимает Антея и как напряжены все его мускулы и жилы, чтобы его задушить, а на лице этого Геркулеса мы видим, как он стиснул зубы в соответствии с остальными частями тела, которые вплоть до пальцев ног вздуваются от напряжения. Не меньшую наблюдательность проявил он и в Антее, который, стиснутый руками Геркулеса, слабеет и теряет всякую силу и, открыв рот, испускает дух. Другой, убивая льва, упирается ему в грудь левым коленом и разрывает львиную пасть обеими руками; стиснув зубы и раздвигая руки, он изо всех сил раскрывает ее и не дает ей закрыться, несмотря на то, что зверь, защищаясь когтями, жестоко раздирает ему руки. Третий, убивающий гидру, – вещь поистине чудеснейшая, и в особенности змея, окраску которой он схватил так живо и удачно, что живее сделать невозможно. Там и яд, и пламя, ярость и гнев настолько живые, что он заслуживает и прославления, и того, чтобы хорошие мастера всячески ему подражали.

Для сообщества св. Ангела в Ареццо он выполнил на хоругви с одной стороны Распятие, а с другой маслом на сукне – св. Михаила, борющегося со змием и прекрасного настолько, насколько может быть прекрасна вещь, исполненная его рукой, ибо фигура св. Михаила, который отважно нападает на змия, стиснув зубы и нахмурив брови, такова, что он поистине кажется нисшедшим с небес, чтобы божьим возмездием покарать гордыню Люцифера, и представляет собою нечто поистине чудесное. Обнаженные тела он понимает более по-новому, чем другие мастера, работавшие до него, и он снимал кожу со многих людей, чтобы под ней разглядеть их анатомию, и был первым, показавшим, как нужно находить мускулы, чтобы определить их форму и расположение в человеческой фигуре; и именно таковы фигуры всех тех скованных одной цепью мужчин, сражение которых он выгравировал на меди, после чего он сделал другие гравюры гораздо лучшей резьбы, чем это делали другие мастера, жившие до него.

По этим причинам он и прославился среди художников, и, когда умер папа Сикст IV. он его преемником Иннокентием был приглашен в Рим, где выполнил из металла установленную в соборе св. Петра гробницу названного Иннокентия, на которой он изобразил его с натуры сидящим в той позе, в которой он благословлял, а также гробницу названного папы Сикста, на отделку которой были потрачены огромные средства и которая была поставлена в капеллу, названную по имени этого первосвященника; она богато украшена и стоит совершенно отдельно, а на ней лежит этот папа, великолепно сделанный. Гробница же Иннокентия находится в соборе св. Петра возле капеллы, где хранится копье, проводившее Христа. Говорят, что он же составил проект Бельведерского дворца для названного папы Иннокентия, осуществленный, однако, другими, ибо большим опытом в строительстве он не обладал. В конце концов, разбогатев, умерли братья, один вскоре после другого, оба в 1498 году, и родные их воздвигли им гробницу в церкви Сан Пьеро ин Винкула; и в память о них возле средних дверей, по левую руку, как войдешь в церковь, оба они были изображены в двух мраморных тондо со следующей эпитафией:

Antonius Pullarius patria Florentinus, picior insignis, gai duor. pont. Xisti et Innocentii aerea monument, miro opific. expressit, re famil composita ex test, hic se cum Petro fratre condм voluit. Vixit ann. LXXII. Obiit an. Sal. MIID. (Антониус Пуллариус, флорентинец, знаменитый живописец, создавший бронзовые памятники двум первосвященникам – Сиксту и Иннокентию, согласно желанию, выраженному в завещании, пожелал быть здесь погребенным вместе с братом Петром. Жил он семьдесят два года, скончался в 1498 году).

Он же выполнил из металла очень красивый барельеф с битвой обнаженных мужчин, который был отправлен в Испанию и гипсовый слепок с которого во Флоренции есть у всех художников. А после его смерти нашлись рисунок и модель конной статуи Франческо Сфорцы, миланского герцога, сделанные им для Лодовико Сфорцы; рисунок этот в нашей Книге, причем в двух видах: на одном герцог попирает Верону, на другом он в полном вооружении на коне наскакивает на вооруженного воина и стоит на цоколе, покрытом батальными сценами. Однако по какой причине проекты эти остались неосуществленными, выяснить мне не удалось. Он же выполнил несколько прекраснейших медалей и, между прочим, одну в память заговора Пацци – с головами Лоренцо и Джулиано деи Медичи, на оборотной же стороне – хор собора Санта Мариа дель Фьоре и все событие точь-в-точь, как оно произошло. Он равным образом выполнил медали нескольких первосвященников и много других вещей, хорошо известных художникам.

Антонио умер семидесяти двух лет, а Пьеро – шестидесяти пяти. Он оставил много учеников и среди прочих Андреа Сансовино. Жизнь он прожил счастливейшую, ибо при нем папы были богатыми, а город его достиг той вершины, на которой ценятся таланты, потому и его высоко ценили, а если бы времена были иными, то и деятельность его, возможно, не была бы столь плодотворной, ибо смута – враг тех наук, которые служат людям занятием и отрадой.

По его рисунку для Сан Джованни во Флоренции были выполнены две туники, одна риза и одна ряса из парчи, вытканной ворс на ворс и из одного куска, без единого шва, а на кайме и в виде украшения были вышиты истории из жития св. Иоанна с тончайшим мастерством и искусством рукой Паоло из Вероны, мастера в этом деле божественного и редкостного, превыше всякого другого таланта, который иголкой исполнил эти фигуры не хуже, чем Антонио написал бы их кистью, и потому мы немало обязаны мастерству одного в рисовании и терпению другого в шитье. Потрачено было на выполнение этой работы двадцать шесть лет, причем вышивка эта делалась частым стежком, почему, помимо того что она более прочна, она кажется настоящей картиной, написанной кистью. Этот хороший способ почти не применяется, так как теперь стежки кладутся более редко, что менее прочно и не так красиво на вид.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ САНДРО БОТТИЧЕЛЛИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

В это же самое время, иначе говоря, во времена великолепного Лоренцо Старшего деи Медичи, кои для людей талантливых были поистине золотым веком, процветал и Александр, именовавшийся по обычаю нашему Сандро и прозванный Боттичелли по причине, которая сейчас станет ясной. Был он сыном Мариано Филипепи, флорентийского гражданина, которым был тщательно воспитан и обучен всему, чему было принято в ту пору обучать мальчиков до того, как отдать их в мастерские. Однако, хотя он с легкостью изучал все, что ему хотелось, он тем не менее никогда не успокаивался и его не удовлетворяло никакое обучение ни чтению, ни письму, ни арифметике, так что отец, которому надоела эта взбалмошная голова, отдал его, отчаявшись, обучаться ювелирному делу у своего кума, прозванного Боттичелли, мастера в то время весьма сведущего в этом искусстве. В ту пору была величайшая дружба и как бы постоянное сотрудничество между ювелирами и живописцами, благодаря чему Сандро, который был человек бойкий и только рисованием и занимался, увлекся и живописью и решил заняться и ею. И когда открыл он душу своему отцу, тот, зная, куда у него повернуты мозги, отвел его к фра Филиппо из обители Кармине, превосходнейшему тогдашнему живописцу, и договорился с ним, чтобы он обучал Сандро, как тот и сам того желал. И вот, отдавшись целиком этому искусству, он стал последователем своего учителя и подражал ему так, что фра Филиппо его полюбил и своим обучением вскоре поднял его до такой ступени, о которой никто не мог бы и подумать.

Будучи еще юношей, он написал фигуру Стойкости в числе тех Добродетелей, которые были написаны на дереве Антонио и Пьеро Поллайоло для купеческого цеха во Флоренции. В церкви Санто Спирито во Флоренции он расписал доску для капеллы Барда, тщательно выполненную и великолепно отделанную, где есть оливы и пальмы, выписанные им с большой любовью. У конвертиток он написал на дереве алтарный образ для этих монахинь, а также и другой для монахинь св. Варнавы.

В церкви Оньисанти для семьи Веспуччи он написал фреской на алтарной преграде около дверей, ведущих к хору, св. Августина, над которым он немало потрудился, стараясь превзойти всех живописцев своего времени, но в особенности Доменико Гирландайо, выполнившего с другой стороны св. Иеронима. Работа эта получилась достойной наивысшей похвалы, ибо на лице этого святого он выразил ту глубину, остроту и тонкость мысли, которая свойственна лицам, исполненным премудрости и постоянно погруженным в исследование предметов высочайших и наитруднейших. Фреска эта, как говорилось в жизнеописании Гирландайо, перенесена в сем 1564 году на другое место в целости и невредимости.

Этим он завоевал себе доверие и известность, и цех Порта Санта Марна заказал ему в церкви Сан Марко на дереве Венчание Богоматери с хором ангелов, отлично им нарисованное и написанное. В доме Медичи он выполнил много вещей для Лоренцо Старшего и главным образом Палладу в натуральную величину на гербе с пылающими факелами, а также св. Себастьяна. В церкви Санта Мариа Маджоре во Флоренции около капеллы Панчатики находится отлично написанный им Плач о Христе с мелкими фигурами. Д ля разных домов во Флоренции он написал всякие тондо и много обнаженных женщин, как, например, сохранившиеся поныне в Кастелло, вилле герцога Козимо, две картины с фигурами: одна из них – это рождающаяся Венера с ветерками и ветрами, помогающими ей вступить на землю вместе с амурами, другую же Венеру осыпают цветами Грации, возвещая появление Весны: обе они выполнены с грацией и выразительностью. На Виа деи Серви, в доме Джованни Веспуччи, ныне принадлежащем Пьетро Сальвиати, он выполнил вокруг одной из комнат много картин в ореховых рамах в виде бордюра и шпалер, со многими весьма живыми и прекрасными фигурами. Равным образом в доме Пуччи он изобразил новеллу Боккаччо о Настаджо дельи Онести на четырех картинах с мелкими фигурами, отличающихся живописью изящной и красивой, а в тондо – Богоявление. В монастыре Честелло для одной из капелл он написал на доске Благовещение. В церкви Сан Пьетро Маджоре у боковых дверей он расписал доску для Маттео Пальмьери с бесчисленным множеством фигур, а именно Успение Богоматери с небесными кругами, как их принято изображать, с патриархами, пророками, апостолами, евангелистами, мучениками, исповедниками, учителями, девственницами и ангельскими чинами, и все это по плану, данному ему Маттео, человеком ученым и достойным; вещь эта написана им с мастерством и тончайшей тщательностью. Внизу же изображен коленопреклоненный Маттео, а также его жена. Однако, несмотря на то, что работа эта была прекраснейшей и должна была бы посрамить любого завистника, нашлось все же несколько злопыхателей и хулителей, кои, не будучи в состоянии очернить ее в другом отношении, говорили, что и Маттео, и Сандро впали в тяжкий грех ереси; правда это или неправда, судить не мне. Достаточно того, что фигуры, выполненные Сандро, поистине заслуживают похвалы за усилия, вложенные им в изображение небесных кругов, за то, как он отделил ангелами одни фигуры от других, за ракурсы, за различные точки зрения, изображенные по-разному, и за хороший рисунок всего исполненного.

В это время Сандро получил заказ на небольшую дощечку с фигурами в три четверти локтя каждая, которая была помещена в церкви Санта Мариа Новелла между двух дверей главного фасада церкви, по левую руку, если войти через средние двери. На ней изображено Поклонение волхвов, и особую выразительность мы видим в первом старце, который, целуя ноги Господа нашего и тая от нежности, отменнейшим образом показывает, что он достиг цели длиннейшего своего путешествия. Фигура же этого царя представляет собой точный портрет Козимо Старшего деи Медичи, самый живой и самый схожий из всех дошедших до наших дней. Второй – это Джулиано деи Медичи, отец папы Климента VII, и видно, как он сосредоточенно, с благоговейной душой преклоняется перед младенцем и подносит ему свои дары. И как со своей стороны третий – Джованни, сын Козимо, – преклонив колено, обращается к нему с благодарственной молитвой и исповедует в нем истинного мессию. Невозможно и описать всю красоту, вложенную Сандро в изображение голов, повернутых в самых разнообразных положениях – то в фас, то в профиль, то в полуоборот, то, наконец, склоненных, а то еще как-нибудь иначе, – невозможно также описать и все разнообразие в выражениях лиц у юношей и у стариков со всеми отклонениями, по которым можно судить о совершенстве его мастерства, – ведь даже в свиты трех царей он внес столько отличительных черт, что легко понять, кто служит одному, а кто – другому. Поистине произведение это – величайшее чудо, и оно доведено до такого совершенства в колорите, рисунке и композиции, что каждый художник и поныне ему изумляется.

И тогда он завоевал себе этим во Флоренции и за ее пределами такую славу, что папа Сикст IV, построивший капеллу в своем римском дворце и пожелавший расписать ее, распорядился поставить его во главе работы. И вот он и выполнил там собственноручно нижеописанные истории, а именно: как дьявол искушает Христа, как Моисей убивает египтянина и как ему дают напиться дочери Иофора Мадиамского, а также как во время жертвоприношения сыновей Аарона огонь нисходит с неба; а над историями в нишах несколько святых пап. Вследствие этого среди многих соревнующихся, которые работали вместе с ним и которые были и флорентинцами, и из других городов, он приобрел известность и славу величайшую, а от папы получил порядочную сумму денег, которую он сразу же, пока был в Риме, промотал и растратил, ибо по своему обыкновению вел жизнь беспечную. Закончив же и раскрыв порученную ему часть росписи, он тотчас же возвратился во Флоренцию, где, будучи человеком глубокомысленным, частично иллюстрировал Данте, сделав рисунки к Аду, и выпустил это в печать, на что потратил много времени, а так как он в это время не работал, то это внесло в его жизнь очень большой беспорядок. Он напечатал много и других своих рисунков, но неудачно, так как гравюры были плохо сделаны; лучшее же, выполненное его рукой, – это Триумф веры фра Джироламо Савонаролы из Феррары, приверженцем секты которого он стал в такой степени, что бросил живопись и, не имея средств к существованию, впал в величайшее разорение. Тем не менее он упорствовал в своих убеждениях и сделался, как их называли тогда, «плаксой», отошел от работы и в конце концов постарел и обеднел настолько, что, если бы о нем не вспомнил, когда еще был жив, Лоренцо деи Медичи, для которого он, не говоря о многих других вещах, много работал в малой больнице в Вольтерре, а за ним и друзья его, и многие состоятельные люди, поклонники его таланта, он мог бы умереть с голоду.

В церкви Сан Франческо, что за воротами Сан Миньято, есть тондо с Мадонной и несколькими ангелами в человеческий рост, выполненное рукой Сандро и почитавшееся произведением прекраснейшим.

Был Сандро человеком весьма приятным и нередко любил подшутить над своими учениками и друзьями. Так, рассказывают, что, когда один из его учеников по имени Бьяджо выполнил для продажи тондо, точь-в-точь похожее на вышеназванное, Сандро продал его за шесть флоринов золотом одному горожанину и затем, разыскав Бьяджо, сказал ему: «Ну, я, наконец, продал эту твою картину; однако нужно ее сегодня вечером прибить повыше, тогда она будет выглядеть лучше, а завтра утром зайди на дом к этому самому горожанину и приведи его сюда, чтобы он увидел ее при хорошем освещении на своем месте, а там и денежки подсчитаешь». «О, как вы это хорошо устроили, учитель», – воскликнул Бьяджо, отправился в мастерскую, повесил тондо как можно выше и ушел. А в это время Сандро и Якопо, другой его ученик, вырезали из бумаги восемь капюшонов, какие носят горожане, и белым воском прилепили их на головах восьми ангелов, окружавших на названном тондо Мадонну. Наступило утро, и тут как тут появился Бьяджо с горожанином, купившим картину и знавшим о шутке. И вот, когда вошли они в мастерскую, Бьяджо посмотрел вверх и увидел, как его Мадонна, в окружении не ангелов, а флорентийской Синьории, восседает среди этих самых капюшонов; он чуть не закричал и хотел уже просить у покупателя прощения, но, видя, что тот молчит и даже хвалит картину, замолчал. В конце концов Бьяджо ушел вместе с горожанином и у того на дому получил за картину шесть флоринов, в соответствии с тем, как тот сторговался с его учителем, когда же он возвратился в мастерскую, Сандро и Якопо как раз только что сняли бумажные капюшоны, и он увидел, что его ангелы – ангелы, а не горожане в капюшонах, и так был поражен, что не знал, что и сказать. Обратившись наконец к Сандро, он промолвил: «Учитель мой, я прямо и не знаю, сон это или явь. У этих ангелов, когда я сюда пришел, были на головах красные капюшоны, а теперь их нет, так что же это значит?» – «Ты не в себе, Бьяджо, – ответил Сандро, – это деньги свели тебя с ума. Если бы это было так, неужели ты думаешь, что горожанин купил бы картину?» – «И правда, – согласился Бьяджо, – ведь он мне ничего не сказал. И все же мне это чудным показалось». А тут и все остальные подмастерья его обступили и наговорили столько, что он решил, что все они спятили с ума.

Как-то поселился возле Сандро некий ткач и поставил без малого восемь станков, которые, когда они работали, то не только бедного Сандро оглушали стуком стремян и грохотом ящиков, но сотрясали весь дом, который был и так не прочнее прочного. И потому то от одного шума, то от другого он не мог ни работать, ни сидеть дома. Он уже не раз просил соседа избавить его от этой муки, а тот отвечал ему, что у себя дома он хочет и может делать все, что ему нравится. Сандро рассердился и на свою стену, которая была выше соседской стены и не очень устойчивой, взгромоздил огромнейший камень, чуть не с воз размером, так что, казалось, при малейшем сотрясении стены он должен был упасть и проломить крышу, потолок, рамы и сукна соседа; а когда тот, перепугавшись, прибежал к Сандро, ему было отвечено теми же словами, что он-де у себя дома хочет и может делать все, что ему нравится, а так как он ничего другого не мог добиться, ему пришлось прийти к разумному соглашению и наладить с Сандро добрососедские отношения.

Рассказывают также, что Сандро в шутку обвинил перед викарием одного из своих друзей в ереси и что тот, явившись, спросил, кто его обвиняет и в чем. Когда же ему сказали, что это был Сандро и что он придерживается мнения эпикурейцев, будто душа умирает вместе с телом, он потребовал очной ставки со своим обвинителем перед судьей. Сандро же, явившись, возразил: «Совершенно верно, что я такого мнения о его душе, ибо он – скотина. А кроме того, не кажется ли вам, что он еретик, потому что, будучи неграмотным и едва умея читать, он толкует Данте и упоминает имя его всуе?»

Говорят также, что он превыше всего любил тех, о ком он знал, что они усердны в своем искусстве, и что зарабатывал он много, но все у него шло прахом, так как хозяйничал он плохо и был беспечным. В конце концов он стал дряхлым и неработоспособным и ходил, опираясь на две палки, ибо выпрямиться уже не мог и умер немощным калекой семидесяти восьми лет, похоронен же был в церкви Оньисанти во Флоренции в 1515 году.

В гардеробной синьора герцога Козимо находятся две прекраснейших женских головы в профиль его работы, одна из которых, как говорят, – возлюбленная Джулиано деи Медичи, брата Лоренцо, а другая – мадонна Лукреция деи Торнабуони, супруга названного Лоренцо. Там же находится Вакх, равным образом работы Сандро, который, подняв обеими руками бочонок, приставил его к губам, – фигура весьма изящная. А в Пизанском соборе для капеллы делла Импальята он начал Успение с хором ангелов, но, так как оно ему не понравилось, он оставил его незавершенным. В Монтеварки он написал на дереве образ главного алтаря в церкви Сан Франческо, а в приходской церкви в Эмполи, с той стороны, где св. Себастьян работы Росселино, – написал двух ангелов.

Он был одним из первых, придумавших изготовлять хоругви и другие драпировки так называемым мозаичным способом, чтобы краски не выцветали и чтобы цвет материи был виден с обеих сторон. Таким образом изготовлен им балдахин в Орсанмикеле, покрытый совсем разными и прекрасными Мадоннами, который служит доказательством того, насколько лучше материал сохраняется при этом способе, чем когда его пропитывают составом, который его разъедает и делает непрочным; впрочем, ныне ради дешевизны прибегают больше к пропитыванию, чем к другим способам.

Рисовал Сандро исключительно хорошо и так много, что еще долго после его смерти каждый художник старался заполучить его рисунки; есть и в нашей Книге несколько, выполненных с большим умением и вкусом. Истории его изобиловали фигурами, о чем можно судить по вышивке, выполненной целиком по его рисунку на оборке для креста, который несут в процессиях монахи из Санта Мариа Новелла.

Таким образом, Сандро заслужил большого одобрения за все те живописные работы, в которые он захотел вложить много старания и любви так, например, как он расписал вышеназванную доску с волхвами в Санта Мариа Новелла, которая действительно чудесна. Отменно прекрасно также небольшое тондо его работы, которое можно видеть в помещении приора дельи Анджели во Флоренции, с фигурами мелкими, но весьма изящными и выполненными с прекрасной наблюдательностью. Той же величины, что и названная доска с волхвами, доска его же работы, принадлежащая мессеру Фабио Сеньи, флорентийскому дворянину, на которой изображена Клевета Апеллеса, прекраснее коей и быть не может. Под доской этой, которую он сам подарил Антонио Сеньи, закадычнейшему своему другу, мы читаем ныне следующие стихи названного мессера Фабио:

ludicio quemquat ne falso laedere tentent

Terrarum reges, parva tabella montet.

Huic similem Aegypti regi donavit

Apelles: Rex fuit et dignus munere, munus eo.

(Чтоб не могли оскорбить клеветой владыки земные.

Малая эта доска памятью служит всегда.

Точно такую поднес Апеллес владыке Египта –

Дара достоин был царь, дар был достоин царя).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БЕНЕДЕТТО да МАЙАНО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

Бенедетто да Майано, флорентийский скульптор, бывший в свои первые годы резчиком по дереву, считался самым стоящим мастером этого дела из всех, бравшихся за резец. И в особенности был он отменнейшим художником в искусстве набора разноцветных пород дерева и составления из них перспектив, лиственных узоров и всяких других фантазий – искусстве, введенном во времена Филиппо Брунеллеско и Паоло Учелло, как об этом было сказано в своем месте. Итак, Бенедетто да Майано был смолоду лучшим, какого только можно было найти, мастером этого дела, о чем свидетельствуют многочисленные его работы, которые можно увидеть в разных местах Флоренции, и в особенности все шкафы в ризнице собора Санта Мариа дель Фьоре, большая часть которых доделана им после смерти Джулиано да Майано, его дяди, и которые полны фигур и листвы наборной работы, а также других изделий, исполненных с искусством и великолепной щедростью.

И вот, завоевав себе новизной этого искусства широчайшую известность, он сделал много работ, которые были разосланы в разные города и разным государям, и в том числе неаполитанский король Альфонс получил от него отделку кабинета, выполненную по указаниям Джулиано, дяди Бенедетто, служившего у названного короля в должности архитектора. Туда же отправился и Бенедетто, но он там не ужился и вернулся во Флоренцию, где вскоре после этого изготовил для Матвея Корвина, венгерского короля, при дворе которого было много флорентинцев и который любил всякие редкостные вещи, два сундука, мастерски выложенных, труднейшей и прекраснейшей наборной работы. А так как он получил от этого короля весьма милостивое приглашение, он решил во что бы то ни стало туда поехать, и, завязав свои сундуки и вместе с ними погрузившись на корабль, он отправился в Венгрию. Там, засвидетельствовав свое почтение королю, который принял его благосклонно, он приказал принести названные сундуки и, развязав их в присутствии короля, которому очень хотелось их увидеть, он обнаружил, что водяная сырость и морская плесень размягчили клей так, что, когда сняли клеенку, почти все кусочки, прикрепленные к сундукам, посыпались на землю. Всякий сам себе представит, как поражен был Бенедетто, онемевший в присутствии стольких синьоров! Тем не менее он как мог восстановил работу, к великому удовлетворению короля.

Но это ремесло ему так опротивело из-за срама, который ему причинило, что стало для него невыносимым, и, отбросив всякую робость, он занялся скульптурой. Этим делом он занимался и раньше, в Лорето, где он, когда был там со своим дядей Джулиано, сделал для ризницы рукомойник с несколькими мраморными ангелами. И до отъезда еще из Венгрии он этим искусством доказал тамошнему королю, что если и осрамился сначала, то виной этому было низменное дело, которым он занимался, а не талант его, который был высоким и редкостным. Итак, сделав в тех краях кое-что из мрамора и глины – вещи, королю весьма понравившиеся, – он возвратился во Флоренцию. Не успел он туда приехать, как получил заказ от членов Синьории на мраморное оформление дверей Приемной залы их дворца и прекрасно выполнил там мальчиков, несущих гирлянды. Но прекраснее всех была стоящая в середине фигура св. Иоанна в юном возрасте, высотой в два локтя, признанная произведением в своем роде единственным. А чтобы и вся эта работа принадлежала ему, он сделал и полотна двери, на каждом из которых он сложил из кусочков дерева по фигуре, а именно: на одной – Данте, а на другой – Петрарку, и фигуры эти даже тем, кто ничего другого, выполненного этим способом рукой Бенедетто, не видел, могут показать, насколько он в этом был редкостным и превосходным мастером.

В наши дни эту Приемную залу по приказу синьора герцога Козимо расписал Франческо Сальвиати, о чем будет рассказано на своем месте.

После этого Бенедетто весьма тщательно выполнил в церкви Санта Марна Новелла во Флоренции, там, где Филиппино расписал капеллу, гробницу из черного мрамора, с Богоматерью в тондо и ангелами для старшего Филиппо Строцци, чей мраморный портрет, входивший в эту гробницу, ныне находится в его дворце. Тому же Бенедетто Лоренцо Старший деи Медичи заказал в соборе Санта Мариа дель Фьоре портрет Джотто, флорентийского живописца, и поместил его над эпитафией, о которой достаточно рассказано в жизнеописании самого Джотто, и скульптура эта из мрамора была признана весьма дельной.

Затем Бенедетто отправился в Неаполь, где умер его дядя Джулиано, оставивший его своим наследником. И помимо других работ, выполненных для тамошнего короля, он для графа Террануова в монастыре монахов Монтеоливето изобразил на мраморной плите Благовещение с несколькими святыми, а кругом прекраснейших мальчиков, несущих гирлянды, на пределле же этого произведения он сделал много барельефов в хорошей манере.

В Фаэнце он изваял прекраснейшую мраморную гробницу для мощей св. Савина, на которой изобразил в барельефах шесть историй из жития этого святого с большой изобразительностью и хорошим рисунком, как в зданиях, так и в фигурах. И вот за эту и за другие свои работы он был признан человеком в области скульптуры выдающимся. И потому до отъезда из Романьи ему был заказан портрет Галеотто Малатесты. А также не то позже, не то раньше принялся он за портрет Генриха VII, английского короля, по изображению его на бумаге, полученному им от каких-то флорентийских купцов. Эскизы к этим двум портретам были найдены в его доме среди многих других вещей после его кончины.

По окончательном возвращении во Флоренцию он сделал для Пьетро Меллини, флорентийского гражданина и богатейшего купца того времени, в церкви Санта Кроче мраморную кафедру, которую и сейчас там можно видеть. Она была признана произведением редчайшим и прекрасным, превыше всех когда-либо выполненных в этой манере, ибо мы видим там в историях из жития св. Франциска мраморные фигуры, выполненные так тщательно и добротно, что лучше из мрамора и не сделать. Бенедетто с большим искусством высек там деревья, скалы, постройки, перспективные виды и другие удивительно выпуклые вещи, а сверх того на земле приступку к этой кафедре, служившую надгробным камнем, он выполнил с таким знанием рисунка, что нахвалить вдосталь невозможно. Говорят, что при выполнении этой работы у него были неприятности с попечителями Санта Кроче, потому что ему хотелось прислонить названную кафедру к колонне, поддерживающей некоторые из арок, несущих крышу, колонну же выдолбить, чтобы внутри ее устроить лестницу и вход на кафедру. А те этого не захотели, опасаясь, как бы полость для лестницы не ослабила колонну настолько, что она не выдержит нагрузки и часть храма совсем обрушится. И лишь когда Меллини поручился, что работа будет доведена до конца без какого-либо ущерба для церкви, они дали в конце концов свое согласие. И тогда Бенедетто охватил колонну снаружи бронзовыми связями, а именно часть ее от кафедры до низу, которая облицована пьетрафорте, и устроил внутри лестницу для подъема на кафедру. И насколько он выдолбил ее внутри, настолько же утолстил снаружи упомянутым пьетрафорте, так как мы и теперь это видим. И, завершив работу всем на диво, он показал и в целом, и в частях ее величайшую, возможную в таких работах добротность.

По утверждению многих, Филиппо Строцци-старший, собираясь строить свой дворец, обратился к Бенедетто за советом, и тот сделал ему модель: по ней и был начат дворец, а Кронака продолжал и закончил строительство после смерти Бенедетто, который, обеспечив свою жизнь после описанных работ, не пожелал ничего больше делать из мрамора. Все же он закончил в церкви Санта Тринита св. Марию Магдалину, которую начал Дезидерио да Сеттиньяно, и выполнил Распятие, что над алтарем в соборе Санта Марна дель Фьоре, а также несколько подобных им вещей.

Что касается архитектуры, то, хотя он за много вещей не брался, он обнаружил и в ней понимание не меньшее, чем в скульптуре, и главным образом в трех потолках, стоивших огромных денег, но сделанных во флорентийском дворце Синьории по его проекту и указаниям.

Первый потолок был устроен в зале, именуемой ныне залой Двухсот, над которой должны были сделать не такую же залу, а два помещения, а именно залу и приемную комнату, почему следовало поставить отнюдь не легкую, но достаточно толстую перегородку с мраморной дверью. И нужны были талант и смышленость Бенедетто, чтобы подобную работу выполнить. И вот Бенедетто, для того чтобы, не уменьшая названной залы, разделить верхнее помещение на два, поступил следующим образом. На деревянную балку толщиной в один локоть и длиной в ширину залы он положил другую из двух частей, толщиной в две трети локтя; по концам он их связал и скрепил прочнейшим образом так, чтобы около стен высота каждого конца равнялась двум локтям; концы же эти были соединены в шип так, чтобы на них можно было вывести арку в два кирпича, толщиной в пол-локтя и упирающуюся в капитальные стены. Обе эти балки, стало быть, были соединены и связаны одна с другой зубчатым срубом не иначе, как прочными железными скобами, так что из двух балок получилось одно целое. Помимо же этого, когда названная арка была выведена, то для того, чтобы упомянутые балки потолка несли только нижнюю кладку арки, сама же арка – все остальное, он помимо всего прочего прикрепил к названной арке две больших железных скобы, крепко-накрепко заклепанные в находившиеся под ними балки, которые держали и держат их настолько прочно, что даже, если бы эти балки сами по себе не выдержали нагрузки, одна арка оказалась бы способной (как раз при помощи этих связей, которые их опоясывают и которых две – одна с одной, а другая с другой стороны мраморной двери) вынести гораздо большую нагрузку, чем вес этой кладки из кирпича толщиной в пол-локтя. И тем не менее он приказал обтесать эту кирпичную кладку по кружалам там, где швы ее выпирали в наиболее нагруженных местах, чтобы таким способом добиться большей ее прочности. Так, благодаря мудрой рассудительности Бенедетто зала Двухсот сохранила свои размеры, а над ней на той площади и с каменной перегородкой были созданы так называемые зала Часов и Приемная, в которой рукой Сальвиати был написан Триумф Камиллы. Соффиты же этого потолка были богато обработаны резьбой Марко Tacco и его братьев Доменико и Джулиано, который подобным же образом украсил потолки залы Часов и Приемной. А так как названную мраморную дверь Бенедетто сделал двойной, он над аркой с внутренней ее стороны (о наружной я уже говорил) изваял из мрамора фигуру Правосудия, восседающую с земным шаром в одной руке и с мечом в другой, вокруг же арки были начертаны следующие слова: Diligile justitiam qui judicatis terram. Вся эта вещь была выполнена удивительно тщательно и искусно.

Он же в церкви Мадонна делле Грацие недалеко от Ареццо построил перед входом этой церкви портик и лестницу. В портике арки поставлены на колонны, а кругом под самой крышей проходят архитрав, фриз и карниз, в котором водосток имеет вид гирлянды, состоящей из розеток, высеченных из мачиньо и выступающих на локоть с третью, так что расстояние между выносом верхней полочки верхнего гуська и зубчиком и иониками под водостоком составляет два с половиной локтя, а если прибавить к этому пол-локтя на черепицы, получается перекрытие сплошь толщиной в три локтя, красивое, богатое, полезное и занятное. Прием, использованный им в этой вещи, достоин особого внимания художников, поскольку, добиваясь того, чтобы это перекрытие имело столь значительный вынос без поддерживающих его модильонов или консолей, он и сделал выносные плиты, на которых высечены розетки, настолько длинными, что только одна половина их вынесена наружу, тогда как другая остается заложенной в толще кладок; поэтому благодаря этому противовесу выносные плиты и оказались способными вынести все остальное и все то, что добавлено сверху, что они и делают вплоть до сегодняшнего дня без малейшего ущерба для постройки. А так как он не хотел, чтобы этот навес казался сделанным из кусочков, как это на самом деле и было, он каждую плиту окружил карнизиком, благодаря которому оказалась заглубленной каждая розетка, прочно вделанная и пригнанная как бы в кессон, вследствие чего вся вещь оказалась настолько цельной, что всякий смотрящий на нее считает ее сделанной из одного куска. В самой лоджии он приказал сделать гладкий потолок с позолоченными розетками, который очень хвалили.

Купив себе имение в окрестностях Прато за Флорентийскими воротами по дороге во Флоренцию и не дальше полумили от города, Бенедетто построил около его ворот на большой дороге великолепнейшую маленькую капеллу, а в одной из ее ниш сделал из глины Богоматерь с младенцем на руках, вылепленную им настолько хорошо, что даже так, как она есть, без всякой покраски, она красива, не хуже мраморной. Таковы же и два ангела, расположенные наверху и держащие каждый по светильнику. На лицевой стороне алтаря – прекраснейшее мраморное Оплакивание Христа, с Богоматерью и св. Иоанном. К тому же после его смерти осталось в его доме много неоконченных вещей из глины и мрамора. Бенедетто рисовал отменно, как это видно по некоторым его листам в нашей Книге. Наконец, в возрасте пятидесяти четырех лет он умер в 1498 году и был с почетом похоронен в церкви Сан Лоренцо, завещав, чтобы после смерти некоторых его родственников все его имущество перешло в собственность сообщества Бигалло.

Когда в юности своей Бенедетто работал по дереву и занимался наборной работой, соперниками его были Баччо Челлини, флейтщик флорентийской Синьории, который делал из слоновой кости очень красивые наборные изделия, и в том числе исключительно красивый восьмиугольник с фигурами из слоновой кости, обведенными черным контуром, хранящийся в гардеробной герцога; равным образом и ученик его Джироламо делла Чекка, также флейтщик Синьории, в то же самое время тоже много занимался наборной работой. Их современником был и Давид из Пистойи, который в Пистойе в церкви Сан Джованни Эванджелиста, при входе в хор, сделал св. Иоанна Евангелиста интарсией, вещь более примечательную потраченным на нее трудом, чем качеством рисунка, а также аретинец Джери, который отделал хор и кафедру церкви Сант Агостино в Ареццо такими же деревянными интарсиями с фигурами и перспективами. Джери этот был большим выдумщиком и построил из деревянных труб орган, совершеннейший по нежности и по благозвучию, который и поныне стоит над дверью ризницы в Аретинском епископстве и сохранил все свои качества, – вещь поистине удивительная и впервые им осуществленная. Однако никто из них, а также из других его современников даже отдаленно не мог сравниться с превосходством Бенедетто, который поэтому и достоин быть причисленным к лучшим художникам, работавшим в тех же областях, что и он, и разделить их славу.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА дель ВЕРРОККИО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

Андреа дель Верроккио, флорентинец, был в свое время ювелиром, перспективистом, скульптором, гравером, живописцем и музыкантом. Но, по правде говоря, в искусстве скульптуры и живописи он обладал манерой несколько сухой и жестковатой, как это бывает у тех, кто овладевает искусством с бесконечными стараниями, а не с той легкостью, которую им дарует природа. И если бы легкость эта не отсутствовала у него столько же, сколько преобладали настойчивость и старательность, он достиг бы безусловного превосходства в этих искусствах, в которых высшее совершенство требует сочетания старания и природы, там же, где одно из двух отсутствует, трудно достигнуть вершины; главное же, впрочем, зависит от старания, а так как Андреа, как никто другой, обладал им в величайшей степени, то он и встал в один ряд с редкостными и превосходными художниками нашего искусства.

В юности он занимался науками, главным образом геометрией. В ювелирном же деле им помимо многих других вещей было изготовлено несколько пуговиц для священнических облачений, находящихся в соборе Санта Марна дель Фьоре во Флоренции, а также всякая утварь, и в частности чаша, покрытая животными, листвой и другими фантазиями, форма которой очень распространена и известна всем ювелирам, и еще одна с очень красивым хороводом танцующих детей. После того как он показал себя этими работами, цех купцов заказал ему две истории из серебра на торцах алтаря в церкви Сан Джованни, выполнив которые он заслужил одобрение и приобрел величайшую известность.

В это самое время в Риме не хватало больших фигур апостолов, обычно стоявших на алтаре папской капеллы вместе со всякой другой серебряной утварью, также попортившейся, и потому послали за Андреа, и папа Сикст с великой благосклонностью заказал ему все необходимое, что он полностью и выполнил в совершенстве, с большой тщательностью и со вкусом.

Между тем Андреа увидел, как высоко ценились многочисленные древние статуи и другие предметы, находимые в Риме, и что папой был поставлен в Сан Джованни Латерано бронзовый конь, и что обращали внимание не только на цельные вещи, но и на фрагменты, попадавшиеся ежедневно, поэтому он и решил заняться скульптурой. И вот, забросив совершенно ювелирное дело, он стал отливать из бронзы всякие фигурки, получившие большое одобрение. Тогда, набравшись духу, он начал ваять из мрамора. В эти самые дни умерла в родах жена Франческо Торнабуони, и супруг, который очень любил ее, желая оказать ей наивозможно большие почести после ее смерти, заказал гробницу Андреа, который над мраморным саркофагом высек на камне роженицу, ее роды и переход ее в жизнь иную, рядом же тремя фигурами он изобразил три Добродетели, которые были признаны отменно прекрасными для первой его работы из мрамора; гробница эта была поставлена в церкви Минервы.

Когда он после этого возвратился во Флоренцию с деньгами, честью и славой, ему был заказан бронзовый Давид в два с половиной локтя; когда он был закончен, его поставили, к великой его славе, во дворец Синьории на верхнюю площадку лестницы, там, где была цепь. В то время, когда он работал над названной статуей, он делал и ту мраморную Богоматерь, что над гробницей мессера Леонардо Бруни, аретинца, в Санта Кроче, а выполнил он ее, будучи еще юношей, для Бернардо Россели- но, архитектора и скульптора, создавшего из мрамора, как уже говорилось, все это произведение. На квадратной мраморной плите Андреа изваял полурельефное поясное изображение Богоматери с младенцем на руках, которое как великолепнейшее произведение находилось раньше в доме Медичи, а ныне находится в комнате герцогини флорентийской над дверями. Он выполнил, кроме того, также полурельефом, но из металла две вымышленных им головы в профиль, одну Александра Великого и другую Дария, причем каждую порознь, отличив одну от другой формами шлемов, доспехов и всего остального. Обе они были посланы великолепным Лоренцо-старшим деи Медичи королю Матвею Корвину в Венгрию со многими другими вещами, как будет рассказано в своем месте. Завоевав себе за все эти вещи имя превосходного мастера и главным образом за многочисленные изделия из металла, которые он делал очень охотно, Андреа выполнил в Сан Лоренцо из бронзы стоящую свободно гробницу Джованни и Пьеро ди Козимо деи Медичи, в которой саркофаг из порфира поддерживается по четырем углам бронзовыми ножками в виде завитков из листвы, отлично выполненных и отделанных с величайшей тщательностью; гробница эта поставлена между капеллой св. Даров и ризницей. Лучше этой работы по чеканке и по литью сделать невозможно, главным образом потому, что он в то же время обнаружил талант свой и в области архитектуры, поместив названную гробницу в проем шириной в пять локтей и высотой приблизительно в десять и поставив ее на цоколь, отделяющий названную капеллу св. Даров от Старой ризницы. Остальную же часть проема от саркофага до свода он заполнил решеткой с ромбовидным плетением из бронзовых канатов, весьма похожих на настоящие, с украшениями в некоторых местах в виде гирлянд и других прекрасных фантазий, заслуживающих внимания и выполненных с большой опытностью, вкусом и изобретательностью.

После этого, когда Донателло выполнил для Совета шести купеческого цеха мраморный табернакль, тот, что ныне насупротив св. Михаила в оратории Орсанмикеле, он должен был отлить из бронзы и св. Фому, влагающего персты в рану Христа. Однако он этого тогда так и не сделал, ибо некоторые из тех, в ведении коих это находилось, хотели, чтобы это сделал Донателло, а другие – Лоренцо Гиберти. А так как дело это тянулось до конца жизни Донато и Лоренцо, обе названные статуи были в конце концов заказаны Андреа, который выполнил и модели, и формы и произвел литье, и получились они настолько прочными, цельными и удачными, что литье было признано образцовым. После чего он приступил к чистке и отделке и довел их до того совершенства, какое мы видим и ныне и выше которого и быть не может. И в самом деле, в св. Фоме он показал неверие и непомерное желание уяснить себе, как это обстоит на самом деле, и в то же время любовь, которая заставляет его в прекраснейшем движении руки прикоснуться к боку Христа, а в самом Христе, который великодушнейшим жестом поднял руку и распахнул одежду, желание рассеять сомнение неверующего ученика, – словом, все то обаяние и всю, так сказать, божественность, какие только могут быть вложены искусством в изображение человеческой фигуры. А то, что Андреа обе эти фигуры одел в прекраснейшие и хорошо сидящие одежды, доказывает, что он понимал в искусстве этом не меньше, чем Донато, Лоренцо и другие работавшие до него; и потому работа эта вполне заслужила того, чтобы ее поместили в табернакль, сделанный Донато, и чтобы всегда и впредь ее ценили и относились к ней с величайшим уважением. И вот, так как слава Андреа в этом искусстве уже достигла своего предела и так как он был человеком, которому недостаточно было превосходства в одном каком-нибудь деле, он пожелал достигнуть его и в другом, и, приложив к этому все свои старания, он сосредоточил свое внимание на живописи. Так выполнил он прекрасно нарисованные пером картоны для битвы нагих людей, которую он должен был написать красками на стене. Равным образом нарисовал он картоны еще для нескольких картин с историями и даже начал писать их красками, но по какой-то причине они остались незаконченными.

Есть несколько собственноручных его рисунков и в нашей Книге, выполненных с большой тщательностью и величайшим вкусом, и среди них несколько женских голов с прекрасным выражением лица и красивыми прическами, каким из-за красоты их постоянно подражал Леонардо да Винчи. Есть там также две лошади с размерами и шаблонами для их пропорционального и правильного увеличения. Есть у меня и терракотовый рельеф лошадиной головы, воспроизводящий античный образец, – вещь поистине редкостная, – а еще несколько рисунков, тоже на бумаге, есть у преподобнейшего дон Винченцио Боргини, в его книге, о которой говорилось выше, и между прочими рисунок гробницы, выполненной им в Венеции для одного из дожей, а также история волхвов, поклоняющихся Христу, и голова женщины, написанная на бумаге с величайшей, какая только возможна, тонкостью. Он сделал также по заказу Лоренцо деи Медичи для фонтана виллы в Кареджи бронзового мальчика, сжимающего в своих объятиях рыбу; мальчик этот, поистине чудесный, перенесен, как мы это видим ныне, синьором герцогом Козимо на (фонтан, что во дворе дворца его.

После этого, так как купол собора Санта Марна дель Фьоре был возведен доверху, было решено после долгих лет обсуждений поместить наверху этого сооружения медный шар согласно указаниям, оставленным Филиппо Брунеллеско, и, когда поручили заботу об этом Андреа, он сделал шар высотой в четыре локтя и, поместив его на валик, укрепил его цепями так, что после этого можно было уверенно поставить сверху крест. Когда работа была закончена, шар был поднят весьма торжественно и с великим народным ликованием. И, по правде сказать, сооружая его, нужно было проявить и талант, и тщательность, чтобы можно было, как это и делается, войти в него снизу, так же как и снабжая его должными креплениями, чтобы ветры не могли причинить ему вреда.

А так как Андреа никогда не оставался праздным и всегда занимался какой-нибудь живописной или скульптурной работой, иногда же одну работу перемежал с другой, дабы одно и то же не так ему надоедало, как это случается со многими, то, хотя он и не осуществил вышеназванные картоны, все же написал кое-что и между прочими алтарный образ для монахинь св. Доминика во Флоренции, который, как ему показалось, вышел у него очень удачно, почему вскоре после этого он написал в церкви Санти Сальви другой для братьев Валломброзы, на котором изобразил крещение Христа Иоанном; в этой работе ему помогал Леонардо да Винчи, который тогда был юношей и его учеником, написав там собственноручно ангела, оказавшегося гораздо лучше всего остального. И это стало причиной того, что Андреа решил никогда больше не притрагиваться к кистям, поскольку Леонардо, столь юный, в этом искусстве проявил себя гораздо лучше, чем он.

Так как Козимо деи Медичи получал из Рима много древностей, он за воротами своего сада или двора, выходившего на Виа деи Джинори, велел поставить из белого мрамора прекраснейшего Марсия, привязанного к стволу дерева перед тем, как с него сдерут кожу. Когда же Лоренцо, его внук, в руки которого попал торс из красного камня с головой другого Марсия, весьма древний и гораздо более красивый, чем тот, захотел присоединить его к первому, он не мог этого сделать, потому что в торсе очень многого не хватало. Тогда он дал его закончить и отделать Андреа, и тот приделал не достававшие этой фигуре ноги, ляжки и руки из кусков красного мрамора так хорошо, что Лоренцо остался весьма доволен и велел поставить ее насупротив первого с другой стороны ворот. Этот древний торс Марсия с содранной кожей был доделан с такими наблюдательностью и вкусом, что некоторые белые и тонкие жилки в красном камне были обработаны художником на точно соответствующих местах так, что они кажутся теми мелкими нервами, какие можно видеть на настоящем теле, когда кожа с него содрана. И потому работа в своей первоначальной полировке должна была казаться вещью совершенно живой.

Когда в это время венецианцы пожелали почтить великую доблесть Бартоломео из Бергамо, благодаря которому они одержали много побед, и этим поднять дух и у других, они, прослышав про славу Андреа, пригласили его в Венецию, где поручили ему сделать из бронзы конную статую названного полководца, дабы поставить ее на площади Санти Джованни э Паоло. И вот, когда Андреа, сделав модель лошади, приступил к арматуре для отливки из бронзы, по милости неких дворян было решено, чтобы Веллано из Падуи делал фигуру, Андреа же лошадь. Услышав об этом, Андреа отбил у своей модели ноги и голову и, полный гнева, возвратился, не говоря ни слова, во Флоренцию. Когда Синьория узнала об этом, она сообщила ему, чтобы он и не пытался никогда возвращаться в Венецию, так как ему там отрубят голову; на это он ответил письменно, что остережется это сделать, ибо, так как и сами они безголовые, то, однажды отрубив людям головы, они приставлять их не умеют, не говоря уже о такой голове, какая у него; он же смог бы приставить лошади отбитую им голову и даже еще более красивую. После этого ответа, который нельзя сказать чтобы не понравился членам Синьории, его уговорили вернуться в Венецию, где ему было обещано двойное вознаграждение; там он восстановил свою первоначальную модель и отлил ее из бронзы, но до конца не доделал, так как, разгорячившись, а затем простудившись во время литья, он немного дней спустя умер в том самом городе, оставив незавершенной не только эту работу, которой недоставало только очистки и которая была уже поставлена на предназначавшееся ей место, но и другую, выполнявшуюся им в Пистойе, а именно гробницу кардинала Фортегверра с богословскими Добродетелями и Богом Отцом наверху, каковая работа была позднее закончена флорентийским скульптором Лоренцетто.

Андреа умер пятидесяти шести лет. Смерть его бесконечно огорчила друзей его и учеников, коих было немало, и больше всех скульптора Нанни Гроссо, человека весьма чудного как в искусстве, так и в жизни. Говорят, что он никогда не работал вне своей мастерской и в особенности для монахов и братии, если только леса не сообщались с входом в подвал или в винный погреб, где он мог бы всегда выпить в свое удовольствие, ни у кого не отпросившись. О нем рассказывают также, что однажды он возвратился из больницы Санта Марна Нуова после какой-то болезни здоровым и поправившимся, когда же его навещали друзья и спрашивали его, как он себя чувствует, он отвечал: «Плохо». – «Ты же выздоровел», – возражали они, а он говорил: «И все-таки плохо, так как мне необходимо еще немного лихорадки, чтобы остаться в здешней больнице, где меня не беспокоили и за мной ухаживали». Когда он умирал, опять-таки в больнице, ему дали приложиться к деревянному распятию, сделанному очень плохо и грубо; тогда он попросил, чтобы его от него убрали и поднесли ему одно из распятий Донато, заявив, что, если его не уберут, он умрет в отчаянии – настолько не выносил он плохо сделанных произведений своего искусства.

Учениками того же Андреа были Пьеро Перуджино и Леонардо да Винчи, о которых будет идти речь в своем месте, а также Франческо ди Симоне, флорентинец, выполнивший в Болонье в церкви Сан Доменико мраморную гробницу со многими мелкими фигурами, которые по манере кажутся выполненными рукой Андреа, сделана же она была для мессера Алессандро Тартальи из И молы. Другая гробница его работы находится в церкви Сан Бранкаччо во Флоренции, одновременно выходит и в ризницу, и в одну из капелл церкви и была им изваяна для мессера Пьера Минербетти, кавалера. Его учеником был также Аньоло ди Поло, очень искусно лепивший из глины и заполнивший своими работами весь город, и, если бы он захотел относиться к искусству серьезно, он создал бы прекраснейшие вещи. Но больше всех любил он Лоренцо ди Креди, который впоследствии перевез прах его из Венеции и похоронил его в церкви Сант Амбруоджо, в гробнице сера Микеле ди Чоне, где над надгробным камнем высечены следующие слова: Ser Michaelis de Cionis et suorum (Серу Микеле ди Чоне и родственникам его.)и тут же: Hiс ossa jacent Andreae Verrocchii qui obiit Venetiis MCCCCLXXXVIII (Здесь покоится прах Андреа Верроккио, скончавшегося в Венеции в 1488 году).

Андреа очень любил делать формы из схватывающего гипса, именно из того, который приготовляется из мягкого камня, добываемого в Вольтерре и в Сиене и во многих других местностях Италии; камень этот пережигается на огне и затем толчется и замешивается на теплой воде, после чего становится таким мягким, что с ним можно делать все, что угодно, а затем он застывает и твердеет так, что из него можно отливать целые фигуры. И вот Андреа обычно отливал при помощи форм, изготовленных таким образом, естественные предметы, дабы иметь возможность с большим удобством держать их перед собой и воспроизводить их, как, например, руки, ноги, колени, кисти рук, ступни и торсы. После этого в его времена и начали без больших расходов делать слепки и с лиц умерших, и потому-то мы и видим в каждом флорентийском доме над каминами, входными дверями, окнами и карнизами бесчисленное множество таких портретов, сделанных настолько хорошо и настолько натурально, что кажутся живыми. И этого обычая придерживались и придерживаются с тех пор и поныне, так что и нам было весьма удобно получать портреты многих, включенных нами в истории, написанные во дворце герцога Козимо. И за это мы должны быть весьма обязаны доблести Андреа, который был одним из первых, кто начал вводить этот обычай.

Отсюда и пошло, что стали делать изображения с большим совершенством не только во Флоренции, но и во всех других местах, куда совершаются паломничества и куда стекаются люди с подношениями по обету, или, как их называют, «чудесами», – в ознаменование полученной божественной милости. И в то время как раньше они делались либо маленькими и из серебра, либо просто на дощечках или же очень грубо из воска, во времена Андреа их начали делать в гораздо лучшей манере. Дело в том, что он был во Флоренции в тесной дружбе с Орсино, который выполнял изделия из воска и обладал в этом искусстве большим вкусом; ему-то он и начал показывать, как можно достичь в нем превосходства. А тут как раз по случаю смерти Джулиано деи Медичи и избавления от опасности Лоренцо, его брата, который был ранен в соборе Санта Мариа дель Фьоре, друзья и родственники Лоренцо, воздавая за его избавление благодарность Богу, заказали во многих местах его изображение. Тогда и Орсино с помощью и по указаниям Андреа сделал из воска в числе прочих три таких портрета в натуральную величину, делая внутри деревянный остов, оплетенный расколотым камышом, как об этом говорилось в другом месте, и покрытый затем провощенной материей с красивейшими складками, расположенными так удачно, что ничего лучшего или более похожего на натуру не увидишь. Затем он делал из более грубого воска головы, руки и ноги, оставляя их, однако, внутри полыми, воспроизводя их с натуры, расписывая масляными красками и снабжая их волосами и всем прочим, смотря по надобности; они были настолько натуральными и настолько хорошо сделаны, что казались людьми не восковыми, а совсем живыми, как можно судить по любому из трех названных портретов, один из которых находится в церкви монахинь Кьярито на Виа Сан Галло, перед чудотворным Распятием. И фигура эта одета точь-в-точь так, как был одет Лоренцо, когда, раненный в горло и перевязанный, он подходил к окну своего дома, чтобы показаться народу, сбежавшемуся посмотреть, жив ли он, на что народ надеялся, или же умер, чтобы за него отомстить. Вторая фигура, изображающая его же в плаще, обычной гражданской одежде флорентинцев, находится в Нунциате, церкви сервитов, над малыми дверями, теми, что возле прилавка, за которым продают свечи. Третья была отослана в Ассизи в церковь Санта Марна дельи Анджели и помещена перед тамошней Мадонной; в этом самом городе, как уже говорилось, по распоряжению Лоренцо деи Медичи была вымощена вся улица от церкви Санта Мариа и вплоть до Ассизских ворот, ведущих к Сан Франческо, а равным образом восстановлены фонтаны, устроенные там его дедом Козимо.

Возвратимся, однако, к изображениям из воска: в названной церкви сервитов работы Орсини все те, которые снизу помечены большим «О» со вписанным в него «R» и с крестом над ним, и все они настолько хороши, что лишь немногие из более поздних могут выдержать с ними сравнение. Искусство это, хоть и живо до наших дней, тем не менее находится скорее в упадке – то ли потому, что благочестия стало мало, или по какой другой причине.

Вернемся, однако, к Верроккио: помимо названных вещей он делал деревянные распятия и много изделий из глины, в чем был мастером превосходным, как можно судить по моделям историй, сделанным им для алтаря в церкви Сан Джованни, и по нескольким прекраснейшим путтам, а также по бюсту св. Иеронима, который признается чудесным. Его же работы мальчик на часах на Новом рынке, чьи руки устроены на шарнирах таким образом, что, поднимая их, он отбивает часы молотком, который держит в руке, – вещь, которая в те времена считалась очень красивой и хитроумной. И на этом закончим жизнеописание Андреа Верроккио, превосходнейшего скульптора.

Во времена Андреа жил некий Бенедетто Буль они, который от одной женщины, происходившей из дома Андреа делла Роббиа, узнал тайну глиняной глазури, после чего выполнил в этой манере много работ во Флоренции и за ее пределами, и в частности в церкви сервитов около капеллы св. Варвары – воскресающего Христа с несколькими ангелами, – вещь очень красивую для терракотовой глазури. В церкви Сан Бранкаччо в одной из капелл он сделал Усопшего Христа, а над главными дверями церкви Сан Пьер Маджоре – люнету, которая там и находится. После Бенедетто тайна эта перешла к Санти Бульони, и теперь он один умеет делать скульптурные работы такого рода.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА МАНТЕНЬЯ МАНТУАНСКОГО ЖИВОПИСЦА

Сколь великим поощрением таланту может служить награда, знает всякий, кто доблестно подвизался на своем поприще и кто хоть сколько-нибудь был за это вознагражден, ибо в ожидании почестей и наград ни лишения, ни труды, ни усталость – все нипочем; мало того, талант приобретает от этого с каждым днем все больше славы и признания. Правда, не всегда находится человек, который сумел бы распознать, оценить и вознаградить чей-либо талант так, как признан был талант Андреа Мантенья, который родился в Мантуанской округе, в семье скромнейшего происхождения и которого, хотя он ребенком пас стада, судьба и дарование настолько возвысили, что он заслужил звание рыцаря, как о том будет сказано в своем месте. Когда он подрос, его отвезли в город и определили по живописной части к Якопо Скварчоне, Падуанскому живописцу, и этот – как пишет мессер Джироламо Кампаньола к мессеру Леонико Тимео, греческому философу, в одном своем латинском письме, в котором он сообщает сведения о некоторых старинных художниках, служивших Падуанским синьорам из дома Каррара, – и этот Якопо взял его к себе в дом и вскоре, распознав в нем прекрасное дарование, его усыновил. Отнюдь не считая себя лучшим живописцем в мире и желая, чтобы Андреа научился большему, чем знал он сам, Скварчоне заставлял его очень много упражняться на слепках, отлитых с античных изваяний, а также на живописных картинах, каковые холсты он выписывал из разных мест, в особенности же из Тосканы и из Рима. Таким образом, при помощи этих, а также и других приемов Андреа многому научился в своей юности. Немалой помощью и побуждением к науке послужило ему соревнование с другими учениками его приемного отца и учителя: с болонцем Марко Дзоппо, с Дарио из Тревизо и с падуанцем Никколо Пиццоло. После того как Андреа, которому в то время еще не исполнилось семнадцати лет, написал образ главного алтаря в церкви Санта София в Падуе, вещь, которая кажется исполненной старым опытным художником, а не юношей, Якопо Скварчоне получил заказ на роспись капеллы св. Христофора, что в церкви августинских братьев-отшельников в Падуе, и поручил ее вышеназванному Никколо Пиццоло и Андреа. Никколо написал в ней Бога Отца, восседающего во славе в окружении учителей церкви, и его росписи считались впоследствии не уступающими по качеству работам Андреа в той же капелле. И действительно, если бы Никколо, который сделал мало вещей, но исключительно хорошие, получал столько же радостей от живописи, как от игры оружием, из него вышел бы отличный художник и он бы дольше прожил на этом свете, ибо, находясь всегда при оружии и имея много врагов, он однажды, возвращаясь с работы, подвергся нападению и был предательски убит. Насколько я знаю, от него не осталось других вещей, если не считать еще одного изображения Бога Отца в капелле Урбана Префекта.

Итак, Андреа, оставшись один, исполнил в означенной капелле четырех евангелистов, которых очень хвалили. А так как из-за этих и других вещей стали от Андреа ожидать очень многого и надеялись, что из него выйдет то, что и вышло в действительности, венецианский живописец Якопо Беллини, отец Джентиле и Джованни и соперник Скварчоне, решил выдать за Андреа одну из своих дочерей, сестру Джентиле. Когда об этом услыхал Скварчоне, он так разгневался на Андреа, что они навсегда остались врагами; и насколько прежде Скварчоне всегда хвалил работы Андреа, настолько он с тех пор всегда стал их открыто осуждать; больше же всего он без зазрения совести осуждал живопись Андреа в упомянутой нами капелле св. Христофора, говоря, что это вещи плохие, ибо в них художник подражал античным мраморам, на которых нельзя в совершенстве научиться живописи, так как камни всегда сохраняют свойственную им твердость и никогда не имеют мягкой нежности тел и живых предметов, которые гнутся и совершают разные движения; причем он прибавлял, что Андреа гораздо лучше исполнил бы эти фигуры и они были бы более совершенны, если бы он их сделал цвета мрамора, а не такими пестрыми, ибо вещи эти кажутся не живыми, а скорее похожими на древние мраморные статуи или нечто в этом роде.

Такого рода упреки ранили душу Андреа, но, с другой стороны, они оказались для него очень полезными, ибо, зная, что Скварчоне был в значительной степени прав, он принялся за изображение живых людей и настолько в этом преуспел, что в одной из картин, которую ему оставалось сделать в этой капелле, он показал свое умение извлекать из живых и созданных природою вещей столько же хорошего, сколько и из произведений искусства.

Однако при всем этом Андреа всегда придерживался того мнения, что хорошие античные статуи более совершенны и обладают более прекрасными частями, чем мы это видим в природе, принимая во внимание, что, поскольку он мог судить и поскольку он это наблюдал в статуях, отличные мастера, их создавшие, извлекали из многих живых людей все совершенство природы, которая очень редко собирает и сочетает в одном и том же теле всю красоту; что поэтому-то и необходимо заимствовать одну ее часть от одного тела, другую – от другого. Помимо всего этого, статуи казались ему более законченными и более точными в передаче мускулов, вен, жил и других деталей, которые природа часто не так ясно обнаруживает, прикрывая некоторые резкости нежностью и мягкостью плоти, не говоря, конечно, о каких-нибудь старческих или изможденных телах, которых, впрочем, художники избегают и по другим причинам. Как можно убедиться, он охотно применял эти взгляды в своих произведениях, в которых действительно видна несколько режущая манера, подчас напоминающая скорее камень, чем живое тело.

Как бы то ни было, Андреа в этой последней истории, которая бесконечно всем понравилась, изобразил Скварчоне в виде нелепой фигуры толстого солдата с копьем и мечом в руках. Точно так же он включил туда портреты своих лучших друзей: флорентинца Нофери, сына мессера Паллы Строцци; мессера Джироламо делла Балле, отличнейшего врача; мессера Бонифацио Фудзимелига, доктора прав; Никколо, ювелира папы Иннокентия VIII, и Бальдассаре да Леччо – всех их он изобразил одетыми в белые, вороненые и блестящие доспехи, какие бывают в действительности, и все они написаны поистине в прекрасной манере. Там же он изобразил кавалера мессера Бонрамино, а также некоего венгерского епископа, совершенного чудака, который целыми днями бродяжничал по Риму, а затем по ночам, наподобие скота, забирался на ночлег в стойла. Там же он еще изобразил Марсилио Паццо в образе палача, отрубающего голову св. Якову, а также самого себя. В общем произведение это благодаря своим высоким достоинствам приобрело ему величайшее имя.

Кроме того, пока Андреа расписывал эту капеллу, он исполнил образ для алтаря св. Луки в церкви Санта Джустина, а затем написал фреску в арке над вратами церкви Сант Антонио, которую он подписал своим именем. В Вероне он исполнил образ для алтаря св. Христофора и св. Антония, а также на углу Пьяцца ди Палья – несколько фигур. В церкви Санта Мариа ин Органо для монахов ордена Монте Оливето он написал образ для главного алтаря – прекрасную вещь, а также алтарный образ в церкви Сан Дзено. Помимо ряда других вещей Мантенья, находясь в Вероне, работал над заказами для разных мест; так, он послал одному аббату во Фьезоле, своему другу и родственнику, картину, на которой была полуфигура Мадонны с младенцем на руках и несколькими головами поющих ангелов, исполненных с удивительным изяществом; картина эта ныне находится в библиотеке этого монастыря и всегда слыла как в то время, так и впоследствии редчайшим произведением.

А так как во время своего пребывания в Мантуе он был одним из ближайших слуг маркиза Лодовико Гонзаги, этот синьор, который всегда очень ценил таланты Андреа и ему покровительствовал, заказал ему для капеллы мантуанского замка на дереве маленькую картину, на которой Андреа изобразил истории с фигурами небольшими, но прекрасно исполненными. В том же дворце он написал много фигур, в сокращении снизу вверх, заслуживших высокие похвалы, ибо, хотя его способ изображения одежд был жестковат и мелочен и вообще его манера была несколько суховатой, каждый предмет тем не менее исполнен с большим искусством и старанием.

Для этого же маркиза он написал в одной зале дворца Сан Себастьяно в Мантуе Триумф Цезаря – лучшую из когда-либо им исполненных вещей. В этом произведении можно видеть, как при помощи прекраснейшего размещения композиции в триумфальное шествие включены: красота и роскошное убранство колесницы; человек, который поносит триумфатора; родственники; курения, курильницы; жертвенные приношения; жрецы; быки, увенчанные для жертвы; пленники и добыча солдат; строй полков и слоны; доспехи, снятые с врагов; победные значки; города и крепости, олицетворяемые разными колесницами; бесчисленное количество трофеев на копьях; разного вида шлемы и латы; убранства; украшения и сосуды без конца; в толпе зрителей – женщина, ведущая за руку ребенка, который занозил себе ногу, плачет и показывает ее матери изящным и весьма естественным движением.

Андреа в этом произведении – как я на это мог бы указать и в другой связи – прибег к очень красивому и хорошему решению: он поместил уровень, на котором стоят фигуры, выше точки зрения зрителя и поставил ноги их на переднем профиле или линии той плоскости, на которой они стоят, так, что другие фигуры постепенно сокращаются в глубь картины и ноги их скрыты от зрителя согласно правилам перспективы; это касается также доспехов, сосудов и других предметов и украшений, только нижние части которых он показал, закрывая ими верхние. Это же тщательно соблюдал в свое время и Андреа, мастер «Повешенных», в Тайной вечере, находящейся в трапезной церкви Санта Мариа Нуова. Отсюда явствует, что в те времена эти доблестные мужи хитроумно исследовали истинные свойства природных вещей и с великим прилежанием им подражали.

Одним словом, произведение это не могло быть ни более прекрасным, ни лучше исполненным. Поэтому маркиз, если и раньше любил Андреа, теперь полюбил его навсегда и осыпал его еще большими почестями. Мало того, слава Мантенья настолько разрослась, что папа Иннокентий VIII, услыхав о его заслугах в живописи и о прочих его достоинствах, которыми он был чудесно одарен, послал за ним, дабы он наряду со многими другими украсил своей живописью только что выстроенный Бельведер.

Итак, отправившись в Рим, сопутствуемый расположением и рекомендациями маркиза, который для большего почета произвел его в рыцари, Андреа был ласково принят первосвященником и тотчас получил заказ на роспись маленькой капеллы в означенном месте. Он исполнил эту работу со старанием и любовью настолько тщательно, что своды и стены производят впечатление скорее миниатюр, чем живописи, а самые крупные по размеру фигуры, находящиеся над алтарем и написанные фреской, как и остальные, изображают св. Иоанна, который крестит Спасителя, а вокруг – людей, совлекающих с себя одежды и обнаруживающих свою готовность принять крещение. Среди прочих – один, который, стараясь снять чулок, приставший к потной ноге, выворачивает его наизнанку, прижав его к голени другой ноги с таким трудом и напряжением, что и то и другое ясно выражается на его лице; эта смелая вещь вызвала в то время большое восхищение у тех, кто ее видел. Говорят, что папа, так как он был занят многими другими делами, платил Мантенья деньги не так часто, как этого требовала нужда художника, и что поэтому во время работы над этим заказом Андреа в числе нескольких написанных светотенью изображений Добродетели поместил Скромность. Когда же как-то раз папа пришел посмотреть работу, он спросил Андреа: что это за фигура? На что Андреа ответил: «Скромность». Первосвященник добавил: «Если ты хочешь, чтобы она была в хорошем обществе, изобрази с ней рядом Терпение». Художник понял, что этим хотел сказать святой отец, и больше об этом не заикался. Когда работа была закончена, папа отослал его обратно к герцогу, наградив почетными дарами и своим высоким расположением.

Пока Андреа работал в Риме, он помимо означенной капеллы написал маленькую картину, изображающую Мадонну со спящим младенцем на руках; в глубине, занятой горой, он изобразил каменотесов, которые в пещерах рубят камни для разного рода работ так тонко и с такой тщательностью, что, кажется, невозможно достигнуть такого совершенства при помощи тонкого кончика кисти; картина эта ныне находится у сиятельнейшего синьора дона Франческо Медичи, герцога флорентийского, который хранит ее в числе самых драгоценных своих предметов. В нашей Книге, на полулисте королевской бумаги, имеется рисунок Андреа, законченный светотенью, с изображением Юдифи, опускающей голову Олоферна в суму своей рабыни-арапки; рисунок этот исполнен такой светотенью, которой теперь больше не пользуются, а именно художник оставил белый фон листа, заменяющий световую силу белил, причем с такой отчетливостью, что на нем вырисовываются растрепавшиеся волосы и другие мелочи с не меньшей ясностью, как если бы они были старательно выведены кистью; почему можно было бы в известном смысле назвать это скорее произведением живописным, чем рисунком на бумаге.

Подобно Поллайоло, Мантенья охотно гравировал на меди; в числе других вещей он этим способом исполнил свои Триумфы, что обратило на себя внимание, ибо лучшего в этом роде никто не видел. Среди последних написанных им вещей была картина для Санта Мариа делла Витториа, церкви, построенной по замыслу и плану Андреа маркизом Франческо в ознаменование победы, одержанной на реке Таро, когда он предводительствовал венецианскими войсками против французов. На этой картине, написанной темперой и помещенной на главном алтаре, изображена Богоматерь с младенцем, сидящая на пьедестале, а внизу – св. Михаил Архангел, святые Анна и Иоаким, которые представляют маркиза, написанного с натуры так, что он кажется живым, Мадонне, протягивающей ему руку. Вещь эта, понравившаяся и доселе нравящаяся всякому, кто ее видит, настолько удовлетворила маркиза, что он с величайшей щедростью вознаградил талант и труд Андреа, который благодаря тому, что пользовался признанием начиная с самых первых своих вещей, смог до конца дней своих с честью нести свое рыцарское звание.

Соревновался с Андреа Лоренцо из Лендинары, которого в Падуе считали отличным живописцем и который, кроме того, исполнил несколько лепных скульптур в церкви Сант Антонио, а также ряд других живописцев невысокого достоинства. Он всегда любил Дарио из Тревизо и Марко Дзоппо, болонца, так как вместе с ними получил воспитание под руководством Скварчоне. Упомянутый Марко расписал в Падуе для братьев-миноритов лоджию, которая служит им залой для капитула, а в Пезаро исполнил картину на дереве, которая ныне находится в церкви Сан Джованни Эванджелиста; кроме того, он в одну свою картину включил портрет Гвидубальдо да Монтефельтро, когда он был флорентийским полководцем. Другом Мантенья был также Стефано, феррарский живописец, который написал немного, но все толковые вещи; его кисти принадлежит в Падуе роспись арки в соборе Сант Антонио и изображение Богоматери, так называемая Мадонна у пилястра.

Возвращаясь к Андреа, нужно сказать, что он выстроил и расписал для себя в Мантуе очень красивый дом, которым он пользовался, пока был в живых. Наконец в 1517 году, в возрасте шестидесяти шести лет он скончался и был похоронен с почетом в храме Сант Антонио; и на могиле его, над которой помещено его бронзовое изображение, была напечатана следующая надгробная надпись: Esse parem hunc noris, si non praeponis, Apelli, Aenea Mantineae qui simulacra vides.

Андреа отличался столь благородным и похвальным нравом во всех своих поступках, что память о нем сохранится не только в его отечестве, но и во всем мире; посему он и заслужил быть прославленным Ариосто не менее за свой благороднейший нрав, чем за свою отменную живопись, а именно в начале тридцать третьей песни, где упоминаются в числе самых знаменитых живописцев своего времени Леонардо, Андреа Мантенья, Джан Беллини.

Мантенья лучше других сумел показать, как можно в живописи передавать сокращение фигур снизу вверх, что, конечно, было трудным и смелым изобретением; равным образом, как уже упоминалось, он охотно резал на меди для получения отпечатков с изображением фигур, что поистине представляет исключительное удобство, благодаря которому весь мир мог увидеть не только Вакханалию, Битву морских чудовищ, Снятие со креста, Положение во гроб, Воскресение со св. Андреем и св. Лонгином – вещи самого Мантенья, – но также познакомиться с манерой всех других когда-либо бывших художников.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФИЛИППО ЛИППИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Жил в те самые времена во Флоренции живописец, обладавший прекраснейшим талантом и прелестнейшей выдумкой, – Филиппо, сын фра Филиппо дель Кармине, который, следуя в живопись, по стопам покойного отца, с самых юных лет воспитывался и обучался у Сандро Боттичелли, несмотря на то, что отец, умирая, поручил его заботам фра Диаманте, ближайшего своего друга и вроде как брата. Итак, Филиппо обладал таким талантом и столь щедрой выдумкой в живописи и был в своих украшениях столь причудливым и новым, что он и оказался первым, показавшим современным художникам новый способ разнообразить одежды, нарядно украшая свои фигуры древними подпоясанными одеяниями. Был он также первым, показавшим гротески, сходные с древними, применяя их в фризах одноцветных или цветных с лучшим рисунком и большим изяществом, чем это делали до него. И потому удивительно было смотреть на необычайные затеи, выражавшиеся им в живописи. И более того, он никогда не выполнял ни одной работы, в которой бы не пользовался с большим усердием предметами Древнего Рима, вазами, котурнами, трофеями, знаменами, нашлемниками, украшениями храмов, головными уборами, необычайными одеяниями, оружием, саблями, мечами, тогами, мантиями и многочисленными другими вещами, разнообразными и прекрасными, за что мы у него в долгу огромнейшем и вековечном, ибо он в этой области обогатил искусство красотой и нарядностью.

В ранней своей юности он закончил капеллу Бранкаччи в церкви Кармине во Флоренции, которую начал Мазолино и не совсем закончил скончавшийся Мазаччо. Филиппо же довел ее своей рукой до последнего завершения и закончил там недостающую историю, где святые Петр и Павел воскрешают племянника императора; в фигуре этого обнаженного мальчика он изобразил Франческо Граначчи, совсем еще юного тогда живописца; и равным образом мессера Томмазо Содерини, дворянина Пьеро Гвиччардини, отца мессера Франческо, писавшего историю, Пьеро дель Пульезе и Луиджи Пульчи, поэта; а также Антонио Поллайоло и себя самого таким юным, каким он тогда был, чего, между прочим, он не делал больше до конца своей жизни, почему и не удалось достать его изображения в более зрелом возрасте. А в следующей истории он изобразил Сандро Боттичелли, своего учителя, и многих других друзей и великих людей и, между прочим, маклера Раджо, человека талантливого и весьма хитроумного, того, который на одной раковине выполнил рельефом весь Ад Данте со всеми его кругами, рвами и их подразделениями и с колодцем, точно вымерив все фигуры и все мелочи, гениальнейше выдуманные и описанные сим великим поэтом, и работа его в те времена почиталась вещью дивной. Затем в капелле Франческо дель Пульезе в Кампора, загородной обители монахов Флорентийского аббатства, он написал темперой на дереве св. Бернарда, которому является Богоматерь с несколькими ангелами, в то время как он пишет в роще; живопись эта в некоторых отношениях признается чудесной, как, например, в отношении камней, книг, травы и тому подобных вещей, им там изображенных. Сверх этого он написал там с натуры самого Франческо так хорошо, что, кажется, не хватает лишь того, чтобы он заговорил. Доска эта была оттуда убрана из-за осады и передана для хранения в ризницу Флорентийского аббатства. В церкви Санто Спирито в том же городе он написал на дереве Богоматерь, св. Мартина, св. Николая и св. Екатерину для Танаи деи Нерли. В церкви Сан Панкрацио в капелле Ручеллаи он также написал на дереве алтарный образ, а в церкви Сан Раффаэлло – Распятие и две фигуры на золотом фоне. В церкви Сан Франческо, что за воротами по дороге к Сан Миньято, он перед ризницей написал Бога Отца с многочисленными мальчиками, а в Палько, обители братьев-цокколантов, за Прато, он написал на дереве алтарный образ. В самом же городе, в приемной приоров, он написал на дереве небольшой образ Богоматери, получивший большое одобрение, св. Стефана и св. Иоанна Крестителя. На углу Рыночной площади в том же Прато, насупротив женской обители св. Маргариты, недалеко от домов, ей принадлежавших, он написал в табернакле фреской прекраснейшую Богоматерь с хором серафимов на сияющем фоне, и в этой работе он, между прочим, обнаружил искусство и отличную наблюдательность, изображая змея у ног св. Маргариты, столь необыкновенного и ужасного, что становится ясным, где в нем таится яд, пламя и смерть; остальная же часть всей работы написана красками так свежо и живо, что заслуживает за это бесконечных похвал.

В Лукке он также выполнил несколько работ, и в частности в церкви Сан Понциано братьев Монте Оливето, на дереве алтарный образ в той капелле, в середине которой в нише находится прекраснейший мраморный рельеф св. Антония работы Андреа Сансовино, превосходнейшего скульптора.

Когда Филиппо пригласили в Венгрию к королю Матвею, он ехать туда не пожелал, а вместо этого написал во Флоренции для этого короля две прекраснейшие картины на дереве, которые и были отосланы королю, и на одной из них он изобразил этого самого короля соответственно тому, как он был показан ему на медалях. Некоторые работы он отослал также в Геную, а в Болонье в церкви Сан Доменико, возле капеллы главного алтаря, по левую руку, он написал на доске св. Себастьяна – вещь, удостоившуюся великих похвал. Для Танаи деи Нерли он расписал еще одну доску в церкви Сан Сальваторе, что за Флоренцией, а для Пьеро дель Пульезе, своего друга, написал историю с малыми фигурами, выполненными с таким искусством и тщательностью, что, когда другой гражданин пожелал получить подобную же, он отказал ему в этом, заявив, что сделать это невозможно. После этих работ он по просьбе Лоренцо – старшего деи Медичи сделал для его друга Оливьери Караффы, кардинала неаполитанского, огромнейшую работу в Риме; по дороге туда для ее выполнения он заехал по желанию того же Лоренцо в Сполето, чтобы заказать мраморную гробницу своему отцу Филиппо за счет Лоренцо, который никак не мог получить у сполетцев его тело для перенесения его во Флоренцию; Филиппо нарисовал названную гробницу, придав ей великолепную форму, а Лоренцо, как сказано в другом месте, приказал выполнить ее столь же пышной и прекрасной, как на этом рисунке.

Приехав после этого в Рим, Филиппо расписал для названного кардинала Караффы в церкви Минервы капеллу, где изобразил истории из жития св. Фомы Аквинского, приписав на них несколько весьма прекрасных стихотворений, которые все были талантливо сочинены им самим, ибо он от природы всегда имел к этому склонность. Итак, там можно видеть, как Вера берет в плен Неверие, всех еретиков и неверных. И подобно тому как под Надеждой изображено Отчаяние, так изображены и многие другие Добродетели, смиряющие противоположные им Пороки. На кафедре во время диспута изображен св. Фома, защищающий церковь от учения еретиков, внизу же в обличье побежденных – Савелий, Арий, Аверроэс и другие, все в изящных одеждах. В нашей Книге рисунков у нас есть собственноручный рисунок Филиппо к этой истории вместе с несколькими другими его работами, выполненными с таким мастерством, что лучше сделать невозможно. Есть там и св. Фома, которому во время молитвы Распятие говорит: Bene scripsisti de me, Thoma (Хорошо написал обо мне, Фома), а товарищ его, услышав, что Распятие заговорило, стоит пораженный и как бы себя не помня. На алтарном образе – Благовещение Деве Гавриилом, а на стене ее же Вознесение на небеса с двенадцатью апостолами, окружающими гробницу; вся эта работа почиталась и почитается весьма превосходной и, как фреска, выполненной в совершенстве. Там изображен с натуры названный Оливьери Караффа, кардинал и епископ Остии, погребенный в этой капелле в 1511 году, позднее же перевезенный в Неаполь в Епископство.

По возвращении во Флоренцию Филиппо не спеша приступил к росписи капеллы Филиппо Строцци – старшего в Санта Мариа Новелла и начал ее выполнять, но, когда он расписал потолок, ему пришлось возвратиться в Рим, где для названного кардинала он выполнил гробницу из стука, а из гипса небольшую капеллу, находящуюся рядом с гробницей в одном из приделов названной церкви, а также и другие фигуры, из которых некоторые сделал Рафаэллино дель Гарбо, его ученик.

Вышеназванная капелла была оценена мастером Ланцилаго, падуанцем, и Антонио по прозванию Антониассо, римлянином, которые принадлежали к лучшим живописцам, находившимся в Риме, в две тысячи дукатов золотом, не считая расходов на лазурь и подмастерьев; взыскав эту сумму, Филиппо возвратился во Флоренцию, где закончил названную капеллу Строцци, которая была отделана с таким искусством и таким рисунком, что удивляла всякого, кто ее видел, новизной и разнообразием изображенных в ней причуд: вооруженные люди, храмы, сосуды, шлемы, доспехи, трофеи, древки, знамена, плащи, котурны, прически, жреческие одеяния и другие вещи, выполненные столь прекрасно, что заслуживают величайшего одобрения. И на этой работе, там, где Друзиану воскрешает св. Иоанн Евангелист, мы видим, как чудесно выражено удивление окружающих при виде мужа, возвращающего умершей жизнь простым крестным знамением, и более всего поражен не то жрец, не то философ с вазой в руках и в древнем одеянии. Равным образом на той же самой истории видим мы среди многих женщин, разнообразно одетых, мальчика, испуганного испанским щенком с красными пятнами, ухватившим его зубами за подвязку; он бежит к матери и прячется в складках ее одежды, и кажется, что он боится укуса собаки не меньше, чем испуганная мать, охваченная ужасом перед воскресением Друзианы. Рядом с этим, там, где тот же св. Иоанн кипит в масле, мы видим ярость судьи, отдающего распоряжение увеличить огонь, и отражение пламени на лице того, кто его раздувает, и все фигуры изображены в положениях прекрасных и разнообразных. На другой стене – св. Филипп в храме Марса, вызывающий из-под алтаря змею, которая своим смрадом убила царского сына; там на ступеньках живописец изобразил дыру, через которую из-под алтаря выползла змея, причем он написал сломанную ступень так хорошо, что один из подмастерьев Филиппо был введен в заблуждение: когда он как-то вечером хотел спрятать какой-то предмет так, чтобы его не видел человек, стучавшийся в дверь, он, поспешно подбежав к дыре, чтобы засунуть его в нее, так и остался в дураках. Также и в змее Филиппо обнаружил такое искусство, что яд, смрад и пламя больше похожи на настоящие, чем на написанные. Большого одобрения заслужил также замысел той истории, где святого этого распинают. Действительно, художник, как видно, представил себе, что распятый был вместе с крестом предварительно распростерт на земле, и потом все было поднято и подтянуто вверх при помощи веревок, канатов и рычагов; эти веревки и канаты прикреплены к древним руинам и обломкам столбов и пьедесталов, где слуги их подтягивают. С противоположной стороны тяжесть названного креста и распятого на нем обнаженного святого несет справа служитель с лестницей, которою он как вилами подпирает крест, а слева еще один поддерживает его вагой, в то время как двое первых, пользуясь основанием креста как рычагом, уравновешивают его тяжесть и раскачивают его, пока его нижний конец не попадет в яму, вырытую в земле там, где он должен быть водружен: ничего лучшего по выдумке, по рисунку и по искусному владению другими приемами мастерства представить себе невозможно. К тому же там много гротесков и других узоров, выполненных светотенью под мрамор с выдумкой необыкновенной и отличнейшим рисунком.

Кроме того, он написал на дереве для обители братьев-скопетинцев, именовавшейся Скопето, в Сан Донато за Флоренцией, и ныне разрушенной, алтарный образ с волхвами, приносящими дары Христу, отделав его с большой тщательностью и изобразив на нем в виде астролога с квадрантом в руках старшего Пьерфранческо деи Медичи, сына Лоренцо ди Биччи, а равным образом и Джованни, отца синьора Джованни деи Медичи, и другого Пьерфранческо, брата того же синьора Джованни, а кроме того, и разных других именитых особ, но есть там и мавры, и индейцы, и всякие наряды диковинного покроя, и затейливая хижина.

В Поджо а Кайано, в одной из лоджий, он для Лоренцо деи Медичи начал писать фреску с изображением жертвоприношения, которая осталась незаконченной. А для монахинь св. Иеронима сопра ла Коста, в приходе Сан Джорджо, во Флоренции он начал образ главного алтаря, который после его смерти был хорошо продолжен испанцем Алонсо Берругете, но вполне закончен другими живописцами лишь после того, как тот уехал в Испанию. Во дворце Синьории он расписал доску для залы, где происходили заседания Восьми, и сделал рисунок другой большой доски вместе с рамой для залы Совета; рисунок этот из-за его смерти осуществлен не был, хотя рама и была уже вырезана; ныне он находится у магистра Баччо Бальдини, флорентинца, превосходнейшего врача и ценителя всяческих талантов. Для церкви Флорентийского аббатства он выполнил прекраснейшего св. Иеронима.

У монахов обители Аннунциаты он начал для главного алтаря Снятие со креста, но написал фигуры лишь до пояса, ибо, застигнутый жесточайшей горячкой и той болезнью горла, которая в народе именуется жабой, через несколько дней умер сорока пяти лет от роду. А так как он всегда был приветливым, любезным и учтивым, то был оплакан всеми, его знавшими, и в особенности молодежью своего именитого города, который для общественных празднеств, маскарадов и других зрелищ всегда с большим для себя удовлетворением пользовался талантом и выдумкой Филиппо, в подобных вещах не имевшего себе равных. И более того, он был таков во всех своих поступках, что загладил пятно (каково бы оно ни было), унаследованное им от отца, загладил, говорю я, не только превосходством своего искусства, в котором он в свое время не уступал никому, но и жизнью скромной и приличной и сверх всего приветливостью и учтивостью; а какой силой и могуществом обладают эти добродетели для привлечения души любого человека, знают лишь те, кто это испытал на себе.

Погребен был Филиппо детьми своими в церкви Сан Микеле Бисдомини апреля 13 дня 1503 года. И когда несли его хоронить, закрылись все мастерские на Виа деи Серви, как это иной раз делают на княжеских похоронах.

Были у Филиппо и ученики, которые, однако, далеко ему уступали, как тот же Рафаэллино дель Гарбо, выполнивший, как будет рассказано в своем месте, много работ, но не оправдавший надежд и ожиданий, которые на него возлагались при жизни Филиппо и когда он был еще юношей. Ведь плоды не всегда схожи с весенними цветами. Немногого достиг и Никколо Цокколо, или, как другие его называют, Никколо Каотони, который был равным образом учеником Филиппо и расписал в Ареццо стену, что над алтарем Усекновения главы св. Иоанна, а в церкви Санта Аньеза очень хорошо расписал небольшую доску алтарного образа; а в аббатстве Санта Фьора над рукомойником написал картину на дереве с изображением Христа, который просит пить у самаритянки, а также много других заурядных работ, которых поэтому перечислять не приходится.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БЕРНАРДИНО ПИНТУРИККИО ПЕРУДЖИНСКОГО ЖИВОПИСЦА

Если судьба и помогает многим, которые не одарены большим талантом, то, наоборот, существует бесчисленное множество талантливых людей, преследуемых ее превратностями и ее враждой. Отсюда явствует, что истинными своими чадами считает она тех, кто без помощи какого-либо таланта всецело от нее зависит, и что ей любо, когда по милости ее возвышаются те, кто пребывал бы в безвестности, если бы полагался только на собственные заслуги. И это видим мы по Пинтуриккио из Перуджи, который хотя и выполнял много работ и получал помощь от многих, тем не менее приобрел гораздо большую известность, чем его произведения это заслуживали. Однако он был человеком в крупных работах весьма опытным и всегда держал при себе многих помощников.

После того как в ранней своей молодости он выполнил много вещей вместе с Пьетро из Перуджи, своим учителем, получая треть всего заработка, кардинал пригласил его в Сиену для росписи библиотеки, построенной папой Пием II в соборе этого города. Однако, по правде говоря, наброски и картоны всех выполненных там историй были сделаны рукой Рафаэля из Урбино, в ту пору еще юноши, который был его товарищем и соучеником у названного Пьетро, манера коего отлично была усвоена Рафаэлем. Из этих картонов один можно видеть в Сиене и поныне, некоторые же наброски, собственноручно выполненные Рафаэлем, находятся в нашей Книге. Итак, в этой росписи, в коей Пинтуриккио помогали многочисленные подмастерья и помощники (все из школы Пьетро), истории делились на несколько картин. На первой изображено рождение названного папы Пия II от Сильвия Пикколомини и Виттории и наречение его именем Энея в 1405 году в Вальдорче, в местечке Корсиньяно, которое ныне называется Пиенцей по его имени и которое он отстроил и превратил в город. И на этой картине изображены с натуры названные Сильвий и Виттория. Там же изображено, как Эней вместе с Доменико, кардиналом Капраника, переходит Альпы, покрытые льдом, по пути на Базельский собор. На второй изображено, как собор отправляет того же Энея в многочисленные посольства, а именно в Арджентину трижды, в Триест, в Констанцу, во Франкфурт и в Савойю. На третьей антипапа Феликс отправляет того же Энея послом к императору Фридриху III, который настолько ценил живость ума, красноречие и изящество Энея, что как поэта увенчал его лаврами, назначил протонотарием, принял его в числе своих друзей и сделал первым секретарем. На четвертой тот же Фридрих посылает его к Евгению IV, который в Триесте посвящает его в епископы и затем в архиепископы в Сиене, на его родине. На пятой истории тот же император, возымев желание отправиться в Италию для получения императорской короны, посылает Энея в Теламоне, сиенский порт, навстречу своей супруге Элеоноре, прибывшей из Португалии. На шестой изображено, как названный император посылает Энея к Каликсту IV, дабы побудить его объявить войну туркам, и в этой же части мы видим, как названный первосвященник, после того как Сиена подверглась испытаниям со стороны графа ди Питильяно и других по вине короля Альфонса Неаполитанского, посылает его заключить мир, после заключения коего замышляется война против Востока, по возвращении же из Рима он посвящается названным первосвященником в кардиналы. На седьмой – как по смерти Каликста Эней вступает на папский престол с именем Пия II. На восьмой – папа отправляется в Мантую на собор по поводу похода против турок, где маркиз Лодовико его принимает с ослепительнейшей пышностью и небывалым великолепием. На девятой – он причисляет к лику святых, или, как говорят, канонизирует, Екатерину Сиенскую, монахиню и святую женщину из ордена братьев-проповедников. На десятой и последней – папа Пий умирает в Анконе во время подготовки с помощью и согласия всех христианских государей огромнейшей армии против турок, и один из отшельников из обители камальдульцев, муж святой, видит, как душа сего первосвященника, в тот самый миг как он умирает, возносится ангелами на небо, совершенно так, как об этом было написано. Затем в той же истории мы видим, как тело его перевозится из Анконы в Рим в почетном сопровождении бесчисленных синьоров и прелатов, оплакивающих кончину мужа и первосвященника, столь редкостного и святого; работа эта изобилует изображениями с натуры всех тех, перечисление имен которых было бы слишком долгой историей, и вся она расписана тонкими и ярчайшими красками и выполнена с разнообразными золотыми украшениями, и части ее весьма обдуманно распределены по потолку, а под каждой историей находится латинская надпись, повествующая о том, что в ней содержится. В эту библиотеку названным Франческо Пикколомини, кардиналом и папским племянником, были доставлены и поставлены посреди помещения три мраморные Грации, древние и прекраснейшие, кои в те времена были первой ценившейся древностью. Эта библиотека, где были собраны все книги, оставшиеся после названного папы Пия, еще не совсем была закончена, когда папой стал названный кардинал Франческо – племянник первосвященника Пия II, который в память дяди пожелал назваться Пием III. Тот же Пинтуриккио изобразил в огромнейшей истории над дверями названной библиотеки, красы этого собора, в огромной истории, говорю я, что занимает всю стену, венчание названного папы Пия III, со многими портретами с натуры, внизу же мы читаем следующие слова: Pius III Senensis, Pii II nepos, MDIII septembris XXI apertis electus suffragiis, octavo Octobris coronatus est (Пий III, сиенец, племянник Пия II, избранный открытым голосованием 21 сентября 1503 года, был коронован 8 октября).

Когда Пинтуриккио во времена папы Сикста работал в Риме с Пьетро Перуджинцем, он находился на службе у Доменико делла Ровере, кардинала Сан Клементе; когда названный кардинал построил в Борго Веккио весьма красивый дворец, он выразил желание, чтобы он весь был расписан этим самым Пинтуриккио и чтобы на фасаде был изображен герб папы Сикста, несомый двумя путтами. Он же выполнил в палаццо ди Сант Апостоло несколько вещей для Шарра-колонны. А немного спустя, а именно в 1484 году, Иннокентий VIII, генуэзец, поручил ему расписать несколько зал и лоджий в Бельведерском дворце, где между прочими вещами он по желанию этого самого папы расписал одну из лоджий сплошь одними видами, изобразив там Рим, Милан, Геную, Флоренцию, Венецию и Неаполь во фламандской манере, что весьма понравилось, так как это давно уже больше не делалось, и там же у входа в главные двери он написал фреской Богоматерь.

В соборе св. Петра в капелле, где хранится копье, коим было прободено ребро Иисуса Христа, он написал на доске темперой для названного Иннокентия VIII Богоматерь, превышающую естественную величину. В церкви же Санта Мариа дель Пополо он расписал две капеллы, одну – для названного Доменико делла Ровере, кардинала Сан Клементе, который впоследствии и был там похоронен, а другую – для кардинала Иннокентия Чибо, в которой этот, в свою очередь, был погребен, и в каждой из этих капелл он изобразил их заказчиков, названных кардиналов. В папском дворце он также расписал несколько комнат, выходящих во двор собора св. Петра, а именно те самые, в которых несколько лет тому назад папой Пием IV были поновлены потолки и росписи. В том же дворце Александр IV поручил ему расписать все помещения, в которых он жил, и всю башню Борджа, где в одном из помещений он изобразил Свободные искусства и все своды отделал лепниной и золотом. Но так как лепнину не умели делать тем способом, каким ее делают теперь, большая часть названных украшений погибла. В этом же дворце он изобразил над дверью одного из помещений Богоматерь с лицом синьоры Джулии Фарнезе и на той же картине голову поклоняющегося ей названного папы Александра. Бернардино много применял в своих живописных работах рельефные орнаменты с позолотой в угоду людям, мало смыслящим в этом искусстве, и для пущего блеска и вида, что в живописи получается очень грубо. В истории же св. Екатерины, написанной им в этих помещениях, он рельефно изобразил арки Рима, фигуры же написал таким образом, что в то время как фигуры находятся впереди, а здания сзади, предметы уменьшающиеся выступают вперед больше, чем те, которые в соответствии с законами зрения должны увеличиваться, – ересь в нашем искусстве величайшая. В замке св. Ангела он расписал гротесками бесчисленное множество помещений, в нижней же части башни, выходящей в сад, он выполнил истории из жизни папы Александра и изобразил католическую королеву Изабеллу, Никколо Орсино, графа ди Питильяно, Джанджакомо Тривульцио вместе со многими другими друзьями и родственниками названного папы, в частности Чезаре Борджа, его брата и сестер и многих доблестных людей того времени.

В неаполитанском монастыре Монте Оливето, в капелле св. Павла Тулузского, работы Пинтуриккио – образ Успения. Он же выполнил бесчисленное множество других работ по всей Италии, а так как выполнение их следует назвать не превосходным, а скорее ремесленным, обойду их молчанием.

Пинтуриккио имел обыкновение говорить, что если живописец хочет придать своим фигурам как можно больше выпуклости, он должен рассчитывать только на самого себя, а не стараться угодить князьям и другим лицам. Он работал также в Перудже, но немного. В церкви Арачели он расписал капеллу Св. Бернардина, а в церкви Санта Мариа дель Пополо, где, как мы сказали, он расписал две капеллы, он сделал на своде главной капеллы четырех учителей церкви.

Когда же он достиг пятидесятилетнего возраста, ему был заказан в церкви Сан Франческо в Сиене алтарный образ на дереве с изображением Рождества Богоматери, и, когда он приступил к нему, монахи отвели ему жилое помещение, причем передали его ему, как он этого хотел, пустым, вынеся оттуда все, кроме огромного и старинного сундучища, так как перетаскивать его им показалось слишком громоздким. Однако Пинтуриккио, будучи человеком причудливым и своенравным, наделал столько шума и столько раз, что братья, придя в отчаяние, решили наконец убрать сундук, и так уж им повезло, что, вытаскивая его, они выломали доску и из него высыпалось пятьсот дукатов казенного золота, и это так огорчило Пинтуриккио, пожалевшего добро бедной братии, и так он расстроился, что ни о чем больше не думал, и от этого и умер. Работал он приблизительно до 1513 года.

Его товарищем и другом, хотя и старшим, был Бенедетто Буонфильо, перуджинский живописец, выполнивший вместе с другими мастерами много работ в Риме в папском дворце. А в Перудже, у себя на родине, он написал в капелле Синьории истории из жития св. Эрколана, епископа и покровителя этого города, и там же несколько чудес, сотворенных св. Людовиком. В церкви Сан Доменико он написал на дереве темперой историю волхвов, а на другой многих святых. В церкви Сан Бернардино он написал Христа, парящего в воздухе вместе со св. Бернардином, а внизу – народ. В общем же его на родине высоко ценили, но до того, как приобрел известность Пьетро Перуджино.

Равным образом другом Пинтуриккио, выполнившим с ним много работ, был Джерино-пистоец, почитавшийся прилежным колористом и хорошим подражателем манеры Пьетро Перуджино, с которым он работал до самой смерти. В Пистойе, у себя на родине, он выполнил немного работ. В Борго Сан Сеполькро он толково написал на дереве маслом Обрезание для сообщества Доброго Иисуса. В приходской церкви того же города он расписал фреской капеллу, а на Тибре, на дороге, ведущей в Ангьяри, он расписал также фреской другую капеллу для местной коммуны и там же, в Сан Лоренцо, аббатстве камальдульских монахов, еще одну капеллу; из-за этих работ он обосновался в Борго на такое продолжительное время, что как бы избрал его своей родиной. Был он в делах искусства человеком кропотливым, работал с величайшим трудом и, выполняя работу, старался так, что прямо-таки надрывался.

В те же времена был в городе Фолиньо превосходный живописец Никколо Алунно; а так как до Пьетро Перуджино не было еще большого навыка в письме маслом, стоящими мастерами почитались многие, из которых позднее ничего не вышло. Так и Никколо вполне удовлетворял своими работами, хотя и писал он только темперой, но зато делал головы своих фигур с натуры так, что они казались живыми, и потому его манера и нравилась. В церкви Сант Агостино в Фолиньо его работы на доске Рождество Христово с мелкофигурной пределлой. В Ассизи он выполнил хоругвь, носимую в процессиях, а в соборе образ для главного алтаря, в церкви же Сан Франческо еще один образ. Но лучшие живописные работы, когда-либо выполненные Никколо, были в соборной капелле, где, между прочим, есть Положение во гроб и два ангела с двумя факелами, которые плачут столь живо, что, как я полагаю, самый превосходный живописец лучше, пожалуй, и не сумел бы сделать. В церкви Санта Мария дельи Анджели, там же, он расписал стену и выполнил много других работ, которых упоминать не стоит, ибо достаточно того, что мы коснулись лучших.

На этом мы закончим жизнеописание Пинтуриккио, который, между прочим, угождал очень многим князьям и синьорам, ибо быстро заканчивал работы, как им этого хотелось, выполняя их, может быть, и хуже, чем тот, кто работает обдуманно и не спеша.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРАНЧЕСКО ФРАНЧА БОЛОНЦА ЮВЕЛИРА И ЖИВОПИСЦА

Франческо Франча, родившийся в 1450 году в Болонье в семье ремесленников, весьма порядочных и честных, в ранней юности был отдан в обучение к ювелиру. Обнаруживая в этом деле и талант, и воображение, он в то же время приобрел, подрастая, такую соразмерность во внешнем своем облике и такую мягкость и обольстительность в беседе и в разговоре, что мог своими речами развеселить и отвлечь от мыслей человека самого мрачного, за что его любили не только все его знавшие, но также и многие итальянские государи и другие господа. Занимаясь же во время пребывания у ювелира рисованием, он настолько к этому пристрастился, что, побуждая свой талант к вещам более значительным, достиг в этой области огромнейших успехов, в чем можно убедиться по многим серебряным вещам, выполненным им в Болонье, на его родине, и в особенности по нескольким превосходнейшим работам чернью. Подвизаясь в этой манере, он часто помещал на пространстве в два пальца высотой и немногим больше в ширину двадцать фигурок – соразмернейших и прекрасных. Он выполнил также много серебряных вещей с эмалью, погибших при падении и изгнании Бентивольи. Одним словом, любую вещь, доступную этому искусству, он делал лучше всякого другого. Но превыше всего любил он чеканку медалей и был в этом превосходен и в свое время единственным, в чем можно убедиться по некоторым выполненным им вещам, среди которых естественнейшим образом изображена голова папы Юлия II, и которые выдерживают сравнение с медалями Карадоссо. Помимо этого, он сделал медали синьора Джованни Бентивольи, который кажется живым, и многих государей, которые при проезде через Болонью в ней останавливались. Портретные медали он делал из воска, а по окончании работы штампованные матрицы посылал заказчикам, за что кроме бессмертной славы получал и несметные дары. В течение всей своей жизни он бессменно заведовал болонским Монетным двором и делал для него штампы всех монет во время правления Бентивольи, а также и после их изгнания, при жизни папы Юлия, о чем ясно свидетельствуют монеты, выбитые папой по случаю вступления в город, на которых с одной стороны была его голова с натуры, а с другой – следующие слова: Bononia per Julium а tyranno liberate (Болонья, Юлием освобожденная от тирана). И почитался он в этом деле столь превосходным, что продолжал делать штампы для монет до времени папы Льва. И отпечатки его чеканки ценятся так, что всякий, их имеющий, дорожит ими настолько, что не получишь их ни за какие деньги.

Случилось так, что Франча, стремящийся к еще большей славе и познакомившись с Андреа Мантеньей и многими другими живописцами, заслужившими богатства и почести за свое искусство, решил испытать себя, не удастся ли ему живопись красками, поскольку рисунком он овладел так, что мог вполне с ними сравниться. И вот, приступив к этому испытанию, он написал несколько портретов и других небольших вещей, держа у себя дома в течение многих месяцев людей, этим занимающихся, чтобы они его научили способам и правилам письма красками; и, таким образом, он, обладая отменной сообразительностью, быстро приобрел в этом опыт. Первой же работой, им выполненной, была не очень большая картина на дереве для мессера Бартоломео Феличини, который поместил ее в Мизерикордию, церковь, что за Болоньей; на этой доске изображена Богоматерь, восседающая на кресле, со многими другими фигурами и с названным мессером Бартоломео, написанным с натуры, и выполнена она маслом с величайшей тщательностью. Вещь эта, написанная им в 1490 году, понравилась в Болонье настолько, что мессер Джованни Бентивольи, пожелав украсить свою капеллу в церкви Сан Якопо в том же городе произведениями этого нового живописца, заказал ему на доске Богоматерь в небесах с двумя ангелами внизу, играющими на музыкальных инструментах; работа эта была выполнена Франчей так хорошо, что он заслужил от мессера Джованни помимо похвал драгоценнейший подарок. Тогда под впечатлением этого произведения монсеньор деи Бентивольи заказал ему для главного алтаря церкви Мизерикордии доску с Рождеством Христовым, которая получила большое одобрение и в которой помимо прекрасного рисунка достойны восхвалений как замысел, так и колорит. На этой работе он изобразил монсеньора с натуры и очень похожим, по словам знавших его, и в том самом одеянии паломника, в котором он возвратился из Иерусалима. Равным образом для церкви Аннунциаты, что за воротами Сан Маммоло, он написал на дереве Благовещение с двумя фигурами по сторонам, которое было признано вещью, отлично написанной.

И вот, в то время как благодаря произведениям Франчи слава его все возрастала, он решил, поскольку работы маслом принесли ему славу и пользу, посмотреть, не удадутся ли ему точно так же и работы фреской. Мессер Джованни Бентивольи поручил роспись своего дворца различным мастерам – феррарским, болонским, а также и моденским; однако, когда он увидел опыты Франчи во фреске, он решил заказать ему историю на стене одной из личных комнат. Франча изобразил там лагерь Олоферна со всякой стражей, пешей и конной, охраняющей палатки; и, тогда как внимание стражников было отвлечено другим, виден был сонный Олоферн во власти женщины во вдовьем платье, которая левой рукой держала его, разгоряченного вином и сном, за влажные волосы, а правой наносила врагу своему смертельный удар, в то время как старая служанка, морщинистая и с видом настоящей преданнейшей служанки, пристально смотрела в глаза своей Юдифи, чтобы воодушевить ее, и, склонившись всем телом, низко держала корзину, чтобы принять в нее голову сонного любовника; история эта, принадлежавшая к прекраснейшим и лучшим из всех, когда-либо созданных Франчей, погибла при разрушении здания во время изгнания Бентивольи вместе с другой историей, находившейся в той же самой комнате, написанной цветом бронзы и изображавшей диспут философов, превосходно исполненный и очень выразительный по замыслу. Мессер Джованни и все его семейство, а за ними и весь город любили и почитали Франчу за эти работы. В капелле святой Цецилии, примыкающей к церкви Сан Якопо, он написал две истории фреской, на одной из которых он изобразил Обручение Богоматери с Иосифом, а на другой – Кончину св. Цецилии, произведение, почитающееся болонцами весьма достойным восхваления. И действительно, Франча приобрел такую опытность и так воодушевился, видя, что приближается в творениях своих к тому совершенству, к которому стремился, что выполнил много работ, упоминать о которых я не буду, ограничившись тем, что всякому, кто пожелает взглянуть на его произведения, укажу лишь на наиболее значительные и наилучшие из них. Тем не менее живопись не мешала ему заниматься ни на Монетном дворе, ни другими вещами, связанными с чеканкой медалей, как он это делал и раньше.

Говорят, что Франча был чрезвычайно неприятно поражен изгнанием мессера Джованни Бентивольи, получив от него столько милостей, и был этим бесконечно огорчен, однако, будучи человеком благоразумным и благонравным, он продолжал заниматься своей работой. После изгнания Джованни он расписал три доски, отправленные в Модену, на одной из которых было изображено Крещение Христа св. Иоанном, на другой – прекраснейшее Благовещение, а на последней, помещенной в церкви братьев-обсервантов, – Богоматерь в небесах со многими фигурами.

Таким образом, благодаря всем этим произведениям о мастере столь превосходном распространилась слава, и города требовали работ его наперебой. И вот в Парме для черных монахов св. Иоанна он написал на дереве Усопшего Христа на коленях у Богоматери в окружении многочисленных фигур, – вещь, повсеместно почитавшуюся превосходной, и потому та же самая братия, получив удовлетворение, добилась того, чтобы он в Реджо в Ломбардии расписал другую доску для одной из их обителей, где он и написал Богоматерь со многими фигурами. В Чезене он написал на дереве же другой алтарный образ для церкви тех же монахов, изобразив на нем прекрасными красками Обрезание Христа. Не захотелось и феррарцам отставать от своих соседей, и, решив украсить трудами Франчи свой собор, они заказали ему алтарный образ на дереве, в который он включил большое число фигур, и назвали его образом Всех святых. Написал он алтарный образ и в Болонье для церкви Сан Лоренцо с Богоматерью, двумя фигурами по сторонам и двумя мальчиками внизу, получивший большое одобрение. Едва он его закончил, как пришлось ему выполнить другой, в церкви в Сан Джоббе, с Распятием и коленопреклоненным св. Иовом у подножия креста, а также двумя фигурами по сторонам.

Слава и работы этого художника распространились по Ломбардии настолько, что за некоторыми его вещами присылали и из Тосканы, как, например, из Лукки, куда ушла доска со св. Анной, Богоматерью и многочисленными другими фигурами и с усопшим Христом на коленях у матери в верхней части картины; работа эта была помещена в церкви Сан Фредиано и почиталась в Лукке произведением весьма достойным. В Болонье он расписал для церкви Аннунциаты две других доски, исполненных весьма тщательно; и также за воротами в Стра-Кастионе, в церкви Мизерикордии, по заказу одной благородной госпожи из рода Манцуоли – еще одну, на которой он изобразил Богоматерь с младенцем на руках, со св. Георгием, св. Иоанном Крестителем, св. Стефаном и св. Августином и ангелом у ее ног, сложившим руки с таким благолепием, будто поистине он райское существо. Он расписал еще одну, для сообщества св. Франциска в том же городе, и еще одну для сообщества св. Иеронима. С ним водил дружбу мессер Поло Дзамбеккаро и, будучи его приятелем, заказал ему на память о нем очень большую картину с Рождеством Христовым, весьма прославленную в числе его произведений. И по этой причине мессер Поло поручил ему написать на своей вилле фреской две фигуры, которые получились очень красивыми. Он выполнил также фреской очаровательнейшую историю в доме мессера Иеронимо Болоньино с многочисленными разнообразными и прекраснейшими фигурами, и за все эти работы в совокупности его в этом городе не только почитали, но и боготворили. И почтение это возросло до бесконечности, когда герцог Урбинский поручил ему расписать пару верховых седел, на которых Франча изобразил охваченный огнем дремучий лес, из которого спасается огромное количество животных, как пернатых, так и земноводных, и несколько человек, – вещь потрясающая, страшная и поистине прекрасная, которую весьма ценили за то время, которое он потратил на перья птиц и на разных земноводных зверей, не говоря уже о разнообразии листвы и ветвей, которые можно рассмотреть на деревьях различных пород; знаком признания этой работы были ценнейшие подарки, коими были вознаграждены труды Франчи, не говоря о том, что герцог всегда оставался у него в долгу за восхваления, которые он за нее получал. Равным образом и в гардеробной герцога Гвидобальдо есть холст его же работы с Лукрецией-римлянкой, весьма им ценившийся наряду со многими другими картинами, о которых будет упомянуто в свое время. После всего этого он написал на дереве образ для алтаря Мадонны в церкви Сан Витале эд Агрикола, на котором очень хороши два ангела, играющие на лютнях. Я уж не буду перечислять всех картин, рассеянных в Болонье по домам тамошних дворян, и тем менее всех бесчисленных выполненных им портретов с натуры, чтобы не быть слишком многословным. Достаточно сказать, что, когда он достиг такой славы и безмятежно пользовался плодами трудов своих, в Риме жил Рафаэль Урбинский, которого целыми днями посещало много чужестранцев и, между прочим, много болонских дворян, чтобы взглянуть на его работы. А так как часто бывает, что всякий охотно расхваливает своих местных гениев, то и болонцы эти стали расхваливать Рафаэлю творения, жизнь и таланты Франчи и словами этими возбудили между обоими такую дружбу, что Франча и Рафаэль стали письменно друг друга приветствовать. Когда же до Франчи дошла великая молва о божественных картинах Рафаэля, он пожелал взглянуть на его произведения, но, будучи уже старым и живя в достатке, предпочел спокойную жизнь в своей Болонье. Вскоре случилось так, что Рафаэль написал в Риме для кардинала деи Пуччи Санти Кватро на доске алтарный образ св. Цецилии, который надлежало отослать в Болонью, дабы поместить его в капеллу при церкви Сан Джованни ин Монте, где находится гробница блаженной Елены даль Олио; и вот, забив картину в ящик, он направил ее Франче, который как друг должен был поместить ее на алтарь этой капеллы в раме, им самим для нее заготовленной. И Франча это весьма оценил, так как получил возможность увидеть работу Рафаэля, к чему он так стремился. Он распечатал письмо, написанное ему Рафаэлем, в котором тот просил его, если на картине окажется какая-нибудь царапина, устранить ее и подобным же образом, если найдет какую-либо ошибку, дружески ее исправить; и вне себя от радости он при хорошем освещении приказал вынуть из ящика названную картину. Но таково было охватившее его изумление и так велико было его восхищение, что, признав свое заблуждение и глупые притязания безумной самоуверенности, он с горя заболел и очень скоро умер. Картина Рафаэля была божественной и не написанной, а живой, и исполнение и колорит ее были таковы, что среди всех прекрасных картин, написанных им за всю свою жизнь, хоть все они чудесны, ее вполне можно было назвать единственной. Потому-то Франча, полумертвый от ужаса и красоты картины, представившейся его глазам, и, сравнивая ее с теми, которые он сам написал и которыми он был окружен, совсем растерялся. Он спешно поместил ее в церкви Сан Джованни ин Монте в той капелле, куда она была предназначена, а через несколько дней слег в постель, все еще вне себя, так как ему казалось, что для него в искусстве вроде как ничего не осталось по сравнению с тем, что он сам о себе думал и за что его почитали, и так он и умер, как некоторые думают, от горя и от тоски, то есть случилось с ним от слишком пристального созерцания живейшей живописи Рафаэля то же, что случилось с Фивиццано, слишком восхитившимся прекрасной своей Смертью, о которой написана следующая эпиграмма:

Me veram pictor divinus mente recepit.

Admota est open deinde perita manus.

Dumque opere in facto defigit lumina pictor

Intentus nimium, palluit et moritur.

Viva igitur sum Mors, поп mortua Mortis imago

Si fungor, quo Mors fungitur, officio.

(Сразу художник меня умом возвышенным понял

И сейчас же рукой опытной взялся за кисть.

Вдруг в разгаре труда померкли художника очи -

От напряжения сил он побледнел и упал.

Так, хоть живая я смерть, а не образ мертвенной смерти.

То, что мне надлежит, – дело смерти творю).

Однако другие говорят, что смерть его была столь внезапной, что по многим признакам можно предположить скорее отравление или удар, чем что-либо другое. Франча был человеком благоразумным, в полной силе и вел жизнь весьма правильную. После смерти он с почестями был погребен детьми своими в Болонье в 1518 году.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕТРО ПЕРУДЖИНО ЖИВОПИСЦА

Насколько бедность бывает иногда полезна талантливым людям и насколько она им помогает достигнуть совершенства и превосходства в любом деле, яснее ясного видно по деятельности Пьетро Перуджино, который во избежание крайней беды перебрался из Перуджи во Флоренцию и, стремясь собственной своей доблестью хоть сколько-нибудь подняться над общим уровнем, в течение многих месяцев в великой нужде, не имея другой кровати, ночевал в ящике и, обращая ночь в день, с величайшим рвением беспрерывно прилежал изучению своего ремесла, и, приспособившись к этому жилью, он не ведал иного удовольствия, как трудиться постоянно в этом искусстве и постоянно заниматься живописью. И вот, столь же постоянно имея перед глазами страшный призрак нищеты, он ради заработка делал такие вещи, на которые, вероятно, и не взглянул бы, если бы имел средства к существованию. Богатство же, возможно, преградило бы ему путь к достижению превосходства силой своего таланта, подобно тому как бедность открыла ему этот путь, когда он, побуждаемый нуждой, стремился подняться от ступени столь жалкой и низкой если не до верхней и наивысшей, поскольку это было невозможно, то хотя бы до такой, на которой он мог бы себя прокормить. Потому-то и забывал он о холоде, голоде, заботах, неудобствах, затруднениях и сраме, дабы получить возможность когда-нибудь пожить в достатке и покое, постоянно твердя, как некую поговорку, что после плохой погоды обязательно наступает хорошая и что дома строятся в хорошую погоду, чтобы можно было находиться под кровом в дурную.

Но, чтобы развитие художника этого стало более ясным, начав с начала, скажу, что, согласно народной молве, в городе Перудже от одного бедного человека по имени Кристофано из Кастелло делла Пьеве родился сын, во крещении названный Пьетро, который, подрастая в бедности и нужде, был отдан отцом в мальчики одному перуджинскому живописцу, который в этом занятии был не очень силен, но относился с великим почтением и к искусству, и к хорошим художникам. Он только и знал, что твердил Пьетро, какую выгоду и честь приносит живопись тому, кто хорошо ею владеет, и, подсчитывая заработки художников и старых, и новых, подбодрял Пьетро к ее изучению. И тем самым воспламенил его душу так, что им овладело стремление сделаться одним из таких живописцев, если только судьба пожелает ему помочь. И потому он часто расспрашивал всех, кто, как ему было известно, поездил по свету, в каких краях лучше всего живется людям этого ремесла, и в особенности своего учителя, который всегда отвечал ему одно и то же, а именно, что во Флоренции, более чем где-либо, люди достигают совершенства во всех искусствах и особенно в живописи, ибо в этом городе люди побуждаются тремя вещами. Во-первых, тем, что там многие порицают многое, ибо самый дух Флоренции таков, что в нем таланты рождаются свободными по своей природе и никто, как правило, не удовлетворяется посредственными творениями, но всегда ценит их ради добра и красоты больше, чем ради их творца. Во-вторых, тем, что тот, кто хочет там жить, должен быть трудолюбивым, а это значит лишь то, что он должен постоянно развивать свой талант и свой вкус, во всех своих деяниях быть внимательным и расторопным и, наконец, должен уметь зарабатывать деньги; ибо Флоренция не обладает обширными и обильными земельными угодьями, так чтобы можно было за бесценок прокормить каждого жителя, как там, где всего вдоволь. Третья вещь, не менее важная, быть может, чем остальные, – это огромнейшее стремление к почестям и славе, порожденное духом этого города в людях любой профессии, стремление, которое каждому, кто обладает разумом, не позволяет мириться с тем, чтобы люди согласились оставаться на одном уровне, не говоря уже о том, чтобы они отставали от тех, в ком они видят таких же людей, как и они, хотя и признают в них мастеров своего дела. И более того, самодовольство весьма часто доводит их до того, что, если они от природы недобры и неразумны, они начинают злословить, становятся неблагодарными и не признают благодеяний. И правда, если человек там достаточно научился и мечтает не только о том, чтобы жить день за днем наподобие скотины, и если он хочет разбогатеть, он должен уехать из Флоренции и торговать за ее пределами хорошими качествами своих творений и именем этого города, как торгуют доктора именем своего университета. Ибо Флоренция со своими художниками делает то же, что время со своими творениями: создав их, оно постепенно разрушает и уничтожает их. Под впечатлением этих советов и увещаний со стороны многих других Пьетро и отправился во Флоренцию с намерением добиться превосходства и хорошо сделал, ибо в его время работы в его манере ценились чрезвычайно высоко.

Учился он под руководством Андреа Верроккио, и первые его фигуры были выполнены за воротами, ведущими в Прато, для монахинь обители Сан Мартино, разрушенной во время военных действий. А для камальдульцев он написал на стене св. Иеронима, получившего в то время высокую оценку флорентинцев и превозносившегося ими за то, что Перуджино изобразил этого святого худым и высохшим старцем, с очами, устремленными на распятие, и до того истощенным, что кажется анатомированным трупом, как это можно видеть на сделанной с него копии, которая принадлежит упоминавшемуся уже Бартоломео Гонди. И в течение немногих лет он себе завоевал такую известность, что работами его были заполнены не только Флоренции и Италия, но и Франция, Испания и многие другие страны, куда их посылали. И, так как работы эти приобрели известность и ценность величайшую, их начали закупать купцы и рассылать за границу в разные страны с большой для себя пользой и выгодой.

Для монахинь св. Клары он написал на доске Усопшего Христа в колорите столь прекрасном и необычном, что заставил художников поверить, что он действительно удивительный и превосходный мастер. В этой вещи мы видим несколько прекраснейших голов старцев и равным образом обеих Марий, которые, перестав плакать, созерцают усопшего с восхищением и любовью необычайными. Помимо этого, он написал там и пейзаж, почитавшийся в то время великолепным, ибо тогда еще никто не видел настоящего способа писать пейзажи, как это увидели впоследствии. Говорят, что Франческо дель Пульезе предлагал названным монахиням втрое больше тех денег против того, что они заплатили Пьетро, с тем чтобы он написал им собственноручно еще нечто подобное, но что они не согласились на это, так как Пьетро заявил, что он, как ему кажется, такого же сделать не сможет.

Много работ Пьетро было также и за воротами, ведущими к Пинти, в монастыре братьев во Христе, но, так как названные монастырь и церковь ныне разрушены, я, нисколько себя не утруждая, воспользуюсь случаем, чтобы немного сказать и об этом, прежде чем продолжать это настоящее жизнеописание. Так вот, церковь эта, построенная Антонио ди Джорджо из Сеттиньяно, была длиной в 40 локтей и шириной в 20. По четырем приступкам, или ступенькам поднимались на возвышение в 6 локтей, на котором находился главный алтарь со многими украшениями в виде каменной резьбы, и на этот алтарь была поставлена в богатой раме доска, расписанная, как об этом уже упоминалось, Доменико Гирландайо. Посреди церкви шла каменная преграда с дверью, пробитой в середине ее и до самого верха, а по обе стороны этой двери было два алтаря, на каждом из которых стояло, как будет сказано, по картине работы Пьетро Перуджино, над дверью же находилось прекраснейшее распятие работы Бенедетто да Майано со скульптурными изображениями Богоматери и св. Иоанна по сторонам. Перед названным же возвышением главного алтаря, примыкая к упомянутой преграде, находились хоры орехового дерева, выполненные весьма отменно в дорическом ордере; а над главными дверями церкви были другие хоры, на деревянном балконе, выносная часть которого имела снизу вид потолка, или соффита с прекраснейшими кессонами, а сверху завершалась ордером балясин, служивших барьером перед хорами, обращенными к главному алтарю; хоры эти были весьма удобны для монастырской братии в ночные часы и для уединенной молитвы, а также для праздничных дней. Над главными дверями церкви, обрамленными прекраснейшей каменной резьбой и имевшими впереди колонный портик, перекрытый до самых ворот монастыря, находилось в полутондо прекраснейшее изображение св. Юстина, епископа, с двумя ангелами по сторонам работы миниатюриста Герардо, и это было потому, что церковь была посвящена названному св. Юстину и внутри нее братия хранила реликвии, а именно руку этого святого. При входе в этот монастырь был небольшой двор точно таких же размеров, как и церковь, а именно в 40 локтей длиной и 20 шириной и окруженный арками и сводами, которые опирались на каменные колонны и образовывали просторную и весьма удобную лоджию, опоясывавшую весь двор. Посредине этого двора, тщательно вымощенного каменными плитами, находился очень красивый колодец, а над ним, также на каменных колоннах, стоял навес, богато и красиво его обрамлявший. И на этом же дворе находился капитул братии с боковой дверью, которая вела в церковь, и с лестницей, поднимавшейся в общежитие и в другие помещения для нужд братии. За этим двором, против главных ворот монастыря, шла галерея, равная по своей длине капитулу и ключарне, и вела к другому двору, который был больше и красивее первого. И вся эта ось, то есть сорока локтевая лоджия первого двора, галерея и второй двор, составляла в совокупности очень длинную и красивую анфиладу, лучше которой и не придумаешь, и главным образом потому, что за последним двором и в том же направлении шла аллея сада длиной в 200 локтей, и, если идти от главных ворот монастыря, все это составляло чудесный вид, В названном втором дворе была трапезная в 60 локтей длиной и 18 шириной со всеми относящимися к нему помещениями или, как их называет братия, мастерскими, для подобного монастыря потребными. Наверху находилась опочивальня в виде буквы «Т», одна часть которой, а именно главная и прямая, размерами в 60 локтей, была двойной, то есть имела кельи по обе стороны, на торце же находилась молельня размером в 15 локтей, на алтаре которой помещался образ работы Пьетро Перуджино, а над дверями той же молельни находилась фреска его же работы, о которой речь впереди. И на том же этаже, а именно над капитулом, было расположено большое помещение, где отцы сии делали витражи, с печами и другими принадлежностями, для этого дела необходимыми; и так как Пьетро при жизни своей рисовал картоны для многих их работ, то все их произведения, выполненные ими в его время, были превосходными. Наконец, сад этого монастыря был так красив, так хорошо содержался и виноград обвивал двор и все кругом в таком порядке, что в окрестностях Флоренции невозможно было увидеть ничего лучшего. Равным образом и помещение, где настаивались по их способу благовонные жидкости и лекарства, имело все приспособления, больше и лучше коих и вообразить невозможно. В общем же монастырь этот был одним из самых лучших и благоустроенных во всей Флорентийской области, и потому мне и хотелось составить о нем настоящую памятку и главным образом потому, что большая часть находившейся там живописи была работы нашего Пьетро Перуджино.

Возвращаясь же, наконец, к этому самому Пьетро, скажу, что из работ, выполненных им в названном монастыре, сохранилось лишь то, что было написано на дереве, так как все, написанное фреской, было во время осады Флоренции вместе со всеми этими сооружениями уничтожено, доски же были перенесены к воротам Сан Пьер Гаттолини, где названной братии было предоставлено помещение в церкви и монастыре Сан Джованнино. Таким образом, и обе доски, находившиеся на вышеописанной преграде, были расписаны Пьетро; и на одной из них был Христос в саду и спящие апостолы, в которых Пьетро показал, насколько сон сильнее всяких забот и огорчений, изобразив их спящими в весьма удобных положениях. На другой же он изобразил Плач по Христу, а именно Христа на коленях у Богоматери в окружении четырех фигур не менее прекрасных, чем другие, в его манере, и, между прочим, изобразил он названного Усопшего Христа совсем окоченевшим, словно он так долго находился на кресте, что ветер и холод довели его до этого состояния, почему его и поддерживают Иоанн и Магдалина, убитые горем и все в слезах. На другой доске он с бесконечной тщательностью написал Распятие с Магдалиной, а у подножия креста – св. Иеронима, св. Иоанна Крестителя и блаженного Джованни Коломбини, основателя этого ордена. Три эти доски сильно пострадали и сплошь потрескались всюду, где темные места и тени; а происходит это оттого, что первый слой красок, накладываемый в ходе работы на мастику (ведь всегда накладываются три слоя красок один на другой), не вполне высыхает, а со временем, подсыхая, тянет за собой всю толщу верхних слоев и вызывает в них трещины; Пьетро же знать этого не мог, ибо в его время как раз только начали писать как следует масляными красками.

И вот, так как работы Пьетро весьма одобрялись флорентинцами, один из приоров того же монастыря братьев во Христе, любитель искусства, поручил ему написать на стене первого двора Рождество с волхвами в мелкой манере, что и было доведено им до совершенства с большим изяществом и блеском; там, среди бесчисленного множества разнообразных голов, было немало и портретов с натуры, в том числе голова Андреа Верроккио, его учителя. В том же дворе он написал фриз над арками колонн с отлично написанными головами в естественную величину, среди которых была голова названного приора, написанная столь живо и в такой хорошей манере, что опытнейшие художники признавали ее лучшей вещью, когда-либо сделанной Пьетро. Ему же в другом дворе над дверью, ведущей в трапезную, была заказана история, как папа Бонифаций утверждает орден блаженного Джованни Коломбино, где он изобразил восемь монахов из названного братства и уходящую вдаль перспективу, которая получила большое одобрение и по заслугам, ибо это было его специальностью. Под ней на другой истории он начал Рождество Христово с несколькими ангелами и пастухами, в очень свежем колорите, а над дверями названной молельни он написал в арке три полуфигуры – Богоматери, св. Иеронима и блаженного Иоанна – в манере столь прекрасной, что работа эта почиталась одной из лучших фресок, когда-либо написанных Пьетро. Названный приор, как мне приходилось слышать, весьма отличался изготовлением ультрамариновой лазури, и, так как ее у него было в изобилии, он требовал, чтобы Пьетро применял ее как можно больше во всех вышеназванных работах; однако он был столь скаредным и недоверчивым, что, не доверяя Пьетро, всегда хотел присутствовать при том, когда Пьетро пользовался лазурью в своей работе. Пьетро же, который от природы был прямым и честным, и от других желал лишь того, что полагалось за его труды, обижался на недоверчивость приора и потому решил его пристыдить. И вот, приготовив сосуд с водой и разметив то ли на одеждах, то ли еще на чем те места, которые собирался делать голубыми и белыми, Пьетро заставлял приора, жадно вцепившегося в мешочек, все время подсыпать ультрамарин в

баночку с водой для разведения, а затем уже, приступив к работе, он после каждых двух мазков опускал кисть в воду, так что краски в воде оставалось больше, чем попадало на работу; приор же, который видел, что мешочек пустеет, а на работе ничего не появляется, нет-нет да и приговаривал: «Ах, сколько же ультрамарина поглощает эта известка!» – «Сами видите», – отвечал Пьетро. Когда же приор ушел, Пьетро собрал ультрамарин, который остался на дне сосуда, и, улучив время, возвратил его приору со словами: «Это ваше, отче! Учитесь доверять честным людям, которые никогда не обманывают тех, кто им верит, но зато сумеют, если захотят, обмануть таких недоверчивых, как вы».

И вот благодаря этим и многим другим работам Пьетро прославился так, что ему чуть не насильно пришлось отправиться в Сиену, где в церкви Сан Франческо он написал большой алтарный образ, который был признан в высшей степени прекрасным, а в Сант Агостино другой, с Распятием и несколькими святыми. Вскоре же после этого во Флоренции в церкви Сан Галло он написал на дереве Кающегося св. Иеронима, который ныне находится в церкви Сант Якопо Трафосси, где близ Канто дельи Альберта обитает названная братия. Ему был заказан Усопший Христос со св. Иоанном и Богоматерью над лестницей боковых дверей в церкви Сан Пьетро Маджоре, и выполнил он эту работу так, что под дождем и ветром она сохранилась с такой свежестью, будто Пьетро только что ее закончил. Пьетро, несомненно, постиг собственным умом свойства красок как во фреске, так и в масле, за что ему обязаны все опытные художники, познавшие благодаря ему свет, открывшийся в его работах. В церкви Санта Кроче, в названном городе, он написал Плач по Христу с усопшим Христом на руках у двух фигур, вызывающих изумление не то что своими достоинствами, а тем, что краски на фреске сохранились столь яркими и свежими. Бернардино де'Росси, флорентийский гражданин, заказал ему св. Себастьяна для отправки во Францию; они сошлись на цене в сто скуди золотом, а потом Бернардино продал эту же самую работу французскому королю за четыреста золотых дукатов. В Валломброзе он написал на дереве образ для главного алтаря, а также образ в павийской Чертозе для тамошней братии. Для кардинала Караффы неаполитанского он написал в Епископстве на главном алтаре Успение Богоматери с апостолами вокруг ее смертного одра, повергнутыми в изумление, а для аббата Симоне деи Грациани в Борго Сан Сеполькро – большую картину на дереве; выполненная во Флоренции, она была отнесена в церковь Сан Джильо дель Борго на плечах носильщиков, что стоило больших денег. В Болонью, в церковь Сан Джованни ин Монте, он отослал доску с несколькими фигурами во весь рост и Мадонной, парящей в воздухе.

Вследствие всего этого слава Пьетро в Италии и за ее пределами распространилась так, что первосвященнейшим Сикстом IV он с большим почетом был приглашен в Рим для работы в капелле совместно с другими превосходными художниками, где он изобразил историю с Христом, передающим ключи св. Петру, рядом с которым стоит дон Бартоломео делла Гатта, аббат обители Сан Клементе в Ареццо; там же – Рождество и Крещение Христово и Рождение Моисея, которого дочь фараона вынимает из воды в корзине; а на той стене, где алтарь, он написал на дереве образ с Успением Богоматери, где изобразил коленопреклоненного папу Сикста. Однако работы эти были уничтожены, когда во времена папы Павла III стена готовилась для Страшного суда божественного Микеланджело. Расписал он и свод в башне Борджа в папском дворце с несколькими историями из жизни Христа и с листвой, выполненной светотенью, которые в его время приобрели необыкновенную славу за свое высокое качество. Там же в Риме в церкви Сан Марко он написал историю с двумя мучениками возле святых Даров, одну из лучших работ, выполненных им в Риме. Он расписал также в палаццо Сант Апостоло для Шарра-Колонны лоджию и другие помещения. Произведениями этими он заработал огромнейшую сумму денег.

После этого он решил не задерживаться больше в Риме и, уехав оттуда в большой милости у всего двора, вернулся на свою родину в Перуджу, где во многих частях города расписывал доски и писал фрески, и особенно выделяется во дворце в капелле приоров картина, написанная им маслом на дереве и изображающая Богоматерь и других святых. В церкви Сан Франческо дель Монте он расписал фреской две капеллы: в одной из них – история с волхвами, приносящими дары Христу, в другой – мученичество неких братьев-францисканцев, убитых на пути к вавилонскому султану. В церкви Сан Франческо для отцов конвентуалов он написал также на дереве и маслом две картины: на одной – Воскресение Христово, а на другой – св. Иоанна Крестителя и других святых, и еще две – в церкви сервитов: на одной – Преображение Господне, а на другой, что возле сакристии, – историю волхвов. Но, так как они хуже других работ Пьетро, можно выразить уверенность, что они относятся к числу первых его произведений. В Сан Лоренцо, соборе того же города, в капелле Распятия – работы Пьетро Богоматерь, св. Иоанн и обе другие Марии, св. Лаврентий, св. Иаков и другие святые. Для алтаря Св. Даров, где хранится обручальное кольцо девы Марии, он написал также Обручение св. Девы. Затем он расписал фреской всю приемную цеха менял, а именно на частях свода семь планет на колесницах, которые по старому обычаю запряжены разнообразными животными, на стене же насупротив входной двери – Рождество и Воскресение Христово и на доске – св. Иоанна Крестителя в окружении нескольких других святых. На боковых же стенах он написал в своей манере Фабия Максима, Сократа, Нуму Помпилия, Фульвия Камилла, Пифагора, Траяна, Луция Сициния, Леонида Спартанца, Горация Коклеса, Фабия, Семпрония, Перикла Афинского и Цинцинната; на другой стене он написал пророков Исайю, Моисея, Даниила, Давида, Иеремию, Соломона и сивилл Эритрейскую, Ливийскую, Тибурскую, Дельфийскую и других, и под каждой из названных фигур он поместил подписи вроде изречений, где говорилось нечто, приличествующее этому месту, А в одном из орнаментальных обрамлений он поместил свой портрет, который кажется совсем живым, подписав внизу имя свое следующим образом:

Petrus Perusinus egregius pictor.

Perdita si fuerat, pingendo hie retulit artem:

Si numquam inventa asset hactenus ispe dedit.

Anno D. M. D.

(Петр – превосходный перуджинский живописец,

Что утеряло искусство, вновь возродил он, рисуя.

То, чего не было в нем, заново он изобрел).

Эта прекраснейшая работа, восхвалявшаяся больше всех других, выполненных Пьетро в Перудже, высоко ценится и поныне гражданами этого города как память о столь прославленном художнике их отечества. Затем он же в главной капелле церкви Сант Агостино, на большой отдельно стоящей доске, в богатой раме, написал на передней ее стороне св. Иоанна, крестящего Христа, а на задней, то есть на стороне, обращенной к хору, – Рождество Христово, на торцах ее – нескольких святых, а на пределле с большой тщательностью много историй с мелкими фигурами. В названной же церкви он расписал для мессера Бенедетто Калеры доску для капеллы св. Николая.

Возвратившись затем во Флоренцию, он написал на дереве св. Бернарда, для монахов Честелло, в капитуле же – Распятие, Богоматерь, св. Бенедикта, св. Бернарда и св. Иоанна, а в церкви Сан Доменико во Фьезоле, во второй капелле, что по правую руку, – алтарный образ на дереве с Богоматерью и тремя фигурами, из которых весьма достоин одобрения св. Себастьян.

Пьетро работал так много и так всегда был завален работой, что очень часто писал одно и то же, и вся наука его искусства свелась к манере, так, что он всем фигурам придавал одинаковое выражение лица. А так как в его время появился Микеланджело Буонарроти, Пьетро, наслышавшемуся о нем от художников, очень захотелось увидеть написанные им фигуры. Но, когда он убедился, что его затмевает величие этой славы, всецело заслуженной столь великим началом, он колкими словами стал оскорблять всех, кто работал на совесть. И за это помимо всяких дерзостей со стороны художников он заслужил, что Микеланджело при всех сказал ему, что он в искусстве тупица. Пьетро не мог снести этого оскорбления, и оба отправились на суд Восьми, откуда Пьетро вернулся без большой для себя чести.

В это время братья-сервиты во Флоренции пожелали иметь образ главного алтаря, написанный знаменитым художником, и ввиду отсутствия Леонардо да Винчи, уехавшего во Францию, они обратились к Филиппино, который, расписав половину одной из двух полагавшихся там досок, отошел из сей жизни в жизнь иную, и тогда братия, питавшая доверие к Пьетро, заказала ему всю работу. Филиппино на той доске, где он писал Снятие Христа со креста, остановился на снимающих его с креста Никодимах, а Пьетро, продолжая, написал внизу бесчувственную Богоматерь и несколько других фигур. А так как в этот алтарный образ входили две доски – одна, обращенная к монашескому хору, а другая – к помещению церкви, – то сзади лицом к хору предполагалось изобразить Снятие со креста, а спереди Успение Богоматери. Однако Пьетро восстановил обычный порядок, поместив Снятие со креста спереди, а Успение со стороны хора, ныне же, так как там поставлен табернакль св. Даров, обе доски убраны и поставлены на других алтарях в той же церкви; от всего этого произведения осталось только шесть картин с разными святыми, написанными Пьетро в нишах. Говорят, что, когда работа эта была открыта, все молодые художники ее сильно порицали и в особенности за то, что Пьетро использовал те же фигуры, которые он раньше обычно изображал в своих работах. Испытывая его, друзья говорили ему, что он себя, видимо, не утруждал и что он разучился хорошо работать либо из-за скупости, либо чтобы не терять времени. Пьетро отвечал на это: «Ведь я написал те фигуры, которые вы раньше хвалили и которые вам бесконечно нравились. А если они теперь вам не нравятся и вы их не хвалите, что же я могу сделать?» Однако те продолжали больно его колоть и сонетами, и публичными оскорблениями.

Будучи уже старым, он уехал из Флоренции и возвратился в Перуджу, где выполнил несколько работ фреской в Сан Северо, монастыре камальдульского ордена; в этой обители написал несколько фигур и молодой Рафаэль Урбинский, его ученик, о чем будет рассказано в его жизнеописании. Он работал также в Моитоне, в Фратте и многих других местностях Перуджинского округа и в особенности в Ассизи, в церкви Санта Мариа дельи Анджели, где он написал фреской на стене за капеллой Мадонны, выходящей к хору братии, Снятие Христа со креста со многими фигурами. А в церкви Сан Пьетро аббатства черных монахов, в Перудже, он написал для главного алтаря на большой доске Преображение с апостолами внизу, взирающими на небо; в пределле этой доски весьма тщательно выполнены три истории, а именно Волхвы, Крещение и Воскресение Христово; и мы видим, сколько прекрасного труда вложено им в это произведение, которое можно считать поистине лучшим из всех написанных им маслом в Перудже. Он же начал немаловажную работу фреской в Кастелло делла Пьеве, но не окончил ее. Так как Пьетро никому не доверял, он имел обыкновение, отправляясь в названный Кастелло и возвращаясь в Перуджу, всегда носить с собой все деньги, какие у него были; и потому какие-то люди подстерегли его на одном переходе и ограбили, но, так как он очень молил их, они оставили его ради Бога в живых, а позднее при помощи связей и друзей, которых у него было много, ему была возмещена также и большая часть отнятых у него денег, но тем не менее он чуть с горя не умер.

Пьетро был человеком весьма маловерующим, и его никак не могли заставить уверовать в бессмертие души; напротив того, со словами, свойственными его каменным мозгам, он упрямейшим образом отказывался от праведной жизни. Все свои надежды он возлагал на блага судьбы и за деньги пошел бы на любую дурную сделку. Он нажил большие богатства и во Флоренции строил и покупал дома, а в Перудже и Кастелло делла Пьеве приобрел много недвижимого имущества. В жены он взял красивейшую девушку и имел от нее детей, и так он любил, когда она носила изящные наряды на улице и дома, что, как говорят, часто наряжал ее собственными руками. В конце концов, дожив до старости, Пьетро закончил течение жизни своей семидесяти восьми лет в Кастелло делла Пьеве, где и был с почестями погребен в 1324 году.

Пьетро воспитал много мастеров в своей манере и в числе прочих одного поистине превосходнейшего, который, целиком отдавшись славной науке живописи, далеко перегнал своего учителя; и это был чудесный Рафаэль Санцио из Урбино, который много лет работал с Пьетро совместно с Джованни де'Санти, своим отцом.

Его учеником был также Пинтуриккио, перуджинский живописец, который, как говорилось в его жизнеописании, всегда придерживался манеры Пьетро.

Был равным образом его учеником Рокко Дзоппо, флорентийский живописец; тондо его работы с прекраснейшей Богоматерью принадлежит Филиппо Сальвиати; однако весьма вероятно, что окончательно завершено оно было самим Пьетро. Тот же Рокко написал много картин с Мадоннами и выполнил много портретов, говорить о которых нет надобности; замечу, однако, что в Сикстинской капелле в Риме он изобразил Джироламо Риарио и фра Пьетро, кардинала Сан Систо.

Учеником Пьетро был также Монтеварки, написавший много вещей в Сан Джованни ди Вальдарно и, в частности, в церкви Мадонны историю чуда с молоком. Много работ его осталось также у него на родине в Монтеварки.

Равным образом учился у Пьетро и долгое время состоял при нем Джерино из Пистойи, о котором говорилось в жизнеописании Пинтуриккио, а также Баччо Убертино, флорентинец, владевший отменным колоритом и рисунком, почему Пьетро много пользовался его услугами. В нашей книге есть его рисунок пером – Христос, бичуемый у столба, – вещь очень красивая.

Братом этого Баччо и также учеником Пьетро был Франческо, по прозвищу Бакьякка; он был трудолюбивейшим мастером мелких фигур, что можно видеть по многочисленным работам, выполненным им во Флоренции и главным образом в доме Джованни Мариа Бенинтенди в доме Пьер Франческо Боргерини. Бакьякка очень любил гротески, и потому для синьора герцога Козимо он расписал целый кабинет животными и редкостными травами, написанными с натуры и почитающимися прекраснейшими; помимо этого, он делал картоны для многих ковров, которые затем ткались шелком мастером Джованни Росто, фламандцем, для покоев дворца его превосходительства.

Учеником Пьетро был также Джованни-испанец, прозванный Спанья, писавший красками лучше всех, оставшихся в Перудже после смерти Пьетро. Джованни этот и обосновался бы после Пьетро в Перудже, если бы не зависть художников этого города, весьма враждебных к иностранцам, преследовавшая его настолько, что ему пришлось переселиться в Сполето, где за свою доброту и талант он был вознагражден женой из хорошего семейства и гражданством этого города, где он выполнил много работ, так же, как и во всех других городах Умбрии; а в Ассизи он написал на дереве алтарный образ капеллы Св. Екатерины в нижней церкви Сан Франческо для кардинала Эгидия испанского и равным образом еще один – в церкви Сан Дамиано. В церкви Санта Мариа дельи Анджели он написал в малой капелле, где скончался св. Франциск, несколько поясных фигур в естественную величину, а именно нескольких сподвижников св. Франциска и других святых, очень живо окружающих рельефное изображение св. Франциска.

Но лучшим из всех мастеров среди названных учеников Пьетро был Андреа Луиджи из Ассизи, прозванный Индженьо, который в своей юности соперничал с Рафаэлем Урбинским, работая под руководством того же Пьетро, всегда включавшего его в самые важные выполнявшиеся им живописные работы, каковыми была, например, Приемная зала меняльного цеха в Перудже, где им написаны прекраснейшие фигуры, а также работы, выполнявшиеся им в Ассизи и, наконец, в Риме, в капелле папы Сикста. Во всех этих произведениях Андреа показал себя так, что ожидали, что он намного превзойдет своего учителя. И, несомненно, так оно и случилось бы, но судьба, которая почти всегда с охотой противодействует высоким начинаниям, не позволила Индженьо достигнуть совершенства, ибо сильный насморк перекинулся ему на глаза, и несчастный, к бесконечному огорчению всех его знавших, ослеп совершенно. О случае этом, весьма достойном сожаления, услышал папа Сикст и, так как он всегда любил талантливых людей, распорядился, чтобы в Ассизи в течение всей жизни Андреа ему ежегодно выдавалось местным казначеем денежное пособие. И так оно и выполнялось, пока он не умер восьмидесяти шести лет от роду.

Точно так же учениками Пьетро и перуджинцами, как и он, были Эузебио Сан Джорджо, расписавший в церкви Сант Агостино доску с изображением волхвов, Доменико ди Парис, выполнивший много работ в Перудже и в окружающих ее городках вместе с Орацио, своим братом, а равным образом Джанникола, написавший в церкви Сан Франческо на дереве Христа в саду и образ Всех святых в церкви Сан Доменико для капеллы Бальони, а в капелле меняльного цеха фрески с историями из жизни св. Иоанна Крестителя.

Бенедетто Капорали, иначе Битти, был также учеником Пьетро, и у него на родине в Перудже много его живописных работ; занимался он и архитектурой так, что не только выполнил много работ, но и толковал Витрувия, а как он это делал, может увидеть всякий, ибо это напечатано; эти его занятия продолжал Джулио, его сын, Перуджинский живописец. Однако никто из его многочисленных учеников никогда не достигал ни тщательности Пьетро, ни прелести его колорита в той его манере, которая так нравилась в то время, что многие приезжали из Франции, Испании, Германии и других стран, чтобы ей научиться. И работами его, как уже сказано, многие торговали, рассылая их в разные местности, пока не появилась манера Микеланджело, которая, открыв перед этими искусствами истинный и правильный путь, привела их к совершенству, как это будет видно по следующей, третьей, части этого труда, где будет говориться о превосходстве и о совершенстве в искусстве и где будет показано художникам, что всякий, кто работает и учится неустанно, а не только по наитию или по прихоти, тот оставляет после себя творения, которые его переживут, и приобретает себе имя, богатство и друзей.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ВИТТОРЕ СКАРПАЧЧА И ДРУГИХ ВЕНЕЦИАНСКИХ И ЛОМБАРДСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

Определенно известно, что стоит кому-либо из наших художников начать работать в какой-либо местности, как за ним тотчас же один за другим следуют еще многие, так что их нередко в одно и то же время появляется бесчисленное множество, ибо соперничество и соревнование между ними, а также ученическая зависимость одного из них от одного превосходного мастера, а другого – от другого побуждают художников к тому, что они изо всех сил стараются превзойти друг друга, и даже в тех случаях, когда многие зависят только от одного, они все же либо из-за смерти мастера, либо по какой-нибудь иной причине, но тотчас же перестают быть единомышленниками, и поэтому каждый из них пытается проявить собственное умение, чтобы показаться лучшим и быть сам себе хозяином.

И вот о многих преуспевающих примерно в одно и то же время и в одной и той же местности, о которых я не мог узнать и не могу рассказать никаких подробностей, я все-таки вкратце кое-что скажу, дабы, приближаясь к завершению второй части моего труда, не пренебречь некоторыми из тех, кто постарался украсить мир своими творениями. О них, признаться, я не мог не только получить полных жизнеописаний, но и добыть их портреты. Исключение составляет Скарпаччо, которым по этой причине я и возглавил остальных. И да будет благосклонно принято то, что я смог дать в этой области, ибо того, что мне хотелось, я дать не могу.

Итак, в Тревизанской Марке и в Ломбардии на протяжении многих лет работали Стефано из Вероны, Альдиджери из Дзевио, Якопо Даванцо, болонец, Себето из Вероны, Якобелло де Флоре, Гверриеро из Падуи, Джусто и Джироламо Кампаньола, а также Джулио, его сын, Винченцио из Бреши, Витторе, Себастьяно и Ладзаро Скарпачча, венецианцы, Винченцио Катена, Луиджи Виварини, Джованни Баттиста из Конильяно, Марко Базарини, Джаванетто Кордельяги, Бассити, Бартоломео Виварино, Джованни Монсуети, Витторе Беллино, Бартоломео Монтанья из Виченцы, Бенедетто Диана и Джованни Буонконсильи со многими другими, о которых теперь вспоминать не приходится.

И, начиная с первого, скажу, что Стефано из Вероны, о котором я кое-что сказал в жизнеописании Аньоло Гадди, был для своих времен живописцем более чем дельным; и, когда Донателло работал в Падуе, как уже рассказывалось в его жизнеописании, он во время одной из поездок в Верону был поражен работами Стефано и заявил, что работы, написанные им фреской, лучше всех, что до того были написаны в тех краях. Первые его работы находились в Сант-Антонио в Вероне, в трансепте церкви, на торцовой стене слева, под сводом, и были это Богоматерь с сыном на руках и святые Иаков и Антоний по сторонам. Работа эта и теперь почитается прекраснейшей в городе благодаря известной живости, являемой названными фигурами, и в особенности в лицах, выполненных с большим изяществом. В Сан Никколо, церкви и приходе этого города, он написал фреской прекраснейшего св. Николая, на Виа Сан Паоло, идущей к Порта дель Весково, он написал на фасаде одного из домов Деву Марию с несколькими очень красивыми ангелами и св. Кристофора, а на Виа дель Дуомо, на стене церкви Санта Консолата, он в углублении этой стены написал Богоматерь и несколько птиц, и в частности павлина – свой герб. В Санта Эуфемия, монастыре братьев-отшельников св. Августина, он написал над боковыми дверями св. Августина с двумя другими святыми; под мантией же этого св. Августина много братьев и монахов его ордена. Но прекраснее всех в этой работе поясные изображения двух пророков в естественную величину, ибо головы их прекраснее и живее всех когда-либо написанных Стефано; колорит же всей работы, поскольку написана она с тщательностью, отлично сохранился до наших дней, несмотря на то, что она сильно пострадала от дождя, ветра и мороза; и если бы работа эта была под навесом, то, так как Стефано не переписывал ее посуху, а тщательнейшим образом отделал ее по-сырому, она была бы и до сих пор такой же красивой и живой, какой она вышла из рук его, между тем она все же немного попорчена. Затем внутри церкви, в капелле св. Даров, а именно вокруг табернакля, он написал несколько летящих ангелов, из которых одни играют, другие поют, иные же кадят перед святыми дарами; а как завершение табернакля он написал наверху фигуру Иисуса Христа, внизу же табернакль поддерживают другие ангелы в белых одеяниях, длинных до пят и как бы переходящих в облака; такая манера была свойственна Стефано в фигурах ангелов, которых он изображал всегда весьма изящными и с очень красивым выражением лица. На той же самой работе с одной стороны – св. Августин, а с другой – св. Иероним, в фигурах естественных размеров; оба они поддерживают руками церковь Господню, как бы показывая, что и тот и другой учением своим защищают святую церковь от еретиков и поддерживают ее. В той же церкви он написал фреской на столбе главной капеллы Св. Евфимию с прекрасным и привлекательным выражением лица и подписал там золотыми буквами свое имя, ибо, может быть, считал, что, впрочем, и было в действительности, что эта живописная работа была одной из лучших, когда-либо им выполненных; и по обычаю своему он изобразил там красивейшего павлина, рядом же двух львят, не очень красивых, так как в те времена он не мог увидеть живых львят так, как он видел павлина. Там же он написал на доске по обычаю того времени много поясных фигур, а именно св. Николая Толентинского и других, а пределлу заполнил историями с мелкими фигурами из жития этого святого. В Сан Фермо, францисканской церкви того же города, он против бокового входа написал Снятие со креста в обрамлении двенадцати поясных пророков в естественную величину, у ног которых лежат Адам и Ева, а также своего обычного павлина, служившего ему как бы подписью его живописных произведений.

Тот же Стефано написал в Мантуе в церкви Сан Доменико, у Порта дель Мартелло, прекраснейшую Богоматерь, голову которой во время перестройки этой церкви монахи осторожно перенесли в ее трансепт в капеллу св. Урсулы, принадлежащую семейству Рекуперати, где находятся и другие фрески его же работы. А в церкви Сан Франческо, как войдешь в главные двери по правую руку, расположен ряд капелл, сооруженных еще благородным семейством делла Рамма, в одной из которых на своде рукой Стефано написаны четыре сидящих евангелиста; а за плечами их в качестве фона он изобразил несколько шпалер из роз с плетением из тростника в виде ромбов и выше разные деревья и всякую зелень, полную птиц и в особенности павлинов, а также и несколько прекраснейших ангелов. В той же самой церкви он написал св. Марию Магдалину в естественную величину, на одной из колонн, по правую руку, как войдешь в церковь. А на улице, именуемой Ромпиланца, в том же городе он написал фреской на фронтоне одной двери Богоматерь с младенцем на руках, а перед ней несколько коленопреклоненных ангелов, на фоне же изобразил деревья, покрытые плодами. Таковы работы, которые, как удалось выяснить, выполнены Стефано; впрочем, можно предположить, так как жил он долго, что он выполнил и много других. Но мне не удалось отыскать ни других его работ, ни его фамилии, ни имени его отца, ни его портрета, ни иных подробностей. Некоторые утверждают, что до прибытия во Флоренцию он был учеником мастера Либерале, веронского живописца, но дело не в этом, достаточно сказать, что он научился всему, что у него было хорошего, во Флоренции, у Аньоло Гадди.

Из того же города Вероны был Альдиджери да Дзевио, весьма близкий к синьорам Скала, который помимо многих других работ расписал большую залу дворца, где ныне проживает подеста, изобразив там Иерусалимскую войну, как ее описывает Иосиф; в работе этой Альдиджери обнаружил большую смелость и хороший вкус, обрамив на стенах этой залы с каждой стороны по истории одним – единственным окружающим ее орнаментом. В верхней части этого обрамления он поместил как бы в виде завершения ряд медалей, на которых, как предполагают, он изобразил с натуры многих выдающихся людей тех времен, и в частности многих упомянутых синьоров Скала, но, так как неизвестно, правда ли это, иного говорить об этом не буду. Все же замечу, что Альдиджери обнаружил в этой работе талант, вкус и изобретательность, предусмотрев все существенное для изображения войны. Помимо этого, отлично сохранился и колорит. Среди же многочисленных портретов великих людей и писателей можно узнать мессера Франческо Петрарку.

Якопо Аванци, болонский живописец, был во время работ в этом зале соперником Альдиджери, и под вышеназванными живописными работами он написал равным образом фреской два прекраснейших Триумфа с таким искусством и в такой хорошей манере, что, как утверждает Джироламо Кампаньуола, Мантенья хвалил их как живопись редкостную. Тот же Якопо совместно с Альдиджери и Себето из Вероны расписал в Падуе ораторий Св. Георгия, что при храме Сант Антонио, в соответствии с завещанием, оставленным маркизами Каррарскими. Верхнюю часть расписал Якопо Аванци, внизу Альдиджери написал несколько историй из жития св. Люции и Тайную вечерю, а Себето – истории из жизни св. Иоанна. После этого все три мастера возвратились в Верону, где написали вместе в доме графов Серенги свадебное торжество со многими портретами в одеждах тех времен; однако работа Якопо Аванци была признана лучшей из всех. Но, так как о нем упоминалось в жизнеописании Никколо из Ареццо, когда речь шла о работах, выполненных им в соревновании с живописцами Симоне, Кристофано и Галассо, другого я здесь не скажу.

В Венеции в те же времена ценился Якобелло де Флоре, хотя он и придерживался греческой манеры; он написал в этом городе много работ, и в частности алтарный образ для монахинь Тела Господня, поставленный в их церкви на алтаре св. Доминика.

Его соперником был Джирюмин Морцоне, написавший много вещей в Венеции и во многих городах Ломбардии, но, так как он придерживался старой манеры и писал все свои фигуры стоящими на цыпочках, скажем о нем разве то, что его рукой написана доска со многими святыми в церкви Санта Лена, на алтаре Успения.

Гораздо лучшим мастером, чем он, был Гуарьеро, Падуанский живописец, который помимо многих других вещей расписал главную капеллу братьев-отшельников св. Августина в Падуе и еще одну капеллу для них же в первом дворе, а также другую небольшую капеллу в доме Урбана Перфекта и там же залу римских императоров, где студенты танцуют во время карнавала. Он написал также в капелле подесты того же города фреску с несколькими историями из Ветхого Завета.

Джусто, равным образом Падуанский живописец, выполнил снаружи епископской церкви, в капелле св. Иоанна Крестителя, не только несколько историй из Ветхого и Нового завета, но также и Откровение Апокалипсиса св. Иоанна Евангелиста, а в верхней части он изобразил в раю много ангельских хоров и другие украшения с превосходными подробностями. В церкви Сант Антонио он расписал фреской капеллу св. Луки, в церкви же отшельников св. Августина написал в одной из капелл Свободные искусства, а возле них Добродетели и Пороки, а также тех, кто был прославлен добродетелями, и тех, что пороками были ввергнуты в бездну отчаяния и в глубины ада.

В его времена в Падуе работали также Стефано, феррарский живописец, который, как сказано в другом месте, украсил разнообразными живописными работами капеллу и раку с мощами св. Антонио, а также написал Деву Марию, именуемую дель Пиластро.

В те же времена ценился Винченцио, живописец из Бреши, а по словам Филарете и Джироламо Кампаньолы, он был Падуанским живописцем и учеником Скварчоне. Джулио же, сын Джироламо, писал красками, рисовал миниатюры и резал на меди много прекрасных вещей как в Падуе, так и в других местах.

В той же Падуе много вещей выполнил Никколо Морето, проживший восемьдесят лет и все время продолжавший заниматься своим искусством, и кроме этих много других, учившихся у Дентиле и Джованни Беллини.

Однако Витторе Скарпачча был поистине первым из них, выполнившим значительные вещи; первые его работы были в скуоле св. Урсулы, где он написал на полотне большую часть находящихся там историй о жизни и смерти этой святой. Трудности этих живописных работ он сумел преодолеть так хорошо и с такими тщательностью и искусством, что завоевал имя весьма гибкого и опытного мастера, что и было, как говорят, причиной того, что миланская колония заказала ему в своей капелле св. Амвросия, что у братьев-миноритов, многофигурный алтарный образ темперой. В церкви Сант Антонио, на алтаре Христа Воскресшего, где он написал Явление Христа Магдалине и обеим Мариям, он прекрасно изобразил перспективу уходящего вдаль пейзажа. В другой капелле он изобразил Распятие мучеников, где показал около трехсот фигур крупных и мелких и сверх того множество лошадей и деревьев, раскрытые небеса, много нагих и одетых фигур в разных положениях, ракурсы и много других вещей, и видно, каких исключительных усилий ему понадобилось, чтобы довести это до конца. В церкви Сан Джоббе, что в Канарейо, на алтаре Мадонны он написал, как она подносит маленького Христа Симеону, причем он изобразил Мадонну стоящей, Симеона же в ризе между двумя священнослужителями в кардинальских одеяниях; за Девой стоят две женщины, одна из которых с двумя голубками, внизу же три путта играют на лютне, витой трубе и лире, или же виоле, и колорит всей работы очень красив и приятен. Витторе был поистине мастером весьма прилежным и опытным, и многие его картины, находящиеся в Венеции, и портреты с натуры, а также другие работы среди вещей, созданных в те времена, ценятся очень высоко.

Он обучал искусству двух своих братьев, сильно ему подражавших; одним был Ладзаро и другим Себастьяно; их работы – в церкви монахинь Тела Господня, на алтаре Мадонны, образ, где она изображена сидящей между св. Екатериной и св. Марфой с другими святыми женами, а два ангела играют на музыкальных инструментах, фоном же всей работы служит весьма красивая перспектива зданий, рисунки коей, выполненные им собственноручно, есть в нашей книге.

Был в его времена также дельный живописец Винченцио Катена, который больше занимался писанием портретов с натуры, чем каким-либо другим видом живописи, и некоторые портреты его работы, которые можно увидеть, поистине чудесны, и, между прочим, весьма живо был написан портрет одного немца из семьи Фуггерон, лица почитаемого и значительного, стоявшего тогда в Венеции в Фондако деи Тедески.

Много работ в Венеции выполнил приблизительно в те же времена Джованни Баттиста из Конельяно, ученик Джованни Беллини. В названной церкви монахинь Тела Господня есть образ его работы на алтаре св. Петра-мученика; там более чем толково изображены названный святой, св. Николай и св. Бенедикт с пейзажем в перспективе, ангел, настраивающий цитру, и много мелких фигур, и если бы он не умер молодым, он, можно думать, догнал бы своего учителя.

Имя хорошего мастера в том же искусстве и в то время заслужил Марко Базарини, написавший в Венеции, где родился от отца и матери греков, в Сан Франческо делла Винья, на доске Снятие Христа со креста, а в церкви Сан Джоббе на другой доске – Христа в саду, внизу же трех спящих апостолов и св. Франциска и св. Доминика с двумя другими святыми. Но наибольшее одобрение получил в этой работе пейзаж с многочисленными фигурками, выполненными с должным изяществом. В той же церкви тот же Марко написал св. Бернардина на скале с другими святыми.

Джанетто Кордельяги написал в том же городе бесчисленное множество станковых картин и ничем другим почти что и не занимался; и поистине в этом роде живописи он приобрел манеру весьма тонкую и мягкую, значительно лучшую, чем у вышеназванных. В церкви Сан Панталеоне в капелле, что рядом с главной, он написал св. Петра, спорящего с двумя другими святыми, одетыми в прекраснейшие одежды и выполненными в прекрасной манере.

На хорошем счету был приблизительно в те же времена Марко Бассити, и его работы большая доска в Венеции в церкви братьев Чертозы, на которой он написал Христа между Петром и Андреем на Тивериадском озере и сыновей Заведеевых, изобразив там залив, гору и часть города со многими людьми, изображенными в виде небольших фигур. Можно было бы рассказать о многих других его работах, но достаточно было упомянуть об этой – самой лучшей.

Бартоломео Виварино из Мурано также отлично проявил себя в выполненных им работах, о чем можно судить, не говоря о многих других, по доске, написанной им для алтаря св. Людовика в церкви Санти Джованни э Паоло; он написал на ней названного Людовика сидящим в ризе, св. Георгия, св. Себастьяна и св. Доминика, а с другой стороны – св. Николая, св. Иеронима и св. Роха, над ними же поясные фигуры других святых.

Также и Джованни Мансуети отличнейшим образом выполнял свои живописные работы, очень любил изображать природу, фигуры и далекие пейзажи и написал в Венеции очень много картин, сильно подражая Джентиле Беллини. Так, в скуоле Сан Марко на торцовой стене приемной он написал св. Марка, проповедующего на площади, изобразив мужчин и женщин турок, греков и других лиц разных национальностей в необычайных одеждах. Там же, изображая на другой истории св. Марка, исцеляющего больного, он написал перспективу с двумя лестницами и многими лоджиями. На другой картине возле этой он изобразил св. Марка, обращающего в веру Христову бесчисленное множество людей, и открытый храм с распятием на алтаре, и всюду разных людей с очень выразительными лицами и одеждами.

После него там же продолжал работу Витторе Беллини, изобразивший на одной истории, где св. Марка хватают и связывают, очень толковую перспективу зданий со множеством фигур, в которых он подражал своим предшественникам.

Дельным живописцем после него был Бартоломео Монтанья, вичентинец, постоянно проживавший в Венеции и выполнивший там много живописных работ, а в Падуе он расписал доску в церкви Санта Мариа д'Артоне.

Равным образом и Бенедетто Диана был не менее прославленным живописцем, чем вышеназванные, о чем между прочими вещами свидетельствуют работы, выполненные им в Венеции в церкви Сан Франческо делла Винья, где для алтаря св. Иоанна он написал этого святого стоящим между двумя святыми, каждый из которых держит в руке книгу. Почитался хорошим мастером и Джованни Буонконсильи, написавший в церкви Санти Джованни э Паоло для алтаря св. Фомы Аквинского этого святого в окружении многих, коим он читает священное писание, и изобразил там перспективу зданий, которую нельзя не одобрить.

Прожил также почти всю свою жизнь в Венеции Симон Бьянко, флорентийский скульптор, и Туллио-ломбардец, весьма опытный резчик. В Ломбардии равным образом отличились Бартоломео Клементо из Реджо и Агостино Бусто, скульпторы, а в резьбе – Якопо Даванцо, миланец, и Гаспаре и Джилорамо Мишерони.

В Бреше был опытным и выдающимся мастером фресок Винченцио Веркио, заслуживший на родине величайшую известность за прекрасные свои работы.

То же самое было с Джироламо Романино, опытнейшим мастером и рисовальщиком, о чем свидетельствуют его работы, выполненные в Бреше и на много миль в округе.

Не уступал им, а даже превзошел их Алессандро Моретто, весьма нежный в красках и большой друг тщательности, о чем свидетельствуют его работы.

Возвратимся, однако, в Верону, город, где процветали и процветают ныне более чем когда-либо превосходные художники. В прежнее время там отличились Франческо Бонсиньори и Франческо Карото, позднее же – мастер Дзено Веронский, расписавший с большой тщательностью в Римини доску со св. Марином, а также две других. Но лучше всех других написал с натуры несколько чудесных фигур Моро-веронец, или же, как его другие называли, Франческо Турбидо; ныне в Венеции, в доме монсеньора Мартини, его работы портрет одного дворянина из Ка Бадоваро в образе пастуха, который кажется совсем живым и может выдержать сравнение с любыми подобными изображениями, выполненными в тех краях. Равным образом и Баттиста д'Анджело, его зять, так прекрасен в колорите и опытен в рисунке, что скорее превосходит Моро, чем ему уступает. Но, так как говорить в настоящее время о живых в мои намерения не входит, с меня достаточно, как я говорил в начале этого жизнеописания, если я сказал здесь только о некоторых, про жизнь и про особые обстоятельства которых мне не удалось разузнать настолько подробно, чтобы их доблести и заслуги получили от меня хотя бы то малое, что я, желавший большего, могу им воздать.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЯКОПО, ПРОЗВАННОГО ИНДАКО ЖИВОПИСЦА

Якопо, прозванный Индако, который был учеником Доменико дель Гирландайо, а в Риме работал с Пинтуриккио, был для своего времени мастером толковым и, хотя работ он выполнил немного, тем не менее те, что были им выполнены, заслуживают одобрения. Не удивительно, что из рук его вышло лишь очень мало вещей, ибо, будучи человеком приятным, шутником и весельчаком, над многим он не задумывался и работать ему приходила охота лишь тогда, когда делать было нечего, а потому он обычно и говорил, что заниматься чем-нибудь другим, как только трудом, не пользуясь мирскими радостями, христианину не подобает. В весьма дружеских отношениях был он с Микеланджело, ибо когда этот художник, превосходнейший над всеми, когда-либо и где-либо бывшими, хотел отдохнуть от занятий и постоянных трудов телесных и духовных, никто не был ему приятнее и более по душе, чем этот самый Якопо. Многие годы работал он в Риме или, лучше сказать, провел многие годы в Риме, работая там весьма мало. В городе этом в церкви Сант Агостино, как войдешь в церковь через двери переднего фасада, на своде в первой капелле по правую руку, есть его работы Апостолы, на коих нисходит Дух святой, а ниже на стене – две истории из жизни Христа: на одной он призывает от сетей Петра и Андрея, на другой же, где трапеза Симеона и Магдалины, отлично изображен деревянный потолок с балками. На образе той же капеллы, написанном маслом на дереве, Усопший Христос выполнен и отделан с большим опытом и величайшей тщательностью. Равным образом и в церкви Тринита в Риме есть на небольшой доске Венчание Богоматери его работы. Но что же еще нужно или можно о нем рассказать? Достаточно того, что, насколько красиво он разглагольствовал, настолько же не ладил он ни с трудом, ни с живописью. А так как Микеланджело, как сказано, нравились его болтовня и шутки, какие он частенько проделывал, он почти всегда приглашал его к себе обедать. Однако пришел день, когда он ему надоел, что в большинстве случаев бывает с теми, кто с друзьями и покровителями своими болтает слишком много, а часто некстати и без толку, ибо нельзя сказать – беседует, так как обычно в таких людях нет ни разума, ни рассудка. И вот Микеланджело, чтобы от него отделаться, так как у него в это время могло быть совершенно иное на уме, послал его покупать фиги, а когда Якопо вышел из дома, Микеланджело запер за ним дверь, с тем чтобы не отпирать ее, когда тот вернется. Возвратившийся с площади Индако, простучав некоторое время в дверь понапрасну, понял, что Микеланджело открывать ему не желает. Тогда, разозлившись, он вынул фиги и листья и красиво разложил их на пороге двери, а потом ушел и в течение многих месяцев не хотел разговаривать с Микеланджело. Однако в конце концов они помирились и стали еще большими друзьями, чем прежде. Умер он в конце концов в Риме в возрасте шестидесяти восьми лет.

Похожим на Якопо был и младший брат его, собственным именем которого было Франческо, а прозвищем также Индако, который также был живописцем более чем толковым. Похож был он на него, говорю, и большой неохотой к работе, и многоречивостью, в которой он превосходил, однако, Якопо, ибо всегда говорил обо всех плохо и хулил работы всех художников. После того как он выполнил кое-какие работы – и живописные, и из глины – в Монтепульчано, он написал в Ареццо для приемной сообщества Аннунциаты на небольшой доске Благовещение и Бога Отца на небесах в окружении многих ангелов в виде путтов. И в том же городе, когда туда в первый раз приехал герцог Алессандро, он соорудил у дверей дворца Синьории прекраснейшую триумфальную арку со многими барельефными фигурами, а также, соревнуясь с другими живописцами, выполнившими много других вещей для названного въезда герцога, он написал перспективу для комедии, почитавшуюся весьма красивой. После этого он отправился в Рим, где ожидали императора Карла V, и выполнил из глины несколько статуй, а для римского народа на Капитолии фреску с гербом, получившую большое одобрение. Однако лучшей из работ, когда-либо вышедших из его рук и получившей наибольшее одобрение, был кабинет с лепниной во дворце Медичи в Риме для герцогини Маргариты Австрийской, столь прекрасный и со столькими украшениями, что лучше и увидеть невозможно, и я не думаю, чтобы так или иначе можно было сделать из серебра то, что в этой работе Индако сделал из лепнины. По этим вещам можно судить, что, если бы он любил трудиться и развивал свой талант, он сделался бы превосходным мастером. Рисовал Франческо очень хорошо, но Якопо гораздо лучше, как это можно видеть в нашей Книге.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛУКИ СИНЬОРЕЛЛИ ИЗ КОРТОНЫ ЖИВОПИСЦА

Лука Синьорелли, превосходный живописец, о котором во временном порядке нам теперь надлежит сказать, в свои времена считался в Италии весьма знаменитым, а произведения его ценились так, как ничьи другие, в какое бы то ни было время, ибо в живописных своих произведениях он указал способ изображать нагое тело так хорошо, с таким искусством и с разрешением таких трудностей, что оно кажется живым. Он был воспитанником и учеником Пьетро из Борго Сан Сеполькро и в юности своей очень старался подражать учителю и даже превзойти его. В то время как он работал с ним в Ареццо, поселясь, как уже говорилось, в доме Ладзаро Вазари, своего дяди, он подражал манере названного Пьетро настолько, что почти нельзя было отличить одного от другого.

Первые произведения Луки были выполнены для церкви Сан Лоренцо в Ареццо, где в 1472 году он расписал фреской капеллу Св. Варвары, а в сообществе св. Екатерины – на холсте маслом хоругвь, что носят на процессиях, и такую же в церкви Тринита, так, что кажется, будто выполнена она рукой не Луки, а самого Пьетро из Борго. В церкви Сант Агостино в названном городе он выполнил образ св. Николая Толентинского с прекраснейшими историйками, завершенный им с хорошим рисунком и выдумкой, и там же в капелле св. Даров он написал фреской двух ангелов. В церкви Сан Франческо в капелле Аккольти он расписал для мессера Франческо, доктора прав, доску, на которой изобразил самого мессера Франческо и нескольких его родственников. В произведении этом есть дивный св. Михаил, взвешивающий души; в этой фигуре в сверкании ее доспехов и в отражениях на них проявились, как, впрочем, и во всей вещи в целом, глубокие его знания. Лука дал ему в руку весы, на которых нагие люди, поднимаясь на одной чашке и опускаясь на другой, изображены в прекраснейших ракурсах. И между прочими хитроумными вещами, имеющимися в этой живописной работе, есть нагая фигура, отменнейшим образом превращенная в дьявола, у которого зеленая ящерица лижет кровь из раны. Есть там, помимо этого, и Богоматерь с сыном на коленях, св. Стефан, св. Лаврентий, св. Екатерина и два ангела, один из которых играет на лютне, а другой на гуслях. И все эти фигуры разодеты и разукрашены так, что диву даешься. Но что там еще чудеснее, так это мелкофигурная пределла с деяниями названной св. Екатерины.

Многое написал он и в Перудже и, между прочим, в соборе для мессера Якопо Вануччи, кортонца, городского епископа, картину на дереве, на которой изображены Богоматерь, св. Онуфрий, св. Геркулан, св. Иоанн Креститель и св. Стефан, а также прекраснейший ангел, настраивающий лютню.

В Вольтерре он написал фреской в церкви Сан Франческо над алтарем одного из сообществ Обрезание Господне, почитавшееся дивным и прекрасным, несмотря на то, что младенец, пострадавший от сырости, был переписан Содомой гораздо хуже, чем он был. И в самом деле, иной раз лучше оставлять вещи, созданные людьми превосходными, даже и наполовину испорченными, чем давать их переписывать людям, менее знающим. В церкви Сант Агостино в том же городе он расписал темперой алтарный образ и его мелкофигурную пределлу с историями Страстей Христовых, почитавшуюся необычайно прекрасной.

В Монте он написал для тамошней Синьории в церкви Санта Мариа на доске Усопшего Христа, а в Читта ди Кастелло в церкви Сан Франческо – Рождество Христово, а в церкви Сан Доменико на другой доске – св. Себастьяна.

В церкви Санта Маргарита в Кортоне, на его родине, в обители братьев-цокколантов находится Усопший Христос, одна из редкостнейших его работ, а в сообществе Иисуса в том же городе он расписал три доски, из которых чудесна та, что на главном алтаре, где Христос причащает апостолов, а Иуда прячет святые дары в мешок. А в приходской церкви, именуемой ныне Епископством, он написал фреской в капелле св. Даров несколько пророков в естественную величину, а вокруг табернакля – нескольких ангелов, раскрывающих полог, и по сторонам св. Иеронима и св. Фому Аквинского. Для главного алтаря названной церкви он написал на доске прекраснейшее Успение и сделал рисунки для главного круглого окна названной церкви, которые были осуществлены Стаджо Сассоли из Ареццо.

В Кастильоне Аретинском он выполнил над капеллой св. Даров Усопшего Христа с Мариями, а в церкви Сан Франческо в Лучиньяно дверцы шкафа, в котором находится коралловое дерево с крестом на вершине.

В Сиене он расписал в церкви Сант Агостино доску для капеллы св. Христофора с несколькими святыми по обе стороны рельефного св. Христофора.

Из Сиены, приехав во Флоренцию для того, чтобы взглянуть на работы проживающих там в то время мастеров, а также многих живших там раньше, он написал для Лоренцо деи Медичи на полотне нескольких обнаженных богов, получивших большое одобрение, и землей – образ Богоматери с двумя небольшими фигурами пророков, находящихся ныне в Кастелло, вилле герцога Козимо; и ту и другую работу он поднес названному Лоренцо, который никогда и никому не позволял превзойти себя в щедрости и великолепии. Он написал также прекраснейшее тондо с Богоматерью, то, что в приемной капитанов гвельфской партии.

В Кьюзури Сиенском, главной обители монахов Монте Оливето, он написал с одной стороны монастырского двора одиннадцать историй из жизни и деяний св. Бенедикта. Из Кортоны он посылал свои работы в Монтепульчано, в Фойяно (образ главного алтаря приходской церкви), а также в другие местности Вальдикьяны.

В Мадонне, главной церкви Орвието, он собственноручно завершил капеллу, начатую там фра Джованни из Фьезоле, в которой он изобразил все истории о конце мира с выдумкой причудливой и прихотливой: ангелов, демонов, крушения, землетрясения, пожары, чудеса Антихриста и много тому подобных вещей, и сверх этого нагих людей, всякие ракурсы и много прекрасных фигур, вообразив себе ужас этого последнего и страшного дня. Этим он ободрил всех работавших после него, для которых трудности этой манеры уже казались легкими. И потому я не удивляюсь тому, что работы Луки постоянно получали высшее одобрение Микеланджело и кое-что в его божественном Страшном суде в папской капелле осторожно им заимствовано из выдумок Луки, как, например, ангелы, демоны, расположение небес и другие вещи, в которых Микеланджело подражал приемам Луки, как это, впрочем, может видеть каждый. В вышеназванных произведениях Лука изобразил себя самого и многих своих друзей – Никколо, Паоло и Вителоццо Вителли, Джован Паоло и Орацио Бальони и других, имена коих неизвестны.

В церкви Санта Мариа в Лорето он написал фреской в ризнице четырех евангелистов, четырех учителей церкви и других святых весьма прекрасных, и за работу эту был щедро вознагражден папой Сикстом. Говорят, что, когда в Кортоне был убит его сын, красавец лицом и телом, которого он очень любил, Лука, в таком горе, велел раздеть его донага и с величайшей твердостью духа, не рыдая и не проливая слез, написал его, дабы навеки собственными руками запечатлеть образ того, кого природа ему дала, а враждебная судьба у него отняла.

Будучи после этого призван названным папой Сикстом работать в дворцовой капелле в соревновании со многими живописцами, он написал там две истории, почитавшиеся лучшими среди многих остальных. На одной – завещание Моисея еврейскому народу при виде земли обетованной, а на другой – его же смерть. В конце концов, после того как он выполнил работы для всех почти государей Италии, и, будучи уже старым, он возвратился в Кортону, где в эти последние свои годы работал больше для удовольствия, чем для чего другого, ибо, привыкнув к труду, он не мог и не умел оставаться праздным. И в старости уже он написал в Ареццо образ для монахинь св. Маргариты и еще один для сообщества св. Иеронима, частично оплаченный мессером Никколо Гамуррини, доктором прав, аудитором Руоты, изображенным на этой картине с натуры на коленях перед Мадонной, которой его представляет св. Николай, изображенный на этом же образе; есть там и св. Донат и св. Стефан, а пониже обнаженный св. Иероним и Давид, поющий над псалтырью, а также два пророка, которые, судя по грамотам у них в руках, рассуждают о непорочном зачатии. Работа эта была доставлена из Кортоны в Ареццо на плечах двух человек из этого сообщества. Лука же, несмотря на свою старость, пожелал приехать для ее установки, а отчасти и для того, чтобы повидаться со своими друзьями и родственниками. А так как поселился он в доме Вазари, где был и я, маленький мальчик восьми лет, то помнится, как этот добрый старик, такой весь изящный и чистенький, услышав от учителя, обучавшего меня первоначальной грамоте, что я ничем другим в школе не занимаюсь, как только рисованием фигур, помнится, говорю я, что, обратившись к Антонио, моему отцу, он сказал: «Антонио, чтобы Джорджино не отставал от нас, пусть учится рисовать во что бы то ни стало; ибо даже если бы он и прилежал к науке, то и рисование, как всякому образованному человеку, принесет ему только пользу, честь и утешение». Обратившись затем ко мне, стоявшему перед ним, он сказал: «Учись, родной». Наговорил он обо мне много и других вещей, о которых умолчу, ибо знаю, что я далеко не оправдал мнение, которое обо мне имел этот добрый старик. Когда же он услышал, что у меня в этом возрасте очень сильно шла носом кровь, как в действительности и было, так что иной раз я доходил до обморока, он собственноручно с бесконечной любовью повесил мне на шею яшму, и это воспоминание о Луке навечно запечатлелось в моей душе.

Поставив названный образ на место, он возвратился в Кортону, и его на большое расстояние провожали многочисленные горожане, друзья его и родственники, как он этого и заслужил своею доблестью, так, что и жил он постоянно скорее как господин и почтенный дворянин, чем как художник.

В эти самые времена Сильвио Пассерини, кортонскому кардиналу, был построен дворец в полумиле от города перуджинским живописцем Бенедетто Капорали, который занимался и архитектурой и незадолго до этого истолковал Витрувия. И вот названный кардинал пожелал, чтобы он и расписал его. И потому Бенедетто приступил к этому с помощью Мазо Папачелло, кортонца, который был его учеником и научился многому у Джулио Романо, о чем будет сказано, а также с помощью Томмазо и других учеников и подмастерьев, и не прекращал работы, пока почти все целиком не расписал фреской. Кардинал же пожелал иметь какую-нибудь живопись и работы Луки, и тот, уже старый и парализованный, написал фреской на передней стороне алтаря капеллы этого дворца, как св. Иоанн Креститель крестит Спасителя; однако совсем закончить этого не мог, ибо во время работы умер в возрасте восьмидесяти двух лет.

Был Лука человеком отменнейшего нрава, искренним и правдивым с друзьями и нежного и приличного обращения со всеми, особенно приветливым со всяким нуждающимся в его работах и мягким наставником своих учеников. Жил он в роскоши и любил хорошо одеваться. За эти добрые качества на родине и за ее пределами к нему всегда относились с величайшим почтением. Таким образом, концом его жизни, приключившимся в 1521 году, мы и заканчиваем вторую часть сих жизнеописаний, завершая ее Лукой как тем человеком, который основательностью рисунка, в особенности же обнаженных тел, и легкостью выдумки и умением компоновать истории открыл большей части художников путь к последнему совершенству искусства, вершин которого смогли достичь следующие за ним, о которых мы и будем говорить в дальнейшем.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА И СКУЛЬПТОРА

Мы постоянно видим, как под воздействием небесных светил, чаще всего естественным, а то и сверхъестественным путем, на человеческие тела обильно изливаются величайшие дары и что иной раз одно и то же тело бывает с преизбытком наделено красотой, обаянием и талантом, вступившими друг с другом в такое сочетание, что, куда бы такой человек ни обращался, каждое его действие божественно настолько, что, оставляя позади себя всех прочих людей, он являет собою нечто дарованное нам Богом, а не приобретенное человеческим искусством.

Это люди и видели в Леонардо из Винчи, в котором помимо телесной красоты, так никогда, впрочем, и не получившей достаточной похвалы, была более чем безграничная прелесть в любом его поступке, таланта же было в нем столько и талант этот был таков, что к каким бы трудностям его дух ни обращался, он разрешал их с легкостью. Силы было в нем много, но в сочетании с ловкостью; его помыслы и его дерзания были всегда царственны и великодушны, а слава его имени так разрослась, что ценим он был не только в свое время, но и после своей смерти, когда он среди потомства приобрел еще большую известность.

Поистине дивным и небесным был Леонардо, сын сера Пьеро из Винчи. Обладая широкими познаниями и владея основами наук, он добился бы великих преимуществ, не будь он столь переменчивым и непостоянным. В самом деле, он принимался за изучение многих предметов, но, приступив, затем бросал их. Так, в математике за те немногие месяцы, что он ею занимался, он сделал такие успехи, что, постоянно выдвигая всякие сомнения и трудности перед тем учителем, у которого он обучался, он не раз ставил его в тупик. Некоторые усилия потратил он и на познание музыкальной науки, но вскоре решил научиться только игре на лире, и вот, как человек, от природы наделенный духом возвышенным и полным очарования, он божественно пел, импровизируя под ее сопровождение. Все же, несмотря на столь различные его занятия, он никогда не бросал рисования и лепки, как вещей, больше всех других привлекавших его воображение.

Заметив это и приняв во внимание высокий полет этого дарования, сер Пьеро отобрал в один прекрасный день несколько его рисунков, отнес их Андреа Верроккио, который был его большим другом, и настоятельно попросил его сказать, достигнет ли Леонардо, занявшись рисунком, каких-либо успехов. Пораженный теми огромнейшими задатками, которые он увидел в рисунках начинающего Леонардо, Андреа поддержал сера Пьеро в его решении посвятить его этому делу и тут же договорился с ним о том, чтобы Леонардо поступил к нему в мастерскую, что Леонардо сделал более чем охотно и стал упражняться не в одной только области, а во всех тех, куда входит рисунок. А так как он обладал умом божественным и дивным, он проявил себя не только в скульптуре, еще смолоду вылепив из глины несколько голов смеющихся женщин, с которых, пользуясь искусством формования, до сих пор еще делают гипсовые слепки, равно как и детские головы, казавшиеся вышедшими из рук мастера, но также, будучи отличнейшим геометром, и в области архитектуры, нарисовав множество планов и других видов разных построек, и он же был первым, кто, будучи еще юношей, обсудил вопрос о том, как отвести реку Арно по каналу, соединяющему Пизу с Флоренцией. Он делал рисунки мельниц, сукновальных станков и прочих машин, которые можно привести в движение силой воды, но, так как он хотел, чтобы его профессией стала живопись, он много упражнялся в рисовании с натуры, а подчас и в изготовлении глиняных моделей фигур, одевая их в мягкие, пропитанные глиной тряпки, а затем терпеливо принимался их срисовывать на тончайших, уже сносившихся реймских и льняных тканях, выполняя на них кончиком кисти в черном и белом цвете чудесные рисунки, о чем можно и сейчас судить по некоторым из них, сделанным его рукой и имеющимся в нашей Книге рисунков. Рисовал он и на бумаге столь тщательно и так хорошо, что нет никого, кому в этих тонкостях когда-либо удалось с ним сравняться; такова принадлежащая мне голова, божественно исполненная серебряным карандашом и светотенью. И этот гений был от Бога преисполнен такой благодати и такой потрясающей силы ее проявления, в согласии с разумом и послушной ему памятью, и он своими рисующими руками так прекрасно умел выражать свои замыслы, что рассуждения его побеждали, а доводы ставили в тупик любого упрямца. Он постоянно делал модели и рисунки, чтобы показать, как возможно с легкостью сносить горы и прорывать через них переходы из одной долины в другую и как возможно поднимать и передвигать большие тяжести при помощи рычагов, воротов и винтов, как осушать гавани и как через трубы выводить воду из низин, ибо этот мозг никогда в своих измышлениях не находил себе покоя, и множество рисунков со следами подобных его мыслей и трудов мы видим рассеянными среди наших художников, да и сам я видел их немало.

Помимо всего этого он не щадил своего времени вплоть до того, что рисовал вязи из веревок с таким расчетом, чтобы можно было проследить от одного конца до другого все их переплетение, заполнявшее в завершение всего целый круг.

Один из этих рисунков, сложнейший и очень красивый, можно видеть на гравюре, а в середине его – следующие слова: Leonardus Vinci Academia (Академия Леонардо да Винчи.). В числе этих моделей и рисунков был один, при помощи которого он не раз доказывал многим предприимчивым гражданам, управлявшим в то время Флоренцией, что он может поднять храм Сан Джованни и подвести под него лестницы, не разрушая его, и он их уговаривал столь убедительными доводами, что это казалось возможным, хотя каждый после его ухода в глубине души и сознавал всю невозможность такой затеи.

Он был настолько приятным в общении, что привлекал к себе души людей. Не имея, можно сказать, ничего и мало работая, он всегда держал слуг и лошадей, которых он очень любил предпочтительно перед всеми другими животными, с каковыми, однако, он обращался с величайшей любовью и терпеливостью, доказывая это тем, что часто, проходя по тем местам, где торговали птицами, он собственными руками вынимал их из клетки и, заплатив продавцу требуемую им цену, выпускал их на волю, возвращая им утраченную свободу. За что природа и решила облагодетельствовать его тем, что, куда бы он ни обращал свои помыслы, свой ум и свое дерзание, он в творениях своих проявлял столько божественности, что никогда никто не смог с ним сравняться в умении доводить до совершенства свойственные ему непосредственность, живость, доброту, привлекательность и обаяние.

Правда, мы видим, что Леонардо многое начинал, но ничего никогда не заканчивал, так как ему казалось, что в тех вещах, которые были им задуманы, рука не способна достигнуть художественного совершенства, поскольку он в своем замысле создавал себе разные трудности, настолько тонкие и удивительные, что их даже самыми искусными руками ни при каких обстоятельствах нельзя было бы выразить. И столько было в нем разных затей, что, философствуя о природе вещей, он пытался распознать свойства растений и упорно наблюдал за вращением неба, бегом луны и движениями солнца.

Так вот, как уже говорилось, он, с юных лет посвятив себя искусству, устроился через сера Пьеро у Андреа дель Верроккио. Когда Андреа писал на дереве образ с изображением св. Иоанна, крестящего Христа, Леонардо сделал на нем ангела, держащего одежды, и, хотя был еще юнцом, выполнил его так, что ангел Леонардо оказался много лучше фигур Верроккио, и это послужило причиной тому, что Андреа никогда больше уже не захотел прикасаться к краскам, обидевшись на то, что какой-то мальчик превзошел его в умении.

Для портьеры, которую должны были во Фландрии выткать золотом и шелком, с тем чтобы послать ее португальскому королю, ему был заказан картон с изображением Адама и Евы, согрешивших в земном раю, на котором Леонардо кистью и светотенью, высветленной белильными бликами, написал луг с бесчисленными травами и несколькими животными, и поистине можно сказать, что по тщательности и правдоподобию изображения божественного мира ни один талант не мог бы сделать ничего подобного. Есть там фиговое дерево, которое, не говоря о перспективном сокращении листьев и общем виде расположения ветвей, выполнено с такой любовью, что теряешься при одной мысли о том, что у человека может быть столько терпения. Есть там и пальмовое дерево, в котором округлость его плодов проработана с таким великим и поразительным искусством, что только терпение и гений Леонардо могли это сделать. Впрочем, произведение это не было осуществлено, почему картон и находится ныне во Флоренции в благословенном доме великолепного Оттавиано деи Медичи, которому он был недавно подарен дядей Леонардо.

Говорят, что однажды, когда сер Пьеро из Винчи находился в своем поместье, один из его крестьян, собственными руками вырезавший круглый щит из фигового дерева, срубленного им на господской земле, запросто попросил его о том, чтобы этот щит для него расписали во Флоренции, на что тот весьма охотно согласился, так как этот крестьянин был очень опытным птицеловом и отлично знал места, где ловится рыба, и сер Пьеро широко пользовался его услугами на охоте и в рыбной ловле. И вот, переправив щит во Флоренцию, но так и не сообщив Леонардо, откуда он взялся, сер Пьеро попросил его что-нибудь на нем написать. Леонардо же, когда в один прекрасный день этот щит попал в руки и когда он увидел, что щит кривой, плохо обработан и неказист, выпрямил его на огне и, отдав его токарю, из покоробленного и неказистого сделал его гладким и ровным, а затем, пролевкасив и по-своему его обработав, стал раздумывать о том, что бы на нем написать такое, что должно было бы напугать каждого, кто на него натолкнется, производя то же впечатление, какое некогда производила голова Медузы. И вот для этой цели Леонардо напустил в одну из комнат, в которую никто, кроме него, не входил, разных ящериц, сверчков, змей, бабочек, кузнечиков, нетопырей и другие странные виды подобных же тварей, из множества каковых, сочетая их по-разному, он создал чудовище весьма отвратительное и страшное, которое отравляло своим дыханием и воспламеняло воздух. Он изобразил его выползающим из темной расселины скалы и испускающим яд из разверзнутой пасти, пламя из глаз и дым из ноздрей, причем настолько необычно, что оно и на самом деле казалось чем-то чудовищным и устрашающим. И трудился он над ним так долго, что в комнате от дохлых зверей стоял жестокий и невыносимый смрад, которого, однако, Леонардо не замечал из-за великой любви, питаемой им к искусству. Закончив это произведение, о котором ни крестьянин, ни отец уже больше не спрашивали, Леонардо сказал последнему, что тот может, когда захочет, прислать за щитом, так как он со своей стороны свое дело сделал. И вот когда однажды утром сер Пьеро вошел к нему в комнату за щитом и постучался в дверь, Леонардо ее отворил, но попросил его обождать и, вернувшись в комнату, поставил щит на аналой и на свету, но приспособил окно так, чтобы оно давало приглушенное освещение. Сер Пьеро, который об этом и не думал, при первом взгляде от неожиданности содрогнулся, не веря, что это тот самый щит, и тем более что увиденное им изображение – живопись, а когда он попятился, Леонардо, поддержав его, сказал: «Это произведение служит тому, ради чего оно сделано. Так возьмите же и отдайте его, ибо таково действие, которое ожидается от произведений искусства». Вещь эта показалась серу Пьеро более чем чудесной, а смелые слова Леонардо он удостоил величайшей похвалы. А затем, потихоньку купив у лавочника другой щит, на котором было написано сердце, пронзенное стрелой, он отдал его крестьянину, который остался ему за это благодарным на всю жизнь. Позднее же сер Пьеро во Флоренции тайком продал щит, расписанный Леонардо, каким-то купцам за сто дукатов, и вскоре щит этот попал в руки к миланскому герцогу, которому те же купцы перепродали его за триста дукатов.

После этого Леонардо написал отличнейшую Мадонну на картине, принадлежавшей впоследствии папе Клименту VII, и в числе прочих изображенных на ней вещей он воспроизвел наполненный водой графин, в котором стоят несколько цветов и в котором, не говоря об изумительной живости, с какой он его написал, он так передал выпотевшую на нем воду, что роса эта казалась живей живого.

Для своего ближайшего друга Антонио Сеньи он изобразил на листе Нептуна, нарисованного настолько тщательно, что он тоже казался совсем живым. Видны были и разбушевавшееся море, и колесница Нептуна, влекомая морскими конями вместе со всеми чудовищами, дельфинами и ветрами, а также несколько великолепнейших голов морских богов.

Рисунок этот был подарен сыном Сеньи, Фабио, мессеру Джованни Гадди с нижеследующей эпиграммой:

Pinxit Virgilius Neptunum, pinxit Homenis:

Dum maris undisoni per vada flectit equos.

Mente quidem vates ilium conspexit uterque,

Vincius ast oculis; jureque vincit eos.

(Дал нам Нептуна Гомер, дал его нам и Виргилий,

Как по ревущим волнам гонит он коней своих;

Только и тот, и другой его дали для помыслов наших,

Винчи же дал для очей, – этим он тех превзошел.)

(Перевод А. Эфроса)

Ему пришла фантазия написать маслом на холсте голову Медузы с клубком змей вместо прически – самая странная и дерзкая выдумка, какую только можно себе вообразить. Однако, поскольку это была работа, для которой требовалось много времени, она так и осталась им незаконченной, как это, впрочем, и случалось с большинством его произведений. Она в числе других превосходных вещей находится во дворце герцога Козимо наряду с полуфигурой ангела, у которого одна рука поднята и сокращается от плеча к локтю по направлению к зрителю, а другая своей кистью прикасается к груди. Поразительно то, что этот гений, стремившийся придавать как можно больше рельефности всему тому, что он изображал, настолько старался углубить темноту фона при помощи темных теней, что выискивал такие черные краски, которые по силе своей затененности были бы темнее всех других оттенков черного цвета, с тем чтобы благодаря этой черноте светлые места казались более светящимися; однако, в конце концов, способ этот приводил к такой темноте, что вещи его, в которых уже не оставалось ничего светлого, имели вид произведений, предназначенных для передачи скорее ночи, чем всех тонкостей дневного освещения, а все это – только для того, чтобы добиться возможно большей рельефности, дабы достигнуть пределов совершенства в искусстве. Он испытывал такое удовольствие, когда видел в натуре людей со странными лицами, бородатыми или волосатыми, что готов был целыми днями ходить по пятам такого понравившегося ему человека и запоминал его настолько, что потом, вернувшись домой, зарисовывал его так, словно имел его перед глазами. Можно видеть много таких его рисунков и женских, и мужских голов, и у меня, в моей столько раз уже упоминавшейся Книге рисунков, хранится их несколько, собственноручно нарисованных им пером. Такова была и голова Америго Веспуччи, нарисованная углем, а также голова цыганского предводителя Скарамучча, которой впоследствии владел каноник церкви Сан Лоренцо мессер Донато Вальдамбрини из Ареццо, получивший ее от Джамбуллари.

Начал он писать на дереве алтарный образ Поклонения волхвов, в котором много хорошего, в особенности – головы, который находился в доме у Америго Бенчи, что насупротив лоджии семейства Перуцци, и который, как и другие его вещи, остался незаконченным.

Когда умер миланский герцог Галеаццо и в 1494 году в тот же сан был возведен Лодовико Сфорца, Леонардо был с большим почетом отправлен к герцогу для игры на лире, звук которой очень нравился этому герцогу, и Леонардо взял с собой этот инструмент, собственноручно им изготовленный большей частью из серебра в форме лошадиного черепа, – вещь странную и невиданную, – чтобы придать ей полногласие большой трубы и более мощную звучность, почему он и победил всех музыкантов, съехавшихся туда для игры на лире. К тому же он был лучшим импровизатором стихов своего времени. Внимая же столь удивительным рассуждениям Леонардо, герцог настолько влюбился в его таланты, что даже трудно было этому поверить. По его просьбе Леонардо написал на дереве алтарный образ Рождества, который герцог послал императору.

Написал он также в Милане для братьев-доминиканцев в Санта Мариа делле Грацие Тайную вечерю, прекраснейшую и чудесную вещь, придав головам апостолов столько величия и красоты, что голову Христа оставил незаконченной, полагая, что ему не удастся выразить в ней ту небесную божественность, которой требует образ Христа. Произведение это, оставшееся в этом виде как бы законченным, неизменно пользовалось величайшим почитанием миланцев, а также иноземцев, так как Леонардо задумал и сумел выразить то сомнение, которое зародилось в апостолах, захотевших узнать, кто предавал их учителя. Недаром во всех их лицах видны любовь, страх и негодование, вернее, страдание из-за невозможности постичь мысль Христа, и это вызывает не меньшее удивление, чем когда в Иуде видишь обратное, – его упорство и его предательство, не говоря о том, что мельчайшая подробность в этом произведении обнаруживает невероятную тщательность, ибо даже в скатерти самое строение ткани передано так, что настоящее реймское полотно лучше не покажет того, что есть в действительности.

Говорят, что настоятель этой обители упорно приставал к Леонардо с тем, чтобы тот закончил эту роспись, так как ему казалось странным видеть, что Леонардо иной раз целых полдня проводил в размышлениях, отвлекаясь от работы, а настоятелю хотелось, чтобы он никогда не выпускал кисти из рук, как он это требовал от тех, кто полол у него в саду. Не довольствуясь этим, он пожаловался герцогу и так его накалил, что тот был вынужден послать за Леонардо и вежливо его поторопить, дав ему ясно понять, что все это он делает только потому, что к нему пристает настоятель. Леонардо, поняв, что этот государь человек проницательный и сдержанный, решил обстоятельно с ним обо всем побеседовать (чего он с настоятелем никогда не делал). Он много с ним рассуждал об искусстве и убедил его в том, что возвышенные таланты иной раз меньше работают, но зато большего достигают, когда они обдумывают свои замыслы и создают те совершенные идеи, которые лишь после этого выражаются руками, воспроизводящими то, что однажды уже было рождено в уме. И добавил, что ему остается написать еще две головы, а именно – голову Христа, образец для которой он и не собирался искать на земле, что мысль его, как ему кажется, недостаточно мощна, чтобы он мог в своем воображении создать ту красоту и небесную благость, которые должны быть присущи воплотившемуся божеству, а также, что ему не хватает и головы Иуды, которая тоже его смущает, поскольку он не верит, что способен вообразить форму, могущую выразить лицо того, кто после всех полученных им благодеяний оказался человеком в душе своей настолько жестоким, что решился предать своего владыку и создателя мира, и хотя для второй головы он будет искать образец, но что в конце концов, за неимением лучшего, он всегда может воспользоваться головой этого настоятеля, столь назойливого и нескромного. Это дело на редкость рассмешило герцога, который сказал, что Леонардо тысячу раз прав, а посрамленный бедный настоятель стал усиленно торопить полольщиков своего сада и оставил в покое Леонардо, который спокойно закончил голову Иуды, кажущуюся истинным воплощением предательства и бесчеловечности. Голова же Христа осталась, как уже говорилось, незаконченной.

Высокие достоинства этой росписи как в отношении композиции, так и в отношении несравненной тщательности ее отделки вызвали у французского короля желание перевезти ее в свое королевство. Поэтому он всяческими путями старался выяснить, не найдутся ли такие архитекторы, которые при помощи деревянных брусьев и железных связей сумели бы создать для нее арматуру, обеспечивающую ее сохранность при перевозке, и готов был потратить на это любые средства, так ему этого хотелось. Однако то обстоятельство, что она была написана на стене, отбило у его величества всякую охоту, и она осталась достоянием миланцев. Во время работы над Тайной вечерей Леонардо на торцовой стене той же трапезной под Распятием, исполненным в старой манере, изобразил названного Лодовико вместе с его первенцем Массимилиано, а напротив – герцогиню Беатриче с другим сыном, Франческо, – оба они впоследствии стали миланскими герцогами, и портреты эти божественно написаны.

Пока он был занят этими произведениями, Леонардо предложил герцогу сделать бронзового коня необыкновенных размеров, чтобы, посадив на него изображение герцога, увековечить этим его память, но начал он его настолько огромным и довел его до такого состояния, что закончить его уже так и не смог. Кое-кем высказывалось мнение (ведь человеческие суждения бывают разные и часто злые, когда ими движет зависть), будто Леонардо начал его, как и другие свои вещи, для того, чтобы он остался незаконченным, ведь при такой величине и при желании отлить его из одного куска можно было предвидеть невероятные трудности; впрочем, вполне возможно, что многие придерживались этого мнения на основании фактов, поскольку многие из его вещей действительно оставались незаконченными.

На самом же деле можно полагать, что его величественнейшая и превосходнейшая, но непомерно алчущая душа натолкнулась на препятствие, что причиной этому было его неизменное стремление добиваться все более превосходного превосходства и все более совершенного совершенства и что, таким образом, как говорил наш Петрарка, творение было сковано желанием.

Да и, по правде говоря, те, кто видел огромную глиняную модель, которую сделал Леонардо, утверждают, что никогда не видели произведения более прекрасного и величественного. Модель эта просуществовала до того, как в Милан с королем Франции Людовиком пришли французы, которые всю ее разбили. Погибла также почитавшаяся совершенной небольшая восковая модель, наравне с книгой об анатомии лошадей, составленной им для своих научных занятий. Засим он приступил, но с еще большим усердием, к анатомии людей, пользуясь в этом деле помощью превосходного философа, читавшего в то время в Павии лекции и писавшего об этом предмете, а именно Маркантонио делла Торре, которому он взамен этого и сам помогал и который был (насколько я слышал) одним из первых, кто начал изучать медицину в свете учения Галена и освещать истинным светом анатомию, остававшуюся до того времени окруженной густым и величайшим мраком невежества. В этом он чудесно использовал гений, труд и руку Леонардо, который составил книгу из рисунков красным карандашом, заштрихованных пером, с изображением трупов, мышц и костей, с которых он собственноручно сдирал кожу и которые срисовывал с величайшей тщательностью. На этих рисунках он изображал все кости, а затем по порядку соединял их сухожилиями и покрывал мышцами: первыми, которые прикреплены к костям, вторыми, которые служат опорными точками, и третьими, которые управляют движениями, и тут же в разных местах он вписывал буквы, написанные неразборчивым почерком, левой рукой и навыворот, так что всякий, у кого нет навыка, не может их разобрать, ибо читать их можно не иначе как с зеркалом. Большая часть этих листов с человеческой анатомией находится в руках миланского дворянина Франческо Мельци, который во времена Леонардо был очень красивым и очень любимым им юношей, в то время как ныне – он красивый и милый старик, который очень дорожит этими листами и хранит их как реликвию наряду с портретом блаженной памяти Леонардо. И тому, кто читает эти рукописи, кажется невозможным, чтобы этот божественный дух так хорошо рассуждал об искусстве, мышцах, сухожилиях и сосудах, причем обо всем с такой обстоятельностью. Равным образом некоторые рукописи Леонардо находятся в руках миланского живописца… (Пропуск в подлиннике.) и написаны они точно так же левой рукой навыворот и трактуют о живописи и о способах рисовать и писать красками. Живописец этот недавно приезжал во Флоренцию меня повидать, желая напечатать это сочинение, которое он повез в Рим, чтобы оно вышло в свет, однако что из этого получилось, мне неизвестно.

Возвращаясь к произведениям Леонардо, скажу, что в его время в Милан прибыл французский король. Когда же в связи с этим попросили Леонардо сделать какую-нибудь диковинную вещь, он сделал льва, который мог пройти несколько шагов, а затем у него разверзалась грудь и он оказывался весь полон лилий. В Милане Леонардо взял в ученики Салаи, который был очень привлекателен своей прелестью и своей красотой, имея прекрасные курчавые волосы, которые вились колечками и очень нравились Леонардо. Леонардо многому научил его в искусстве, а некоторые работы, которые в Милане приписывают Салаи, были подправлены Леонардо.

Вернувшись во Флоренцию, он узнал, что братья сервиты заказали Филиппино работу над образом главного алтаря церкви Нунциаты, на что Леонардо заявил, что охотно выполнит подобную работу. Тогда Филиппино, услыхав об этом и будучи человеком благородным, от этого дела отстранился, братья же, для того чтобы Леонардо это действительно написал, взяли его к себе в обитель, обеспечив содержанием и его, и всех его домашних, и вот он тянул долгое время, так ни к чему и не приступая. В конце концов он сделал картон с изображением Богоматери, св. Анны и Христа, который не только привел в изумление всех художников, но когда он был окончен и стоял в его комнате, то в течение двух дней напролет мужчины и женщины, молодежь и старики приходили, как ходят на торжественные праздники, посмотреть на чудеса, сотворенные Леонардо и ошеломлявшие весь этот народ. Ведь в лице Мадонны было явлено все то простое и прекрасное, что своей простотой и своей красотой и может придать ту прелесть, которой должно обладать изображение Богоматери, ибо Леонардо хотел показать скромность и смирение Девы, преисполненной величайшего радостного удовлетворения от созерцания красоты своего сына, которого она с нежностью держит на коленях, а также и то, как она пречистым своим взором замечает совсем еще маленького св. Иоанна, резвящегося у ее ног с ягненком, не забыв при этом и легкую улыбку св. Анны, которая едва сдерживает свое ликование при виде своего земного потомства, ставшего небесным, – находки поистине достойные ума и гения Леонардо. Картон этот, как будет сказано ниже, впоследствии ушел во Францию. Он написал портрет Джиневры, дочери Америго Бенчи, – прекраснейшую вещь, и бросил работу для сервитов, вернувших ее Филиппино, который, застигнутый смертью, тоже не мог ее закончить. Леонардо взялся написать для Франческо дель Джокондо портрет его жены, Моны Лизы, и, потрудившись над ним четыре года, так и оставил его незавершенным. Это произведение находится ныне у короля Франции Франциска, в Фонтенбло. Изображение это давало возможность всякому, кто хотел постичь, насколько искусство способно подражать природе, легко в этом убедиться, ибо в нем были переданы все мельчайшие подробности, какие только доступны тонкостям живописи. Действительно, в этом лице глаза обладали тем блеском и той влажностью, какие мы видим в живом человеке, а вокруг них была сизая красноватость и те волоски, передать которые невозможно без владения величайшими тонкостями живописи. Ресницы же благодаря тому, что было показано, как волоски их вырастают на теле, где гуще, а где реже, и как они располагаются вокруг глаза в соответствии с порами кожи, не могли быть изображены более натурально. Нос, со всей красотой своих розоватых и нежных отверстий, имел вид живого. Рот, с его особым разрезом и своими концами, соединенными алостью губ, в сочетании с инкарнатом лица, поистине казался не красками, а живой плотью. А всякий, кто внимательнейшим образом вглядывался в дужку шеи, видел в ней биение пульса, и действительно, можно сказать, что она была написана так, чтобы заставить содрогнуться и испугать всякого самонадеянного художника, кто бы он ни был. Прибег он также и к следующей уловке: так как мадонна Лиза была очень красива, то во время писания портрета он держал при ней певцов, музыкантов и постоянно шутов, поддерживавших в ней веселость, чтобы избежать той унылости, которую живопись обычно придает портретам, тогда как в этом портрете Леонардо была улыбка, настолько приятная, что он казался чем-то скорее божественным, чем человеческим, и почитался произведением чудесным, ибо сама жизнь не могла быть иной.

И вот благодаря совершенству произведений этого божественного художника слава его разрослась настолько, что все, кто ценил искусство, более того, даже весь город, мечтали о том, чтобы он оставил им какую-нибудь о себе память, и повсеместно речь шла о том, чтобы поручить ему какое-нибудь значительное и крупное произведение, благодаря которому город был бы украшен и почтен тем же изобилием таланта, обаяния и ума, каким отличались творения Леонардо.

Когда по договоренности между гонфалоньером и знатными гражданами была заново перестроена большая зала Совета, архитектуру которой в соответствии с его суждением и советами осуществили Джулиано Сангалло, Симоне Поллайоло, по прозванию Кронака, Микеланджело Буонарроти и Баччо д'Аньоло, как о том более подробно будет рассказано в своих местах, и после того, как это с большой быстротой было закончено, было обнародовано постановление, согласно которому Леонардо поручалось написать какое-нибудь прекрасное произведение, и так Пьеро Содерини, тогдашний гонфалоньер правосудия, предоставил ему для этой цели названный зал.

Поэтому, решившись за это взяться, Леонардо начал делать картон в Папской зале, помещавшейся при церкви Санта Мариа Новелла, изобразив на этом картоне историю про Никколо Пиччинини, военачальника герцога Филиппо Миланского, и нарисовав группу всадников, сражающихся за знамя, вещь, которая была признана выдающейся и выполненной с большим мастерством из-за удивительнейших наблюдений, примененных им в изображении этой свалки, ибо в этом изображении люди проявляют такую же ярость, ненависть и мстительность, как и лошади, из которых две переплелись передними ногами и сражаются зубами с не меньшим ожесточением, чем их всадники, борющиеся за знамя; при этом один из солдат, вцепившись в него руками и всем туловищем на него налегая, пускает свою лошадь вскачь и, обернувшись лицом назад, хватается за древко знамени, стараясь силой вырвать его из рук остальных четырех. Двое из них защищают его каждый одной рукой и, высоко замахнувшись другой, держащей меч, пытаются перерубить древко, между тем как старый солдат в красной шапке с воплем держит одной рукой древко, а другой – с высоко поднятой кривой саблей готовит бешеный удар, чтобы сразу отрубить обе руки тех двух, которые, скрежеща зубами, со свирепейшим видом пытаются отстоять свое знамя. Помимо всего этого на земле между ног лошадей есть две изображенные в ракурсе и дерущиеся фигуры, на одну из которых, лежащую, вскочил солдат, который поднял руку как можно выше, чтобы с тем большей силой поразить соперника в горло кинжалом и его прикончить, другой же, придавленный руками и ногами первого, делает все возможное, чтобы избежать смерти.

И не выразить словами, как у Леонардо нарисованы одежды солдат, которые он разнообразил самым разнообразным образом. Таковы же и гребни на их шлемах, и прочие украшения, не говоря о невероятном мастерстве, проявленном им в формах и очертаниях лошадей, игру мышц и упругую красоту которых Леонардо передавал лучше любого другого мастера. Говорят, что для рисования этого картона он смастерил хитроумнейшее сооружение, которое, зажав его, поднималось, а опустившись, отпускало. И задумав писать маслом по стене, он для подготовки стены составил такую грубую смесь, что она по мере того, как он продолжал роспись этого зала, стала стекать, и он бросил работу, видя, как она портится.

Леонардо обладал исключительным величием духа, и каждый его поступок являл благородство величайшее. Говорят, что однажды, когда он пришел в банк за своим содержанием, которое он ежемесячно получал от Пьеро Содерини, кассир хотел выдать ему несколько кульков с грошами, он, однако, не пожелал их брать, заявив: «Я не грошовый живописец». Когда же Пьеро Содерини однажды обвинил его в недобросовестности и против него поднялся ропот, Леонардо постарался набрать денег у своих друзей и пошел их возвращать, но Пьеро не пожелал их брать.

По случаю избрания папы Льва он отправился в Рим вместе с герцогом Джулиано деи Медичи, питавшим большое пристрастие ко всякой философии, в особенности же к алхимии. Там, изготовив особую восковую мазь, он на ходу делал из нее тончайших, наполненных воздухом зверушек, которых, надувая, заставлял летать, но которые падали на землю, как только воздух из них выходил. К ящерице, весьма диковинного вида, найденной садовником Бельведера, он прикрепил крылья из чешуек кожи, содранной им с других ящериц, наполнив их ртутным составом так, что они трепетали, когда ящерица начинала ползать, а затем, приделав к ней глаза, рога и бороду, он ее приручил и держал в коробке, а все друзья, которым он ее показывал, в ужасе разбегались. Часто он тщательно очищал от жира и пищи кишки холощеного барана и доводил их до такой тонкости, что они помещались на ладони, и, поместив в соседней комнате кузнечный мех, к которому он прикреплял один конец названных кишок, он надувал их так, что они заполняли собой всю комнату, а она была огромная, и всякий, кто в ней находился, вынужден был забиваться в угол. Тем самым он показывал, что эти прозрачные и полные воздухом кишки, занимавшие вначале очень мало места, могут, как оказывается, занять очень много, и уподоблял это таланту. Выполнил он бесконечное множество таких затей, занимался и зеркалами и применял причудливейшие способы в изыскании масел для живописи и лаков для сохранности готовых произведений.

В это время он написал для мастера Бальдассари Турини из Пеши, датария папы Льва, небольшую картину, изображающую Богоматерь с младенцем на руках и написанную с бесконечной тщательностью и искусством. Однако то ли по вине того, кто ее грунтовал, или из-за собственных его замысловатых смесей грунтов и красок она в настоящее время сильно попорчена. На другой небольшой картине он изобразил младенца поразительной красоты и изящества. Обе картины находятся в настоящее время в Пеше в доме мессера Джулио Турини.

Говорят, что, получив как-то заказ от папы, он тотчас же начал перегонять масла и травы для получения лака, на что папа Лев заметил: «Увы! Этот не сделает ничего, раз он начинает думать о конце, прежде чем начать работу». Между Микеланджело Буонарроти и Леонардо существовала большая вражда. Поэтому из-за соперничества с ним Микеланджело с разрешения герцога Джулиано покинул Флоренцию, куда он был призван папой для работы над фасадом церкви Сан Лоренцо. Леонардо, услыхав об этом, тоже уехал и отправился во Францию, где король, у которого были его произведения, весьма ему благоволил и хотел, чтобы он написал картон со св. Анной, но Леонардо по своему обыкновению долгое время отделывался одними словами. Наконец достиг он старости; проболел многие месяцы и, чувствуя приближение смерти, стал усердно изучать все, что касалось религии, истинной и святой христианской веры, а засим с обильными слезами исповедался и покаялся и, хотя и не в силах был стоять на ногах, все же, поддерживаемый руками друзей и слуг, пожелал благоговейно причаститься Св. Даров вне своей постели. Когда же прибыл король, который имел обыкновение часто и милостиво его навещать, Леонардо из почтения к королю, выпрямившись, сел на постели и, рассказывая ему о своей болезни и о ее ходе, доказывал при этом, насколько он был грешен перед Богом и перед людьми тем, что работал в искусстве не так, как подобало. Тут с ним случился припадок, предвестник смерти, во время которого король, поднявшись с места, придерживал ему голову, дабы этим облегчить страдания и показать свое благоволение. Божественнейшая же его душа, сознавая, что большей чести удостоится она не может, отлетела в объятиях этого короля – на семьдесят пятом году его жизни.

Утрата Леонардо сверх меры опечалила всех, кто его знавал, ибо не было никогда человека, который принес бы столько чести искусству живописи.

Блеском своей наружности, являвшей высшую красоту, он прояснял каждую омраченную душу, а словами своими мог склонить к «да» или «нет» самое закоренелое предубеждение. Силой своей он способен был укротить любую неистовую ярость и правой рукой гнул стенное железное кольцо или подкову, как свинец. В своем великодушии он готов был приютить и накормить любого друга, будь он беден или богат, лишь бы только он обладал талантом и доблестью. Одним своим прикосновением он придавал красоту и достоинство любому самому убогому и недостойному помещению. Потому-то рождение Леонардо поистине и было величайшим даром для Флоренции, а смерть его – более чем непоправимой утратой. В искусстве живописи он обогатил приемы масляного письма некоей темнотой, позволившей современным живописцам придавать своим фигурам большую силу и рельефность. В искусстве скульптуры он показал себя в трех бронзовых фигурах, стоящих над северными вратами церкви Сан Джованни и выполненных Джованни Франческо Рустичи, но скомпонованных по советам Леонардо, и фигуры эти по рисунку и по совершенству – лучшее литье, какое только было видно по сей день. От Леонардо мы имеем анатомию лошадей и еще более совершенную анатомию человека.

Вот почему, хотя он много больше сделал на словах, чем на деле, все эти отрасли его деятельности, в которых он настолько божественно себя проявил, никогда не дадут угаснуть ни имени его, ни славе. Недаром Джованни Баттиста Строцци и почтил его следующими словами:

Так сам-один сей может побеждать

Всех прочих – Фидия и Апеллеса

И им вослед явившуюся рать.

Учеником Леонардо был Джованнантонио Больтрафио, миланец, человек очень опытный, с большой тщательностью написавший в 1300 году в церкви Мизерикордиа, возле Болоньи, маслом на дереве Богоматерь с младенцем на руках, св. Иоанном Крестителем, обнаженным св. Себастьяном и коленопреклоненным заказчиком, писанным с натуры, – вещь поистине прекрасную, на которой он подписал свое имя и то, что он – ученик Леонардо. Написал он и другие произведения как в Милане, так и в других местах, однако достаточно было назвать вышеупомянутое, которое лучше других. Его же учеником был Марко Уджони, написавший в церкви Санта Мариа дела Паче Успение Богоматери и Брак в Кане Галилейской.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОРДЖОНЕ ИЗ КАСТЕЛЬФРАНКО ЖИВОПИСЦА ВЕНЕЦИАНСКОГО

В те самые времена, когда Флоренция стяжала себе столь громкую славу творениями Леонардо, немалым украшением послужили Венеции доблесть и отличия одного из ее граждан, далеко превзошедшего живописцев семьи Беллини, столь ценимых венецианцами, да и любого другого, кто до того времени посвящал себя живописи в этом городе. То был Джорджо, родившийся в 1478 году в Кастельфранко, в Тревизанской области, в правлении дожа Джованни Мочениго, брата дожа Пьеро, и получивший впоследствии прозвание Джорджоне за внешний свой облик и за величие духа. Хотя он и происходил из смиреннейшего рода, но был всю свою жизнь человеком благородных и добрых нравов. Воспитывался он в Венеции и неизменно предавался любовным утехам, а также услаждался игрой на лютне столь усердно и со столь удивительным искусством, что его игра и пение почитались в те времена божественными, и потому благородные особы нередко пользовались его услугами на своих музыкальных и иных собраниях. Он посвятил себя рисунку и находил в нем великое удовлетворение, да и природа настолько ему в том благоприятствовала, что, влюбленный в прекрасные ее создания, он никогда не желал работать над чем-либо иначе, как воспроизводя это с натуры. И настолько он был природой покорен и до такой степени старался ей подражать, что прославился не только как живописец, превзошедший Джентиле и Джованни Беллини, но и как соперник тех, кто работали в Тоскане и были творцами современного стиля. Джорджоне довелось увидеть несколько произведений руки Леонардо, в манере сфумато и, как уже говорилось, страшно перечерненных; но манера эта настолько ему понравилась, что он в течение всей своей жизни постоянно ей следовал и в особенности подражал ей в колорите масляной живописи. Находя вкус в высоком качестве работы, он все более и более стремился выбирать для изображения самое прекрасное и самое разнообразное, что только ему попадалось. Природа наделила его талантом столь легким и счастливым, что его колорит в масле и фреске был то живым и ярким, то иногда мягким и ровным и настолько растушеванным в тенях, что многие из тогдашних лучших мастеров признавали в нем художника, рожденного для того, чтобы вдохнуть жизнь в фигуры и передать свежесть живого тела в большей степени, чем кто-либо из живописцев не только в Венеции, но и повсеместно.

В начале своей деятельности Джорджоне исполнил в Венеции много изображений Мадонны, а также портретов с натуры, которые и чрезвычайно живы, и прекрасны, как можно об этом и сейчас судить по трем написанным им маслом прекраснейшим работам, хранящимся в кабинете достопочтеннейшего Гримани, патриарха аквилейского. Одна из них, как говорят, его автопортрет. Он изображен в образе Давида с прической, опускающейся, как это было принято в то время, до самых плеч. Образ по живописи и по колориту кажется совершенно живым; одетый в доспехи Давид держит в руке отрубленную голову Голиафа. Другая его работа – большой портрет, написанный с натуры; в руке изображенного красный берет начальствующих лиц; на шее – меховой воротник, а тело охвачено панцирем из тех, что носили в древности; предполагается, что вещь эта была исполнена для какого-нибудь военачальника. Третье произведение – голова мальчика, выполненная прекрасно настолько, насколько это вообще возможно сделать, с волосами наподобие руна, позволяющими судить о совершенстве Джорджоне, мало того, позволяющими понять, почему великий патриарх всегда питал такую любовь к его доблестям и так ими дорожил, да и по заслугам.

Во Флоренции, в доме детей Джованни Боргерини, находится портрет самого Джованни, исполненный рукой Джорджоне в то время, когда он юношей был в Венеции, и на той же картине изображен его наставник; нигде не увидишь две головы, где мазки лучше передавали бы цвет тела и где тени обладали бы столь прекрасным тоном. В доме Антонио деи Нобили находится другой портрет военачальника, в доспехах, исполненный с большой живостью и непосредственностью и, как говорят, изображающий одного из полководцев, которых Гонсальво Ферранте привез с собою в Венецию, когда посетил дожа Агостино Барбериго. Говорят же, что в это же время Джорджоне написал портрет и самого великого Гонсальво в полном вооружении, вещь редкостнейшую, и что трудно было увидеть более прекрасную картину и что Гонсальво увез ее с собой.

Джорджоне исполнил много других портретов, которые рассеяны по разным местам Италии и чрезвычайно хороши, как об этом можно судить по написанному им портрету Лионардо Лоредано в бытность его дожем и виденному мною на выставке в Вознесение, когда мне показалось, что светлейший правитель – передо мною, точно живой. Кроме того, в Фаэнце, в доме Джованни из Кастель Болоньезе, отличнейшего резчика камней и по хрусталю, находится другой портрет, изображающий его тестя, – работа поистине божественная, ибо на ней такая цельность дымчатых переходов между цветами, что она кажется скорее рельефом, чем живописью.

Джорджоне очень охотно писал фрески и в числе многих других работ расписал весь фасад дома Соранцо, на площади Сан Паоло, где помимо многих отдельных картин историй и всяких других его фантазий можно видеть картину, написанную маслом на известке; вещь эта устояла против воды, солнца и ветра и сохранилась доныне. Там же – изображение Весны, которая, на мой взгляд, является одной из лучших вещей, исполненных им фреской, так что очень прискорбно, что она так жестоко пострадала от непогоды. Что касается меня, я не знаю ничего, что бы так вредило фресковой живописи, как южные ветры, в особенности же поблизости от моря, где они всегда насыщены солью.

В Венеции в 1504 году случился у моста Риальто ужаснейший пожар, от которого целиком сгорело Немецкое подворье, вместе со всеми товарами, к великому убытку торговцев; поэтому венецианская Синьория постановила выстроить его заново, и вскоре было закончено здание, имеющее значительно более удобное расположение внутренних помещений, равно как более роскошное, нарядное и красивое; а так как к этому времени известность Джорджоне возросла, то теми, в чьем ведении это находилось, вынесено было решение и отдано распоряжение: поручить Джорджоне исполнить фреской цветную роспись этого здания по его усмотрению, только бы он показал свое дарование и создал произведение, достойное самого красивого и самого видного места города. Поэтому, взявшись за работу, Джорджоне не преследовал иной цели, как писать там фигуры, исключительно следуя своей фантазии, дабы показать свое искусство. И действительно, там не найти истории, которые следовали бы одна за другой по порядку и которые изображали бы деяния того или иного героя, прославленного в древности или в современности; и, что касается меня, я никогда не мог понять этого произведения и сколько ни расспрашивал, не встречал никого, кто бы его понял; в самом деле – здесь женщина, там мужчина в разных положениях; около одной фигуры голова льва, около другой – ангел, вроде Купидона, и в чем дело, так и не разберешь. Правда, над главной дверью, выходящей на Мерчерию, изображена сидящая женщина, у ног которой голова мертвого гиганта – нечто вроде Юдифи, поднимающей голову и меч и переговаривающейся с немецким солдатом, который находится внизу; но я так и не мог уяснить себе, в качестве кого он хотел представить эту женщину, разве только он намеревался изобразить так Германию. Но несомненно, что в общем эти фигуры очень хорошо связаны друг с другом, что он достиг в них еще большего совершенства, а что отдельные головы и части фигур исполнены очень хорошо и в очень живом колорите и, наконец, во всем том, что он там написал, видно, что он добивался близости к живой природе, но отнюдь не подражания какой-либо манере. Здание это очень прославлено в Венеции и знаменито столько же своими удобствами для торговли и общественной пользой, сколько и тем, что на нем написал Джорджоне.

Он исполнил картину с изображением Христа, несущего крест, и иудея, который веревкой тащит его за шею. Картина эта впоследствии была помещена в церкви Сан Рокко, ныне же благодаря поклонению многих она, как мы видим, творит чудеса. Работал он и во многих других местах, как, например, в Кастельфранко в Тревизанской области, а также написал много портретов для разных итальянских властителей. Многие произведения его были посланы и за пределы Италии как поистине достойные свидетельства того, что не только в Тоскане было во все времена великое изобилие художников, но что и та страна, которая расположена по ту сторону хребта, у его подножия, – никогда не бывала обездолена и забыта небом.

Рассказывают, что однажды, в то время когда Андреа Верроккио работал над бронзовой конной статуей, Джорджоне беседовал с несколькими скульпторами, утверждающими, что скульптура, поскольку она в одной и той же фигуре открывает разные повороты и точки зрения для зрителя, обходящего ее кругом, этим самым превосходит живопись, которая в одной фигуре может показать только одну ее сторону. А Джорджоне держался того мнения, что в живописной истории можно показать для единого взгляда, без того, чтобы нужно было обходить ее кругом, все возможные положения, которые может принять человек, совершающий разные движения, то есть то, чего скульптура не может сделать иначе, как меняя положение и точки зрения, и лишь при том условии, чтобы этих точек было не одна, а много; более того, он предложил им, что берется изобразить в живописи одну фигуру одновременно спереди, сзади и с двух боковых профилей, чем заставил их ломать себе голову. Сделал же он это следующим образом: он написал обнаженную фигуру мужчины со спины, а перед ним на земле источник прозрачнейшей воды, в которой он изобразил его отражение спереди; с одной стороны находился вороненый панцирь, который тот снял с себя и в котором виден был его правый профиль, поскольку на блестящем вооружении ясно все отражалось, с другой стороны было зеркало, в котором видна была другая сторона обнаженной фигуры. В этой вещи, полной необыкновенного остроумия и фантазии, Джорджоне захотел показать на деле, что живопись требует больше умения и старания и может в единой точке зрения показать больше природы, чем это дано скульптуре. Произведение это за изобретательность и красоту удостоилось высших похвал и восхищения. Кроме того, он написал с натуры портрет кипрской королевы Екатерины, который мне довелось видеть во владении славнейшего мессера Джованни Корнаро. А в нашей Книге есть голова, написанная им маслом с одного немца из дома Фуггеров, который в то время был одним из самых крупных купцов в Немецком подворье; вещь эта – удивительная, наравне с другими набросками и рисунками пером его же работы.

Подвизаясь на славу себе и своему отечеству и постоянно вращаясь в обществе, чтобы развлекать музыкой многочисленных своих друзей, он влюбился в одну даму, и оба они премного наслаждались своей любовью. Но случилось так, что она в 1511 году заразилась чумой. Не подозревая этого и продолжая с ней общаться по обыкновению, Джорджоне заразился чумой, так что в короткое время преставился в возрасте тридцати четырех лет, к бесконечному горю многочисленных друзей, любивших его за его таланты, и к великому ущербу для мира, его утратившего. Однако они перенесли сей ущерб и сию утрату, утешаясь тем, что после него остались два отличнейших его ученика: Себастьяно венецианец, который впоследствии в Риме занял должность брата хранителя свинцовой печати, и Тициан из Кадоре, который не только сравнялся с Джорджоне, но значительно его превзошел. О чести и пользе, которые оба они принесли искусству, будет подробно сказано в своем месте.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНТОНИО ИЗ КОРРЕДЖО ЖИВОПИСЦА

Я не хочу выходить за пределы той самой страны, где великая мать-природа, дабы не быть уличенной в пристрастии, даровала миру редчайших людей, подобно тем, какими она в течение многих и многих лет украшала Тоскану и в числе коих был Антонио из Корреджо, одаренный отменным и прекраснейшим талантом, живописец своеобразнейший, который владел новой манерой в таком совершенстве, что благодаря природному дарованию и упражнению в своем искусстве он в течение немногих лет сделался редкостным и удивительным художником. Был он чрезвычайно скромного нрава и занимался своим искусством с большими лишениями для самого себя и в постоянных заботах о семье, его отягчавшей; и хотя Антонио был движим природной добротой, тем не менее страдал он сверх меры, неся бремя тех страстей, которым обычно подвержены многие люди.

Он был большим меланхоликом в работе, принимая на себя все ее тягости, и величайшим изыскателем всевозможных трудностей в своем деле, о чем свидетельствуют в пармском соборе великое множество фигур, исполненных фреской и тщательно выписанных на большом куполе означенного храма; ракурсы этих фигур снизу вверх – поразительнейшее чудо. Он-то и был первым, кто в Ломбардии начал делать вещи в новой манере, откуда можно заключить, что если бы талант Антонио, покинув Ломбардию, оказался в Риме, то он создал бы чудеса и доставил бы немало огорчений многим, считавшимся в свое время великими. Отсюда следует, что если его вещи таковы, несмотря на то, что он не видел вещей древних и хороших новых, то можно с необходимостью заключить, что, знай он их, он бесконечно улучшил бы свои произведения и, возвышаясь от хорошего к лучшему, достиг бы высочайших ступеней. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что никто не владел колоритом лучше, чем он, и что ни один художник не писал с большим обаянием и большей выпуклостью: так велика была нежность изображаемого им тела и грация, с какой он заканчивал свои работы.

В означенном месте он исполнил еще две большие картины маслом, на одной из которых, среди других фигур, изображен усопший Христос, заслуживший величайшие похвалы. А в церкви Сан Джованни того же города расписал он фреской купол, на котором изобразил Богоматерь, возносимую на небо в сонме ангелов и в окружении других святых; кажется невозможным, чтобы он мог не то что исполнить эту вещь своей рукой, но хотя бы представить ее себе в воображении, настолько прекрасны движения одежд и выражения, которые он придал этим фигурам. Рисунки к некоторым из них, собственноручно выполненные им красным карандашом, находятся в нашей Книге наряду с целым рядом прекраснейших фризов, состоящих из амуров, равно как и других фризов, предназначавшихся для украшения этого произведения и изображавших всякие фантазии на тему жертвоприношений в античном духе. По правде говоря, если бы Антонио не доводил своих произведений до того совершенства, которое мы в них видим, его рисунки (хотя в них есть и хорошая манера, и красота, и мастерство) никогда не заслужили бы ему среди художников той славы, какой пользуются лучшие его произведения. Искусство наше так трудно и разносторонне, что очень часто одному художнику невозможно достигнуть совершенства во всем; вот почему у многих, кто рисовал божественно, колорит отличался каким-нибудь несовершенством, другие же чудесно владели колоритом, но и половины того не достигали в рисунке. Все это рождается из вкуса и из опыта, которые приобретаются с детства, – одним в рисунке, другим в колорите. Но поскольку, дабы уметь довести произведение до конечного совершенства, обучаются этому всему, а именно: одновременно и колориту, и рисунку в работе над любой вещью, постольку Корреджо заслуживает великой похвалы, достигнув пределов совершенства в тех произведениях, которые он написал маслом и фреской: так, например, в том же городе, в церкви братьев-францисканцев цокколантов, где он написал фреску с изображением Благовещения так хорошо, что, когда при ремонте здания надо было ее уничтожить, братья устроили у этой стены леса с железными стояками и, постепенно срезая фреску, спасли ее и перенесли в другое, более надежное место в той же обители.

Кроме того, он написал над одними воротами в том же городе Богоматерь с младенцем на руках; зрителя поражает в этой фреске красота колорита, и она пользуется бесконечно похвальной славой среди проезжих иностранцев, не видевших других его произведений. Далее в церкви Сант Антонио этого же города он написал картину, на которой изображены Богоматерь и св. Мария Магдалина, а с ними – смеющийся младенец ангелоподобного вида, который держит книгу, и его смех кажется настолько естественным, что вызывает смех и в том, кто на него смотрит, и нет никого, кто бы, обладая меланхолическим нравом и взглянув на него, не развеселился. Есть там же и св. Иероним, который написан в столь чудесной и поразительной манере, что живописцы восхищаются его изумительным колоритом, считая, что лучше написать вроде как и невозможно.

Точно так же исполнял он картины и другие живописные работы для многих владетельных особ в Ломбардии, в том числе – две картины в Мантуе, по заказу герцога Федериго II, для посылки их императору; вещи поистине достойные такого властителя. Когда это произведение увидел Джулио Романо, он заявил, что никогда не видел колорита, который достигал бы такого совершенства. На одной из них была обнаженная Леда, на другой – Венера; колорит их тел был настолько нежен и тени телесного цвета были настолько разработаны, что краска казалась не краской, а живым телом. На одной из картин был удивительный пейзаж, и не было ломбардца, который написал бы это лучше, чем он; к тому же волосы были так красивы по цвету, и отдельные волоски были написаны и выведены с такой чистотой и законченностью, что лучшего не увидишь. Были там также и исполненные с большим искусством амуры, испытывающие на камне, золотые ли у них стрелы или свинцовые, но больше всего придавала прелести Венере чистейшая и прозрачная вода, которая, стекая по скалам, омывала ее ноги, нисколько их не затемняя; поэтому вид этой чистоты, сочетающейся с нежностью, вызывал в созерцающем взоре сочувственное волнение. Нет сомнения, что именно за это Антонио заслужил всякие отличия и почести при жизни и всяческой изустной и писанной славы после смерти.

Написал он еще в Модене картину с изображением Мадонны, которая всеми живописцами высоко ценилась и почиталась лучшей картиной в этом городе, точно так же и в Болонье кисти его принадлежит Христос, являющийся в саду Марии Магдалине; эта прекраснейшая вещь находится в доме болонских дворян Эрколани.

В Реджо была прекраснейшая и редкостная картина, которую недавно, проезжая через этот город, мессер Лучано Паллавичино, большой любитель хорошей живописи, увидал и не остановился перед большим расходом и, купив подобную драгоценность, послал ее в Геную в свой дом. В том же Реджо есть картина, написанная на дереве и изображающая Рождество Христово, от которого исходит сияние, освещающее пастухов и другие фигуры, стоящие кругом и глядящие на него, причем в числе многого, свидетельствующего о наблюдательности художника, есть там женщина, которая, пожелав пристально взглянуть на Христа и не смогшая смертными очами вынести света его божественности, словно поражающего своими лучами ее фигуру, затеняет себе рукой глаза; она настолько выразительна, что прямо чудо. Над хижиной – хор поющих ангелов, которые так хорошо написаны, что кажутся скорее потоками небесного дождя, чем произведениями руки живописца.

В том же городе находится маленькая картина величиной в один фут – самое редкостное и прекрасное его произведение, которое только можно увидеть, исполненное притом в маленьких фигурах; на ней изображен Христос ночью в Гефсиманском саду, где ангел, являющийся Христу, освещает его светом своего сияния настолько правдоподобно, что нельзя было ни задумать, ни выразить это лучше. Внизу у подножия горы, в долине, видны три спящих апостола; над ними темная гора, на которой молится Христос, что придает невероятную силу этим фигурам, а в глубине, над далеким пейзажем, изображено появление зари, и видно, как сбоку подходят несколько солдат с Иудой. Несмотря на свои маленькие размеры, история эта так хорошо исполнена, что она ни с чем не сравнима по терпению и старанию, вложенным в такую небольшую вещь.

Много можно было бы сказать о его творениях, однако, так как у людей, отличившихся в нашем искусстве, каждая его вещь вызывает восхищение, как произведение божественное, то более распространяться не буду. Я приложил всяческие старания к тому, чтобы иметь его портрет, но раздобыть его не смог, ибо, будучи человеком скромной жизни, он сам себя не изображал, да и другие никогда с него не писали. И, поистине, он себя не ценил и отнюдь не был убежден, зная трудности своего искусства, что он им владеет с тем совершенством, к которому стремился. Он довольствовался малым и жил как хороший христианин.

Обремененный семейством, Антонио постоянно старался беречь деньги и вследствие этого стал таким скупым, что скупее людей не бывает. Потому-то и рассказывают, что, когда он получил в Парме шестьдесят скудо мелочью и ему понадобилось отнести их для своих надобностей в Корреджо, он сам нагрузился этими деньгами и отправился в путь пешком; а так как в то время стояла страшная жара и его напекло солнце, то выпил он воды, чтобы охладиться, и тогда в жесточайшей лихорадке слег он в постель, с которой уже не вставал до самой смерти, настигшей его в возрасте около 40 лет.

Живописные работы его относятся приблизительно к 1512 году. Он обогатил живопись величайшим даром – своим колоритом, которым он владел как настоящий мастер. Благодаря ему и прозрела Ломбардия, где в области живописи обнаружилось столько прекрасных дарований, последовавших его примеру в создании произведений похвальных и достойных упоминания, ибо, показав нам в своих картинах, с какой легкостью он преодолел трудности в изображении волос, он научил нас, как это надо делать, чем навеки обязаны ему все живописцы, по настоянию которых флорентийский дворянин мессер Фабио Сеньи составил нижеследующую эпиграмму:

Hujis cum regeret mortales spiritus artus Pictoris,

Charites supplicuere Jovi:

Non alia pingi dextra, Pater alme, rogamus:

Hunc praeter, nulli pingere nos liceat.

Annuit his votis summi regnator Olympi

Et juvenem subito sydera ad alta tulit,

Ut posset melius Charitum simulacra referre

Praesens, et nudas cemeret inde Deas.

(Только лишь дух испустил, земные оставив заботы,

Наш живописец, как Зевс голос услышал Харит:

«Мы умоляем тебя, о наш отец-благодетель:

Кроме него нас писать пусть не посмеет никто!»

Внял благосклонно мольбам высокий властитель Олимпа

Юного мастера дух тотчас он к звездам вознес,

Дабы и там создавал он прекрасные образы Граций

Так. чтобы в девах нагих всякий богинь опознал).

В это же время жил миланец Андреа дель Гоббо, прелестнейший живописец и колорист, многие произведения которого рассеяны по домам его родного города Милана, а в павийской Чертозе находится написанный его рукой на дереве большой алтарный образ Успения Богоматери, не законченный им вследствие его внезапной кончины, но свидетельствующий о том, насколько он был отличным мастером, любившим потрудиться ради искусства.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕРО ДИ КОЗИМО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

В то время как Джорджоне и Корреджо величайшими почестями и славой возвеличивали Ломбардскую область, не скудела еще и Тоскана талантами, среди которых не последним был Пьеро, сын некоего Лоренцо, золотых дел мастера, и ученик Козимо Росселли, почему и звали его постоянно и не иначе как Пьеро ди Козимо. Ибо поистине не меньшим обязаны мы тому и не меньше должны почитать настоящим отцом того, кто обучает нас мастерству и обеспечивает нам благополучное бытие, чем родившего нас и просто давшего нам бытие.

Отцом, усмотревшим в сыне живой ум и склонность к рисованию, он был отдан на попечение Козимо, принявшего его весьма охотно. И, видя, как с годами растет и талант его, он выделял его из всех учеников, любя как сына, каковым всегда и почитал. Юноша этот обладал от природы духом весьма возвышенным, но весьма отвлеченным, и отличался от других молодых людей, обучавшихся у Козимо тому же искусству, богатым и непостоянным воображением: он порой так погружался в работу, что если при этом, как это бывает, с кем-либо беседовал, то в конце беседы приходилось рассказывать ему обо всем сначала, так как мысли его были уже увлечены какой-нибудь новой его фантазией. И в то же время он так любил уединение, что единственным было для него удовольствием бродить задумчиво в одиночестве, мечтая и строя воздушные замки. Тем не менее он пользовался большой любовью своего учителя Козимо, которому он так много помогал в его работе, что тот очень часто поручал ему многие важные вещи, так как знал, что и манера, и вкус у Пьеро были лучше, чем у него самого.

Потому-то он и взял его с собой в Рим, куда был приглашен папой Сикстом для росписи папской капеллы историями, на одной из которых Пьеро, как говорилось в жизнеописании Козимо, написал прекраснейший пейзаж. А так как он отличнейшим образом писал и с натуры, он выполнил в Риме много портретов знатных лиц и, в частности, портреты Верджинио Орсино и Руберто Сансеверино, поместив их в название истории. Кроме того, он написал портрет герцога Валентино, сына папы Александра VI; портрет этот, насколько мне известно, утерян, но сохранился выполненный Пьеро картон, который находится у досточтимого и ученого мессера Козимо Бартоли, настоятеля Сан Джованни.

Во Флоренции много картин, написанных им для разных граждан, рассеяно по их домам; среди них я видел много хороших, а для многих других лиц делал он и другие вещи. В новициате Сан Марко находится написанная маслом на полотне стоящая Богоматерь с младенцем на руках, а в церкви Санто Спирито во Флоренции написал он в капелле Джино Каппони образ с изображением Посещения Богоматери со св. Николаем и св. Антонием, читающим с очками на носу и написанным очень бойко. Он изобразил там немного истрепанную книгу из пергамента, совсем как настоящую, а также блестящие шары в руках св. Николая с такими бликами на них, что отсветы и блеск одного шара отражаются на другом, в чем уже тогда сказались странности его ума и его стремление к трудностям во что бы то ни стало.

Но еще яснее обнаружилось это после смерти Козимо, так как он постоянно жил взаперти, не позволяя никому смотреть, как он работает, и вел жизнь скорее скотскую, чем человеческую. Он не позволял подметать в своих комнатах, ел лишь тогда, когда заставлял его голод, не позволял окапывать и подрезать плодовые деревья, мало того, давал винограду разрастаться так, что лозы стелились по земле, а фиги и другие деревья никогда не подстригались. Словом, он предпочитал видеть все таким же диким, каким он сам был от природы, заявляя, что вещи, созданные природой, следует оставлять на ее собственное попечение, не изменяя их по-своему. Он часто ходил наблюдать животных или растения, или другие какие-либо вещи, какие природа нередко создает странно и случайно, и это доставляло ему такое удовольствие и такое удовлетворение, что он выходил из себя от восторга и столько раз повторял об этом в своих разговорах, что подчас, хотя слушать его было приятно, в конце концов всем надоедал. Иногда он долго рассматривал стенку, в течение продолжительного времени заплеванную больными, и извлекал оттуда конные сражения и невиданные фантастические города и обширные пейзажи; подобным же образом разглядывал он и облака на небе. Начал писать он и маслом, после того как увидел некоторые произведения Леонардо, подернутые дымкой и отделанные с той предельной тщательностью, которая была свойственна Леонардо, когда он хотел показать свое искусство. И вот, так как Пьеро этот способ понравился, он пытался подражать ему, хотя впоследствии он далеко ушел и от Леонардо, и от других особо необычных манер, так что можно сказать, что свою манеру он менял почти во всем, за что только брался. И если бы Пьеро не витал так в облаках и в жизни следил за собой больше, чем он это делал, он сумел бы показать тот огромный талант, которым он был одарен, и удостоился бы поклонения. А вместо этого его за дикость скорее считали безумцем, хотя в конце концов он никому ничего дурного не сделал, кроме как самому себе, творениями же своими принес искусству и благодеяние, и пользу. И посему каждому доброму таланту и каждому превосходному художнику, извлекшему из этих примеров назидание, надлежит быть целеустремленным.

Не упущу случая упомянуть и о том, что в юности своей Пьеро, выдумщик необыкновенный и прихотливый, был нарасхват во время масленичных маскарадов, а благородные молодые флорентинцы его обожали, так как в это их времяпровождение он внес много улучшений выдумкой, украшениями, пышностью и блеском. И говорят, что он был одним из первых изобретателей маскарадов в виде триумфов; во всяком случае, он внес в них большие улучшения, обогащая вымышленную историю не только музыкой и словами, приличествующими ее содержанию, но и сопровождая ее необычайно пышными шествиями людей пеших и конных, соответственно одетых и наряженных. Все это выходило и красиво, и богато, и во всем было своего рода величие и в то же время особая изобретательность. И в самом деле, до чего же были красивы ночью двадцать пять или тридцать пар коней в богатейших попонах, с всадниками, переодетыми соответственно содержанию представления, а при каждой от шести до восьми стремянных, с факелами в руке, одинаково одетых, так что иной раз проходило больше четырехсот, за ними же триумфальная колесница, вся покрытая украшениями, трофеями или иными причудливыми выдумками: подобного рода вещи изощряют таланты, а народу доставляют удовлетворение и великое удовольствие.

Из подобного рода многочисленных и богатых на выдумки представлений хочется мне коснуться кратко одного. Это была одна из главных затей Пьеро уже в зрелые годы, и понравилась она не своей приятностью, как большинство других, а наоборот, как затея странная, страшная и неожиданная, чем и доставила она народу немалое удовлетворение. Подобно тому как в некоторых кушаньях люди смакуют иногда горькие приправы, так и в развлечениях подобного рода им удивительно по вкусу страшные вещи, если только сделаны они с толком и искусно – это же самое мы испытываем и при исполнении трагедий.

Речь идет о колеснице Смерти, самым тайным образом сооруженной им в Папской зале так, что никто и не подозревал об этом, но потом все сразу все увидели и обо всем узнали. Была это огромнейшая триумфальная колесница, влекомая буйволами, вся черная и расписанная мертвыми костями и белыми крестами. А наверху колесницы стояла огромнейшая Смерть с косой в руке, кругом же на колеснице стояло много гробов с крышками, и повсюду, где триумф останавливался для песен, они открывались и из них выходили обряженные в черную холстину, на которой были намалеваны белым по черному все кости скелета на руках, на груди, на бедрах и на ногах, и когда издали появлялись эти факельщики с масками в виде черепов, закрывавшими спереди и сзади не только голову, но и шею, то это не только выглядело весьма естественно, но вид этого наводил страх и ужас, когда сами же мертвецы при звуке приглушенных труб, звучавших мертвенно и хрипло, наполовину приподнимались из гробов, садились на них и начинали петь под музыку, полную унылости, весьма известную ныне песню:

Скорбь и плач и покаянье

и т. д.

А перед колесницей и позади нее множество конных мертвецов ехали на лошадях, отобранных с величайшей тщательностью из самых худых и изможденных, каких только можно было разыскать, покрытых черными попонами с белыми крестами, и при каждом ехало по четыре стремянных, переодетых мертвецами, с черными факелами, один же из них вез большое черное знамя с крестами, костями и черепами. За триумфом плелись еще десять человек с черными знаменами, и во время шествия вся эта компания пела дрожащими голосами в унисон Miserere, псалом Давида.

Это страшное зрелище было, как уже сказано, и новым, и ужасным, и потому оно и устрашило, и в то же время и удивило весь город: и хотя сперва и показалось, что такие вещи для масленицы не подходят, тем не менее всем это пришлось по душе, так как это было как-никак новостью и отлично все было слажено. А Пьеро, автора и изобретателя подобных вещей, хвалили и превозносили превыше небес. И по этой причине и дальше постепенно вошло в обычай устраивать вещи занимательные и с хитроумной выдумкой; и поистине в таких представлениях и в устройстве подобных празднеств город этот никогда не имел соперника, а старики, которые их видели, до сих пор живо их помнят и не устают прославлять замысловатые эти выдумки.

Слышал я от Андреа ди Козимо, который вместе с Пьеро готовил это представление, и от Андреа дель Сарто, который был его учеником и также при этом присутствовал, что тогда полагали, будто выдумано это было в виде предзнаменования возвращения во Флоренцию двенадцати членов семейства Медичи, ибо во время этого триумфа они были еще изгнанниками и как бы мертвецами, которым вскоре предстояло воскреснуть: так и толковали слова песни

Мы мертвы, а вы живете,

Ты живой, а я мертвец –

Как и мы, и вы умрете,

Всех нас ждет один конец

и т. д.

с намеком на их возвращение домой, подобное воскресению от смерти к жизни и на изгнание и унижение их противников. Однако возможно, что такое толкование появилось уже как следствие возвращения во Флоренцию сего превосходнейшего рода, ибо свойственно умам человеческим относить слова и всякого рода действия, происходящие раньше, к тому, что следует позднее. Достоверно же лишь то, что так думали тогда многие и много об этом говорилось.

Возвратимся же к искусству и деяниям Пьеро. Ему был заказан образ в капелле Тебальди, церкви братьев-сервитов, в той, где они хранят одежду и подушку св. Филиппа, который был из их братства. Там Пьеро написал стоящую Богоматерь без младенца, но с книгою в руке, и приподнята она от земли на пьедестал с воздетым к небу лицом, а над ней Дух Святой ее освещает. Задумано это так, что нет другого источника света, кроме сияния, исходящего из голубя и освещающего и ее, и окружающие ее фигуры, а именно св. Маргариту и св. Екатерину, молящихся ей на коленях и взирающих на нее стоя св. Петра и св. Иоанна Евангелиста и вместе с ними св. Филиппа, брата-сервита и св. Антония, архиепископа флорентийского. А сверх этого он написал там странный пейзаж с невиданными деревьями и какими-то гротами. И, говоря по правде, отдельные части написаны там прекрасно, как, например, некоторые лица, являющие и рисунок, и изящество, не говоря уже о весьма выдержанном колорите, и нет сомнения в том, что Пьеро отлично владел масляной живописью. К этому образу он написал и пределлу с несколькими небольшими историями, отменно выполненными. Между прочим, там показано, как св. Маргарита выходит из брюха змеи, и животное это изображено таким уродливым и мерзким, изрыгающим яд, пламя и смерть, с видом поистине устрашающим, что, как я полагаю, ничего лучшего в этом роде увидеть невозможно. Я уверен, что подобных вещей никто лучше его давно уже не делал и не придумывал. Доказательством этого может служить морское чудовище, созданное и подаренное им великолепному Джулиано деи Медичи, ибо безобразие его столь необыкновенно, причудливо и фантастично, что кажется невероятным, чтобы природа могла вложить в свои творения подобное безобразие и подобную странность. Чудовище это находится ныне в гардеробной герцога Козимо деи Медичи. В таком же роде и выполненные в книге рукой Пьеро животные подобного же вида, прекрасные и странные, выведенные пером с величайшей тщательностью и невыразимым терпением. Книга эта была ему дана мессером Козимо Бартоли, настоятелем Сан Джованни, ближайшим моим другом и другом всех наших художников, человеком, который всегда был и до сих пор продолжает быть ценителем таких вещей.

Равным образом расписал он в доме Франческо дель Пульезе целиком одну из комнат разнообразными мелкофигурными историями и всякого рода фантазиями, которыми он любит заполнять свои истории и которые настолько разнообразны, что это не поддается описанию. Там были и постройки, и животные, и различные одежды, и инструменты, и другие причуды, какие только пришли ему в голову для мифологических историй. Истории эти после смерти Франческо дель Пульезе и его сыновей исчезли, и куда они делись – не знаю. То же самое случилось и с картиной, где Марс и Венера со своими амурами, а также Вулкан были выполнены с большим искусством и терпением невероятным.

Для Филиппо Строцци-старшего Пьеро написал мелкофигурную картину, на которой Персей освобождает от чудовища Андромеду и в которой отдельные части отменно хороши, ныне же она находится в доме первого камергера герцога Козимо синьора Сфорца Альмени, которому она была подарена мессером Джованни Баттистой, сыном Лоренцо Строцци, поскольку этот синьор большой любитель живописи и скульптуры. И действительно, ценит он их очень высоко, ибо более красивой и более законченной живописи Пьеро не выполнял больше никогда. В самом деле, более странного и более причудливого морского чудовища, чем то, которое придумал написать Пьеро, увидеть невозможно. Персей, который, паря в воздухе, смелым движением поражает его своим мечом, прикованная к скале Андромеда, лицом прекраснейшая, которая колеблется между страхом и надеждой, и множество людей на первом плане, которые в различных странных одеждах поют и играют, и среди них многие смеются и радуются освобождению Андромеды, поистине божественны. Отменно прекрасен пейзаж, мягок и прелестен колорит, и насколько только возможно объединив цвета при помощи дымчатых переходов между ними, Пьеро выполнил эту вещь с предельной тщательностью.

Написал он и еще одну картину, на которой обнаженная Венера с Марсом, спящим, скинув подобным же образом одежды, на цветущем лугу; кругом же разные амуры туда и сюда таскают шлем, нарукавники и другие доспехи Марса. Там и миртовая роща, и Купидон, испугавшийся кролика, там и голубки Венеры и другие любовные вещи. Картина эта находится во Флоренции в доме Джорджо Вазари, хранящего ее в память о Пьеро, ибо всегда ему нравились причуды этого мастера.

Большим другом Пьеро был начальник Воспитательного дома; когда он захотел поместить образ у входа в церковь по левую руку около капеллы дель Пульезе, он заказал его Пьеро, который, не торопясь, выполнил его с совершенством. Но он почти довел начальника до отчаяния, так и не согласившись показать ему работу раньше, чем она будет закончена. Но тому показалось странным, что при их дружбе и при том, что он изо дня в день платил ему деньги, он всякий день напоминает ему о деньгах, сам же он не может увидеть того, что уже сделано. И вот он заявил ему, что не рассчитается с ним окончательно, пока не увидит работы, Пьеро же пригрозил на это, что в таком случае испортит то, что уже сделал. Так заказчик вынужден был расплатиться с ним начисто и, злясь еще больше, терпеливо ждать, когда тот повесит работу на место. И в вещи этой поистине много хорошего.

Для одной из капелл в церкви Сан Пьеро Гаттолини Пьеро взял заказ на образ и написал сидящую Богоматерь с четырьмя фигурами вокруг и двумя венчающими ее ангелами в воздухе. Работа эта была выполнена с такой тщательностью, что заслужил он ею честь и славу, но так как церковь эта разрушена, она находится ныне в церкви Сан Фриано. Небольшой образ Зачатия он написал для трансепта церкви Сан Франческо во Фьезоле; вещица эта отменная, хотя фигура в ней и не велика.

Для младшего Веспуччи, проживавшего насупротив церкви Сан Микеле, что на Виа деи Серви, ныне Виа Пьер Сальвиати, он расписал одно из помещений несколькими историями с вакханалиями, изобразив там фавнов, сатиров и сильванов, а также путтов и вакханок столь необычайных, что даешься диву, видя различие мехов и одежд и разнообразие козлиных морд, изображенных изящно и весьма правдиво. На одной из историй есть Силен верхом на осле, окруженный детьми, которым он дает выпить, и веселье показано очень живо и с большим талантом.

И поистине, судя по тому, что после него осталось, мы видим, что он обладал и духом весьма своеобразным и отличным от других, тонко исследующим тонкости природы, в которые он проникал, не жалея ни времени, ни трудов, а только лишь для своего удовольствия и ради самого искусства. Иначе и быть не могло, ибо так он был в него влюблен, что о своих удобствах и не думал и довольствовался тем, что ел одни крутые яйца, а чтобы сберечь топливо, варил их тогда, когда кипятил себе клей, и не по шесть и не по восемь, а до пяти десятков сразу; держал он их в корзине и потреблял постепенно. И подобный образ жизни так ему нравился, что всякий другой по сравнению с ним казался ему рабством. Его раздражали плач детей, кашель людей, звон колоколов, пение монахов, а когда начинался ливень, он любил смотреть, как вода отвесно низвергается с крыш и разливается по земле. Молнии он страшно боялся и при сильном громе закутывался в плащ, запирал окна и дверь комнаты и забивался в угол, пока гроза не стихнет. Собеседником он был необычным и своеобразным и говаривал, бывало, такие чудные вещи, что люди лопались от смеха. Но в старости, ближе к восьмому десятку, появилось в нем столько странностей и причуд, что выносить их стало невозможно. Подмастерьям своим он не позволял находиться при нем, благодаря чему он при своей нелюдимости лишился всякой помощи. Ему, бывало, захочется поработать, а руки у него трясутся, и он приходит от этого в такую ярость, что совладать с ними и остановить их он уже не может, и все что-то бормочет, а тем временем роняет то муштабель, а то роняет даже и кисти, и жалость берет на него смотреть.

Сердился он и на мух, которые докучали ему, пока не стемнеет. И вот его, одряхлевшего от старости, все-таки нет-нет да и навещал кто-нибудь из друзей и уговаривал его свести счеты с Господом Богом, но ему казалось, что ему до смерти еще далеко, и он со дня на день все откладывал это дело. И не то что он был человеком нехорошим или неверующим; набожным он был донельзя, хотя и жил по-скотски.

Порой он рассуждал о тех муках, которыми недуги изнуряют нашу плоть, и о том, сколько приходится претерпеть тому, кто изнывает душой, умирая медленной смертью, и о том, какое это великое несчастие. Недобрыми словами обзывал он врачей, аптекарей и тех, кто ходят за больными и морят их голодом, не говоря о мучениях, причиняемых настойками, лекарствами и клистирами, и о других пытках, как, например, когда хочется спать, а спать не дают, когда сочиняешь завещание, когда видишь плачущих родственников или когда лежишь в темноте. Зато он восхищался Божьим правосудием и тем, как хорошо идти навстречу смерти, видя перед собой такие просторы и такие сонмы людей, и в ожидании того, что тебя утешат сладостями и добрыми словами, что при тебе будет священник и люди, которые за тебя помолятся, и что ты вкупе с ангелами войдешь в рай, и говорил, что в жизни больше всего повезет тому, кто расстанется с ней во мгновение ока. Так, проводя свою странную жизнь в столь странных фантазиях, он довел себя до того, что в одно прекрасное утро 1521 года его нашли мертвым под лестницей и похоронили в церкви Сан Пьеро Маджоре.

Много было у него учеников, и в том числе Андреа дель Сарто, который один стоил многих. Портрет его был получен нами от Франческо да Сангалло, написавшего его с Пьеро, своего друга и близкого ему человека, когда тот был уже стариком. Этот же Франческо имеет к тому же исполненную рукой Пьеро великолепнейшую голову Клеопатры с обвивающим ее шею аспидом (вещь, которой я не должен был пропустить), а также два портрета: один – его отца Джулиано, другой – его деда Франческо Джамберти, оба как живые.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БРАМАНТЕ ИЗ УРБИНО АРХИТЕКТОРА

Пользу, поистине величайшую, принесло архитектуре творчество Филиппо Брунеллеско, который, работая по-новому, воспроизводил и спустя многие века извлекал из тьмы забвения отменные творения самых ученых и самых удивительных зодчих древности. Но не менее полезен был для нашего века и Браманте тем, что, следуя по стопам Филиппо, он открыл и другим, следовавшим за ним, верный путь архитектурной науке, так как он при своей смелости, умении, таланте и знаниях был в этом искусстве не только теоретиком, но и практиком, овладевшим величайшим опытом. Природа не могла создать таланта более гибкого, который владел бы искусством с большей изобретательностью, с таким же чувством меры и с такой же основательностью, как он. Однако помимо всего этого она в то же время должна была создать и Юлия И, первосвященника дерзостного и обуянного мечтой о том, чтобы увековечить свою память; и было удачей и для Браманте, и для нас, что он обрел такого князя – а это редко удается большим талантам, – на средства которого он получил возможность проявить всю силу своего таланта и показать те трудности, которые он столь искусно умел преодолевать в архитектуре. Умение же это распространилось не только на целые здания, им построенные, но и на обломы карнизов, на стволы колонн, на изящество капителей, баз, консолей, углов, сводов, лестниц, ризалитов, словом, на любые архитектурные формы, созданные по советам или образцам этого художника и неизменно поражавшие всякого, кто их видел. Вот почему мне и кажется, что талантливые художники, изучающие труды древних мастеров, остаются в вечном долгу не только перед трудами древних, но и перед трудами Браманте. И в самом деле, если изобретателями архитектуры были греки, а римляне – их подражателями, то Браманте поучителен для нас не только потому, что он, подражая им, изобретал новое, но и потому, что безмерно приумножил красоту и трудности этого искусства, которое благодаря ему мы и узрели ныне во всей его красе.

Родился он в Кастелло Дуранте Урбинского государства, и родителем его был человек бедный, но честный. И в детстве своем он обучался не только читать и писать, но очень прилежно и арифметике. Однако отец, которому нужно было, чтобы он зарабатывал, и который видел его большую любовь к рисованию, посвятил его, еще ребенком, искусству живописи, и мальчик многому научился на вещах фра Бартоломео, иначе – фра Карневале Урбинского, написавшего алтарный образ в церкви Санта Мариа делла Белла в Урбино. Но так как он всегда увлекался архитектурой и перспективой, он уехал из Кастелло Дуранте и, направившись в Ломбардию, ездил из города в город, работая там по способностям, работы эти, однако, не приносили ему ни больших денег, ни высокой чести, так как он не имел еще ни имени, ни положения. И потому, решив взглянуть хотя бы на что-нибудь выдающееся, он поехал в Милан, чтобы посмотреть на собор. Там проживал в то время некий Чезаре Чезариано, почитавшийся хорошим геометром и хорошим архитектором, который толковал Витрувия и который пришел в отчаяние, не получив за это вознаграждение, на которое рассчитывал, впал в такие странности, что бросил работу и, одичав совершенно, умер не по-человечески, а скорее по-скотски. Проживал там и некий Бернардино из Тревильо, миланец, соборный инженер и архитектор и величайший рисовальщик, которого Леонардо да Винчи признавал мастером редкостным, хотя его манера в живописи и была жестковатой и несколько сухой. Его работы в торце монастырского двора делле Грацие – Воскресение Христово с прекраснейшими сокращениями, а в церкви Сан Франческо – капелла, расписанная фреской с изображением кончины святых Петра и Павла. Им написано в Милане много и других вещей; большое число почитающихся ценными выполнил он и в округе. Есть и в нашей книге прекраснейшая женская голова, выполненная углем и свинцовыми белилами и показывающая манеру, которой он придерживался.

Возвратимся же к Браманте. Осмотрев названное сооружение и познакомившись с названными инженерами, он воодушевился так, что решил посвятить себя целиком архитектуре. Поэтому, покинув Милан, он до наступления святого, 1500 года, приехал в Рим, где по знакомству с некоторыми друзьями и с родины, и из Ломбардии он получил заказ написать фреской в церкви Сан Джованни Латерано над святыми дверями, которые открываются в юбилейный год, герб папы Александра VI с ангелами и поддерживающими его фигурами.

Браманте привез из Ломбардии и заработал в Риме кое-какие деньги, которые он тратил с величайшей бережливостью, так как хотел жить независимо и в то же время иметь возможность, без необходимости работать, спокойно обмерять все древние постройки Рима. Приступив к этому, он вел жизнь уединенную и созерцательную, и не прошло много времени, как он обмерил все, какие только были древние постройки в городе и за городом в Кампанье, и то же самое проделал он вплоть до Неаполя и повсюду, где только ему было известно, что находятся какие-нибудь древности. Обмерил он и все сохранившееся в Тиволи и на вилле Адриана, и это, как будет рассказано на своем месте, широко было им использовано. Распознав, глядя на это, намерения Браманте, неаполитанский кардинал стал к нему присматриваться и ему покровительствовать. И вот, пока Браманте продолжал свои изыскания, названный кардинал, возымев желание перестроить для братьев делла Паче монастырский двор из травертина, заказал этот двор Браманте, который, желая заслужить доверие кардинала и ему угодить, принялся за дело со всяческим рвением и прилежанием и закончил его быстро и совершенно. И хотя полной красоты в нем не было, двор принес ему величайшую известность, ибо мало было в Риме архитекторов, работавших с такой любовью, с таким старанием и так быстро, как Браманте.

Сначала Браманте служил помощником архитектора при папе Александре VI, когда строились фонтаны за Тибром и на площади Сан Пьетро. А также, когда известность его возросла, он вместе с другими выдающимися архитекторами выносил решение по поводу большей части дворца Сан Джорджо и церкви Сан Лоренцо ин Дамазо, выстроенных Рафаэлем Риарио, кардиналом Сан Джорджо близ Кампо ди Фьоре. И хотя позднее строили и лучше, дворец этот тем не менее почитался и почитается еще за свою обширность жилищем удобным и великолепным; строителем же этого здания был некий Антонио Монтекавалло. Состоял он и в совете по расширению церкви Сан Якопо дельи Спаньуоли ин Навона, а также при вынесении решения о церкви Санта Мариа дель Анима, постройка которой была поручена одному немецкому архитектору. По его проекту построен и дворец кардинала Андреа да Корнето в Борго Нуово, который строился медленно и в конце концов так и остался незавершенным из-за бегства названного кардинала. Равным образом по его проекту была расширена и главная капелла в Санта Мариа дель Пополо. Работами этими он завоевал в Риме такую известность, что был признан первым архитектором за быстроту решений и исключительную изобретательность, так что во всем городе все знатные люди постоянно приглашали его для самых крупных предприятий. И потому, когда в 1503 году папой был избран Юлий И, он начал служить и ему. Этому первосвященнику пришло в голову благоустроить участок между Бельведером и дворцом так, чтобы он принял форму прямоугольного театра, занимающего всю лощину между старым папским дворцом и каменным зданием, заново воздвигнутым для проживания пап Иннокентием VIII, и так, чтобы по двум коридорам с лоджиями, окаймляющими эту лощину, можно было пройти из Бельведера во дворец и также из дворца в Бельведер и чтобы из лощины по разнообразно расположенным лестницам можно было подняться на площадку Бельведера.

Для того-то Браманте, обладавший в вещах подобного рода величайшей сообразительностью и смелым воображением, сначала и спланировал в самом низу прекраснейшую двухъярусную лоджию, подобную Колизею Савельи, заменив, однако, полуколонны пилястрами и выложив ее целиком из травертина, а над ней вторую, состоявшую из встроенного ионического ордера с проемами, так что комнаты второго этажа папского дворца и помещения Бельведера оказались на одном уровне, а затем выстроил галерею более четырехсот шагов длиной со стороны Рима и подобным же образом и другую со стороны рощи так, что посреди осталась долина, которая, будучи покатой, должна была собирать всю воду, стекающую с Бельведера, для прекраснейшего фонтана.

Из этого проекта Браманте осуществил первый коридор, идущий от дворца до Бельведера со стороны Рима, за исключением последней галереи, которая должна была проходить поверху. А на противолежащей стороне, обращенной к роще, он заложил крепкие фундаменты, но завершить строительство не успел по причине приключившейся смерти Юлия, а затем и самого Браманте. Его замысел был признан столь прекрасным, что, казалось, Рим с самых древних времен не видывал ничего лучшего. Но, как сказано, от второго коридора остались только фундаменты, и над достройкой его бились вплоть до наших дней, когда Пий IV ее почти что завершил.

Построил он и торцовую часть с рядом ниш, которая в Бельведере служит хранилищем древних статуй. В свое время туда поместили Лаокоона, редкостнейшую древнюю статую, а также Аполлона и Венеру, затем Лев X поставил там и остальные статуи, такие, как Тибр, Нил и Клеопатра, а Климент VII еще некоторые. Во времена же Павла III и Юлия III там были произведены с большими затратами многие важные усовершенствования.

Возвратимся, однако, к Браманте. В деле строительства он разбирался чудесно и строил весьма быстро, когда тому не препятствовала алчность его подрядчиков. В Бельведере он строил с величайшей быстротой, и такое было неистовство, охватившее и его, и папу, которому хотелось, чтобы такие здания не строились, а сами вырастали, что рабочие ночью таскали песок и твердый грунт, а днем в присутствии Браманте только строили, так что за закладкой фундамента он не следил. Такое невнимание и послужило причиной того, что все его постройки дали трещины и угрожают обрушиться, как и этот самый коридор, часть которого в восемьдесят локтей при Клименте VII рухнула и была затем восстановлена папой Павлом III, который к тому же переложил и расширил фундамент.

Ему же принадлежат в Бельведере многие другие лестничные спуски, высокие и низкие, в зависимости от своего местоположения. В этом прекраснейшем произведении он применил дорический, ионический и коринфский ордера, и оно отличалось величайшим изяществом. Он сделал для него модель, которая, как говорят, была чудесной, о чем и теперь можно судить и по началу этой работы, оставшейся далеко не завершенной. Помимо этого он выстроил винтовую лестницу на колоннах, по которой можно подняться верхом на лошади и в которой дорический ордер переходит в ионический и далее в коринфский, поднимаясь все выше и выше. Все это было исполнено с величайшим изяществом и, несомненно, в высшей степени искусно, делая ему честь не меньше любой другой вещи, созданной им в этом месте. Выдумка эта была заимствована Браманте из Сан Никколо в Пизе, о чем говорилось в жизнеописании Джованни и Никколо Пизани.

Вздумалось Браманте украсить в Бельведере фриз наружного фасада письменами вроде древних иероглифов, чтобы лишний раз блеснуть своей изобретательностью и чтобы поместить там имя и папы, и свое. Начал он так: Julio II Pont. Maximo, изобразив в профиль голову Юлия Цезаря и двух арочный мост, что и обозначало Julio II Pont, и далее вместо Мах. – обелиск, который стоял в Большом цирке. Папа посмеялся над этим и приказал ему вместо этого написать прописные буквы высотой в локоть, находящиеся там и ныне, поставив ему на вид, что глупость эту он взял из Витербо, где некий архитектор Франческо поместил свое имя над дверью на архитраве, на котором рельефно были высечены св. Франциск, арка, крыша и башня, обозначавшие по-своему: мастер Франческо, архитектор.

Вообще папа всячески ему благоволил, полюбив его за архитектурное мастерство. Недаром названный папа, весьма любивший его и за личные качества, нашел его достойным должности хранителя свинцовой печати, в качестве которого Браманте соорудил прибор для наложения печати на папские буллы, действовавший при помощи очень искусно сделанного винта.

На службе у этого первосвященника Браманте ездил в Болонью, когда в 1504 году она снова была присоединена к церковному государству, и в продолжение всей войны за Мирандолу он был занят многочисленными весьма важными инженерными работами. Его многочисленные рисунки с планами и постройками были отлично нарисованы, о чем можно судить по нескольким из них, хранящимся в нашей Книге, на которых хорошо показаны все размеры и которые выполнены с величайшим искусством. Многому обучился у него в архитектурном деле Рафаэль Урбинский, для которого он, между прочим, придумал строения, изображенные там в перспективе в папском покое, где он написал гору Парнас; в этом же покое Рафаэль изобразил Браманте измеряющим что-то циркулем.

Папа принял решение разместить в одном месте, а именно на Виа Джулиа, выпрямленной для этой цели Браманте, все государственные и судебные учреждения Рима, дабы удобнее было купцам заключать свои сделки, при которых до того постоянно возникали большие неудобства. Для этого Браманте начал в Сан Бьяджо на Тибре, там, где недостроенный коринфский храм, произведение весьма редкостное, строительство дворца, от которого осталась начатая прекраснейшая рустованная кладка. Очень жалко, что осталось незавершенным столь достойное, полезное и великолепное дело, которое, по отзывам людей той профессии, было наилучшим когда-либо виденным решением такого рода задачи.

В Сан Пьетро ин Монторио он выстроил из травертина в первом дворе также круглый храм, соразмерность, строгость и разнообразие которого и вообразить невозможно, что до его грации, то нельзя представить себе ничего более изящного и придуманного лучше. И он был бы еще красивее, если бы незаконченная постройка двора была осуществлена так, как показано на одном из его рисунков.

В Борго по его проекту был построен дворец, принадлежащий Рафаэлю Урбинскому, из кирпича с гипсовой штукатуркой, с дорическими колоннами и рустом, вещь очень красивая, в которой впервые был применен новоизобретенный способ штукатурки фасада. Он также дал проект распределения всех украшений для церкви Санта Мариа в Лорето, впоследствии продолженных Андреа Сансовино, и сделал бесчисленное множество моделей дворцов и храмов в Риме и по всему церковному государству.

Гений этого чудесного художника был столь неукротимым, что он заново составил грандиознейший проект восстановления и перестройки папского дворца. Видя, что силы и воля папы соответствуют его собственному гению и его собственным желаниям, он настолько воодушевился, что, вняв намерению папы снести церковь св. Петра, с тем чтобы выстроить ее заново, составил бесчисленное множество проектов. Но в числе их был один особенно чудесный, в котором он обнаружил высшее понимание, на какое он только был способен, и на котором были по две колокольни по обе стороны фасадов, как это можно увидеть на монетах, вычеканенных впоследствии Юлием II и Львом X и выполненных превосходнейшим золотых дел мастером Карадоссо, в чеканке не имевшего себе равных; его же можно увидеть и на очень красивой медали Браманте, выполненной им же. И вот после того как папа постановил начать сооружение потрясающе огромного собора св. Петра, Браманте сломал половину старого и приступил к работе с мечтой о том, чтобы новый собор по красоте, искусству, выдумке и стройности, а также по огромности, богатству и украшенности превзошел все сооружения, воздвигнутые в этом городе могуществом государства, а также искусством и талантом стольких доблестных мастеров. С обычной быстротой он заложил фундаменты и до смерти папы и своей собственной равномерно довел строительство до высоты карниза под арками всех четырех столбов и вывел самые арки с величайшими быстротой и искусством. Вывел он также и свод главной капеллы с нишей и в то же время начал строить и капеллу, именуемую капеллой французского короля.

На этом строительстве он придумал выводить арки, применяя деревянные ящики с известковым раствором, в каждом из которых заранее отливается вся порезка фризов и лиственных узоров, и показал также способ, как в сооружениях подобного рода выводятся арки с подвешенных мостков; этой выдумкой, как мы видели, позднее воспользовался и Антонио да Сангалло. В законченной им части можно видеть, как обведенный кругом внутренний карниз вытянут с таким изяществом, что ни одна человеческая рука не могла бы лучше передать все подъемы и спады в рисунке его профиля. А по капителям с листьями олив внутри здания, да и по всему наружному дорическому ордеру, необычайному и прекрасному, можно судить, какой потрясающей силы были дерзания Браманте. И поистине, если бы силы его равнялись таланту, украшавшему его дух, он вне всякого сомнения создал бы вещи еще более неслыханные, чем те, которые создал.

Однако, как об этом на своем месте будет рассказано, творение это после его смерти и поныне искажалось многими архитекторами в такой степени, что от созданного им ничего, можно сказать, не осталось, кроме четырех арок, которые должны были нести купол. Ибо начали изменять его по-своему Рафаэль Урбинский и Джулиано да Сангалло, руководившие строительством после смерти Юлия II, а вместе с ними и фра Джокондо из Вероны. А после их смерти Бальдассаре Перуцци, строивший в средокрестии со стороны кладбища капеллу короля французского, изменил его замысел, при Павле же третьем все переиначил Антонио да Сангалло, и, наконец, Микеланджело Буонарроти отверг все многочисленные предложения и без излишних затрат достиг такой красоты и такого совершенства, о каких никто из тех не мог и помышлять и которые целиком вытекали из его проекта и из его вкуса, хотя он и мне говорил не раз, что он считал себя лишь осуществителем замысла и проекта Браманте, ибо тот, кто спервоначалу заложил большое здание, тот и автор его.

Замысел Браманте оказался в этой постройке превышающим всякую меру, да и начал он ее в огромнейших размерах. И если бы начало столь потрясающего и великолепного сооружения было меньших размеров, то ни Сангалло, ни все другие и даже ни Буонарроти не смогли бы расширить этот проект, а только уменьшили его так, как они это и смогли сделать, ибо Браманте задумал нечто большее. Говорят, что он так торопился со строительством этого сооружения, что разрушил в Сан Пьетро много прекрасных папских гробниц, фресок и мозаик и что потому не осталось памяти о великих людях, многочисленные изображения которых были размещены в этой главнейшей из христианских церквей. Он сохранил там только алтарь св. Петра и старую апсиду, украсив ее кругом прекраснейшим дорическим ордером из пеперина, чтобы в ней мог поместиться папа, когда он совершает в Сан Пьетро богослужение, весь его двор, а также послы христианских государей. Закончить ее до своей смерти он не успел, и после него завершил ее Бальдассаре, сиенец.

Браманте был человеком очень веселым и приятным, всегда охотно помогавшим своим близким. Он был большим другом людей одаренных и покровительствовал им сколько мог, что можно видеть на примере знаменитейшего живописца, обаятельнейшего Рафаэля Урбинского, которого он вызвал в Рим. Он всегда жил в величайшем почете и вел роскошнейший образ жизни, и на той высоте, на какую он был вознесен своими заслугами, все, что он мог пожелать, было ничем по сравнению с тем, сколько он мог бы на это истратить. Он любил поэзию и с удовольствием слушал импровизации под лиру. Импровизировал и сам и сложил несколько сонетов, если и не таких тонких, как это сейчас принято, но все же довольно строгих и погрешностей не имеющих. Его очень высоко ценила духовная знать, и он был представлен бесчисленному множеству синьоров, которые с ним знались. Величайшей славой пользовался он при жизни и еще большей после смерти, так как строительство Сан Пьетро затянулось на долгие годы. Прожил Браманте семьдесят лет, и гроб его с величайшими почестями несли в Риме и папские придворные, и все что ни на есть скульпторы, архитекторы и живописцы. Погребен он был в Сан Пьетро в 1314 году.

Смерть Браманте была для архитектуры потерей величайшей, ибо он обогатил ее многими хорошими приемами, им испытанными; таков, например, изобретенный им способ выведения сводов на растворе и применения штукатурки, и то и другое, известное древним, но утерянное со времени падения древнего мира и вплоть до его времени. Те же, кто занимается обмером архитектурных памятников древности, находят, что в архитектуре Браманте не меньше, чем во всех этих древностях, вложено и знания рисунка, и искусства. И потому он и может быть признан всеми людьми, сведущими в этом деле, одним из тех редкостных гениев, которые прославили наш век.

Остался после него друг его и помощник Джулиано Лено, знавший большой толк в строительстве своего времени. Но он больше занимался надзором за выполнением чужих проектов, согласно воле их авторов, чем самостоятельными работами, хотя и обладал он и вкусом, и большим опытом.

При жизни Браманте на его постройках работал пистойский плотник Вентура, человек, наделенный прекраснейшими способностями и весьма толковый рисовальщик. Он очень любил, находясь в Риме, обмерять памятники древности, когда же он воротился на родину, в Пистойю, случилось так, что в 1509 году в городе этом Богоматерь, именуемая ныне Ностра Донна делла Умильта, начала творить чудеса, и, так как она получала весьма много приношений, правившая тогда Синьория постановила воздвигнуть храм в ее честь. Воспользовавшись этим обстоятельством, Вентура сделал собственноручно модель восьмигранного храма, шириной в… локтей и высотой в … (Пропуск в подлиннике.) локтей с вестибюлем или портиком, пристроенным снаружи, богато украшенного внутри и поистине прекрасного. Модель эта понравилась Синьории и отцам города, и под руководством Вентуры приступили к строительству. Он заложил фундаменты вестибюля и самого храма и полностью закончил вестибюль, богато украшенный пилястрами, карнизами коринфского ордера и всякой другой резьбой по камню, а вместе с тем были выведены и все своды здания, состоявшие из профилированных то же каменных кессонов, заполненных розетками. При жизни Вентуры был и сам восьмигранный храм доведен до верхнего карниза, и оставалось только вывести свод купола. А так как для такой большой задачи опыта у него было недостаточно, он, не рассчитав тяжести купола и его крепости, заложил в толще стены, там, где первый и второй ряды окон, обходящий кругом проход. Тем самым он ослабил стену, а так как сооружение не имело внизу контрфорсов, покрывать его сводами было опасно, в особенности по углам, куда ложилась вся тяжесть свода названного купола. Поэтому и после смерти Вентуры не нашлось ни одного архитектора, который решился бы вывести свод, вместо которого туда были наложены большие толстые бревна для сооружения шатровой кровли. Однако такое перекрытие гражданам не понравилось и строить его они не позволили и так все и оставалось непокрытым в течение многих лет, пока в 1561 году попечители этого строительства не обратились к герцогу Козимо с прошением о том, чтобы его превосходительство соизволил разрешить им завершение купола. Государь сей оказал им милость и приказал Джорджо Вазари туда отправиться и изыскать способ возведения купола. Выполняя это, он сделал модель части здания, расположенной выше карниза, до которого дошел Вентура, повысив его на восемь локтей, для принятия распора. Он сузил ширину прохода между стенами и, укрепив подпоры, углы и нижние части проходов, сделанных Вентурой между окон, он перевязал их по углам большими двойными железными затяжками, обеспечив все так, что своды можно было выводить спокойно. После этого его превосходительство соизволил побывать на месте, все одобрил и распорядился приступать к работам. Так и были выполнены все контрфорсы и уже приступили к возведению купола так, что и произведение Вентуры получится богатым, более величественным, нарядным и соразмерным.

Однако, по правде говоря, Вентура и без того заслужил о себе упоминание, ибо произведение это, как вещь современная, самая примечательная постройка в этом городе.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРА БАРТОЛОМЕО ИЗ САН МАРКО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Близ города Прато, расположенного в десяти милях от Флоренции, в деревне Савиньяно родился Бартоломео, которого, как это принято в Тоскане, звали Баччо и который с детства обнаружил к рисованию не только склонность, но и способность. Через посредство Бенедетто да Майано его определили к Козимо Росселли, а устроился он у своих родственников, проживавших у Порта Сан Пьетро Гаттолини. Там прожил он много лет, и потому его звали не иначе как Баччо делла Порта и под другим именем известен он не был. Когда же он ушел от Козимо Росселли, он с великим рвением принялся изучать творения Леонардо да Винчи и в короткое время сделал в колорите такие успехи и так продвинулся вперед, что приобрел известность и стал почитаться одним из лучших среди молодых художников в отношении как колорита, так и рисунка. Работал он в сообществе с Мариотто Альбертинелли, который в короткое время отлично усвоил его манеру, и вместе с ним выполнил много картин с изображением Богоматери, которые рассеяны по всей Флоренции, но говорить о них всех было бы слишком долго. Коснусь, однако, лишь некоторых, выполненных по преимуществу Баччо. Одна из них, находящаяся в доме Филиппо ди Аверардо Сальвиати, который высоко ее ценит и очень ею дорожит, изображает Богоматерь отменно прекрасно. Другая недавно куплена (при распродаже старой утвари) Пьером Мариа делла Поцце, большим любителем живописи, который, поняв красоту ее, денег не пожалел; на ней Богоматерь написана с тщательностью необычайной. У Пьера дель Пульезе была небольшая мраморная Богоматерь, выполненная в очень низком рельефе рукой Донателло. Дабы оказать еще больше почестей редчайшей этой вещи, он заказал для нее деревянный табернакль, где она замыкалась двумя створками. А затем он передал его Баччо делла Порта, который написал на створках изнутри две малые истории, одной из которых было Рождество Христово, другой же – его Обрезание. Их Баччо выполнил с фигурками наподобие как в миниатюрах так, что лучше маслом написать было бы невозможно; на закрытых же названных створках снаружи он написал также маслом, но светотенью Богоматерь, благовествуемую ангелом. Работа эта находится ныне в кабинете герцога Козимо, где он хранит все бронзовые малофигурные древности, медали и другие редкие живописные миниатюры, и почитается его сиятельнейшим превосходительством вещью редкостной, да она и поистине такова.

Во Флоренции Баччо любили за его добродетели, ибо в труде был он усидчив, от природы был спокойным и добрым и весьма богобоязненным; очень любил он спокойную жизнь, избегал предосудительных дел, охотно слушал проповеди и всегда искал общения с людьми учеными и степенными. И в самом деле, редко бывает, чтобы природа объединяла в одном лице и большой талант, и кроткого художника, который в то или иное время не проявил бы свою доброту и смирение. Так это было и с Баччо, который, как сказано будет ниже, достиг того, чего желал, так что молва шла о его доброте столько же, сколько о его способностях, и имя его стало известным настолько, что Джероццо, сын моны Ванны Дини, заказал ему капеллу на кладбище, где погребают останки умерших в больнице Санта Мариа Нуова. Там он начал фреской Страшный суд, выполненный им в той части, которую он успел закончить, с такой тщательностью и в столь прекрасной манере, что завоевал себе величайшую известность сверх той, которую уже имел, и был громко прославлен за то, что он с такой отменнейшей рассудительностью сумел выразить и райскую славу, и Христа с двенадцатью апостолами, судящих представителей двенадцати колен, прекраснейшие одежды которых столь мягко расцвечены. А кроме того, по рисунку незаконченных фигур, низвергаемых в ад, видны отчаяние, скорбь и позор вечной смерти, и подобным же образом удовлетворение и радость тех, которые спасутся, несмотря на то, что работа эта осталась незавершенной, так как к религии склонности у него было больше, чем к живописи.

Дело в том, что как раз в это время в монастыре Сан Марко пребывал Джироламо Савонарола из Феррары, монах ордена проповедников, знаменитейший богослов. Баччо же, благоговея перед ним, постоянно слушал его проповеди, вступил в теснейшие с ним отношения и находился почти безотлучно в монастыре, где завел дружбу и с другими монахами. Между тем случилось так, что брат Джироламо продолжал свои проповеди и каждый день провозглашал с кафедры, что сладострастные картины и музыка, и книги любовного содержания часто склоняют человеческие души к дурным поступкам; он сумел внушить людям, что нехорошо держать в доме, где есть девочки, изображения голых мужчин и женщин. И так как народ взбудоражили его речи, то на следующую же масленицу, когда по городскому обычаю на площади устраивали соломенные или деревянные шалаши, а во вторник вечером по древнему обычаю сжигали их с любострастными танцами, во время которых мужчины с женщинами, взявшись за руки, кружились вокруг костра, распевая разные песни, брат Джироламо добился того, что в этот день снесли туда такое количество картин и скульптур с обнаженными фигурами, многие из которых были выполнены рукой превосходных мастеров, а равным образом и книг, лютней и песенников, что это принесло огромнейший ущерб, в особенности для живописи. Снес туда и Баччо все свои труды, состоявшие из рисунков, сделанных им с обнаженных тел, а его примеру последовали Лоренцо ди Креди и многие другие, прозванные плаксами.

А дальше не прошло много времени, как Баччо по преданности брату Джироламо написал на холсте его портрет, который вышел прекраснейшим и был отослан затем в Феррару, откуда он недавно воротился во Флоренцию в дом Филиппо ди Аламанно Сальвиати, который очень им дорожит, поскольку написан он рукою Баччо. А дальше случилось так, что наступил день, когда партии, противные брату Джироламо, восстали, дабы захватить его и предать в руки правосудия за раздоры, учиненные им в городе. Видя это, сторонники брата собрались со своей стороны в количестве более пятисот и заперлись в Сан Марко, и с ними был и Баччо как ярый приверженец этой партии. Говоря же по правде, был он человеком малодушным, очень робким и даже, пожалуй, трусливым, и так как он чувствовал, что скоро у монастыря начнется драка и кое-кого убьют и ранят, то им овладело сильное сомнение в самом себе, и потому он дал обет, что если избавится от этой напасти, то тотчас же облачится в ризу этого ордена, что затем полностью было им исполнено. И потому, когда шум кончился и монах был захвачен и приговорен к казни, о чем более подробно рассказывают историки, Баччо отправился в Прато и 26 июля 1300 года стал монахом в местном доминиканском монастыре, как это записано в летописях того самого монастыря, где он был пострижен в монахи, к величайшему неудовольствию всех его друзей, огорчившихся бесконечно тем, что его потеряли, и главным образом потому, что предчувствовали, что он замыслил живописью больше не заниматься.

И потому Мариотто Альбертинелли, его друг и напарник, по просьбе Джероццо Дини принял на себя заказы фра Бартоломео – это имя было ему дано настоятелем при пострижении – и довел до конца работу на кладбище при церкви Санта Мариа Нуова, где на боковых стенках он изобразил с натуры стоящими на коленях тогдашнего начальника больницы и некоторых монахов, сведущих в хирургии, а также заказчика Джероццо вместе с супругой. А в одной из сидящих обнаженных фигур он изобразил Джулиано Буджардини, своего ученика, в виде юноши с длинными волосами, по тогдашнему обычаю, и волосы лежат волосок к волоску – так тщательно они расчесаны. Изобразил он там и самого себя, также с длинными волосами, в виде одного из тех, что восстают из гробов. Изображен там среди блаженных также и живописец фра Джованни из Фьезоле, жизнь которого нами уже описана. Работа эта, написанная фра Бартоломео и Мариотто целиком фреской, сохранилась и сохраняется отлично; художники же ее ценят, так как большего в этом роде мало что можно сделать.

Фра Бартоломео провел в Прато много месяцев, а затем был своим начальством назначен конвентуалом во флорентийский монастырь Сан Марко, где за добродетели свои был принят монахами весьма ласково. В те дни Бернардо дель Бьянко выстроил во флорентийском аббатстве по рисунку Бенедетто да Ровеццано капеллу из мачиньо с весьма богатой и красивой резьбой, которая считалась и считается и ныне произведением нарядным и разнообразным. Бенедетто Бульони завершил ее, поставив в нескольких нишах круглые фигуры, а также ангелов из глазурованной терракоты, а фризы были усеяны херувимами и гербами Бьянко. Когда же он пожелал поставить там образ, достойный такого обрамления, ему пришло в голову пригласить для этого фра Бартоломео, и он, обратившись к его друзьям, сделал все возможное, чтобы его к этому склонить. Между тем фра Бартоломео находился в монастыре, не занимаясь ничем, кроме как божественными службами и вопросами, относящимися к уставу, несмотря на многие просьбы настоятеля и самых близких его друзей хотя бы что-нибудь написать; так прошло уже четыре года, а он все не хотел работать. Однако в данном случае Бернардо дель Бьянко в конце концов его уломал, и он принялся за этот образ, изобразив на нем неимущего святого Бернарда, которому является Богоматерь с младенцем на руках, несомая многочисленными, тщательно выписанными им ангелами и путтами, и который, взирая на это видение, так погружен в созерцание, что в нем ясно видно нечто небесное, озаряющее, если внимательно к ней присмотреться, всю эту вещь в целом, куда он вложил одновременно и много стараний, и много любви, как, впрочем, и в написанную им фреской арку, расположенную над ней.

Он написал также несколько картин для кардинала Джованни деи Медичи, а для Аньоло Дони написал необыкновенной красоты Богоматерь, которая служит в капелле его дома алтарным образом.

В это время во Флоренцию обучаться искусству приехал Рафаэль Урбинский, и фра Бартоломео преподал ему правильные начала перспективы. А так как Рафаэлю захотелось писать красками в манере фра Бартоломео и ему нравилось обращаться с красками и смешивать их так, как делал тот, то он и пребывал с ним постоянно. В это время фра Бартоломео написал образ с великим множеством фигур в монастыре Сан Марко во Флоренции; ныне он у французского короля, которому был принесен в дар, в Сан Марко же он был выставлен в течение многих месяцев.

А взамен отосланного во Францию он написал затем там же другой образ с бесчисленным множеством фигур, на котором путты, парящие в воздухе и поддерживающие раскрытый полог, написаны с таким искусством и знанием рисунка и так рельефно, будто отделяются от доски, а тела их, написанные телесным цветом, являют ту добротность и ту красоту, какие всякий стоящий живописец стремится придать своим вещам. Вещь эта и поныне почитается превосходнейшей. Достойны всяческой похвалы в ней и все многочисленные фигуры вокруг Богоматери, изящные, выразительные, непосредственные в своем порыве и живые; написаны же они в смелой манере так, что кажутся выпуклыми. Ибо он хотел показать, что он не только владел рисунком, но и умел придавать фигурам силу и выделять их при помощи теней, что видно по пологу, где путты, его поддерживающие, рея в воздухе, словно отделяются от доски. А кроме того, есть там юноша Христос, обручающийся со святой Екатериной мученицей; при темном колорите, какого он придерживался, более живой вещи создать было бы невозможно. Есть там с одной стороны и группа святых, перспективно уменьшающихся в проеме большой ниши и расставленных в таком порядке, что кажутся живыми; то же и с другой стороны. И по правде говоря, очень ему помогло подражать в таком колорите вещам Леонардо, и главным образом в тенях, где он применял сажу печатников и черный цвет жженой слоновой кости. А теперь образ этот от таких черных красок стал гораздо темнее против того, каким был, когда он его писал, так как краски эти стали еще гуще и еще темнее. Впереди среди главных фигур он написал св. Георгия в латах, с хоругвью в руке, фигуру гордую, стремительную, живую и в прекрасном положении. Есть там и стоящий св. Варфоломей, заслуживающий величайших похвал, с двумя мальчиками, один из которых играет на лютне, другой же на лире. У одного из них нога упирается в инструмент, а рука пробегает по струнам, ухом же он прислушивается к гармонии, а голова с приоткрытыми устами приподнята так, что зритель не может отделаться от чувства, что слышит и голос. Точно так же и другой, стоящий сбоку, припал ухом к лире, будто прислушивается к созвучию лютни с голосом, а так как он исполняет втору, то, опустив глаза к земле и повернувшись ухом к товарищу, который играет и поет, старается не сбиться: все эти наблюдения и оттенки – настоящие находки. Так же чудесно и тщательно написаны многоопытной рукой фра Бартоломео и сидящие фигуры, одетые в покрывала, и все фигуры выделяются рельефно на темном фоне.

Насупротив этого образа он недолгое время спустя написал и другой, который считается удачным и на котором изображена Богоматерь в окружении святых. Особого одобрения заслужил он за введенный им способ окутывания фигур дымкой, что помимо всего прочего вложенного в них искусства придает им удивительное единство, так что они кажутся рельефными и живыми, выполненными в совершенстве и в лучшей манере.

Когда же он услышал о выдающихся произведениях Микеланджело в Риме, равно как и о созданиях изящного Рафаэля, и побужденный непрерывно доносившейся до него молвой о чудесах, творимых обоими божественными мастерами, он с разрешения приора отправился в Рим. Там он был принят братом Мариано Фетти, хранителем свинцовой печати, в его обители Сан Сильвестро, что на Монтекавалло, и написал там два образа св. Петра и св. Павла. Однако ему в тамошней обстановке не очень-то удавалось добиться того качества в работе, которого он достигал в обстановке флорентийской, ибо среди такого изобилия увиденных им творений древности и современности он растерялся настолько, что, как ему это казалось, он в значительной степени лишился того мастерства и того превосходства, которыми когда-то обладал. Поэтому-то он и решил уехать и предоставил Рафаэлю Урбинскому закончить одну из незаконченных им картин, а именно св. Петра, который и был передан брату Мариано, целиком переписанный рукой чудесного Рафаэля. Итак, он вернулся во Флоренцию, где выслушивал неоднократно колкости за то, что не умел писать обнаженные тела.

И вот он решил подвергнуться испытанию, дабы, приложив усилия, показать, что и он не хуже всякого другого вполне способен к любой превосходной работе в этом роде, и в качестве образца он написал св. Себастьяна в колорите, весьма напоминающем цвет тела, с нежным выражением лица и с соответственной красотой и законченностью всей фигуры, за что он и заслужил бесконечные похвалы среди художников. Говорят, что после того, как эта фигура была выставлена в церкви, монахам стали попадаться на исповедях женщины, согрешившие от одного взгляда на красоту и сладострастное правдоподобие живого тела, переданные в нем мастерством фра Бартоломео. Почему, убрав ее из церкви, и поместили в капитуле, где она оставалась недолго, так как была куплена Джован Батистой дель Палла и переслана в дар французскому королю.

Фра Бартоломео постоянно сердился на столяров, обрамлявших его доски и холсты, за их обычай, существующий и ныне, всегда закрывать выступами карнизов чуть ли не восьмую часть фигур. Потому-то фра Бартоломео и решил придумать способ обходиться без рам и для этого св. Себастьяна и заказал доску с полукруглым завершением, изобразив на ней в перспективе нишу, которая кажется рельефным углублением самой доски и своим написанным карнизом образует таким образом раму для фигуры, стоящей посредине. То же самое сделал он и на нашем св. Викентии и на св. Марке, о котором пойдет речь после св. Викентия.

Св. Викентия он написал для своего ордена над аркой двери, ведущей в ризницу, маслом на дереве, изобразив его проповедующим о Страшном суде, и в его телодвижениях и в особенности в выражении лица тот ужас и тот гнев, какие обычны на лицах проповедников, когда они, угрожая божественным правосудием, особенно стараются возвратить к совершенной жизни людей, упорствующих в грехе. И таким образом эта фигура кажется при внимательном рассмотрении не написанной, а настоящей и живой, настолько рельефно она написана, и жалко, что вся она попортилась и потрескалась, потому что написана свежей краской на свежем клею, как я это говорил и о работах Пьеро Перуджино в монастыре братьев во Христе. А чтобы показать, что он умеет писать и крупные фигуры, он, поскольку о нем говорили, что манера у него мелкая, решил поместить на стене, там, где дверь хора, евангелиста св. Марка – фигуру в пять локтей, написанную на дереве и отличающуюся прекрасным рисунком и отличным исполнением.

Когда же из Неаполя воротился флорентийский купец Сальвадор Билли, он, услыхав о славе фра Бартоломео и посмотрев его произведения, заказал ему образ на дереве с Христом Спасителем, что намекало на его имя, в окружении четырех апостолов, а еще там изображены два путта, поддерживающих земной шар, и нежное и свежее тело их написано так же превосходно, как и вся работа. Изображены там и два пророка, получившие большое одобрение. Образ этот был установлен во флорентийской Нунциате под большим органом, в соответствии с пожеланием Сальвадора. Эта прекрасная вещь отделана братом с большой любовью и с большим мастерством, мраморная же резьба обрамления выполнена рукой Пьеро Росселли.

После этого, когда фра Бартоломео стало необходимо подышать воздухом, приор, которым был тогда один из друзей, отослал его за город в один из их монастырей, во время своего пребывания в котором он на пользу как своей души, так и своей обители смог сочетать работу рук своих с созерцанием своей близкой кончины.

А для церкви Сан Мартино в Лукке он написал образ на дереве, где у ног Богоматери изображен ангелочек, играющий на лютне, а также св. Стефан и св. Иоанн и где он проявил свое мастерство в превосходном рисунке и колорите. Равным образом для церкви Сан Романо он написал образ на холсте, где Богоматерь Милосердная стоит на каменном возвышении и несколько ангелов поддерживают ее мантию, и тут же он изобразил на всех ступеньках людей, сидящих, стоящих и коленопреклоненных, которые взирают на Христа, с высоты ниспосылающего на народы громы и молнии. В работе этой фра Бартоломео бесспорно обнаружил большое владение живописными приемами постепенного облегчения как падающей тени, так и темноты, достигая этим величайшей рельефности и преодолевая таким образом трудности искусства с редкостным и превосходным мастерством колорита, рисунка и выдумки и создав произведение, совершеннее которого он не создавал еще никогда. В той же самой церкви он написал еще один образ, но на холсте, с изображением Христа и св. Екатерины-мученицы, а также и св. Екатерины Сиенской, дух которой восхищается с земли и фигура которой такова, что лучшей в такой же степени создать невозможно.

Вернувшись во Флоренцию, он занялся музыкой, сильно ею увлекся и иной раз для времяпрепровождения упражнялся в пении. В Прато, в церкви, что насупротив церкви Мадонны делле Карчери, он написал образ с Успением, несколько картин с изображением Богоматери для дома Медичи, а также и другие картины для разных лиц, каковы, например, Богоматерь, та, что в комнате Лодовико, сына Лодовико Каппони, а равным образом и другая Дева Мария с младенцем на руках и с двумя головами святых, принадлежащая превосходнейшему мессеру Леллио Торелли, секретарю светлейшего герцога Козимо, который весьма ее ценит как из-за мастерства фра Бартоломео, так и потому, что он любит и поощряет не только представителей этого искусства, но и всякие таланты. В доме Пьеро дель Пульезе, принадлежащем ныне Маттео Ботти, флорентийскому купцу и гражданину, он написал на верхней площадке лестницы св. Георгия на коне и в латах, убивающего змея весьма искусно, как на турнире. Написал он его маслом светотенью, так как он очень любил выполнять все свои вещи, прежде чем писать их красками, именно в виде картонов, пользуясь чернилами или же битумной отмывкой, как это видно по многочисленным его вещам, холстам и доскам, оставшимся после его смерти незаконченными, а также по многочисленным его рисункам, выполненным светотенью, большая часть которых находится в монастыре св. Екатерины Сиенской, что на площади Сан Марко, у одной монахини, занимающейся живописью, о которой будет упомянуто на своем месте. Многие же рисунки, выполненные таким же способом, украшают на память о нем нашу Книгу рисунков, а другие принадлежат превосходнейшему врачу мессеру Франческо дель Гарбо.

Фра Бартоломео считал, что во время работы перед ним должны находиться настоящие вещи, и когда он писал ткани, доспехи и другие тому подобные предметы, он заказывал деревянную модель в натуральную величину со сгибающимися суставами и одевал ее в настоящие ткани. И потому он и создавал прекраснейшие вещи, что он мог по своему усмотрению сохранять в неподвижности расположения этой модели, пока не доведет своей работы до совершенства. Такая модель, хоть и попорченная и истлевшая, как память о нем хранится нами.

В Ареццо, в аббатстве черных монахов, он выполнил светотенью голову Христа, прекраснейшую вещь, а также образ на дереве для братства Созерцающих, хранившийся в доме великолепного мессера Оттавиано деи Медичи, сын которого, мессер Алессандро, сделал для него ныне великолепную раму и перенес его в свою домашнюю часовню, так как он очень его ценит в память о фра Бартоломео и потому, что безмерно любит живопись. Для одной из капелл в новициате Сан Марко он благополучно завершил Введение во храм, выделяющееся рисунком и большой своей красотой. А в Санта Мариа Маддалена, обители названных монахов вне Флоренции, куда он ездил на отдых, он написал Христа и Магдалину, а также кое-что написал фреской для этого же монастыря. Равным образом он расписал фреской арку над гостиницей в Сан Марко, где он изобразил Христа с Клеопой и Лукой, а также брата Никколо делла Манья в молодости, который стал впоследствии архиепископом Капуи и, наконец, кардиналом. В монастыре Сан Галло он начал образ, законченный впоследствии Джулиано Буджардини и находящийся ныне на главном алтаре в церкви Сан Якопо тра и Фосси, что на Канто дельи Альберти. Равным образом написал он и картину «Похищение Дианы», в которой большое одобрение получили замысел и архитектура, ту, что ныне принадлежит мессеру Кристофано Риньери и позднее была дописана названным Джулиано. Пьеро Содерини заказал ему работу на дереве для залы Совета; написанная светотенью, она была выполнена в такой манере, что должна была принести ему величайшую славу. Ныне она, как была незаконченная, с почетом помещена в церкви Сан Лоренцо, в капелле великолепного Оттавиано деи Медичи; на ней изображены все покровители города Флоренции и те святые, которым при жизни их город был обязан своими победами, там же и портрет самого фра Бартоломео, написанный им в зеркало. И приключилось так, что после того как он его начал и весь уже нарисовал, у него от постоянной работы у окна, через которое на него падал свет, вся эта сторона отнялась, и он не смог сдвинуться с места. Тогда ему посоветовали отправиться на воды в Сан Филиппо и, так как врачи ему это прописывали, пробыл он там долго, но лучше стало ему от этого лишь на малую толику.

Очень любил фра Бартоломео фрукты и ел их с большим удовольствием, несмотря на то, что вред они приносили его здоровью огромнейший. И вот как-то утром съел он много винных ягод, после чего, помимо того, что ему и так было уже плохо, на него напала страшнейшая горячка, которая через четверо суток пресекла его жизнь в возрасте сорока восьми лет, и в полном сознании отдал он Богу свою душу. Кончину его оплакивали друзья его, и в особенности монахи, с почестями похоронившие его в своей усыпальнице в Сан Марко 8 октября 1517 года. При жизни своей он был освобожден братией от обязанности присутствовать в хоре при всех богослужениях. Зато вся прибыль от его работ шла монастырю, на руках же у него оставались лишь деньги, потребные на покупку красок и вещей, для живописи необходимых.

После него остались ученики Чеккино дель Фрате, Бенедетто Чанфанини, Габриэль Рустичи и фра Паоло из Пистойи, у которого остались и все его работы. Он по его рисункам после его смерти написал много картин на дереве и на холсте, из которых три находятся в церкви Сан Доменико в Пистойе и одна в церкви Санта Мариа дель Сассо в Казентино. Фра Бартоломео обладал такой прелестью колорита в своих фигурах и придал им такую новизну, что заслуживает за это быть нами названным одним из благодетелей искусства.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАРИОТТО АЛЬБЕРТИНЕЛЛИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Мариотто Альбертинелли, сына Бьяджо ди Биндо Альбертинелли, можно было бы назвать вторым фра Бартоломео, ближайшим и сердечнейшим другом которого он был, и не только за то, что они постоянно вместе и беседовали, и трудились, но и за сходство их манер в те времена, когда Мариотто действительно занимался искусством. Бросив двадцати лет золотобитное ремесло, коим до той поры занимался, первоначальные сведения в живописи он получил в мастерской Козимо Росселли, где так подружился с Баччо делла Порта, что стали они одна душа и одно тело; и братство их было таково, что когда Баччо ушел от Козимо, чтобы заняться искусством самостоятельно, как мастер, то ушел с ним и Мариотто, после чего долгое время оба проживали у Порта Сан Пьеро Гаттолини, выполняя многое совместно. А так как Мариотто не так основательно владел рисунком, как Баччо, он обратился к изучению антиков, находившихся тогда во Флоренции, большая и лучшая часть которых была в доме Медичи. Он много раз срисовывал некоторые из небольших плит, высеченных полурельефом в лоджии сада, выходящего к Сан Лоренцо; на одной из них был прекраснейший Адонис с собакой, на другой – две чудеснейшие обнаженные фигуры, одна из которых сидит с собакой у ног, другая же стоит, скрестив ноги и опираясь на палку; были там и две другие таких же размеров, на одной из которых были два путта с перунами Юпитера, а на другой – обнаженный старец, изображавший Случайность, с крыльями за спиной и на щиколотках и с весами в руках. Помимо этого, сад этот был полон женских и мужских торсов, изучавшихся не только Мариотто, но всеми скульпторами и живописцами того времени; добрая часть этого хранится ныне в гардеробной герцога Козимо, а другая часть осталась на месте, как, например, два торса Марсия, остались на месте бюсты над окнами и бюсты императоров над дверями.

Изучая эти антики, Мариотто сделал большие успехи в рисунке и поступил на службу к мадонне Альфонсине, матери герцога Лоренцо, оказывавшей ему всяческую помощь, чтобы Мариотто имел возможность совершенствоваться. И действительно, чередуя рисование с живописью красками, он приобрел опыт немалый, как это и обнаружилось в нескольких картинах, написанных им для этой синьоры, посланных ею в Рим для Карло и Джордано Орсини и попавших затем в руки Чезаре Борджа. Написал он с натуры мадонну Альфонсину весьма хорошо, и ему казалось, что в этой к ней близости он уже нашел свое счастье. Однако, когда в 1494 году Пьеро деи Медичи был изгнан, Мариотто лишился этой помощи и этого покровительства и переселился обратно к Баччо, где он с еще большим усердием принялся за изготовление глиняных моделей и за изучение и упорное исследование натуры, а также подражал работам Баччо, почему он в немногие годы и сделался мастером прилежным и опытным.

И, видя, что все у него так хорошо получается, он осмелел настолько, подражая манере и повадке товарища, что многие принимали работы Мариотто за работы монаха. Поэтому, когда случилось, что Баччо ушел в монахи, Мариотто, потеряв товарища, был в смятении и как потерянный, и столь странным показалось ему это известие, что впал он в отчаяние и ничто его уже не радовало. И если бы вообще Мариотто не питал такого отвращения к общению с монахами, о которых он всегда очень плохо отзывался, и если бы он не принадлежал к противникам партии брата Джироламо феррарского, то любовь его к Баччо, того гляди, заставила бы и его постричься в одном монастыре с товарищем. Однако Джероццо Дини упросил его закончить заказанный им для кладбища и оставленный Баччо незавершенным Страшный суд, так как манера у обоих была одна и та же. А так как имелся картон, выполненный рукой Баччо, а также и другие рисунки, и так как закончить эту работу просил его и сам фра Бартоломео, который получил за нее деньги и которого мучила совесть за то, что он не выполнил обязательства, Мариотто довел дело до конца с усердием и любовью так, что многие, об этом ничего не знавшие, думали, что все было написано одной рукой, благодаря чему он и приобрел величайший авторитет в своем искусстве.

В капитуле флорентийской Чертозы он написал Распятие с Богоматерью и Магдалиной у подножия креста и с парящими ангелами, которые собирают капли крови Христовой, вещь, исполненную им фреской и выписанную с большим старанием и большой любовью.

Между тем некоторым из обучавшихся у него и помогавших ему мальчиков показались недостаточными харчи, которые отпускались им монахами, и они, без ведома Мариотто, подделали ключи от ставень окошечка, через которое монахам подавалась пища и которое выходило в их комнату, и несколько раз то один из них, то другой тайком выкрадывали себе что-нибудь поесть. Это наделало много шуму среди братьев, которые по части чревоугодия нисколько не уступают всем прочим людям. Однако, так как подмастерья, бывшие у всех на хорошем счету, сделали это с большой ловкостью, они обвинили кое-кого из монахов, которые это якобы сделали, желая насолить друг другу. Когда ж проделки их в один прекрасный день все-таки раскрылись, монахи, чтобы только не задерживать окончание работы, стали выдавать двойную порцию как самому Мариотто, так и его подмастерьям, которые дописали фреску с весельем и с хохотом.

Для монахинь св. Юлиана флорентийского он выполнил на дереве образ главного алтаря, который он писал в своей комнате, что на Гуальфонде, одновременно с другим образом для той же церкви, написанным им маслом на золотом фоне, с Распятием, ангелами и Богом Отцом, изображающими св. Троицу.

Был Мариотто человеком весьма беспокойного нрава, покорствующим своей плоти в делах любовных, и очень веселым в повседневной жизни. И так как он возненавидел все тонкости и мозговые ухищрения, свойственные живописи, и часто попадался на язык живописцам, которые кололи его по привычке, прочно в них укоренившейся и наследственной, он решил заняться делом более низким, но зато менее утомительным и более веселым и, открыв превосходнейшую харчевню за воротами Сан Галло, а у Понте Веккио аль Драго таверну и харчевню, занимался этим делом много месяцев, говоря, что он выбрал искусство, в котором нет ни анатомии, ни ракурсов, ни перспективы и, что самое главное, за которое никто не охаивает, а что в том искусстве, которое он бросил, все как раз наоборот, ибо то изображало мясо и кровь, а это наливало кровью и наращивало мясо; и здесь каждый день слышишь, что тебя за доброе вино хвалят, а там только и слышишь, как тебя ругают.

Однако надоело ему и это и, устыдившись занятия столь недостойного, он снова вернулся к живописи и во Флоренции писал картины и расписывал дома граждан. Так, для Джован Марио Бенинтенди он выполнил собственноручно три небольшие

истории, а в доме Медичи написал маслом по случаю избрания папой Льва X тондо с их гербом и с Верой, Надеждой и Любовью, находившимся долгое время над дверями их палаццо.

А для товарищества Сан Дзаноби, что возле канониката Санта Мариа дель Фьоре, он подрядился написать на доске Благовещение, что с большим усердием и выполнил. Он нарочно для этого приказал пробить окно на предназначенном для образа месте и решил там и писать его, дабы смочь по собственному усмотрению ослаблять и усиливать на нем изображения построек, в зависимости от видимой их на свету высоте и отдаленности.

Ему пришло в голову, что живописные работы, в которых нет рельефа и силы, а в то же время и нежности, ничего не стоят.

А так как он понимал, что они не будут выделяться на плоскости без теней, которые если они будут очень темными, то будут непроницаемы, а если они будут нежными, то в них не будет силы, он мечтал сочетать в них нежность с особым приемом, какой, как ему казалось, искусство до сих пор еще не умело применять так, как ему этого хотелось. И потому, когда ему представился случай применить это в названной работе, он стал с невероятными усилиями этого добиваться, что и видно по фигурам Бога Отца и нескольких путтов, парящих в воздухе, которые сильно выделяются на доске благодаря темному фону написанной им там архитектурной перспективы в виде покрытого резьбой полукруглого свода, который, по мере того как арки уменьшаются, а линии приближаются к точке схода, углубляется так, что кажется объемным, не говоря о том, что там изображены очень изящные ангелы, которые порхают, рассыпая цветы.

Работу эту Мариотто писал и переписывал много раз, пока не довел ее до конца, меняя то более светлый колорит на более темный, то большую его живость и яркость на меньшую. Однако, так как все это его никак не удовлетворяло и так как он считал, что руке все еще недостает замыслов разума, ему захотелось найти белый тон более яркий, чем белила, и он начал их очищать, чтобы высветлять самые светлые места так, как ему этого хотелось. Тем не менее пришлось ему признать, что искусством не выразишь того, что содержат в себе гений и разум человека, и удовольствоваться тем, что сделал, будучи не в силах достигнуть того, чего сделать не мог. От художников же он заслужил за эту работу похвалы и почести, к тому же он надеялся получить от своих хозяев за такие труды гораздо больше того, что он получил, почему между заказчиками и Мариотто и возникли разногласия. Однако Пьетро Перуджино, тогда уже старый, Ридольфо Гирландайо и Франческо Граначчи оценили эту работу и совместно определили ее стоимость.

В церкви Сан Бранкацио во Флоренции он написал в полутондо Посещение Марией Елизаветы. Равным образом и в церкви Санта Тринита Богоматерь, св. Иеронима и св. Зиновия для Дзаноби дель Маэстро, а в церкви конгрегации священников св. Мартина написал также на дереве получившее большое одобрение другое Посещение.

Он был приглашен в монастырь делла Кверча, что за Витербо, однако только что он успел приняться за очередную доску, как ему вдруг захотелось повидать Рим, и, уехав туда, он стал писать и закончил в тонкой манере маслом на доске св. Доминика, св. Екатерину сиенскую, обручающуюся с Христом, и Богоматерь по заказу брата Мариано Фетти для его капеллы в церкви Сан Сильвестро, что на Монтекавалло.

После этого он воротился в Кверчу, где у него было несколько возлюбленных, с которыми он не мог развлекаться, пока был в Риме, и которым, распалившись от неудовлетворенного желания, он захотел показать свою доблесть в подобного рода турнирах. И вот, сделав последнее усилие, но, будучи уже не очень молодым и не слишком боевым в этом деле, он был вынужден слечь в постель. Приписав это тамошнему воздуху, он приказал перенести себя на носилках во Флоренцию. Однако ни помощь, ни лечение ему не помогли, и по прошествии нескольких дней он скончался от этой хвори в сорокапятилетнем возрасте и был погребен в церкви Сан Пьер Маджоре этого города.

В нашей Книге есть несколько очень хороших собственноручных его рисунков пером и светотенью, в особенности винтовая лестница, хорошо нарисованная им в очень трудной перспективе, так как он отлично в этом разбирался.

У Мариотто было много учеников, среди них флорентинцы, Джулиано Буджардини и Франчабиджо, и Инноченцио из Имолы, о которых будет рассказано на своем месте. Равным образом был его учеником флорентийский живописец Визино, из всех наилучший по рисунку, колориту и прилежанию, а также по наилучшей манере, проявленной им в его работах, выполненных весьма тщательно. И хотя во Флоренции их немного, в доме Джованбаттисты ди Аньоло Дони можно и ныне в этом убедиться по картине, написанной маслом наподобие миниатюры и изображающей сферу с нагими Адамом и Евой, вкушающим от яблока (вещь эта выполнена весьма тщательно), а также по картине с изображением снятия со крестов Христа и разбойников, где отлично изображено пересечение нескольких лестниц. Одни там помогают снять Христа, другие же уносят на плечах разбойника, чтобы его похоронить. Всякие позы, разнообразные и прихотливые, многообразие фигур, соответствующих содержанию, все это свидетельствует о том, что мастер он был отменный.

Некие флорентийские купцы увезли его с собой в Венгрию, где он выполнил много работ и ценился очень высоко. Однако бедняга этот чуть там не погиб, так как от природы он был человеком независимым и несдержанным и не мог вынести назойливости некоторых надоедных венгерцев, которые целый день задуривали ему голову восхвалением всего, что только есть в их стране, будто только и было добра и счастья, что в их печах, в их еде и питье, будто не было иного благородства и величия, кроме как в их короле и его придворных, и будто все остальное в мире – одно дерьмо. А так как он считал, да так оно в самом деле и было, что в том, что есть в Италии – свои благородство, доброта и красота, – однажды, не в силах дольше выносить все эти их глупости и будучи случайно немного навеселе, у него сорвалось с языка, что для него бутылка требианского и сладкий крендель важнее всех ихних королей и королев, взятых вместе. И если бы не случилось так, что дело попало в руки благородного епископа, опытного в мирских делах и (что самое главное) сообразительного, сумевшего и пожелавшего обернуть все в шутку, пришлось бы ему испытать на себе, каковы шутки с дикими зверями. Ибо эти венгерские скоты, не понимая слов, вообразили, что он сказал Бог знает что и чуть ли не покушался на ихнего короля и его владения, и собирались предать его без всякой пощады ярости народа. Однако этому доброму епископу удалось избавить его от всяких неприятностей, ибо, приняв во внимание заслуги этого достойного человека, он повернул все в благоприятную сторону, обратившись к милости короля. Тот вникнул в дело, развеселился и помиловал его, и в дальнейшем талант его весьма в этой стране ценился и почитался. Однако счастье его длилось недолго, ибо не мог он вынести ни тамошних печей, ни тамошних холодов, вредивших его здоровью. Все это вскоре его доконало, хотя его обаяние и его слава остались живыми среди тех, кто знал его при жизни, и тех, кто впоследствии все больше и больше имел возможность видеть его произведения. Деятельность его как живописца относится примерно к 1512 году.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ РАФАЭЛЛИНО ДЕЛЬ ГАРБО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Рафаэль дель Гарбо, ласкательно прозванный в детстве Рафаэллино и так навсегда сохранивший это имя, вначале подавал такие надежды в искусстве, что уже тогда его называли в числе самых выдающихся, что бывает не со многими. Но то, что приключилось с ним позднее, бывает совсем с немногими, а именно, начав как нельзя лучше и не вызывая почти что никаких сомнений в своем будущем, он дошел до самого жалкого конца, тогда как обычно как в природе, так и в искусстве все вещи начинают с малого начала, а затем постепенно разрастаются, достигая предельного совершенства. Однако нет сомнения в том, что причины многого как в искусстве, так и в природе остаются для нас неведомыми, и не во всякой вещи и не всегда соблюдается обычный порядок, отчего человеческое суждение не раз и становится в тупик. Как бы там ни было, но это-то как раз мы и видим в Рафаэллино, ибо обнаружилось, что после того как природа и искусство постарались дать ему начало в какой-то степени необычайное, середина оказалась по меньшей мере посредственной, а конец и вовсе как бы никчемным.

Рисовал он в юности столько, сколько когда-либо упражнялся в рисунке живописец, стремившийся достичь совершенства. Потому-то до сих пор и можно видеть так много его рисунков у нашей братии, сбываемых за бесценок одним из его сыновей: частично это рисунки карандашом, а частично пером и акварелью, но все они на цветной бумаге, подсвеченной белилами, и выполнены уверенно и с удивительным мастерством, каковы многие, хранящиеся в нашей Книге и нарисованные в прекраснейшей манере.

Сверх этого, он научился писать темперой и фреской так хорошо, что, как говорилось выше, уже самые первые его работы выполнены им с невероятным терпением и тщательностью. В церкви Минерва, над гробницей кардинала Караффа, небо на своде написано им так тонко, что кажется работой миниатюристов, что и было высоко оценено художниками. А Филиппо, его учитель, считал его кое в чем лучшим мастером. Рафаэль же так перенял манеру Филиппо, что немногие лишь могли их различить.

Когда же он ушел от учителя, он сильно смягчил свою манеру в изображении тканей, более нежно писал и волосы, и выражение лиц, и художники так много от него ожидали, что, пока он следовал этой манере, его считали первым из юных в искусстве, и потому-то семейство Каппони, выстроившее под церковью Сан Бартоломео, что в Монте Оливето, на горе за воротами в Сан Фриано, капеллу, именуемую Парадизо, пожелало заказать Рафаэлю для нее образ, на котором он и написал маслом Воскресение Христово, где несколько солдат, упавших как мертвые вокруг гроба, написаны весьма живо и прекрасно и головы их так изящны, что лучше и не увидишь. Среди них есть голова юноши, в котором чудесно изображен Никколо Каппони, а также очень хороша и своеобразна фигура кричащего человека, на которого упал надгробный камень. Когда же Каппони увидели, насколько редкостно произведение Рафаэля, они заказали ему резную раму с круглыми колоннами, богато позолоченными на жженом болусе. Но прошло немного лет, как молния ударила в местную колокольню, пробила свод и упала близ этого самого образа. А так как он был написан маслом, то и не пострадал нисколько; там же, где она пролетела около позолоченной рамы, она своим раскаленным паром выжгла все золото, оставив один болус. Мне показалось, что кстати было написать об этом в связи с живописью маслом, чтобы видно было, как важно знать, каким образом можно защититься от подобной напасти, так как это случилось не только с этим произведением, но и со многими другими.

А фреской расписал он на углу дома, принадлежащего ныне Маттео Ботти, между мостами Карайя и Кукулиа, табернакль небольших размеров, внутри которого изображена Богоматерь с сыном на руках и коленопреклоненные святые Екатерина и Варвара, выполненные весьма изящно и тщательно. В поместье Мариньолле, принадлежащем семейству Джиролами, он написал два прекраснейших образа с Богоматерью, святым Зиновием и другими святыми, на пределлах же под ними, изобилующих мелкими фигурами, тщательно изображены истории из жития этих святых. В церкви Сан Джорджо по заказу монахинь он на стене над церковными дверьми изобразил Плач над Христом с Мариями вокруг, а ниже подобным же образом в другой люнете – Богоматерь; работа эта, выполненная в 1504 году, заслуживает большой похвалы.

В церкви Санто Спирито во Флоренции он над образом Филиппа Нерлийского, выполненным его учителем Филиппо, написал Плач над Христом, произведение, почитающееся весьма хорошим и достойным похвалы; другой же образ, изображающий святого Бернарда, менее совершенен. Под дверями ризницы он написал еще две картины на дереве: на одной – обнаженный Христос, источающий кровь из ран, с крестом на плечах, является святому папе Григорию, когда тот служит мессу в сослужении с диаконом и иподиаконом в облачении, с двумя ангелами, кадящими фимиам над телом Христовым. Ниже, в другой капелле, он изобразил также на дереве Богоматерь, св. Иеронима и св. Варфоломея. В обе эти работы он вложил труд немалый, но с каждым днем дело шло все хуже; не знаю, чему и приписать такую его напасть, ибо у бедного Рафаэля достаточно было и знаний, и прилежания, и старания, но помогало это ему мало. Надо думать, что, обремененному семейством и не имевшему достатка, ему приходилось перебиваться на повседневный заработок, а будучи к тому же человеком не слишком предприимчивым и бравшимся работать за бесценок, он поэтому постепенно все больше и больше опускался; тем не менее в его вещах всегда можно увидеть и нечто хорошее.

Для монахов в Честелло он написал в их трапезной фреской на стене большую историю, на которой изобразил чудо Иисуса Христа, насытившего пятью хлебами и двумя рыбами пять тысяч человек. А по заказу аббата деи Паники для церкви Сан Сальви за воротами Порта алла Кроче он написал образ главного алтаря с Богоматерью, св. Иоанном Гуальбертом, св. Сальви и св. Бернардом кардиналом дельи Уберти и со св. Бенедиктом аббатом; а по обеим сторонам этого образа, вставленного в богатую раму, в двух нишах – св. Крестителя, на пределле же – несколько мелкофигурных историй из жития св. Иоанна Гуальберта. В этой работе он показал себя с лучшей стороны, так как аббат этот поддержал его в нужде, пожалев его талант, и Рафаэль изобразил покровителя на пределле этого образа с натуры вместе с тогдашним генералом этого ордена.

В церкви Сан Пьеро Маджоре он написал картину на дереве по правую руку от входа в церковь, а в церкви Мурате – святого короля Сигизмунда. В церкви Сан

Бранкацио он написал фреской в обрамлении Троицу для надгробия Джироламо Федериги, изобразив его вместе с женой стоящими на коленях. В этой фреске началось его возвращение к мелочной манере. Равным образом написал он в Честелло темперой в капелле св. Себастьяна две фигуры, а именно св. Роха и св. Игнация. При въезде на мост Рубиконте, по пути на мельницу, он написал в маленькой часовенке Богоматерь, св. Лаврентия и еще одного святого.

И в конце концов он дошел до того, что брался за любую ремесленную работу и для монахинь и других женщин, вышивавших в те времена много облачений для церквей, он стал делать за бесценок рисунки светотенью и узоры с изображениями святых и священных историй. Но хотя и стал он работать хуже, все же иногда из-под руки его выходили прекраснейшие рисунки и фантазии, о чем свидетельствуют многочисленные листы, которые продавались в разных местах после смерти тех, кто по ним вышивал; много их в книге синьора начальника приюта, которые показывают, чего он стоил в рисунке. Потому-то и стали изготовлять так много облачений и узорных вышивок для церквей Флоренции и области, а также в Риме для кардиналов и епископов, вышивок, почитающихся очень красивыми. Теперь же этот способ вышивки, который применяли Паголо из Вероны, Галиено флорентинец и другие им подобные, почти позабыт, так как нашли другой способ – широкой строчки; но в нем нет той красоты и не нужна для него такая тщательность, а кроме того, он и гораздо менее прочен. Вот почему за эту свою заслугу Рафаэль, хотя бедность и причиняла ему при жизни столько невзгод и столько лишений, и заслуживает посмертной чести и признания своих талантов.

И по правде говоря, ему в работе так не посчастливилось потому, что он всегда водился с людом бедным и низким, как человек, который, опустившись, сам себя стыдится, так как в юности на него возлагались большие надежды, но потом он и сам убедился, насколько ему далеко до тех столь превосходных вещей, которые он создавал в свои юные годы. Так вот, старея, он настолько отклонился от того хорошего, что было вначале, что работы его стали неузнаваемы и, с каждым днем все больше забывая об искусстве, он дошел до того, что писал уже не только образа и картины, но и самые ничтожные вещи, да и сам чувствовал себя настолько ничтожным, что тяготился решительно всем, но больше всего своим многодетным семейством, так что и вся его искусность превратилась в беспомощность. И вот, отягощенный болезнями и нищетой, он плачевно закончил свое существование в возрасте пятидесяти восьми лет. Погребен он был братством Мизерикордиа в церкви Сан Симоне во Флоренции в 1524 году. Свою опытность он завещал многим. Так, основам искусства с детства обучался у него флорентийский живописец Бронзино, столь успешно себя проявивший под руководством флорентийского живописца Якопо да Понтормо и принесший искусству богатые плоды, как и его учитель Якопо.

Портрет Рафаэля воспроизведен по рисунку, принадлежавшему Бастьяно да Монтекарло, который также был его учеником и опытным мастером, хотя рисунком и не владел.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТОРРИДЖАНО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

Величайшую власть имеет гнев над теми, кто, пытаясь высокомерием и надменностью добиться в каком-нибудь занятии признания своего превосходства, неожиданно для себя видит, как в том же искусстве вдруг поднимается прекрасный талант, который не только их догоняет, но с течением времени намного их и опережает. И уж, конечно, для таких людей нет железа, которого они в своей ярости не готовы были разгрызть, и нет такого зла, какого они не совершили бы, если бы только могли. Ибо в своей ненависти к людям они боятся даже и того, что у тех рождаются дети, будто новорожденные так сразу и догонят их в своем мастерстве. Им не ведомо, что можно повседневно видеть, как воля, побуждаемая в незрелые годы прилежанием, упражняется в постоянном труде и бесконечно развивается, в то время как старцы, понуждаемые страхом, гордостью и тщеславием, становятся неразумными и, воображая, что делают лучше, делают хуже, а думая, что они идут вперед, пятятся назад. Ибо завистники эти из-за своего упрямства никогда не поверят совершенствованию молодого в их занятиях, как бы ясно они это ни видели. При проверке же обнаруживается, что когда и они захотят показать свои знания, то, как ни стараются, частенько показывают нам на посмешище самые нелепые вещи. И по правде сказать, если художник перейдет ту грань, когда глаз становится уже неверным и рука трясется, он вполне еще может, если только в чем-либо преуспел, давать советы тем, кто еще работает; ибо искусство живописи и скульптуры требует, чтобы дух был бодрым и дерзким, каким он бывает в том возрасте, когда кипит кровь и когда он полон жгучих желаний и жажды мирских наслаждений, самых главных наших врагов. Кто же в мирских желаниях не воздержан, пусть бежит от занятий любым искусством и любой наукой, ибо такие желания и учение не вполне совместимы. И если такие грузы тянут нас вспять на пути к мастерству, то и не удивительно, что лишь немногие так или иначе доходят до высшей ступени, ибо больше тех, кто в пылу своем с первых же шагов сбивается с пути, чем таких, кто достигает со временем заслуженной награды.

И вот, больше высокомерия, чем искусства, видим мы и во флорентийском скульпторе Торриджано, хотя он и имел много достоинств. Лоренцо-старший Медичи держал его смолоду при саде, который находился на площади Сан Марко во Флоренции и который так заставил этот великолепный гражданин древностями и хорошей скульптурой, что и лоджия, и аллеи, и все помещения были украшены отменными древними мраморными статуями и живописью и другими тому подобными вещами, созданными лучшими мастерами, когда-либо существовавшими в Италии и вне ее. Все эти вещи служили не только великолепным украшением сада, но как бы и школой и академией для молодых живописцев и скульпторов и всех других, занимавшихся рисунком, и в

особенности для благородных юношей, ибо твердой уверенностью названного Лоренцо Великолепного было, что рожденные от благородных кровей могут в любой вещи достичь совершенства легче и скорее, чем в большинстве случаев люди низкого происхождения, в которых обычно не наблюдаются ни то выражение, ни те удивительные способности, какие мы видим у чистокровных, не говоря уже о том, что неблагородным чаще всего приходится бороться с нуждой и бедностью и вследствие этого, будучи вынуждены заниматься любым ремеслом, не имеют они возможности проявить свои способности и достигнуть высших степеней превосходств.

Хорошо сказал ученейший юрист и поэт Альчато о богато одаренных людях, рожденных в бедности, которые не могут подняться до вершин превосходства потому, что бедность тянет их долу с той же непреодолимой силой, с какой крылья их таланта увлекают их ввысь:

Ut me pluma levat, sic grave mergit onus.

(Крылья вздымают вверх, но вниз меня тянет земля).

Итак, Лоренцо Великолепный всегда покровительствовал выдающимся талантам, но в особенности людям благородным, имевшим склонность к этим искусствам, и потому не удивительно, что из этой школы вышел не один, поразивший мир. Еще важнее то, что он не только оказывал поддержку на жизнь и одежду бедным, без чего они не могли бы изучать рисунок, но и одарял особыми наградами тех, кто в том или ином деле работал лучше других. И потому, соревнуясь друг с другом, молодые люди, изучавшие наши искусства, и достигали высшего превосходства, как об этом будет рассказано.

Хранителем этих древностей и руководителем этих юношей был флорентийский скульптор Бертольдо, старый и опытный мастер, бывший ученик Донато, который поэтому и производил их обучение, а равным образом надзирал за сокровищами этого сада и многочисленными собственноручными рисунками, картонами и моделями Донато, Пиппо, Мазаччо, Паоло Учелло, фра Джованни, фра Филиппо и других местных и чужеземных мастеров. И ведь и в самом деле искусствам этим можно обучиться, лишь в долгом учении воспроизводя хорошие вещи и стараясь им подражать, а кто для этого возможностей не имеет, пусть ему даже помогает сама природа, достигнет совершенства не скоро.

Возвратимся, однако, к древностям названного сада. Большая часть их погибла в 1494 году, когда Пьеро, сын названного Лоренцо, был изгнан из Флоренции, ибо все они были проданы с молотка. Тем не менее большая часть была возвращена в 1512 году великолепному Джулиано, когда он и другие из дома Медичи возвратились на родину, ныне же большая часть хранится в гардеробной герцога Козимо. И если этому поистине великолепному примеру Лоренцо всегда будут подражать князья и другие высокопоставленные особы, то это принесет им честь и славу на веки вечные, ибо кто помогает и покровительствует в их высоких начинаниях талантам прекрасным и редкостным, от которых мир получает столько красоты, чести, удобства и пользы, тот заслуживает того, чтобы жить в человеческой памяти, со славой и вечно.

В числе других, изучавших искусство рисунка в этом саду, все нижепоименованные достигли высшего превосходства: Микеланджело, сын Лодовико Буонарроти, Джованфранческо Рустичи, Торриджано Торриджани, Франческо Граначчи, Никколо ди Доменико Соджи, Лоренцо ди Креди и Джулиано Буджардини, а из иногородних Баччо из Монтелупо, Андреа Контуччи из Монте Сансовино и другие, о которых будет упомянуто в своем месте.

Торриджано же, жизнь которого мы сейчас описываем и который вместе с перечисленными выше работал в названном саду, был от природы столь надменным и гневливым, не говоря о его крепком сложении и о его нраве, жестоком и смелом, что всех остальных он постоянно обижал и поступками своими, и словами. Главным его занятием было ваяние, но тем не менее он лепил и из глины очень чисто и в очень красивой и хорошей манере. Но не мог он вынести того, чтобы кто-нибудь превзошел его в работе, и своими руками он портил то, что было сделано руками других и что по своему качеству было недостижимо для его таланта. А если другим это не нравилось, то часто прибегал он не только к словам. Особенно ненавидел он Микеланджело, и не за что другое, как только за то, что тот на его глазах прилежно изучал искусство, к тому же ему было известно, что тот тайком рисовал у себя дома и по ночам, и по праздникам, почему в саду ему все удавалось лучше, чем всем остальным, и за что он и был так обласкан Лоренцо Великолепным. Поэтому, движимый жестокой завистью, он постоянно искал случая оскорбить его делами либо словами. И вот когда однажды дело дошло у них до драки, Торриджано ударил Микеланджело кулаком по носу с такой силой, что переломил его так, что тот так и ходил всю свою жизнь с приплюснутым носом. Это стало известным Великолепному, и тот разгневался так, что если бы Торриджано не бежал из Флоренции, то был бы наверняка строго наказан.

И вот отправился он в Рим, где в то время Александр VI отстраивал башню Борджа, в которой Торриджано вместе с другими мастерами выполнил много лепных работ. После чего на деньги герцога Валентино, воевавшего в Романье, несколько молодых флорентинцев подбили Торриджано к тому, что он мгновенно из скульптора превратился в солдата и показал свою храбрость в этой самой войне. Так же вел он себя и в пизанской войне у Паоло Вителли и участвовал с Пьеро деи Медичи в битве при Гарильяно, где захватил знамя и прослыл доблестным офицером. Но в конце концов, поняв, что никогда начальником не станет, хотя бы он это и заслужил и как бы он к этому ни стремился, и что ничего он на войне не приобрел, более того, что он только напрасно потратил на нее время, он возвратился к скульптуре. Исполнив для нескольких флорентийских купцов кое-какие мелкие работы в виде маленьких мраморных и бронзовых фигур, какие можно видеть во Флоренции в домах разных граждан, а также много рисунков в смелой и хорошей манере, о которых можно судить по нескольким его собственноручным листам, хранящимся в нашей Книге наряду с другими его рисунками, сделанными им в соревновании с Микеланджело, он вышеупомянутыми купцами был отвезен в Англию, где на службе у тамошнего короля выполнил множество работ из мрамора, бронзы и дерева, соревнуясь не с одним из тамошних мастеров, и побеждал их всех, за что получил столько и такие награды, что, не будь он по гордости человеком несдержанным и неосторожным, он спокойно дожил бы до наилучшего конца. Случилось, однако, обратное.

Из Англии он переехал в Испанию, где много его работ, высоко ценившихся, рассеяно по разным местам. Между прочим, сделал он такое глиняное Распятие, что более дивного нет во всей Испании. А за городом Севильей, в монастыре братьев св. Иеронима, он сделал еще одно Распятие и кающегося св. Иеронима со своим львом, и под видом святого он изобразил старого приказчика флорентийских купцов Ботти, торговавших в Испании, а также Богоматерь с Сыном, столь прекрасную, что пришлось ему сделать еще одну такую же для герцога Аркоса, который пообещал за нее Торриджано столько, что тот решил, что на всю жизнь станет богатым. Когда работа была закончена, герцог этот дал ему столько тех монет, которые именуются мараведисами и почти что ничего не стоят, что Торриджано, которому два носильщика принесли эти деньги на дом, еще больше утвердился в своем мнении, что станет очень богатым. Но когда он пересчитал монеты и показал их одному своему флорентийскому другу с просьбой перевести на итальянский счет, оказалось, что общая сумма не достигает и тридцати дукатов. И потому, поняв, что его одурачили, охваченный величайшим гневом, он отправился туда, где находилась статуя, сделанная им для герцога, и всю ее изуродовал. После чего испанец, объявивший себя оскорбленным, обвинил Торриджано в ереси. Посадили его в тюрьму и допрашивали ежедневно, отсылая то к одному инквизитору, то к другому, и в конце концов было признано, что он заслуживает самого тяжкого наказания, которое, однако, не было приведено в исполнение, так как Торриджано из-за всего этого впал в такую мрачность, что не ел много дней и, ослабев вследствие этого до крайности, сам постепенно закончил жизнь свою. Так, воздерживаясь от пищи, спас он себя от позора, которым, как ему казалось, его покрыл вынесенный ему смертный приговор.

Работы его относятся примерно к 1515 году Рождества спасения нашего, умер же он в 1522 году.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖУЛИАНО И АНТОНИО ДА САНГАЛЛО ФЛОРЕНТИЙСКИХ АРХИТЕКТОРОВ

У Франческо, сына Паоло Джамберти, который был дельным архитектором во времена Козимо деи Медичи и много для него работал, было два сына – Джулиано и Антонио, отданных им в обучение искусству резьбы по дереву. Одного из них, Джулиано, названный Франческо устроил у деревообделочника Франчоне, человека способного, занимавшегося и резьбой по дереву, и перспективой, с которым он очень дружил, так как они вместе выполняли много заказов и по резьбе, и по архитектуре для Лоренцо деи Медичи. И Джулиано так хорошо изучил все, чему его обучал Франчоне, что и теперь, когда так много новых перспективных работ, нельзя не удивляться, глядя на резьбу и на перспективы, которые он позднее самостоятельно выполнил для хора пизанского собора.

И вот, когда Джулиано еще только изучал рисунок, а молодая кровь в нем кипела, войско герцога Калабрийского, синьора, ненавидевшего Лоренцо деи Медичи, осадило Кастеллану, чтобы захватить это владение у флорентийской Синьории, а если удастся, добиться осуществления какого-нибудь и более крупного своего замысла. Поэтому, так как Лоренцо Великолепному необходимо было послать в Кастеллану инженера для возведения валов и бастионов, а также для надзора над артиллерией и для управления ею, что в то время мало кто умел делать, он послал туда Джулиано как человека, наиболее к этому способного, ловкого и расторопного, а также и потому, что он знал его как сына Франческо, преданного слуги дома Медичи. Прибыв в Кастеллану, Джулиано укрепил это место изнутри и снаружи прочными стенами и валами и снабдил всем необходимым для обороны. А затем, когда он увидел, как люди сторонятся артиллерии и лишь с опаской ее передвигают и заряжают и из нее стреляют, он с жаром взялся за это дело и усовершенствовал его так, что с тех пор это уже никому вреда не приносило, в то время как раньше были убиты многие, которые по своему недомыслию не сумели при выстреле оградить себя от отдачи. Когда же Джулиано взял артиллерию в свое ведение, он проявил при обращении с ней и при стрельбе такую разумность, что напугал войска герцога до того, что из-за этого и других затруднений они предпочли пойти на соглашение и оттуда убраться, за что Джулиано удостоился во Флоренции немалых милостей от Лоренцо, который неизменно оказывал ему и привет, и ласку.

Между тем, занявшись и архитектурой, он начал первый двор в монастыре Честелло, выстроив ту часть его, которую мы видим и сейчас, в ионическом ордере, с капителями, венчающими колонны волютами, свисающими своими завитками до шейки, которой заканчивается ствол, и сделав под иониками и бусами фриз, высотой в треть диаметра той же колонны. Капители эти воспроизводили очень древнюю мраморную капитель, найденную в Фьезоле мессером Леонардо Салутати, местным епископом,

хранившим ее одно время вместе с другими древностями в своем доме и саду, где он проживал, насупротив Санта Агата, по дороге в Сан Галло, а теперь эта капитель находится у мессера Джованбаттисты деи Рикасоли, пистойского епископа, и очень ценится за красоту и разнообразие, ибо среди древностей нет другой ей подобной. Двор же этот так и остался недостроенным, так как в то время у монахов не хватило на него средств.

Между тем Лоренцо задумал строительство в Поджо а Кайано, местности между Флоренцией и Пистойей, и заказал несколько моделей Франчоне и другим, а так как Джулиано пользовался все большим его вниманием, он заказал и ему модель, которая отвечала бы его замыслу. И тот сделал ее настолько иной и отличной по виду от других и настолько близкой к выдумке Лоренцо, что тот тотчас же приступил к ее осуществлению, признав ее лучшей из всех, а так как она нравилась ему всех больше, он и средства на нее отпускал ему без задержек. Лоренцо пожелал перекрыть большую залу этого дворца сводом, именуемым нами цилиндрическим, но не верил, что его можно вывести над пролетом такой ширины, и тогда Джулиано, строивший во Флоренции свой собственный дом, устроил в его зале точно такой же свод, чтобы показать, что может выполнить волю Лоренцо Великолепного, после чего он благополучно вывел свод и в Поджо.

Между тем слава его возросла настолько, что по просьбе герцога Калабрийского и при посредничестве Лоренцо Великолепного он сделал модель дворца, который должен был быть выстроен в Неаполе, на что потратил много времени. И когда он над этим работал, начальник замка в Остии, который тогда был епископом делла Ровере, а с течением времени стал папой Юлием II, пожелал достроить и привести в добрый порядок эту крепость, а так как слава Джулиано дошла и до него, он послал за ним во Флоренцию и, назначив ему хорошее содержание, продержал его у себя два года, чтобы он устроил там все необходимые удобства, на какие только способно было его искусство. А для того чтобы модель Калабрийского герцога от этого не пострадала и вовремя была закончена, Джулиано оставил указания брату Антонио, как ее закончить, и тот старательно продолжал работу и завершил ее, так как и он был достаточно и не менее, чем Джулиано, силен в этом искусстве. Но Лоренцо-старший посоветовал Джулиано самому поднести свою модель и рассказать о всех трудностях, которые он в ней преодолел. Поэтому Джулиано отправился в Неаполь и поднес там свою работу и принят он там был с почестями, так как все были не менее поражены отменной вежливостью пославшего его Лоренцо Великолепного, чем удивлены мастерством, с каким была сделана модель, понравившаяся настолько, что спешно приступили к строительству возле Кастельнуово.

Пробыв некоторое время в Неаполе, Джулиано испросил у герцога разрешения возвратиться во Флоренцию, а от короля он получил в подарок коней и одежду и в числе прочего серебряную чашу, наполненную несколькими сотнями дукатов, от которых, однако, он отказался, говоря, что служит господину, не нуждающемуся ни в золоте, ни в серебре, и что если его все же хотят одарить или как-нибудь вознаградить в знак того, что он там побывал, пусть король подарит ему что-нибудь из своих древностей по собственному выбору. На что король из-за любви к Лоренцо Великолепному и за заслуги Джулиано, проявив большую щедрость, соблаговолил на это согласиться и подарил ему голову императора Адриана, ту, что ныне над воротами сада дома Медичи, и следующие круглые мраморы: обнаженную женщину больше натуры и спящего Купидона. Джулиано же отослал их в подарок Лоренцо Великолепному, доставив ему этим безмерную радость, и тот никогда не переставал расхваливать поступок щедрого художника, отказавшегося от золота и серебра ради искусства, на что пошли бы немногие. Ныне Купидон этот находится в гардеробной герцога Козимо.

Когда же Джулиано возвратился во Флоренцию, он был весьма милостиво принят Лоренцо Великолепным, вздумавшим в угоду ученейшему брату Мариано из Гиниццано, ордена братьев-отшельников св. Августина, выстроить для него за воротами Сангалло монастырь на сто монахов, модели для которого были сделаны многими архитекторами, но строить который в конце концов начали по модели Джулиано, почему Лоренцо и стал по этой работе именовать его Джулиано да Сангалло. И вот Джулиано, слыша, что все его называют Сангалло, и говорит как-то в шутку Лоренцо: «Это вы виноваты, что меня называют Сангалло, из-за вас я лишился имени древнего рода. Я-то думал, что его древность выдвинет меня вперед, а вместо этого я пошел назад». На что Лоренцо ответил ему, что, вернее, ему хотелось, чтобы он за свои заслуги начал новый род, не завися от других, чем Джулиано и удовлетворился.

Между тем продолжалось строительство Сангалло и других построек для Лоренцо, но из-за его смерти закончены они не были, постройка же в Сангалло некоторое время еще простояла. Но уже в 1530 году при осаде Флоренции она была разрушена и сметена с лица земли вместе со всем предместьем, вся площадь которого была завалена обломками прекраснейших сооружений, ныне же от дома, от церкви и от монастыря не осталось ни следа.

В это время приключилась смерть неаполитанского короля, и во Флоренцию возвратился Джулиано Гонди, богатейший флорентийский купец. Напротив Сан Фиренце, там, где держали львов, он заказал выстроить дворец с рустованным фасадом Джулиано, с которым он близко подружился во время пребывания последнего в Неаполе. Дворец этот должен был занимать целый угол площади и выходить на старую Меркатанцию, однако из-за смерти Гонди строительство приостановилось. В этом дворце Джулиано устроил, между прочим, камин, богато украшенный резьбой и отличавшийся таким разнообразием в своей композиции, такой красотой и таким обилием фигур, что подобного ему до той поры и не видывали. Он же выстроил дворец для одного венецианца в Камерате, за воротами в Пинти, а также много домов для частных граждан, упоминать которые не стоит. А когда Лоренцо Великолепный ради общественной пользы и ради украшения государства, а также, дабы увековечить и прославить себя в не меньшей степени, чем ему это удавалось раньше, задумал укрепить Поджо Империале, что под Поджибонси на римской дороге, с тем чтобы выстроить там город, он решил не приступать к его проектированию без совета и проекта Джулиано, а потому именно Джулиано и начал это знаменитейшее строительство, где он создал те замечательные по прочности и по красоте укрепления, которые мы видим и ныне.

Все эти работы так его прославили, что он через Лоренцо был затем приглашен миланским герцогом в Милан, чтобы сделать для него модель дворца. И там Джулиано был осыпан герцогом почестями не меньше, чем был почтен ранее королем, когда был приглашен им в Неаполь. Ибо когда модель от имени Лоренцо была поднесена герцогу, тот пришел в изумление и восторг, увидя порядок и расположение стольких прекрасных его украшений и то, с какими изяществом и искусством они были распределены по своим местам. И по этой причине, после того как все необходимое было заготовлено, тотчас же приступили к строительству. В этом городе вместе находились и Джулиано, и Леонардо да Винчи, оба работавшие у герцога. А так как Леонардо сам рассказывал ему о том, как он собирался отливать своего коня, Джулиано получил точнейшие сведения об этом произведении, которое было разбито на куски после нашествия французов, почему конь и не был закончен, как не мог быть закончен и дворец.

Когда Джулиано возвратился во Флоренцию, он обнаружил, что его брат Антонио, помогавший ему делать модели, стал таким превосходным мастером, что в то время не было никого, кто работал бы и резал бы по дереву лучше его, в особенности

же большие деревянные распятия, о чем свидетельствует то Распятие, что над главным алтарем флорентийской Аннунциаты, а также то, что хранят у себя монахи Сангалло в церкви Сан Якопо тра и Фосси, и то, что находится в сообществе Скальцо, и все они считаются отличнейшими. Но он отвлек его от этого дела и заставил заниматься совместно с ним архитектурой, так как был завален заказами как частными, так и общественными. И вот случилось то, что случается постоянно, а именно, что судьба, враждебная таланту, лишила своей поддержки всех талантливых людей, возлагавших свои надежды на Лоренцо деи Медичи, кончина которого причинила ущерб не только талантливым художникам и его отечеству, но и всей Италии, а вместе с другими одаренными людьми безутешным остался Джулиано и переселился с горя в Прато, близ Флоренции, где построил храм Санта Мариа делле Карчери, так как во Флоренции приостановилось все строительство, как общественное, так и частное. В Прато же он безвыездно прожил три года, справляясь, как мог, с нуждой, невзгодами и горем.

После этого, когда понадобилось сделать новое перекрытие в церкви Богоматери в Лорето, а также возвести над ней купол, в свое время начатый, но незаконченный Джулиано да Майано, те, кому надлежало этим ведать, усомнились, выдержат ли ее слабые столбы такую нагрузку. И потому они написали Джулиано, не приедет ли он взглянуть на эту работу. Он же, как человек решительный и опытный, приехал туда и доказал им, что свод может быть с легкостью выведен и что он смело за это возьмется, и привел им столько доводов и такие, что работы ему и были поручены. Получив этот заказ, он приостановил работы в Прато и с теми же мастерами-строителями и каменщиками переехал в Лорето. А для того чтобы каменная кладка этой постройки обладала должной прочностью и устойчивостью и сохраняла свою форму, а также прочно схватывалась, он послал в Рим за пуццоланой и, замешав с ней всю известь, выложил на ней каждый камень, и так к концу трехлетнего срока работа эта была закончена и после снятия лесов обнаружила свое совершенство.

Затем он отправился в Рим, где для папы Александра VI восстановил пришедшее в ветхость перекрытие церкви Санта Мариа Маджоре и сделал тот потолок, который мы и сейчас там видим. А так как он работал для папского двора, епископ делла Ровере, ставший кардиналом Сан Пьетро ин Винкола и подружившийся с Джулиано еще в бытность свою начальником замка в Остии, заказал ему модель дворца Сан Пьетро ин Винкола, а вскоре после этого пожелал выстроить дворец и у себя на родине в Савоне, равным образом по проекту и в присутствии Джулиано. Но поехать туда тому было затруднительно, поскольку потолок не был еще готов и папа Александр не хотел, чтобы он отлучался. Поэтому он поручил закончить его своему брату Антонио, который, будучи человеком способным и мастером на все руки, а также уже привыкшим работать при папском дворе, поступил на службу к папе, который весьма сильно его полюбил, что и доказал, когда захотел перестроить и укрепить на манер замка мавзолей Адриана, именуемый ныне замком св. Ангела: предприятие же это и было поручено Антонио. Тогда-то и были устроены те нижние бастионы, рвы и другие укрепления, которые мы видим в настоящее время. Работа эта сильно возвысила его в глазах папы и его сына герцога Валентино, и по этой причине он же выстроил и ныне существующую крепость в Чивита Кастеллана. И, таким образом, при жизни этого первосвященника он строил для него беспрерывно и, работая на него, он не только получал от него награды, но и пользовался у него большим уважением.

Джулиано уже сильно продвинул строительство в Савоне, когда кардинал по некоторым своим надобностям собрался обратно в Рим и, оставив многочисленных мастеров кончать постройку по указаниям и проекту Джулиано, увез его с собой в Рим, и тот на эту поездку согласился охотно, так как ему хотелось повидать Антонио и его работы. Они пробыли там несколько месяцев, пока кардинал, навлекший на себя немилость папы, не покинул Рим, чтобы не попасть в тюрьму, а вместе с ним уехал и постоянный его спутник Джулиано. Когда же они приехали в Савону, оказалось, что число мастеров-каменщиков и других художников, участвовавших в строительстве, сильно возросло. Однако слухи о вражде папы и кардинала становились с каждым днем все сильнее, и не прошло и много времени, как последний уехал в Авиньон, где модель дворца, сделанную для него Джулиано, он поднес в подарок королю, а модель эта была чудесной, очень богато украшенной и весьма удобной для размещения всего двора. Когда Джулиано подносил модель, королевский двор находился в Лионе, и она так понравилась королю и он настолько ею дорожил, что щедро его наградил, осыпал безмерными похвалами и много милостей оказал и кардиналу, находившемуся в Авиньоне. В это время они получили сообщение о том, что дворец в Савоне был уже близок к завершению, и потому кардинал пожелал, чтобы Джулиано взглянул на работу. Вот почему Джулиано и отправился в Савону и не пробыл там много времени, как строительство было совершенно закончено. И тогда Джулиано захотелось во Флоренцию, где он долгое время не был, и он отправился в путь вместе с мастерами. Это было, когда французский король вернул свободу Пизе и война флорентинцев с пизанцами еще не окончилась. Джулиано получил для проезда пропуск в Лукке, так как сильно опасался пизанских солдат. И все же, когда они проезжали близ Альтопашо, пизанцы взяли их в плен, пренебрегая и пропуском, и всем остальным, и продержали его в Пизе шесть месяцев, установив за него выкуп в триста дукатов, и только когда они были уплачены, возвратился он во Флоренцию. Антонио прослышал об этом в Риме, и ему захотелось повидать родину и брата, и, получив разрешение, он уехал из Рима и мимоездом составил герцогу Валентино проект крепости в Монтефьясконе. Во Флоренцию он приехал в 1503 году, где братья радостно встретились.

В это время умер папа Александр VI и его наследником стал Пий III, проживший недолго. И тогда первосвященником был избран кардинал Сан Пьетро ин Винкола, получивший имя папы Юлия II. Это очень обрадовало Джулиано, служившего ему долгое время, и потому решил он поехать приложиться к его туфле. По приезде в Рим он был там встречен с радостью и осыпан ласками и тотчас же был назначен исполнителем первых своих построек, воздвигнутых им до приезда Браманте.

Антонио же, оставшийся во Флоренции при гонфалоньере Пьеро Содерини, в отсутствие Джулиано продолжал строительство Поджо Империале, куда отсылались на работы все пизанские пленные, чтобы скорее закончить постройку. А так как во время событий в Ареццо была разрушена старая крепость, то Антонио сделал модель новой по согласованности с Джулиано, который для этого приехал из Рима и тотчас вернулся туда обратно. Работа эта послужила причиной тому, что Антонио был назначен флорентийской коммуной архитектором всех крепостных сооружений.

Когда Джулиано возвратился в Рим, там обсуждали, поручить ли божественному Микеланджело Буонарроти гробницу Юлия. Джулиано поддерживал папу в этом замысле, добавляя, что, по его мнению, для этого сооружения следовало бы выстроить отдельную капеллу, а не помещать его в старом Сан Пьетро, где и места не было, а такая капелла придала бы гробнице еще большее совершенство. Многие архитекторы уже начали делать рисунки, но постепенно этому делу перестали придавать значение и, вместо того чтобы строить капеллу, занялись они строительством нового Сан Пьетро.

Случилось тогда быть в Риме и приехавшему из Ломбардии архитектору Браманте из Кастель Дуранте, который начал действовать, применяя самые необыкновенные способы и ухищрения так, что, имея на своей стороне Бальдассаре Перуцци, Рафаэля Урбинского и других архитекторов, все дело запутал. И тогда после продолжительных обсуждений все строительство было передано ему (так он умел действовать) как обладающему наибольшим вкусом, наилучшими способностями и наибольшей изобретательностью.

Джулиано, рассердившись и чувствуя себя обиженным папой, которому он служил так верно, когда тот занимал менее высокое положение и обещал передать ему и это строительство, подал в отставку. И несмотря на то, что он был назначен помощником Браманте в других постройках, сооружавшихся в Риме, он оттуда уехал и возвратился во Флоренцию со многими папскими дарами. Его возвращению очень обрадовался Пьеро Содерини, который тотчас же предложил ему работу. Но не прошло и полугода, как он получил письмо от мессера Бартоломео делла Ровере, племянника папы и кума Джулиано, в котором тот писал от имени его святейшества, что лучше было бы для него возвратиться в Рим. Но Джулиано невозможно было сломить ни договорами, ни посулами, так как он считал себя оскорбленным папой. Однако после того, как Пьеро Содерини написали, чтобы он во что бы то ни стало прислал Джулиано в Рим, поскольку его святейшество желает укрепить круглую башню, начатую Николаем V, а также укрепить Борго, Бельведер и другие строения, Содерини в конце концов удалось уговорить Джулиано, и тот поехал в Рим, где был принят папой благосклонно и со многими дарами.

После этого папа отправился в Болонью, откуда были изгнаны Бентивольо, и по совету Джулиано решил заказать Микеланджело Буонарроти бронзовую фигуру папы, что и было сделано, как будет рассказано в жизнеописании Микеланджело. Джулиано сопровождал папу равным образом и в Мирандолу и, после ее взятия, перенеся много невзгод и лишений, вместе с папским двором возвратился в Рим. А так как папа вбил себе в голову изгнать французов из Италии и безумие это его еще не оставляло, он попытался вырвать из рук Пьеро Содерини власть над Флоренцией, так как он был ему немалой помехой в его намерениях. И так как по этим причинам папа отвлекался от строительства, запутавшись в войнах, Джулиано, чувствуя уже усталость, решил просить у папы отставки, видя, что тот занимается строительством одного только Сан Пьетро, да и то еле-еле. Когда же папа гневно ему ответил: «Ты думаешь, не найдутся другие Джулиано да Сангалло?», Джулиано ему возразил, что равных ему по верности и по преданности никогда не найдется, но что он, конечно, найдет князей более твердых в своих обещаниях, чем был по отношению к нему папа. В конце концов, не дав ему отставки, папа сказал, что поговорит об этом в другой раз.

К тому времени Браманте уже вызвал в Рим Рафаэля Урбинского и устроил его расписывать папские апартаменты. Когда же Джулиано увидел, как нравятся эти росписи папе, и прослышал, что папа хочет расписать и потолок капеллы своего дяди Сикста, он заговорил с ним о Микеланджело, добавив, что тот в свое время уже сделал в Болонье его бронзовую статую. Это папе понравилось, и он послал за Микеланджело, а когда тот прибыл в Рим, заказал ему потолок названной капеллы. А когда через некоторое время Джулиано снова явился к папе просить об отставке, его святейшество, видя его твердое решение, милостиво дозволил ему вернуться во Флоренцию. Благословив его, он подарил ему кошелек из красного атласа с пятьюстами скудо, добавив, что теперь он может вернуться на отдых восвояси и что он всегда останется к нему благосклонным.

И вот, приложившись к святой туфле, Джулиано возвратился во Флоренцию как раз в то время, когда Пиза была окружена и осаждена флорентийским войском, и не успел он вернуться, как Пьеро Содерини, приняв его, тотчас же послал его на поле боя к начальникам, которые никак не могли помешать пизанцам переправлять в Пизу продовольствие по течению Арно. Джулиано, решив, что в более подходящее время следует устроить мост на лодках, вернулся во Флоренцию, а когда наступила весна, отправился под Пизу, захватив с собой своего брата Антонио. И там они навели мост, который оказался вещью весьма хитроумной, ибо, опускаясь и поднимаясь, он сам себя защищал от половодья и оставался невредимым, будучи прочно укреплен цепями, и дал возможность начальникам сделать то, чего они добивались, осаждая Пизу и со стороны Арно по пути к морю; и пизанцы, не находя более выхода из своего бедственного положения, принуждены были пойти на соглашение с флорентинцами и сдались. Вскоре после этого тот же самый Пьеро Содерини снова послал Джулиано в Пизу с огромным количеством мастеров, где они с необычайной быстротой выстроили укрепления, те, что и ныне у ворот Сан Марко, да и самые ворота в дорическом ордере.

И в то время как Джулиано занимался этим делом, а было это до 1512 года, Антонио разъезжал по всему государству, осматривая и восстанавливая крепости и другие общественные сооружения. Когда же после этого с согласия того же папы Юлия во Флоренции была восстановлена власть рода Медичи, изгнанного после прихода в Италию французского короля Карла VIII, а Пьеро Содерини из дворца был удален, Медичи признали прежнюю службу Джулиано и Антонио этому славнейшему роду. Когда же вскоре после кончины Юлия II папой стал кардинал Джованни деи Медичи, Джулиано снова пришлось перебираться в Рим, где вскоре после этого умер и Браманте, и надзор за строительством Сан Пьетро намеревались передать Джулиано. Но изнуренный трудами и удрученный старостью и мучившей его каменной болезнью, он с разрешения его святейшества возвратился во Флоренцию, а должность та была передана прелестнейшему Рафаэлю Урбинскому; Джулиано же, прожив еще два года, был своим недугом доведен до того, что умер 74 лет, в 1517 году, оставив имя миру, тело земле, а душу Богу.

Уходя, он оставил в скорби великой нежно любившего его Антонио и сына по имени Франческо, который уже занимался скульптурой, хотя был еще в весьма нежном возрасте.

Франческо этот, благоговейно сохранивший и поныне все, оставшееся от своих стариков, помимо многих других скульптурных и архитектурных работ во Флоренции и других местах исполнил для церкви Орсанмикеле мраморную Мадонну с сыном на руках у святой Анны на коленях. Это произведение, состоящее из круглых фигур и высеченное из цельного камня, считалось и считается прекрасным. Им же изваяна по поручению папы Климента в монастыре Монтекассино гробница Пьеро деи Медичи, а также многие другие работы, о которых не упоминаю, так как названный Франческо еще жив.

Антонио же, чувствуя себя после смерти Джулиано неважно, сделал два больших деревянных распятия, одно из которых было отослано в Испанию, другое же, по распоряжению вице-канцлера, кардиналу Джулио деи Медичи, во Флоренцию. После этого, когда решено было строить крепость в Ливорно, Антонио был послан туда кардиналом деи Медичи для составления проекта, что он и сделал; впрочем, впоследствии проект был осуществлен не полностью и совсем не так, как его Антонио задумал. Далее, когда монтепульчанцы постановили по случаю чудес, совершенных образом Богоматери, соорудить храм, пожертвовав на него огромнейшие деньги, Антонио сделал модель и был назначен начальником строительства, которое и посещал дважды в год. Храм этот мы видим сейчас доведенным до последнего совершенства талантом Антонио, создавшего поистине прекраснейшую и разнообразную композицию. Весь камень там высечен из одной скалы и отливает белым наподобие травертина, а расположено произведение это за воротами Сан Бьяджо, по правую руку, на полпути как подниматься на холм.

Тогда же он начал строить дворец для Антонио ди Монте, кардинала святой Пракседии, в местечке Монте Сан Совино, а другой для него же он выстроил в Монтепульчано, сооружения, выполненные и отделанные с исключительным изяществом. Он выстроил ордерную лоджию со стороны домов братьев-сервитов на их площади по образцу ордера лоджии Инноченти. А в Ареццо он сделал модели нефов для церкви Ностра Донна делле Лакриме, которая была очень плохо задумана, так как не вязалась с первоначальной постройкой, а арки на торцах не попадали на середину этих торцов. Он сделал также модель церкви Мадонны в Кортоне, которая, как мне кажется, осуществлена не была. Во время осады он был использован для постройки укреплений и бастионов внутри города, и в этом деле помощником его был Франческо, его племянник.

После того как еще при жизни Джулиано, брата Антонио, на площади был установлен гигант Микеланджело и когда должны были туда доставить и другого, выполненного Баччо Бандинелли, было поручено Антонио доставить невредимым второго гиганта, и, взяв себе в помощники Баччо д'Аньоло, он при помощи очень прочных приспособлений доставил его невредимым и поставил на цоколь, устроенный для этого случая. В последние годы, когда он стал уже старым, он занимался одним только сельским хозяйством, в котором разбирался очень хорошо. А затем, когда из-за старости не смог уже больше выносить мирские тяготы, в 1534 году отдал душу Богу и нашел упокоение вместе с братом Джулиано в церкви Санта Мариа Новелла, в гробнице семьи Джамберти.

Дивные творения обоих этих братьев будут свидетельствовать миру о чудном их таланте, о честности их жизни и нравов и об их деяниях, получивших всеобщее признание. Джулиано и Антонио оставили в наследство искусству архитектуры способы тосканского строительства в формах, лучших, чем те, что до них применяли другие; завещали они и дорический ордер с лучшими размерами и соразмерностями, отвечающими взглядам и правилам Витрувия, которые раньше не соблюдались. Во Флоренции в своих домах они собрали бесчисленное множество прекраснейших древних мраморов, украшавших и украшающих Флоренцию не меньше, чем они украшали самих себя и украшали собою искусство. Джулиано вывез из Рима искусство выводить своды из материала, допускающего их порезку, о чем свидетельствуют одно из помещений в его доме и свод в большой зале в Поджо-а-Кайано, который можно видеть и ныне. Их трудам следует отдать должное, ибо они укрепляли флорентийские владения и украшали город, а во многих странах, где они работали, прославили Флоренцию и гений тосканцев, и потому для почтения их памяти и были сложены следующие стихи:

Cedite Romani structores, cedite Graii, Artis,

Vitmvi, tu quoque cede parens.

Etmscos celebrare vires, testudinis arcus,

Uma, tholus, statuae, templa, domu.

(Зодчие Рима, увы, меркнут, померкли и греки.

Даже Витрувий померк – зодчества славный отец;

Все в искусстве теперь славят потомков этрусков:

Статуи – храмов краса, своды их и купола).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ РАФАЭЛЯ ИЗ УРБИНО ЖИВОПИСЦА И АРХИТЕКТОРА

Сколь велики милость и щедрость, проявляемые небом, когда оно сосредоточивает иной раз в одном лице бесконечные богатства своих сокровищ и все те благодеяния и ценнейшие дары, которые оно обычно в течение долгого времени распределяет между многими людьми, ясно видно на примере Рафаэля Санцио из Урбино, чьи выдающиеся достижения ни в чем не уступали его личному обаянию. Он был от природы одарен той скромностью и той добротой, которые нередко обнаруживаются в тех, у кого некая благородная человечность их натуры, больше чем у других, блистает в прекраснейшей оправе ласковой приветливости, одинаково приятной и отрадной для любого человека и при любых обстоятельствах. Природа именно его и принесла в дар миру в то время, когда, побежденная искусством в лице Микеланджело Буонарроти, она в лице Рафаэля пожелала быть побежденной не только искусством, но и добронравием. И в самом деле, поскольку большая часть художников, живших до него, были наделяемы ею своего рода безумием или неистовством и она создавала из них не только людей одержимых и отрешенных от жизни, но и сплошь да рядом в них больше проявлялись теневые и мрачные черты пороков, чем сияние и блеск тех добродетелей, которые делают людей причастными к бессмертию, постольку, наоборот, справедливость требовала, чтобы по велению той же природы в Рафаэле воссияли во всем своем блеске и в сопровождении столь великого обаяния, усердия, красоты, скромности и высшего добронравия все те наиболее ценные душевные добродетели, которые в полной мере могли бы искупить любой, даже самый безобразный порок и смыть любое, даже самое темное пятно. Вот почему можно с уверенностью утверждать, что все люди, являющиеся обладателями столь же ценных даров, какие обнаружились в Рафаэле из Урбино, – не просто люди, но, если только дозволено так выражаться, – смертные боги, и что все те, кто на этом свете своими творениями вписал свое имя на скрижалях славы, могут в той же мере питать надежду на получение в будущей жизни достойной награды за свои труды и заслуги.

Родился же Рафаэль в именитейшем итальянском городе Урбино в три часа ночи в страстную пятницу 1483 года от некоего Джованни деи Санти, живописца не слишком выдающегося, но человека одаренного и способного направлять детей по верному пути, которому, однако, не повезло, так как смолоду никто ему этого пути не указал. Джованни знал, насколько важно выхаживать детей на молоке собственной матери, а не кормилицы, а потому, когда у него родился Рафаэль, которого он окрестил этим именем ради доброго предзнаменования, и, не имея в то время других детей, как не имел их и впоследствии, он предпочел, чтобы жена его сама выкормила своего сына и чтобы младенец, оставаясь в родном доме, с самого нежного возраста научился отцовским нравам, а не привычкам и предрассудкам, приобретаемым в домах сельских жителей и простонародья, людей не столь благородных и грубых. А когда мальчик подрос, отец стал упражнять его в живописи, обнаружив в нем большую склонность к этому искусству и прекраснейшее дарование. Не прошло и много лет, как Рафаэль, будучи еще совсем юнцом, оказался отличным помощником во многих работах, которые Джованни выполнял для государства Урбинского.

Наконец, когда этот примерный и любящий отец убедился в том, что сын его, оставаясь при нем, мало что мог от него еще получить, он решил поместить его к Пьетро Перуджино, который, как ему говорили, занимал в то время первое место среди живописцев. Поэтому, отправившись в Перуджу, но не застав там Пьетро, он, чтобы зря его не дожидаться, принялся за работу над разными заказами для церкви Сан Франческо. Когда же Пьетро вернулся из Рима, Джованни, будучи человеком воспитанным и обходительным, с ним подружился и, улучив самое, как ему казалось, подходящее для этого время, высказал ему свое пожелание в наиболее вежливых выражениях, на какие он только был способен. И вот Пьетро, который отличался исключительной любознательностью и был к тому же ценителем выдающихся талантов, принял к себе Рафаэля, а Джованни, вне себя от радости, вернулся в Урбино и, взяв с собой мальчика, что не обошлось без обильных слез нежно любившей его матери, привез его в Перуджу, где Пьетро, увидев, как рисует Рафаэль, и убедившись в его отличном поведении и воспитании, составил себе о нем то суждение, истинность которого само время впоследствии в полной мере и доказало.

В высшей степени примечательно, что Рафаэль, изучив манеру Перуджино, подражал ей настолько точно и решительно во всем, что его копии невозможно было отличить от оригиналов его учителя и нельзя было установить никакой разницы между его вещами и вещами Пьетро. Об этом ясно свидетельствуют в той же церкви Сан Франческо в Перудже фигуры, написанные им маслом на дереве для госпожи Магдалины дельи Одди, а именно вознесенная Богоматерь и венчающий ее Иисус Христос, внизу же вокруг гробницы – двенадцать апостолов, созерцающих небесное видение, а в мелкофигурной пределле, находящейся под образом, в разбитой на три сцены – Богоматерь, принимающая благую весть от ангела, волхвы, поклоняющиеся Христу, и он же во храме на руках Симеона. Вещь эта выполнена поистине с предельным умением, и всякий, непривычный к этой манере, был бы твердо уверен в том, что картина написана рукой Пьетро, в то время как она, без сомнения, написана рукой Рафаэля. Закончив это произведение и после того, как Пьетро вернулся по своим делам во Флоренцию, Рафаэль покинул Перуджу и отправился вместе с некоторыми друзьями в Читта ди Кастелло, где он в той же манере написал на дереве образ для церкви Сант Агостино, а также для церкви Сан Доменико образ с изображением Распятия, который, не будь на нем его подписи, всякий принял бы за произведение Перуджино, а не Рафаэля. В церкви Сан Франческо, опять-таки в том же городе, он на небольшой доске изобразил Обручение Богоматери, в котором отчетливо сказалось возросшее мастерство Рафаэля, до тонкости усовершенствовавшего и превзошедшего манеру Перуджино. В этом произведении имеется перспективное изображение храма, построенное с такой любовью, что диву даешься при виде тех трудностей, которые преодолевал автор, добиваясь решения этой задачи.

Между тем, в то время как Рафаэль, следуя этой манере, уже приобрел величайшую известность, папа Пий II заказал роспись библиотеки при Сиенском соборе Пинтуриккио, который, будучи другом Рафаэля и зная его, как превосходного рисовальщика, взял его с собой в Сиену, где Рафаэль и выполнил для него несколько рисунков и картонов для этого заказа. Причина же, почему он этой работы не продолжил, заключалась в том, что, находясь в Сиене, он слышал, как некоторые живописцы с величайшими похвалами отзывались о картоне с великолепнейшей группой коней, нарисованной Леонардо да Винчи во Флоренции в Папской зале и предназначавшейся для дворца Синьории, а также о еще более совершенных обнаженных фигурах, которые, соревнуясь с Леонардо, сделал Микеланджело Буонарроти. Движимый своей неизменной любовью к всему совершенному в искусстве, Рафаэль разгорелся таким желанием, что, отложив всякое попечение о работе, о пользе и о выгоде, оказался во Флоренции.

А так как по прибытии туда город понравился ему не меньше, чем эти самые произведения, показавшиеся ему божественными, он решил некоторое время там пожить. И там подружился он с некоторыми живописцами, в том числе с Ридольфо Гирландайо, Аристотелем Сангалло и другими; он в городе был в большом почете и, в частности, у Таддео Таддеи, который, питая неизменную любовь ко всем людям творческого склада, пожелал видеть его постоянным гостем у себя дома и за своим столом. Рафаэль же, который был воплощением благородства, не уступая ему в любезности, написал для него две картины, в которых отчасти сказывается его первая перуджиновская манера, отчасти же другая, которую Рафаэль выработал и усвоил себе впоследствии и которая значительно лучше, как об этом будет сказано ниже. Обе картины и по сию пору находятся в доме наследников означенного Таддео. Величайшая дружба связывала Рафаэля и с Лоренцо Нази, для которого, только в эти дни поженившегося, он написал картину с изображением младенца Христа, стоящего у колен Богоматери, и молодого св. Иоанна, весело протягивающего ему птичку, к величайшей радости и к величайшему удовольствию и того и другого. Оба они образуют группу, полную какой-то ребячливой простоты и в то же время глубокого чувства, не говоря о том, что они так хорошо выполнены в цвете и так тщательно выписаны, что кажутся состоящими из живой плоти, а не сделанными при помощи красок и рисунка. Это же относится и к Богоматери с ее благостным и поистине божественным выражением лица, да и в целом – и луг, и дубрава, и все прочее в этом произведении в высшей степени прекрасно. Картина эта хранилась Лоренцо Нази при жизни его с величайшим благоговением, как в память Рафаэля, бывшего его ближайшим другом, так и ради достоинства и совершенства самого произведения, которое, однако, чуть не погибло 17 ноября 1548 года, когда от обвала горы Сан Джорджо обрушились вместе с соседними домами и дом самого Лоренцо и роскошнейшие великолепные дома наследников Марко дель Неро. Однако Баттиста, сын означенного Лоренцо и величайший ценитель искусства, обнаружив части картины в мусоре развалин, приказал воссоединить их как можно лучше.

По окончании этих работ Рафаэль был вынужден покинуть Флоренцию и вернуться в Урбино, где, за смертью матери и отца его Джованни, все его имущество оставалось без присмотра. И вот, в бытность свою в Урбино, он написал для Гвидобальдо, военачальника у флорентинцев, две маленькие, но прекраснейшие картины во второй своей манере, которые находятся и поныне у светлейшего и превосходительнейшего Гвидобальдо, герцога Урбинского. Для него же он выполнил небольшую картину с изображением Христа, молящегося в саду, и трех апостолов, уснувших неподалеку от него. Картина эта настолько выписана, что нельзя представить себе миниатюры лучше и иначе написанной. Она долгое время находилась у Франческо Мариа, герцога Урбинского, а затем была подарена его супругой, светлейшей синьорой Леонорой, отцу Паоло Джустиниани и отцу Пьетро Квирини, венецианцам по происхождению и отшельникам святой пустыни камальдульского ордена, которые с той поры и хранили ее как редчайший предмет, словом, как творение руки Рафаэля Урбинского и как память о той светлейшей госпоже в келье настоятеля означенной пустыни, где она и пользуется заслуженным почитанием.

После этих работ Рафаэль, уладив свои дела, вернулся снова в Перуджу, где он написал в церкви братьев-сервитов на доске, находящейся в капелле семейства Ансидеи, св. Иоанна Крестителя и св. Николая, а в Сан Северо, небольшом монастыре камальдульского ордена в том же городе, а именно в капелле Богоматери, он выполнил фреской Христа во славе и Бога Отца в окружении ангелов и шести сидящих святых по три с каждой стороны: св. Бенедикта, св. Ромуальда, св. Лаврентия,

св. Иеронима, св. Мавра и св. Плацидия. Произведение это, почитавшееся в то время прекрасным образцом фресковой живописи, Рафаэль подписал своим именем большими и очень хорошо видными буквами. В том же городе монахини св. Антония Падуанского поручили ему написать на дереве Богоматерь, держащую на коленях, по желанию этих простодушных и почтенных сестер, не обнаженного, а одетого младенца Иисуса Христа и по обе стороны Мадонны – св. Петра, св. Павла, св. Цецилию и св. Екатерину, причем он придал этим двум святым девам самое прекрасное и самое нежное выражение лица и самые замысловатые (что редко встречалось в те времена) прически, какие только можно себе представить.

В люнете же над образом написал Рафаэль прекрасно Бога Отца, а на алтарной пределле – три истории с маленькими фигурами: Моление о чаше, Несение креста с великолепными движениями солдат, волочащих крест, и Усопшего Христа на коленях у Матери. Вещь эта поистине поразительная, глубоко почитаемая монахинями этой обители и весьма одобряемая всеми живописцами.

Не умолчу я и о том, что к тому времени стало очевидным, насколько Рафаэль, побывав во Флоренции и повидав многие произведения искусства, в том числе произведения выдающихся мастеров, изменил и украсил свою манеру, которая отныне уже ничего не имела общего с его прежней манерой, словно и та и другая были делом разных рук, в большей или меньшей степени, но все же превосходно владеющих живописью.

Еще до отъезда Рафаэля из Перуджи госпожа Аталанта Бальони попросила его, не согласится ли он написать образ для ее капеллы в церкви Сан Франческо. Не будучи в состоянии оказать ей в то время эту услугу, он обещал ей, однако, что тотчас по возвращении из Флоренции, куда он вынужден был отправиться по своим делам, он не преминет исполнить ее просьбу.

И вот, пробыв во Флоренции, где он с невероятным усердием предался изучению искусства, он сделал картон для означенной капеллы с твердым намерением при первой же возможности вернуться в Перуджу, чтобы на месте использовать его в работе.

Пока Рафаэль был во Флоренции, Аньоло Дони, который был столь же скуп во всех прочих своих расходах, насколько он охотно, хотя и с еще большей осмотрительностью, тратился, будучи большим любителем, на произведения живописи и скульптуры, заказал ему свой портрет и портрет своей жены в той самой манере. Портреты эти можно видеть у его сына Джованни Баттисты в том прекрасном и весьма поместительном доме, который означенный Аньоло построил во Флоренции на Корсо деи Тинтори около Канто дельи Альберти.

Написал он также для Доменико Каниджани картину, изображающую Богоматерь с младенцем Христом, улыбающимся маленькому св. Иоанну Крестителю, которого ему подносит св. Елизавета, с большой живостью и непосредственностью обратившая свои взоры на св. Иосифа. Он же, опершись на жезл обеими руками, склонил голову над старицей, как бы дивясь и восхваляя всемогущего Господа, подарившего уже престарелой женщине столь юного сына. И все словно онемели при виде того, с какой рассудительностью для столь нежного возраста они друг друга приветствуют и с какой почтительностью это делает один из них. Уже не говоря о том, что каждый оттенок цвета в головах, руках и ногах этих фигур кажется скорее мазком, состоящим из живой плоти, чем краской, наложенной мастером, занимающимся этим искусством. Эта знаменитейшая картина находится ныне у наследников означенного Доменико Каниджани, которые ценят ее так, как этого заслуживает творение Рафаэля Урбинского.

Этот превосходнейший живописец изучал в городе Флоренции старинные приемы Мазаччо, а те приемы, которые он увидел в работах Леонардо и Микеланджело, заставили его работать еще упорнее, чтобы извлекать из них невиданную пользу для своего искусства и своей манеры. В бытность свою во Флоренции Рафаэль имел, не говоря о многих других, близкое общение с фра Бартоломео из Сан Марко, который ему очень нравился и колориту которого он всячески старался подражать, сам же он, со своей стороны, обучил доброго инока правилам перспективы, которой раньше монах не занимался.

Однако в самый разгар этих работ Рафаэль был снова вызван в Перуджу, где он в первую очередь закончил в церкви Сан Франческо работу для упомянутой выше госпожи Аталанты Бальони, картон для которой был им, как уже говорилось, заготовлен еще во Флоренции. В этой божественнейшей картине усопший Христос, которого вносят в усыпальницу, выполнен так свежо и с такой любовью, что, глядя на него, кажется, что он только что написан. Создавая это произведение, Рафаэль представлял себе свое горе, испытываемое самыми близкими и любящими родственниками при погребении самого дорогого для них человека, в котором поистине заключены и благо, и честь, и опора всей семьи. Видны на картине и Богоматерь, лишившаяся чувств, и полные грации фигуры и плачущие лица всех остальных, в особенности же лицо св. Иоанна, который, скрестив руки, склоняет голову с видом, способным потрясти даже самого черствого человека и вызвать в нем сострадание. И действительно, всякий, кто примет во внимание все умение, любовь, искусство и грацию, вложенные в это произведение, имеет полное основание считать его чудом, ибо оно поражает любого зрителя выразительностью фигур, красотой их одежд и, вообще говоря, особой добротностью каждой части.

После того как он, закончив эту работу, вернулся во Флоренцию, флорентийские граждане из семейства Деи заказали ему образ для капеллы их алтаря в церкви Санто Спирито. Он принялся за дело и благополучно закончил подмалевок. Но в это время ему пришлось написать картину, которая была отправлена в Сиену и в связи с его отъездом осталась у Ридольфо Гирландайо, который должен был дописать в ней недостававшую синюю одежду.

А случилось это потому, что состоявший на службе у Юлия II Браманте из Урбино, дальний родственник и земляк Рафаэля, написал ему, что он у папы добился для него возможности проявить свое мастерство в росписях, которые этот папа заказывал для некоторых из своих покоев.

Предложение это понравилось Рафаэлю, и он переехал в Рим, бросив свои флорентийские работы и неоконченный им образ для семейства Деи, который, однако, в этом виде был после смерти Рафаэля установлен мессером Бальдассаре из Пеши в приходской церкви своего родного города.

По приезде в Рим Рафаэль обнаружил, что большая часть дворцовых покоев была уже расписана или, во всяком случае, еще расписывалась многими мастерами. Так, можно было уже видеть в одной из них законченную историю, написанную Пьеро делла Франческа, на другой стене фреску, благополучно доведенную до конца Лукой из Кортоны, а кое-что было начато аббатом Пьетро делла Гатта, настоятелем церкви Сан Клементе в Ареццо; точно так же и Брамантино из Милана написал там много фигур, большинство которых было выполнено им с натуры и почиталось прекраснейшей работой.

И вот Рафаэль, едва прибывший и уже всячески обласканный папой Юлием, приступил в покое, где подписываются папские указы, к созданию истории с изображением богословов, согласующих богословие с философией и астрологией. На ней представлены мудрецы всего мира, спорящие друг с другом на все лады. В стороне стоят несколько астрологов, начертавших на особых табличках геометрические фигуры и письмена по всем правилам геометрии и астрологии и пересылающих эти таблички через посредство очень красивых ангелов евангелистам, которые заняты истолкованием начертанных на них знаков. Среди них есть и Диоген со своей миской, возлежащий на ступенях, фигура – очень обдуманная в своей отрешенности и достойная похвалы за красоту и за столь подходящую для нее одежду. Есть там также Аристотель и Платон, из которых один держит в руках Тимея, а другой – Этику, а вокруг них собралась целая школа философов. Красота же упомянутых выше астрологов и геометров, вычерчивающих циркулем на табличках всякие фигуры и знаки, поистине невыразима. Среди них имеется портрет находившегося в то время в Риме Федериго II, герцога Мантуанского, в образе безупречно красивого юноши, удивленно разводящего руками и наклонившего голову, а также фигура человека, склонившегося к земле и водящего циркулем по плитам, про которую говорят, что это архитектор Браманте. Похож же он настолько, что кажется живым. А рядом с ним – фигура со спины, держащая в руках небесную сферу, это – портрет Зороастра. И туг же сам Рафаэль, создатель этого произведения, изобразивший самого себя в зеркало. Это – голова юноши в черной шапочке, в обличий которого скромность сочетается с обаянием ласковой доброты. Столь же невыразимо и благообразие в головах и фигурах евангелистов, ликам которых он придал внимательность и сосредоточенность, в высшей степени естественные, особенно для людей пишущих. Так он изобразил св. Матфея, который, читая со скрижалей, которые перед ним держит ангел, начертанные на них фигуры и письмена, заносит их в свою книгу, а за ним старика, разложившего на коленке свиток и переписывающего на нем все то, что было изложено Матфеем в его книге, и кажется, что он, весь поглощенный этим хлопотливым занятием, движет губами и качает головой по мере того, как он задерживает или ускоряет движение своего пера. И помимо тонких наблюдений, которых в этой композиции немало, в построении ее столько порядка и меры, и Рафаэль дал в ней такой образец своего мастерства, что он этим как бы объявил о своем решении занять неоспоримое первенство среди всех, кто бы ни брался за кисть. А кроме того, он украсил это свое произведение и перспективой, и многими фигурами, выписанными им в такой тонкой и мягкой манере, что это послужило поводом для папы Юлия приказать сбить вместе со штукатуркой все истории как старых, так и новых мастеров, и таким образом Рафаэль мог один похвастаться тем, что извлек для себя пользу из всех трудов, которые до него были вложены в эти произведения.

Однако, хотя роспись Джованни Антонио Содомы из Верчелли, находившаяся над историей Рафаэля, и подлежала уничтожению согласно распоряжению папы, тем не менее Рафаэль пожелал использовать ее разбивку и ее гротески. Так, для каждого из существовавших тондо, а их было четыре, он сделал по фигуре, отвечающей по смыслу находящейся под ней истории и обращенной к ней лицом. Над первой историей, где им была написана Философия, а также Астрология, Геометрия и Поэзия, согласующиеся с богословием, изображена женщина, олицетворяющая познание природы и восседающая на троне, с обеих сторон поддерживаемом богиней Кибелой, на которой такое же число сосков, с каким древние изображали Диану многогрудую. Одежда же ее четырехцветная в ознаменование четырех стихий: от головы и ниже – цвета огня, ниже пояса – цвета воздуха, от причинного места до колен – цвета земли, а остальное до самых ступней – цвета воды. При ней – несколько путтов, отличающихся необыкновенной красотой. В другом тондо над окном, смотрящим на Бельведер, представлена Поэзия в обличий Полигимнии, увенчанной лаврами, которая в одной руке держит древний музыкальный инструмент, а в другой – книгу. Скрестив ноги, она взирает на небо с выражением лица, исполненным бессмертной красоты, а при ней – опять-таки два живых и резвых путта, которые по-разному согласованы как с ней, так и с другими тремя женскими фигурами. На этой же стороне и над упомянутым выше окном он впоследствии изобразил гору Парнас. В третьем тондо, написанном над историей, где Святые Отцы Церкви учреждают мессу, изображена фигура, олицетворяющая Богословие, в окружении книг, всяких других предметов и тех же путтов, не менее прекрасных, чем предыдущие. А над другим окном, выходящим во двор, он написал Правосудие с весами, водруженным мечом и такими же прекраснейшими путтами, и это потому, что в нижней истории на той же стене он изобразил издание законов как гражданских, так и церковных, о чем будет сказано в своем месте. Далее на самом своде, а именно в его парусах, он написал четыре истории с фигурами не очень большого размера, но выполненные весьма тщательно как по рисунку, так и по колориту. На одной из них, обращенной в сторону Богословия, он изобразил в чрезвычайно привлекательной манере грехопадение Адама, съедающего яблоко, а там, где Астрология, – ее самое, распределяющую по своим местам неподвижные и странствующие светила, а в третьей истории, связанной с горой Парнасом, – пригвожденного к дереву Марсия, с которого Аполлон сдирает шкуру. Наконец около истории с изданием декреталий представлен суд Соломона, приказывающего разрубить младенца. Эти четыре истории полны смысла и выражения, и исполнение их отмечается добротнейшим рисунком и удачным, чарующим колоритом.

Покончив таким образом со сводом, то есть с потолком этого зала, нам остается рассказать о том, что он сделал на каждой стене под теми вещами, о которых говорилось выше. Так, на стене, обращенной к Бельведеру, там, где Парнас и родник Геликона, он написал на вершине и склонах горы тенистую рощу лавровых деревьев, в зелени которых как бы чувствуется трепетание листьев, колеблемых под нежнейшим дуновением ветерков, в воздухе же – бесконечное множество обнаженных амуров, с прелестнейшим выражением на лицах, срывают лавровые ветви, заплетая их в венки, разбрасываемые ими по всему холму, где все овеяно поистине божественным дыханием – и красота фигур, и благородство самой живописи, глядя на которую всякий, кто внимательнейшим образом ее рассматривает, диву дается, как мог человеческий гений, при всем несовершенстве простой краски, добиться того, чтобы благодаря совершенству рисунка живописное изображение казалось живым, как те в высшей степени живые фигуры поэтов, которые по воле художника разбрелись по всему холму, кто стоя, кто сидя, кто что-то записывая, иные рассуждающие сами с собой или поющие, а иные беседующие друг с другом вчетвером, а то и вшестером. Тут – портреты наиболее прославленных поэтов как древних, так и новых, уже умерших или еще живших во времена Рафаэля, портреты, написанные частью со статуй, частью с медалей, многие со старых картин, а также с натуры при жизни самим художником. Таковы, чтобы откуда-нибудь начать, Овидий, Вергилий, Энний, Тибулл, Катулл, Проперций и слепой Гомер с закинутой головой, распевающий свои стихи, которые записывает человек, расположившийся у его ног. И далее, собравшиеся в одну группу – девять муз во главе с Аполлоном, фигуры такой выразительности и такой божественной красоты, что самое дыхание их дарует нам счастье и жизнь. Тут же и ученая Сафо, и божественный Данте, и любезный Петрарка, и влюбленный Боккаччо, все – как живые, а также и Тибальдео, и многие, многие другие наши современники. История эта выполнена с большой непосредственностью и вместе с тем тщательно выписана.

На другой стене он изобразил разверстые небеса с восседающими на облаках Христом и Богоматерью, Иоанном Крестителем, апостолами, евангелистами и великомучениками, а над всеми Бога Отца, ниспосылающего на них Святого Духа, в особенности же на несметную толпу святых, скрепляющих своей подписью устав мессы и спорящих о Святых Дарах, которые стоят на алтаре. Среди них – четыре Отца Церкви, окруженные толпой святых, в том числе – Доминик, Франциск, Фома Аквинский, Бонавентура, Скотус, Никколо де Лира, Данте, фра Джироламо Савонарола из Феррары и все христианские богословы – словом, бесчисленное множество портретов, а в воздухе – четыре путта, несущие открытое Евангелие. Ни один живописец не мог бы создать из этих фигур нечто более стройное и более совершенное. Достаточно вспомнить тех святых, которые, образуя полукруг, восседают на облаках: они кажутся не только живыми по своему колориту, но и совершенно объемными благодаря тем ракурсам и сокращениям, в которых они изображены, уже не говоря о разнообразии их одеяний, ложащихся в великолепнейших складках, и о выражении их ликов, в которых больше небесного, чем земного. Таков и лик Христа, исполненный того милосердия и той жалости, какие только могут быть явлены смертным в образе божественного, выраженного средствами живописи. Хотя Рафаэль и обладал от природы этим даром и умел придавать своим лицам выражение величайшей нежности и величайшей благостности, как о том свидетельствует Богоматерь, которая, сложив руки на груди и погрузившись в созерцание и лицезрение Сына, словно не в силах отказать в своей благодати, он все же проявил величайшую правдивость, показав в облике патриархов их седую древность, в облике апостолов – их простодушие, а в облике великомучеников – их пламенную веру. Однако значительно больше искусства и таланта Рафаэль обнаружил в изображениях Святых Отцов христианской церкви, которые в этой истории спорят друг с другом вшестером, втроем и вдвоем. Мимика их лиц выражает некую пытливость и напряженность от усилия найти твердую уверенность в том, о чем они спорят, выражаясь движениями как бы спорящих рук и всего тела, внимательно подставляя ухо, морща брови и удивляясь на разные лады, оттенки которых точно и правдиво подмечены художником. Исключение составляют четыре Отца Церкви, просвещенные Святым Духом, распутывающие и разрешающие на основании Священных Писаний все спорные места Евангелия, которое держат перед ними порхающие в воздухе путты, упомянутые выше.

На третьей стене, где находится другое окно, он изобразил на одной стороне Юстиниана, вручающего свод законов ученым-юристам на предмет его исправления, а над этой историей – фигуры Умеренности, Стойкости и Мудрости. А на другой стороне представил папу, передающего канонические декреталии в обличий папы Юлия, написанного им с натуры, в сопровождении кардинала Джованни деи Медичи (будущего папы Льва), а также кардинала Антонио ди Монте и кардинала Алессандро Фарнезе (будущего папы Павла III), не говоря о других портретах.

Работами этими папа остался очень доволен, и чтобы сделать для них панели, столь же драгоценные, как и сама живопись, он вызвал из Монте Оливето, что в Кьюзури около Сиены, фра Джованни из Вероны, великого в то время мастера перспективных изображений в деревянном наборе, который и соорудил не только панели под всеми фресками, но и выполненные в перспективе очень красивые двери и сиденья, заслужившие ему от папы и величайшую благодарность, и величайшие награды, и почести. Не подлежит сомнению, что в этом мастерстве никто никогда еще не обладал таким рисунком и таким умением, как фра Джованни, как об этом по сию пору свидетельствуют прекраснейшая деревянная перспективная облицовка ризницы церкви Санта Мариа ин Органо в его родном городе Вероне, хор церкви в Монте Оливето в Кьюзури, хор церкви Санто Бенедетто в городе Сиене, а также в Неаполе – ризница в обители Монте Оливето и хор в капелле Павла Тулузского, выполненные им же. За это был он высоко ценим в своем ордене и умер в величайшем почете в 1537 году шестидесяти восьми лет от роду. О нем, как о человеке выдающемся и редком, мне хотелось упомянуть потому, что он этого, как мне кажется, и заслужил своим мастерством, которое в свою очередь явилось толчком, о чем я скажу в другом месте, к созданию многих редкостных произведений других мастеров, работавших после его смерти.

Вернемся, однако, к Рафаэлю, мастерство которого за то время настолько возросло, что по поручению папы он продолжал расписывать и вторую комнату около большой залы. В это же время, пользуясь уже величайшей известностью, он написал маслом портрет папы Юлия, настолько живой и похожий, что при одном виде портрета люди трепетали, как при живом папе. Вещь эта находится ныне в Санта Мариа дель Пополо, равно как и другая прекраснейшая картина, написанная им в то же время и изображающая Богоматерь с новорожденным младенцем Иисусом Христом, на которого она накидывает покрывало и который исполнен такой красоты, что, судя по выражению лица и всего тела, это воистину Сын Божий. Но не менее прекрасны голова и лицо самой Мадонны, в которой помимо высшей красоты мы видим ликование и жалость. И тут же Иосиф, который, опершись обеими руками на посох, задумчиво созерцает Царя и Царицу небесных с чувством восхищения, подобающим святейшему старцу. Обе эти картины выставляются напоказ в дни торжественных праздников.

Итак, Рафаэль за эти годы приобрел в Риме большую славу. Однако хотя он владел той благородной манерой, которую все считали особенно красивой, и хотя он в этом городе и видел столько древностей и непрестанно их изучал, тем не менее он, несмотря на все это, еще не сообщал своим фигурам той мощи и того величия, как это делал впоследствии. И вот случилось, что как раз в это время Микеланджело набросился на папу в его капелле с той бранью и с теми угрозами, о которых мы расскажем в его жизнеописании и из-за которых пришлось ему бежать во Флоренцию. А так как после этого ключ от капеллы находился у Браманте, он и показал ее Рафаэлю как своему другу, с тем чтобы Рафаэль имел возможность усвоить себе приемы Микеланджело. Это и послужило причиной тому, что Рафаэль, увидев росписи Микеланджело, тотчас же заново переписал уже законченную им фигуру пророка Исайи, которую мы видим в Риме в церкви Сант Агостино над святой Анной работы Андреа Сансовино. В этом произведении Рафаэль под влиянием увиденных им творений Микеланджело безмерно укрупнил свою манеру, придав ей большее величие. Недаром, когда впоследствии Микеланджело увидел эту работу Рафаэля, он сразу же догадался о том, что случилось на самом деле и что Браманте сделал это ему назло, ради пользы и славы Рафаэля.

Вскоре после этого Агостино Киджи, богатейший сиенский купец и величайший друг всех даровитых людей, заказал Рафаэлю роспись капеллы, так как незадолго до того Рафаэль написал для него в одной из лоджий его дворца за Тибром, ныне именуемого Киджи, в нежнейшей своей манере Галатею в колеснице, влекомой по морю двумя дельфинами и окруженной тритонами и всякими морскими божествами. Так вот, сделав картон для означенной капеллы, находившейся при входе в церковь Санта Мариа делла Паче по правую руку от главного портала, он закончил самую фреску в новой манере, значительно более величественной и крупной, чем прежняя. Еще до публичного открытия капеллы Микеланджело, однако уже увидав ее, Рафаэль изобразил в этой фреске пророков и сивилл. Это по праву считается его лучшим произведением, прекраснейшим в числе стольких прекрасных. Действительно, женщины и дети, там изображенные, отличаются своей исключительной жизненностью и совершенством своего колорита. Эта вещь принесла ему широкое признание как при жизни, так и после смерти, ибо она и в самом деле самое ценное и самое совершенное произведение, когда-либо созданное Рафаэлем за всю его жизнь.

А затем, побуждаемый просьбами одного из камергеров папы Юлия, он написал на дереве образ для главного алтаря церкви Арачели, на котором он изобразил парящую в небе Богоматерь и на фоне прекраснейшего пейзажа св. Иоанна, св. Франциска и св. Иеронима в кардинальском облачении. На этой картине Мадонна исполнена кротости и смирения, поистине достойных Богородицы, и, не говоря уже о младенце, который в красивом повороте играет с мантией своей матери, в фигуре св. Иоанна видно обычное для постника истощение, в лице же его обнаруживается некая духовная прямота и некая горячая убежденность, свойственные тем, кто вдали от мира его презирают, а в общении с людьми ненавидят ложь и говорят правду. А св. Иероним поднял голову и взирает на Богоматерь, погруженный в ее созерцание, и кажется, что взор его говорит нам о всей той учености и премудрости, которые он изложил в писании своих книг. В то же время он обеими руками, подводя камергера, представляет его Богоматери, камергер же в своем портретном сходстве не просто хорошо написан, а совсем живой. Не преминул Рафаэль также поступить и с фигурой св. Франциска, который, стоя на коленях с протянутой рукой, поднял голову и смотрит снизу вверх на Мадонну, сгорая от любви к ближнему, выраженной художником со всей страстью, доступной живописи, которая и показывает при помощи очертаний и цвета, как он словно растворяется в своем чувстве, черпая утешение и жизнь в умиротворяющем созерцании красоты Мадонны и живой резвости и красоты младенца. На самой середине картины внизу, как раз под Мадонной, Рафаэль написал стоящего путта, который, взирая на нее, закинул голову, а в руках держит надпись; по красоте лица, по убедительности всего облика ничего более обаятельного и ничего лучшего создать невозможно. Кроме того, на картине – пейзаж, который само совершенство, при всем своеобразии и исключительной красоте.

После этого, продолжая свою работу в дворцовых покоях, он написал историю чуда, свершившегося со Святыми Дарами не то в Орвието, не то в Больсене. На этой истории изображен священник, который, справляя мессу, густо краснеет от стыда при виде того, как от его неверия кровоточащее причастие растекается по покрову алтаря, и, растерявшись на глазах у верующих, он имеет вид человека, не способного на что-либо решиться; а в движении рук его как бы чувствуются содрогание и ужас, которые каждый испытал бы на его месте. Вокруг него Рафаэль изобразил множество разных фигур: иные прислуживают при мессе, другие, смущенные невиданным зрелищем, преклонили колени на ступеньках лестницы, в прекраснейших позах, состоящих из самых различных телодвижений и выражающих покаянное настроение как у мужчин, так и у женщин. Одна из них сидит на земле у самого нижнего края картины и в удивительном повороте с младенцем на руках обернулась к другой; которая, как видно, рассказывает ей о том, что случилось со священником, а первая к этому прислушивается с чисто женской, очень тонко подмеченной непосредственностью.

По правую сторону алтаря Рафаэль изобразил папу Юлия, слушающего эту мессу, – произведение чудеснейшее! Там же портреты кардинала Сан Джорджо и многих других. А над проемом окна он очень удачно изобразил лестницу, объединяющую всю историю; мало того, кажется, что не будь этого проема, она не была бы так хороша. И действительно, Рафаэль может похвастаться тем, что в выдумке любых историй никогда никто не обладал большей находчивостью, ясностью и убедительностью, чем он.

Об этом же говорит и другая история, написанная им в том же помещении на противоположной стене и изображающая св. Петра, который по приказанию Ирода заключен в тюрьму под охраной вооруженной стражи. Архитектура, выбранная им для этой композиции, и рассудительность в планировке тюрьмы таковы, что рядом с ним другие художники (в выполнении этого сюжета) настолько же бестолковы, насколько он прекрасен. Ведь он стремился изобразить эти события именно в той последовательности, в какой они описаны, и вместе с тем обогатить их привлекательными и значительными подробностями. В ужасной тюрьме мы видим между двумя спящими стражниками старца в железных оковах; мы видим, наконец, ослепительное сияние ангела, которое дает нам возможность различить все малейшие подробности этого помещения. Сияние отражается на воинских доспехах яркими вспышками, переданными настолько живо, что блики, мерцающие на полированной стали, кажутся куда более правдоподобными, чем это доступно передать живописи.

Не менее искусства и таланта проявлено художником в той сцене, где св. Петр, освобожденный от своих цепей, выходит из тюрьмы в сопровождении ангела и где по лицу его видно, что он находится скорее во сне, чем наяву, а также и в той, где показаны страх и смятение других воинов, находящихся за пределами темницы и услыхавших лязг железной двери, и где один из часовых будит остальных, держа факел, которым он им светит и пламя которого отражается на всех доспехах, а там, куда не проникает свет факела, его заменяет луч лунного света. А так как история эта изображена Рафаэлем над окном, вся стена оказывается более темной, поскольку свет ослепляет зрителя, смотрящего на фреску. Естественный же свет, падающий из окна, настолько удачно спорит с изображенными ночными источниками света, что кажется, будто ты в самом деле видишь на фоне ночного мрака и дымящееся пламя факела, и сияние ангела, переданные столь натурально и столь правдиво, что никогда не скажешь, что это просто живопись, – такова убедительность, с какой художник воплотил труднейший замысел. Ведь на доспехах можно различить и собственные, и падающие тени, и отражения, и дымный жар пламени, выделяющиеся на фоне такой глубокой тени, что можно поистине считать Рафаэля учителем всех остальных художников, достигшим в изображении ночи такого сходства, которого живопись дотоле никогда не достигала.

Написал он также на одной из еще незаписанных стен этого зала священный обряд и ковчег завета, и семисвечник евреев, и тут же папу Юлия, изгоняющего алчность из церкви. История эта по красоте и качеству исполнения не уступает только что описанной ночной сцене. На ней можно увидеть портреты некоторых, живших в то время папских конюшенных, которые несут восседающего на кресле папу Юлия, совсем как живого. В то время как на его пути расступаются разного рода люди, в том числе и женщины, видно, как вооруженный всадник, сопровождаемый двумя пешими фигурами, стремительно и со свирепейшим видом сбивает с ног и поражает надменнейшего Элиодора, который по приказанию Антиоха захотел похитить из храма все приношения вдов и сирот. Уже навалена груда вещей и сокровищ, которые люди собирались унести, но которые они рассыпали и опрокинули, упав от ужаса и страха при виде Элиодора, поверженного и жестоко избиваемого тремя упомянутыми выше фигурами, которых, однако, как видение самого Элиодора, никто, кроме него, не видит и не слышит. В стороне от этой группы мы видим святейшего Онию в облачении первосвященника, который с руками и взорами, воздетыми к небесам, погружен в исступленнейшую молитву, сокрушаясь о малых сих, едва не лишившихся своего достояния, и ликуя при виде помощи, нежданно ниспосланной ему свыше. Кроме того, по прихоти художника, которому пришла в голову такая прекрасная выдумка, многие из присутствующих, чтобы лучше видеть, взобрались на пьедесталы колонн и обнимают их стволы, стоя в самых неудобных положениях, и вся оцепеневшая толпа, каждый по-своему и каждый по-разному, выжидает, чем все это кончится. Произведение это оказалось настолько поразительным во всех своих частях, что даже картоны его пользуются величайшим признанием. Недаром мессер Франческо Мазини, дворянин из Чезены, который без помощи всякого учителя, но с детства побуждаемый из ряда вон выходящим природным влечением, сам занялся рисунком и живописью и написал картины, получившие высокую похвалу знатоков, хранит у себя среди многих рисунков и античных мраморных рельефов несколько кусков означенного картона, нарисованного Рафаэлем для истории Элиодора, и ценит их так, как они действительно этого заслуживают. Не умолчу и о том, что сообщивший мне эти сведения мессер Никколо Мазини, будучи человеком всесторонне и в высшей степени одаренным, является в то же время истинным ценителем наших искусств.

Вернемся, однако, к Рафаэлю, который после этого написал на своде того же зала четыре истории: Явление Аврааму Бога Отца, обещающего ему умножение его семени, Жертвоприношение Исаака, Лестницу Иакова и Неопалимую купину Моисея. В этих вещах не меньше искусства, выдумки, рисунка и прелести, чем в других его работах.

В то время, как удачи этого художника казались всем величайшими чудесами, завистливая судьба лишила жизни Юлия И, который вскормил такое дарование, будучи ценителем всего наилучшего. Засим последовало избрание Льва X, пожелавшего продолжения этой работы. Отныне доблесть Рафаэля стала прославляться чуть ли не до небес, заслужив ему бесчисленные доказательства милости этого великого государя, в лице которого Рафаэль обрел человека, унаследовавшего от своей семьи великую склонность к большому искусству. Вот почему, твердо решив продолжать начатое, Рафаэль написал на третьей стене вторжение Аттилы в Рим и его встречу с папой Львом III, обратившим его вспять единым своим благословением. Рафаэль изобразил в этой истории св. Петра и св. Павла, летящих с мечами в руках и спешащих на защиту святой церкви. Правда, в истории Льва III об этом ничего не написано, тем не менее художнику, быть может, просто вздумалось изобразить это именно так. Ведь часто же случается, что живопись или поэзия, стремясь украсить свое произведение, уклоняются в сторону, однако не настолько, чтобы нарушить первоначальный замысел. В этих апостолах чувствуется непреклонный божественный гнев, который по воле Всевышнего нередко запечатлевается на ликах Его служителей, заступников истинной веры. Почувствовал это и Аттила на великолепнейшем вороном коне с белой звездочкой и белыми бабками, который в ужасе поднял голову и готов обратиться в бегство. Изображены там и другие красивейшие кони, в особенности пегий иноходец со всадником, обнаженное туловище которого покрыто как бы рыбьей чешуей, что заимствовано с колонны Траяна, где воины вооружены подобного рода доспехами, сделанными, как полагают, из крокодиловой кожи. А в глубине изображен объятый пламенем холм Монте Марио в знак того, что при отступлении солдаты, как правило, сжигали свои лагеря. Написал он в этой истории также портреты нескольких сопровождающих папу конных жезлоносцев, которые – совсем как живые; а кроме того, и свиту кардиналов и конюшенных, ведущих под уздцы иноходца, на котором в облачении первосвященника восседает Лев X, изображенный не менее живым, чем все остальные, в том числе и многие придворные. Все это, будучи вполне уместным в произведении такого рода, очень красиво на вид и крайне полезно для нашего искусства, в особенности же для тех, которые ничего подобного никогда не видели.

В это же самое время он написал для Неаполя алтарный образ, который был помещен в церкви Сан Доменико в той капелле, где находится Распятие, заговорившее со св. Фомой Аквинским. На этой картине изображены Богоматерь, св. Иероним в кардинальском облачении и архангел Рафаил, сопровождающий Товия.

Другую картину он написал для синьора Лионелло да Карпи, властителя Мельдолы, и поныне здравствующего в возрасте девяноста лет. Вещь эта – величайшее чудо по своему колориту и исключительной красоте – выполнена с такой силой и с такой покоряющей легкостью, что, на мой взгляд, лучшего не сделать. В лике Богоматери столько божественного, а в движениях ее – столько смирения, что превзойти этого нельзя. Молитвенно сложив руки, она поклоняется Младенцу, сидящему у нее на коленях и манящему к себе маленького св. Иоанна, который в свою очередь ему поклоняется вместе со св. Елизаветой и Иосифом. Вещь эта в свое время находилась у досточтимейшего кардинала да Карпи, сына означенного синьора Лионелло и величайшего ценителя наших искусств, у наследников которого она, вероятно, хранится и поныне.

Засим, после того как Лоренцо Пуччи, кардинал четырех святых, был назначен верховным исповедником, Рафаэль получил по его милости заказ для церкви Сан Джованни ин Монте в Болонье на алтарный образ, находящийся ныне в капелле, где покоится прах блаженной Елены Дальольо. В этом произведении Рафаэль показал, на что была способна его нежнейшая рука, управляемая его благодатным дарованием в сочетании с искусством. На картине изображена св. Цецилия, которая, ослепленная сиянием небесного хора поющих ангелов и вся во власти гармонии, прислушивается к божественным звукам. В ее чертах видна та отрешенность, которую можно наблюдать на лицах людей, находящихся в состоянии восторга. У ног ее разбросаны музыкальные инструменты, которые кажутся доподлинно существующими, а не написанными, таковы же ее покрывала и парчовые одеяния, а под ними – поразительно написанная власяница. А в св. Павле, который, облокотившись на обнаженный меч, правой рукой подпирает голову, раздумие ученого выражено с не меньшей силой, чем неукротимый порыв, скованный строгим величием. Одет же он в простой красный плащ, а под ним в зеленую тунику и, как подобает апостолу, изображен босым. И далее – св. Магдалина, держащая в руке каменный сосуд тончайшей работы. Постановка ее фигуры отмечена величайшей непринужденностью, а судя по повороту ее головы, она всем существом своим радуется своему обращению в истинную веру. По правде говоря, я не думаю, чтобы можно было в этом роде создать нечто лучшее. Да и головы св. Августина и св. евангелиста Иоанна – не менее прекрасны. И в самом деле, картины других художников можно назвать картинами, картины же Рафаэля – сама жизнь, ибо в его фигурах мы воочию видим и трепет живой плоти, и проявление духа, и биение жизни в самом мимолетном ощущении, словом – оживленность всего живого. Вот почему это произведение не только принесло ему хвалебные отзывы, но приумножило его славу, и недаром в его честь было сочинено множество латинских и итальянских стихов, из которых я, чтобы еще больше не затягивать и без того уже затянувшееся повествование, приведу лишь нижеследующие:

Pingant sola alii referantque coloribus ora;

Caeciliae os Raphael atque animum explicuit.

(Прочие кистью смогли показать только облик Цецилии.

А Рафаэль нам явил также и душу ее).

Перевод Б. Грифцова.

Написал он еще вскоре после этого небольшую картину с маленькими фигурами, которая ныне тоже находится в Болонье в доме графа Винченцо Эрколани и на которой изображен Христос, парящий в небе подобно Юпитеру и окруженный четырьмя евангелистами, согласно описанию Иезекииля, а именно в виде человека, льва, орла и быка, а внизу – крохотный пейзаж, не менее ценный и прекрасный в своих небольших размерах, чем иные произведения, гораздо большие по величине. А в Верону он послал графам Каносса большую картину не худшего качества, на которой изображено Рождество Христово и восход солнца, заслуживший большие похвалы, равно как и св. Анна. Да и всю картину в целом нельзя лучше похвалить иначе, как сказав о ней, что она написана Рафаэлем из Урбино. Недаром означенные графы высоко ценили ее по заслугам и никогда никому не соглашались ее уступить, даже за те огромнейшие суммы, которые многие сильные мира сего им за нее предлагали.

Для Биндо Альтовити он написал его портрет, на котором он изображен молодым и который считается поразительнейшим портретом, а также картину с изображением Мадонны, которую Рафаэль послал во Флоренцию и которая ныне в качестве алтарного образа находится во дворце герцога Козимо в капелле новых покоев, мною построенных и расписанных. На этой картине изображена св. Анна в облике древнейшей старицы, протягивающей Богоматери ее Младенца, нагое тело и выражение лица которого настолько прекрасны, что одна улыбка его может развеселить всякого, кто на него посмотрит, не говоря о том, что Рафаэль, написав эту Мадонну, показал всю ту красоту, которую можно придать выражению девственности, когда очи говорят о смирении, чело – о чести, нос – о благообразии, а уста – о добродетели, да и одеяние ее таково, что оно свидетельствует о бесконечном простодушии и целомудрии. Честно говоря, я думаю, что лучшего и не увидишь в изображении чего-либо столь же значительного. Там же – обнаженная фигура сидящего св. Иоанна, а также фигура другой святой, столь же прекрасной. В качестве фона изображено помещение, в котором он представил занавешенное окно, освещающее комнату, где находятся фигуры.

В Риме он написал картину значительных размеров, на которой изобразил портреты папы Льва, кардинала Джулио деи Медичи и кардинала деи Росси. Фигуры в этой картине кажутся не изображенными, а выпуклыми и круглыми. Здесь и пушистая ворсистость бархата, и звонкие шелестящие переливы атласа на папе, и нежный трепет шерстинок на меховой опушке, и золото и шелк, изображенные так, что это уже не краски, а доподлинное золото и шелк; здесь же и пергаментная книга с миниатюрами, которая живей самой жизни, и несказанно прекрасный серебряный колокольчик. И в числе всего прочего здесь и полированный золотой шар на спинке папского кресла, в котором как в зеркале (таков его блеск) отражаются и оконные проемы, и плечи самого папы, и окружающее его помещение; и все это выполнено с такой тщательностью, что ни один мастер не сделает, да и не сможет сделать это лучше. Произведение это, за которое папа щедро вознаградил художника, находится также во Флоренции в гардеробной герцога.

Написал он, кроме того, портреты герцога Лоренцо и герцога Джулиано, которые по совершенству их чарующего колорита не могли быть написаны никем другим, кроме него, и которые находятся во Флоренции у наследников Оттавиано деи Медичи.

Между тем все больше и больше разрасталась слава Рафаэля, а равным образом и награды, им получаемые. И вот, чтобы оставить о себе память, он построил себе в Риме, в Борго Нуово, дворец, который был оштукатурен по указаниям архитектора Браманте.

Когда же молва об этих и многих других творениях этого знатнейшего художника проникла вплоть до Франции, а также Фландрии, Альбрехт Дюрер, удивительнейший немецкий живописец и гравер на меди, выпускавший прекраснейшие оттиски, сделался как бы данником Рафаэля, посылая ему свои вещи и в том числе головной автопортрет, выполненный им гуашью на тончайшей ткани так, что его можно было рассматривать одинаково с обеих сторон, причем блики были без белил и прозрачными, а прочие светлые места изображения были нетронутыми с расчетом на просвечивающую ткань, будучи только едва подкрашены и тронуты цветной акварелью. Вещь эта показалась Рафаэлю поразительной, и потому он послал ему много листов с собственными рисунками, которыми Альбрехт особенно дорожил. Голова же эта хранится в Мантуе в числе вещей, которые Джулио Романо унаследовал от Рафаэля. И вот Рафаэль, рассмотрев технику гравюр Альбрехта Дюрера и желая показать, на что он сам способен в этом искусстве, заставил до тонкостей изучить это дело болонца Маркантонио, который достиг в нем настолько выдающихся успехов, что Рафаэль поручил ему оттиски с первых рисунков, нарисованных им для этой цели, а именно листы с Избиением младенцев, Тайной вечерей, Нептуном и св. Цецилией, замученной в кипящем масле. А затем уже Маркантонио сделал множество гравюр, которые Рафаэль впоследствии подарил своему подмастерью Бавьере. В обязанности этого Бавьеры входили заботы об одной женщине, которую Рафаэль любил до самой своей смерти и с которой он написал портрет настолько прекрасный, что она была на нем вся как живая. Портрет этот находится ныне во Флоренции у благороднейшего Маттео Ботти, флорентийского купца, друга и завсегдатая всех мастеров своего дела, главным образом живописцев, который хранит его как святыню ради своей любви к искусству и в особенности к Рафаэлю. Но не меньший ценитель нашего искусства и его мастеров – его брат Симон Ботти, которого не только все мы считаем одним из самых внимательных покровителей людей этой профессии, но в лице которого и я, в особенности, почитаю и ценю лучшего, самого большого и за долгие годы испытанного дорогого друга, не говоря уже о правильности его суждения, обладаемой и проявляемой им во всем, что касается искусства.

Однако вернемся к гравюрам. Покровительство, которое Рафаэль оказывал упомянутому выше Бавьере, послужило причиной тому, что вскоре появились Марко из Равенны и бесчисленное множество других, так что недостаток в гравюрах на меди превратился в их изобилие, наблюдаемое в наше время. Вот почему и Уго да Карпи, с головой, всегда полной всяких выдумок и причуд, изобрел прекрасный способ гравюры на дереве, при котором можно при помощи трех досок с полутенью, светом и тенью передавать светотень любого рисунка, изобретение – поистине прекрасное и остроумное. Этот способ в свою очередь стал применяться в огромном количестве, как об этом будет сказано более подробно в жизнеописании Маркантонио, болонца.

Далее Рафаэль написал для палермской обители монахов Монте Оливето, именуемой Санта Мариа делло Спазимо, образ на дереве с изображением Несения креста. Вещь эта почитается истинным чудом, ибо в ней можно видеть всю жестокость тех, кто с величайшей яростью ведет Христа, чтобы распять его на Голгофе, и страшнейшую предсмертную муку, когда, упав под тяжестью крестового дерева, он обращает лик свой, орошаемый потом и кровью, к безудержно рыдающим Мариям, среди которых мы видим Веронику, протягивающую к нему руки и предлагающую свой плат с любовью величайшей. Кроме того, на картине этой множество вооруженных всадников и пехотинцев, выходящих из ворот Иерусалима со знаменами и изображенных в самых различных и удачнейших положениях.

Картина эта, уже совершенно законченная, но еще не установленная на предназначавшемся ей месте, чуть не погибла, ибо, как говорят, когда ее отправили морским путем в Палермо, страшнейшая буря разбила об утес корабль, на который она была погружена и который пошел ко дну вместе со всеми людьми и товарами, за исключением этой картины, уцелевшей в своем ящике, прибитом морем к генуэзскому побережью, где ее выловили, извлекли на сушу и поместили под охрану, убедившись, что это вещь поистине божественная и что она оставалась невредимой и без единого пятна или изъяна, поскольку даже ярость ветра и морской волны пощадили красоту этого творения. Но не успела разнестись об этом молва, как монахи стали добиваться своей картины и с трудом, пользуясь благоволением папы, получили ее обратно, хорошо заплатив тем, кто ее спас. Итак, снова погрузив ее на корабль, ее привезли обратно в Сицилию и водворили в Палермо, где она пользуется еще большей славой и почетом, чем гора Вулкана.

Пока Рафаэль работал над этими произведениями, которых он не мог не выполнять, вынужденный оказывать услуги знатным и видным особам и не имея к тому же возможности от этого отказываться, ссылаясь на личные обстоятельства, он при всем этом все же не прекращал заказанные им росписи папских покоев и зал, для чего он постоянно держал при себе людей, которые, пользуясь его собственными рисунками, помогали ему продолжать эту работу. Сам же он, проверяя каждую мелочь, способствовал в меру сил своих и как только мог лучше несению тягости столь великой.

Поэтому не прошло и много времени, как он уже открыл залу башни Борджа, в которой им были исполнены по одной истории на каждой стене, две над окнами и две на глухих стенах.

На одной из них – пожар в старом Борго, в Риме, который никак не могли потушить, пока святейший Лев IV не вышел в лоджию папского дворца и полностью не укротил пламя своим благословением. В этой истории изображены всякого рода опасности: справа мы видим, как одни женщины разносят в разных сосудах, в руках и на голове воду для тушения огня, в то время как яростный порыв с ужасающей силой закручивает им волосы и одежду, и как другие, ослепленные дымом и не различая друг друга, пытаются заливать пламя, слева же изображены больной старик, который лишился чувств от слабости и от одного вида полыхающего пламени и которого, как Анхиза нес Эней в описании Вергилия, несет юноша, в чьей фигуре видны и смелость, и сила, и напряжение всех членов под тяжестью старика, беспомощно навалившегося ему на плечи. За ним следом идет только что выбежавшая из огня босая и растерзанная старуха, а впереди – обнаженный мальчик. И далее – оголившаяся и вся растрепанная женщина, держа в руках своего сынишку, собирается сбросить его с высоты полуразрушенной стены кому-то из своих на улице, кто уже вырвался из пламени и, стоя на цыпочках, протягивает руки, чтобы принять от нее запеленутого младенца. В женской фигуре чувствуется в равной мере и страстное желание спасти своего младенца, и страх за саму себя под угрозой ярчайшего пламени, ее опаляющего. Не меньшая страстность проявляется в фигуре того, кто принимает младенца, и в ком забота о нем сочетается с ужасом перед смертью. А разве возможно выразить словами все то, что этот иэобретательнейший и удивительный художник вложил в фигуру другой матери, босой, растерзанной, распоясанной и растрепанной, которая, поставив своих ребят перед собой, их шлепает, чтобы они убегали подальше от разрухи и от пожарища? Наконец, есть там и такие женщины, которые, преклонив колени перед папой, умоляют его святейшество остановить пламя пожара.

Другая история посвящена тому же святейшему Льву IV, победоносно завершающему осаду остийской гавани, которая была занята турецким флотом, прибывшим туда с тем, чтобы захватить его в плен. Мы видим, как христианские войска нападают на этот флот и как в гавань уже прибывает бесчисленное множество пленных, которых из лодки за бороды выволакивают солдаты с выразительнейшими лицами и воинственнейшими телодвижениями и которых, одетых в пестрые лохмотья каторжных гребцов, подводят к святейшему Льву, изображенному с чертами Льва X и стоящему в первосвященническом облачении в сопровождении кардинала Санта Мариа ин Портико, в миру Бернардо Довицио да Биббиена, и кардинала Джулио деи Медичи, будущего папы Климента. Невозможно во всех подробностях перечислить все те прекрасные находки, которыми этот изобретательный художник обогатил выражение лиц пленников, изображенных им на этой фреске. Ведь на лицах этих можно без всяких слов прочитать и страдание, и страх, и самую смерть.

На одной из двух остальных историй изображен папа Лев X, который посвящает на царство христианнейшего Франциска I Французского и служит мессу в первосвященническом облачении, благословляя и мирру для его помазания, и королевский венец. Там же кроме положенного числа кардиналов и епископов, справляющих службу в своих облачениях, он написал портреты послов и других особ, а также ряд фигур во французских одеждах, принятых в то время.

На другой же истории он изобразил самую коронацию означенного короля с портретами папы и Франциска, второго из них – в доспехах, а первого – в облачении первосвященника, а также портреты всех кардиналов, епископов, камергеров, щитников и постельничих, сидящих в облачениях по своим местам по порядку, предусмотренному уставом. Здесь и Джанноццо Пандольфини, епископ Троянский, ближайший друг Рафаэля, и многие другие известные в то время люди. А поблизости от короля – коленопреклоненный отрок, держащий королевскую корону, изображенный с портретными чертами Ипполито деи Медичи, впоследствии кардинала и вице-канцлера, высоко ценимого и вернейшего друга не только этого, но и всех прочих искусств, блаженнейшим останкам коего я признаю себя премного обязанным, ибо не кто иной, как он, подвигнул меня на сие, каково бы оно ни было, начинание. Нельзя во всех подробностях описать каждую вещь, созданную этим художником, ибо поистине кажется, что каждая из них, не обладая даром речи, говорит. Оставляя в стороне панели под этими фресками, украшенные различными фигурами заступников и служителей христианской церкви, чередующихся с разными гермами, сами они выполнены так, что любая изображенная на них вещь исполнена смысла, чувства и расчета с той согласованностью и тем единством колорита, превзойти которые невозможно. А так как своды этой залы были расписаны его учителем Пьетро Перуджино, Рафаэль не пожелал их уничтожить ради его памяти и ради той любви, которую он к нему питал, ибо ему он был обязан той степенью мастерства, которой он достиг в этом искусстве.

А был он человек такого размаха, что содержал рисовальщиков по всей Италии, в Поццуоло и даже в Греции, и не находил себе покоя, пока не соберет все то хорошее, что могло бы пойти на пользу этому искусству.

И вот, продолжая свои работы, он расписал одну залу одноцветными фигурами апостолов и других святых, стоящих в табернаклях, а Джованни да Удине, своему ученику, единственному в своем роде по умению изображать животных, он поручил написать в ней всех зверей, которые были у папы Льва, как то: верблюда, хорьков, обезьян, попугаев, львов и слонов и прочие диковины. Не говоря о том, что он отменно украсил этот дворец всякими гротесками и узорчатыми полами, им был составлен проект папской лестницы, а также тех лоджий, которые были отлично начаты архитектором Браманте, но, оставшись незаконченными за смертью последнего, были продолжены по новому проекту и с новой архитектурой Рафаэля, изготовившего для них деревянную модель, значительно более соразмерную и нарядную, чем у Браманте. А так как папа пожелал увековечить в этом деле все величие своего великолепия и своей щедрости, Рафаэль выполнил рисунки всех лепных орнаментов и включенных в них живописных изображений, а равным образом рисунки к картинам на отдельных полях. Что касается лепнины и гротесков, то эти работы возглавил Джованни из Удине, Джулио Романо же ведал фигурами, хотя и работал над ними немного. Участвовали также Джован Франческо, болонец, Перино дель Вага, Пеллегрино из Модены, Винченцио из Сан Джиминьяно и Полидоро из Караваджо, не говоря о многих других, писавших истории и фигуры и все прочее, в чем нуждалось такого рода произведение, законченное Рафаэлем с таким совершенством, что он даже выписал из Флоренции мозаичный пол работы Луки делла Роббиа. И в самом деле, невозможно ни создать, ни даже представить себе ничего более прекрасного как по живописи, так и по лепнине, как по общему расположению, так и по выдумке. Красота этой работы явилась поводом к тому, что Рафаэлю были поручены все живописные и архитектурные работы, производившиеся в этом дворце.

И как говорят, предупредительность Рафаэля доходила до того, что, для удобства его друзей, строители выводили стены не сплошными и непрерывными, а оставляли внизу стены над старыми помещениями отверстия и ниши, куда можно было прятать бочонки, кувшины и дрова. Эти дыры и проемы ослабили основания постройки, и впоследствии их пришлось заполнять, так как она вся стала давать трещины. А для всех деревянных дверей и потолков получил заказ Джан Бериле на множество всякой резьбы, законченной этим мастером с большим изяществом. Рафаэль выполнил также проекты для папской виллы и для многих домов в Борго, в частности для дворца мессера Джованни Баттисты дель Аквила, который получился прекраснейшим произведением. Кроме того, ему принадлежит замысел дворца епископа троянского, осуществленного во Флоренции на Виа Сан Галло.

Для черных монахов св. Сикста в Пьяченце он написал образ главного алтаря, изображающий Богоматерь со св. Сикстом и св. Варварой – вещь поистине из ряда вон выходящая и единственная в своем роде.

Много картин написал он и для Франции, в частности для короля, – св. Михаила, поражающего дьявола, которая считалась удивительным произведением. На этой картине он представил опаленную скалу, изображающую средоточие земли и исходящее из ее трещины огненное и серное пламя; в фигуре же Люцифера, все тело которого, обожженное и пылающее, переливается различными цветами, можно было видеть все оттенки гнева, питаемого отравленной и спесивой гордыней и направленного на того, кто сбивает спесь с лишившегося своего царства, которое могло бы быть мирным, и уверенного в том, что он обречен на вечную муку. Противоположное видим мы в образе св. Михаила, который изображен в небесном облике, но в железных и золотых доспехах и, исполненный отваги и грозной силы, уже сразил Люцифера своим копьем, повергнув его ниц. Словом, вещь эта была такова, что заслужила Рафаэлю от означенного короля почетнейшую награду.

Написал он также портреты Беатриче Феррарской и других женщин, в том числе и своей возлюбленной, о которой говорилось выше. А был Рафаэль человеком очень влюбчивым и падким до женщин и всегда был готов им служить, почему и друзья его (быть может, больше чем следовало) считались с ним и ему потворствовали, когда он предавался плотским утехам. Недаром, когда Агостино Киджи, его дорогой друг, заказал ему роспись передней лоджии в своем дворце, Рафаэль, влюбленный в одну из своих женщин, не был в состоянии работать с должным усердием. И доведенный до отчаяния Агостино через посредство других, собственными усилиями и всякими другими способами с большим трудом добился того, чтобы женщина эта постоянно находилась при Рафаэле, там, где он работал, и только благодаря этому работа была доведена до конца.

Для этого произведения он сделал все картоны и многие фигуры собственноручно написал фреской в цвете. На своде он изобразил совет богов на небесах, где можно видеть разные одежды и очертания, заимствованные из древности и выраженные в соответствующих им формах с величайшей прелестью и прекрасным рисунком. Точно

так же написал он и бракосочетание Психеи с прислужниками Юпитера и грациями, разбрасывающими цветы по брачному столу, а в парусах свода – множество историй, в том числе на одной из них Меркурий с флейтой в руке, паря, спускается с неба, а на другой Юпитер целует Ганимеда с величавостью небожителя, и далее еще на другой внизу – колесница Венеры и Грации, которые вместе с Меркурием увлекают Психею на небо, и много других поэтических историй на других парусах. А в распалубках свода над арками между парусами много путтов в прекраснейших ракурсах, которые, порхая, несут орудия богов: перуны и стрелы Юпитера, шлем, меч и щит Марса, молоты Вулкана, палицу и львиную шкуру Геркулеса, кадуцей Меркурия, свирель Пана, хлебопашеские бороны Вертумна; и при всех – звери, свойственные природе каждого из них, – поистине прекраснейшая живопись и прекраснейшая поэзия. Джованни да Удине он заказал обрамление для этих историй в виде гирлянд, состоящих из цветов, листвы и плодов разного рода, краше которых и быть не может.

Рафаэлю же принадлежит архитектурный замысел конюшен Киджи, а в церкви Санта Мариа дель Пополо – замысел капеллы вышеназванного Агостино, которую Рафаэль не только расписал, но и заказал для нее чудесную гробницу, поручив флорентийскому скульптору Лоренцетто две фигуры, которые и поныне находятся в доме последнего в Риме у Мачелло деи Корби. Однако смерть Рафаэля и вскоре за ней последовавшая смерть Агостино были причиной того, что работа в этой капелле была передана венецианцу Себастьяно.

Между тем искусство Рафаэля достигло таких высот, что Лев X приказал ему начать роспись большой верхней залы, посвященной победам Константина, к чему Рафаэль и приступил. Равным образом папа пожелал иметь богатейшие ковры из золотой и шелковой пряжи, для которых Рафаэль целиком собственными руками выполнил подцвеченные картоны в точных размерах и в натуральную величину. Картоны эти были посланы во Фландрию для тканья, откуда готовые ковры были доставлены в Рим. Эта работа была так чудесно выполнена, что диву даешься не только при виде ее, но и при одной мысли о том, как возможно было до мельчайших ниток расчесать волосы и бороды и передать всю мягкость человеческого тела при помощи тех же ниток. Поистине это – скорее чудо, чем дело рук человеческих. Ведь на этих коврах изображены и вода, и звери, и постройки с таким совершенством, что они кажутся не ткаными, а действительно написанными кистью. Произведение это стоило семьдесят тысяч скудо и до сих пор хранится в папской капелле.

Рафаэль написал на холсте для кардинала Колонна св. Иоанна, который страстно любил эту картину за ее красоту. Но однажды ее попросил у него в подарок мессер Якопо да Карпи, врач, вылечивший его от тяжелой болезни. И вот, так как врачу очень этого хотелось, кардинал, считая себя бесконечно ему обязанным, сам у себя отнял эту вещь. Ныне же она находится во Флоренции во владении Франческо Бенинтенди.

А для Джулио деи Медичи, кардинала и вице-канцлера, он написал на дереве Преображение Христа, которое предназначалось к отправке во Францию и над которым он непрерывно собственноручно работал, доведя его до предельного совершенства. В этой истории он изобразил Христа, преображенного на горе Фавор, у подножия которой его ожидают одиннадцать учеников. Туда привели одержимого отрока с тем, чтобы, сойдя с горы, Христос его освободил. В отроке же, который, судорожно вытянувшись всем телом, кричит и закатывает глаза, мы видим всю муку, глубоко проникшую в его плоть, в его жилы и в его кровь, зараженные нечистой силой, и мертвенную бледность этого тела с его вымученными и испуганными движениями. Фигуру эту поддерживает старик, который не побоялся ее обнять и, широко раскрыв глаза с бликами на их зрачках, высоко поднял брови и сморщил лоб, выражая этим одновременно и силу духа своего, и обуявший его страх, а судя по пристальному взгляду, обращенному им на апостолов, кажется, что он, в надежде на них, сам себя ободряет.

Есть там и одна женщина в числе многих других, которая, будучи главной фигурой на этой картине, стоит на коленях впереди всех остальных и, повернув к ним голову, протягивает руки к бесноватому, как бы указуя на его страдания. Апостолы же, кто стоя, кто сидя, а кто склонив колена, проявляют величайшее сочувствие к его беде.

И действительно, Рафаэль написал в этой вещи фигуры и головы, которые, не говоря об их исключительной красоте, настолько необычны, разнообразны и прекрасны, что, согласно единодушному мнению художников, это – самое прославленное, самое прекрасное и самое божественное произведение из всех, когда-либо им созданных. Так всякий, кто захочет представить себе и изобразить в живописи божественное преображение Христа, пусть посмотрит на это произведение, на котором Рафаэль представил Христа, парящего над вершиной этой горы и растворенного в прозрачном воздухе, а по сторонам его Моисея и Илью, которые, освещенные ослепительным сиянием, оживают в свете, от него исходящем. А на земле под ними распростерты Петр, Иаков и Иоанн, лежащие в различных и прекрасных положениях: кто склонил голову к земле, а кто, затенив очи руками, защищается от лучей и непомерного блеска, окружающего фигуру Христа, который, облаченный в белоснежные одеяния, распростерший руки и воздевший чело, словно являет собою единосущность и божественную природу всех трех лиц Святой Троицы, сосредоточенных в одном лице великим совершенством искусства Рафаэля. И кажется, что художник настолько отождествил себя с собственным своим мастерством, обнаружив в лике Христа все дерзание и всю силу своего искусства, что, закончив его как последнее, что ему было завещано, он потому больше и не прикасался к своим кистям, когда его постигла смерть.

А теперь, перечислив произведения этого превосходнейшего художника и прежде чем перейти к другим подробностям, касающимся его жизни и смерти, я не пожалею труда, если, на пользу нашим художникам, поговорю о различных манерах Рафаэля. Так, после того как в молодости Рафаэлю, подражавшему манере своего учителя Пьетро Перуджино, но значительно усовершенствовавшему ее и по рисунку, и по колориту, и по выдумке, казалось, что этим он уже многого достиг, однако, дожив до более зрелого возраста, он пришел к убеждению, что до истины ему еще очень далеко. Недаром был он так глубоко потрясен и изумлен, увидев творения Леонардо да Винчи, который не имел равных себе в изображении выразительности лица как мужского, так и женского, и превосходил всех других живописцев в умении придавать особую прелесть фигурам и их движениям. Словом, манера Леонардо понравилась ему больше любой другой им когда-либо виденной, и он принялся за ее изучение и в меру своего понимания и своих сил стал ей подражать все больше и больше, хотя и с большим трудом преодолевая манеру Пьетро. Однако сколько он ни старался и ни изучал, но в некоторых трудностях он так и не смог превзойти Леонардо; и хотя многим и кажется, что он его превзошел в нежности и некоей природной легкости, тем не менее он никогда не мог сравняться с ним в отношении особой потрясающей глубины мысли, служившей фундаментом его искусства, во всем его величии. Если же Рафаэль в чем-либо к нему и приблизился больше, чем любой другой живописец, то это преимущественно в прелести своего колорита.

Вернемся, однако, к самому Рафаэлю, для которого манера, заимствованная в молодости от Перуджино, становилась со временем величайшей помехой и обузой, хотя она и была легко им усвоена, будучи мелкой, сухой и не требовавшей строгого рисунка. И вот, не будучи в состоянии от нее отделаться, он лишь с большим трудом научился передавать красоту обнаженного тела и трудные ракурсы, изучив картон, который Микеланджело Буонарроти сделал для залы флорентийской Синьории. Всякий другой на его месте упал бы духом, считая, что он тратил время по-пустому, и никогда, будь он даже величайшим талантом, не сделал бы того, что сделал Рафаэль, который, исцелившись от манеры Пьетро и стряхнув ее с себя, чтобы научиться манере Микеланджело со всеми ее трудностями, из мастера как бы превратился в начинающего ученика и, будучи уже взрослым мужем, в течение немногих месяцев с невероятными усилиями заставил себя сделать то, для чего потребовалось бы много лет даже в том нежном возрасте, когда легче всего научиться чему бы то ни было. В самом деле, тот, кто своевременно не усвоит основные положения, а также ту манеру, которой он намерен придерживаться, и кто мало-помалу на опыте не научится преодолевать трудности искусства, добиваясь познания его законов и умения применять на практике, тот почти никогда не достигнет совершенства, а если все же и достигнет, то с гораздо большей затратой времени и труда.

Когда Рафаэль решил изменить и улучшить свою манеру, он еще не изучал нагого тела с должным знанием дела, а просто срисовывал его с натуры так, как на его глазах это делал его учитель Пьетро, но с той грацией, которой его одарила сама природа. И вот, изучая обнаженное тело, сравнивая мышцы на анатомических рисунках и на бескожных трупах с мышцами живого человека, которые не имеют под кожным покровом столь же резких границ, как при его отсутствии, увидев затем, каким образом эти же мышцы приобретают во взаимодействии своем с соседними свойственную им мясистость и гибкость и как при перемене точки зрения возникают определенные, не лишенные прелести смещения, а также видимое разбухание, сокращение или выпрямление отдельного члена или всего тела, а также, наконец, наблюдая сопряжение костей, жил и сосудов, Рафаэль достиг превосходства во всех тех отраслях знания, овладение которыми требуется от всякого полноценного живописца.

И все же, сознавая, что он в этом отношении не может достигнуть совершенства Микеланджело, он, как человек, обладавший величайшей рассудительностью, понял, что живопись состоит вовсе не только в изображении обнаженного тела, но что у нее более широкое поле деятельности и что к совершенным живописцам могут быть причислены также и те, кто хорошо и с легкостью умеет выразить себя в сочинении историй и в хорошо продуманном замысле, кто свои исторические композиции не загромождает излишествами и не обедняет чрезмерной скупостью, но строит их с хорошей выдумкой и с должной строгостью и кто поэтому и вправе именоваться умелым и разумным художником.

А ко всему этому, как правильно развивал свою мысль Рафаэль, прибавляется обогащение композиций разнообразием и смелостью вводимых в них перспектив, строений и пейзажей, умением красиво одевать фигуры, при случае погружать их в тень, а иной раз выделять их вперед при помощи света; сообщать жизнь и красоту головам женщин, детей, юношей и стариков и по мере надобности придавать им должную подвижность или порывистость.

Подумал он и о том значении, какое в изображении битвы имеют бег коней и ожесточение сражающихся и как важно вообще умение изображать всякие живые существа, а главное – умение добиться в портретах такого сходства, чтобы люди казались живыми и чтобы ясно было, для кого они написаны.

Подумал он и о бесчисленном множестве других вещей, в которых искусство живописи нуждается на каждом шагу, как, например, покрой одежды, обувь, шлемы, доспехи, женские прически, волосы, бороды, сосуды, деревья, гроты, скалы, огни, туманная и ясная погода, облака, молния, ночь, лунный свет и сияние солнца.

Взвесив, говорю я, все эти обстоятельства и не будучи в силах догнать Микеланджело в той области, которой тот владел, Рафаэль и решил сравняться с ним, а может быть, и превзойти его в своей собственной области. И вот чтобы не тратить времени понапрасну, он занялся не подражанием манере Микеланджело, но стал добиваться подлинной разносторонности во всех перечисленных нами областях. И если бы так же поступали многие художники нашего времени, которые ничего не изучали, кроме произведений Микеланджело, не будучи в состоянии достигнуть его совершенства, труды их не пропали бы даром и они не впадали бы в столь жесткую и вымученную манеру, лишенную всякой прелести, всякого колорита и скудную выдумкой, в то время как они могли бы, стремясь к разносторонности и к овладению другими областями живописи, принести пользу и себе, и миру.

И вот, приняв такое решение и убедившись, что фра Бартоломео из Сан Марко владел очень хорошими живописными приемами, основательным рисунком и приятным колоритом, хотя для большей рельефности иногда и злоупотреблял темными цветами, Рафаэль заимствовал у него все то, что считал для себя потребным и что было ему по вкусу, а именно некоторую умеренность исполнения как в рисунке, так и в колорите, и, смешивая эти приемы с некоторыми другими, отобранными им в лучших произведениях других мастеров, он из многих манер создал единую, которая впоследствии всегда считалась его собственной манерой и которую художники всегда бесконечно высоко ценили и будут ценить. Манера эта достигла впоследствии своего совершенства в сивиллах и пророках, написанных им, как уже говорилось, в церкви Санта Мариа делла Паче, причем немалую помощь при создании этого произведения оказало ему то обстоятельство, что он в папской капелле увидел росписи Микеланджело. И если бы Рафаэль остановился на этой манере и не старался ее укрупнять и менять, чтобы показать, что он понимает обнаженное тело не хуже, чем Микеланджело, он не лишился бы некоторой доли той славы, которую он уже приобрел, ибо обнаженные тела, изображенные им в зале башни Борджа на фреске с пожаром в Борго Нуово, хотя и хороши, но далеко не во всем совершенны.

И вовсе неудовлетворительными оказались те, что он написал на своде палаццо Агостино Киджи, что за Тибром, ибо в них отсутствуют та прелесть и та нежность, которые всегда были ему свойственны; правда, это в значительной мере объясняется тем, что он предоставил другим расписывать их в цвете по своим рисункам. Как человек рассудительный, он впоследствии учел эту ошибку, решив написать собственноручно и без чужой помощи алтарный образ Преображения Христова в Сан Пьетро ин Монторио, в котором есть все, что требуется, как говорилось выше, для хорошей живописи. И если бы он в этой вещи, словно по какой-то прихоти, не применил для черного цвета той смеси, которой пользуются печатники и которая, как уже не раз говорилось, со временем темнеет и поглощает другие с ним смешиваемые цвета, я думаю, что это произведение сохранило бы и поныне свою первозданную свежесть, в то время как сейчас оно кажется скорее раскрашенным, чем написанным.

Мне захотелось поместить это рассуждение перед самым концом этого жизнеописания, чтобы показать, какой степенью трудоспособности, упорства и деловитости обладал этот славный художник, в особенности на пользу другим живописцам, чтобы они научились ограждать себя от тех помех, от которых мудрость и мастерство Рафаэля всегда умели его оградить. Добавлю еще только то, что каждый должен был бы довольствоваться исполнением лишь тех задач, к которым он чувствует природное влечение, и не браться ради соревнования за то, чего ему от природы не дано, чтобы не трудиться понапрасну, нередко к собственному позору и себе во вред. Мало того, когда задача выполняется удовлетворительно, нечего добиваться ее перевыполнения, только чтобы перегнать тех, кто творил или творят чудеса в искусстве, благодаря великой помощи, оказываемой им природой или особой милости, ниспосылаемой им свыше. Ведь тот, кто к чему-либо не способен, никогда, сколько бы он ни трудился, не сможет подняться туда, куда с легкостью доходит другой, руководимый природой. Взять хотя бы из числа стариков того же Паоло Учелло, который, стараясь через силу идти вперед, всегда возвращается назад, а в наши дни и совсем недавно то же самое случилось с Якопо да Понтормо, да и со многими другими это бывало, как это видно на опыте и как об этом мы уже говорили и еще будем говорить. А случается это, видимо, потому, что небо распределяет свои милости по собственному усмотрению, с тем чтобы каждый довольствовался своим уделом.

А теперь, поговорив, быть может, более пространно, чем следовало, об искусстве вообще и возвращаясь к жизни и смерти Рафаэля, я скажу, что Бернардо Довицио, кардинал Биббиена, будучи его ближайшим другом, уже много лет как пытался его женить. Рафаэль же прямо не отказывал кардиналу в исполнении его желания, но всячески тянул, говоря, что он хочет еще подождать три или четыре года. По истечении этого срока и неожиданно для Рафаэля кардинал напомнил ему об обещанном. Тому, как человеку воспитанному, волей-неволей пришлось сдержать свое слово, и он согласился жениться на одной из племянниц кардинала. Однако в величайшей досаде тяготясь этими узами, он все норовил оттянуть этот брак, который спустя много месяцев все еще не был заключен. А делал он это не без уважительной причины. Дело в том, что он уже столько лет служил при папском дворе и Лев X был должен ему такую крупную сумму денег, что ему было дано понять, что сейчас же по окончании начатой им залы и в награду за его труды и доблести папа дарует ему красную шляпу, поскольку он уже решил посвятить в этот сан многих других, куда менее заслуженных, чем Рафаэль. В ожидании чего Рафаэль втихомолку продолжал заниматься своими любовными делами, превыше всякой меры предаваясь этим утехам.

И вот однажды после времяпрепровождения еще более распутного, чем обычно, случилось так, что Рафаэль вернулся домой в сильнейшем жару, и врачи решили, что он простудился, а так как он в своем распутстве не признавался, ему по неосторожности отворили кровь, что его ослабило до полной потери сил, в то время как он как раз нуждался в их подкреплении. Тогда он составил завещание и первым делом, как христианин, отпустил из дому свою возлюбленную, обеспечив ей приличное существование, а затем разделил свои вещи между двумя учениками: Джулио Романо, которого он всегда очень любил, и флорентинцем Джованни Франческо, по прозванию Фатторе, а также неким священником из Урбино, своим родственником. Далее он распорядился, чтобы на его средства в церкви Санта Мариа Ротонда был восстановлен древний каменный табернакль и чтобы там был сооружен алтарь со статуей Богоматери, под которой он выбрал место для погребения и упокоения своего праха после смерти. А все свое имущество он завещал Джулио и Джованни Франческо, назначив своим душеприказчиком мессера Бальдассаре из Пеши, в то время папского датария. А засим после исповеди и покаяния он завершил свой жизненный путь в день своего рождения, в страстную пятницу тридцати семи лет от роду. Надо полагать, что душа его украсит собою небесную обитель, подобно тому как он своей доблестью украсил земную.

Когда тело его было выставлено в той зале, где он работал, в головах его был поставлен алтарный образ, на котором только что было им закончено Преображение для кардинала деи Медичи, и при виде живой картины рядом с мертвым телом у каждого из присутствующих душа надрывалась от горя. Картину же эту кардинал после смерти Рафаэля поместил на главном алтаре в церкви Сан Пьетро ин Монторио, и она с тех пор очень высоко ценится за редкостные качества каждого изображенного на ней движения. Прах его был похоронен с теми почестями, которые заслужил столь благородный дух, и не было художника, который не заливался бы горькими слезами и не проводил бы его в последний путь. Смерть его доставила великое огорчение и всему папскому двору, потому что он при жизни занимал должность кубикулария и потому, что и папа любил его так, что оплакивал его смерть горько.

О счастливая и блаженная душа, не о тебе ли каждый человек так охотно заводит беседу, не твои ли подвиги он прославляет и не каждым ли тобою оставленным рисунком он любуется? Ведь и сама живопись могла спокойно умереть после смерти столь благородного художника, ибо, лишь только он закрыл глаза, она тотчас же как бы ослепла. Нам же, оставшимся после него, надлежит следовать его примеру как великому, вернее, величайшему благу, храня о нем благодарнейшую память, как того требуют и заслуги его, и наша обязанность, а также неустанно и наидостойнейшим образом поминая его добрым словом. Поистине, именно благодаря ему мы и обладаем единством искусства, цвета и замысла, доведенным до той вершины и до того совершенства, о которых нельзя было и мечтать, и пусть ни одна человеческая душа и не думает о том, чтобы когда-либо его превзойти. Но помимо той пользы, которую он принес искусству, он, как истинный его друг, не переставал, покуда был жив, на собственном примере показывать нам, как следует обращаться с людьми высокого, среднего или самого низкого положения. И действительно, из всех исключительных способностей, которыми он был одарен, особенно меня поражает одна: небо даровало ему силу, позволявшую ему создавать в нашем искусстве положение, которое явно противоречило нравам, сложившимся у нас, у живописцев. Дело в том, что как только наши художники (и я не только говорю о маленьких, но и о тех, которые почитают себя большими, а ведь искусство плодит таких бесчисленное множество) начинали какую-нибудь работу совместно с Рафаэлем, как тотчас же они совершенно естественно объединялись и пребывали в таком согласии, что при одном виде Рафаэля рассеивалось любое дурное настроение и любая подлая или злобная мысль вылетала из головы.

Такое единение возникало только при нем и уже больше никогда не повторялось. А случалось это потому, что все они в конце концов оказывались побежденными его лаской и его искусством, но больше всего добрым гением его натуры, которая была настолько полна благородства и была настолько любвеобильна, что он видел великую к себе преданность не только в людях, но и в животных. Говорят, что стоило кому-нибудь из знакомых или даже незнакомых ему живописцев попросить его о каком-либо нужном ему рисунке, как он тотчас же бросал свою работу, чтобы помочь товарищу. А держал он при себе в работе всегда множество людей, помогал им и наставлял их с любовью, которую обычно питают не к художникам, а к родным детям. Поэтому можно было видеть, как он, отправляясь ко двору, никогда не выходил из дома иначе, как имея при себе до пятидесяти живописцев отменных и превосходных, как на подбор, сопровождавших его, чтобы оказать ему свое почтение. Вообще говоря, жил он не как живописец, а по-княжески. О, искусство живописи, по праву могло ты в те времена гордиться своим счастьем, имея живописца, который своими доблестями и своими нравами возносил тебя до небес! Поистине блаженным могло ты почитать себя, поскольку питомцы твои, следуя по стопам такого человека, воочию могли убедиться, как должно жить и сколько важно уметь сочетать воедино искусство и доблести. Ведь соединив в себе и то и другое, Рафаэль обладал такой силой, что мог склонить в свою пользу могущество Юлия II и великодушие Льва X, заставив их при всем величии их сана принять его в число своих самых близких друзей и оказывать ему всякого рода щедроты, почему, пользуясь их благорасположением и их поддержкой, Рафаэль и сумел достигнуть величайшего почета как для себя, так и для искусства.

Блаженным же можно назвать всякого, кто, находившись у него на службе, работал под его руководством, ибо я убедился в том, что любой из его последователей достиг в жизни почетного пристанища. Поэтому-то все те, кто будет подражать его трудолюбию в искусстве, удостоятся почестей мирских, а те, кто уподобится ему святостью своих нравов, – награды небесной.

Бембо написал для него следующую эпитафию:

D. O. M.

Raphaeli. Sanctio. loan. F. Urbinat.

Pictori. Eminentiss. Veterumq. Aemulo

Cuius. Spiranteis. Prope. Imagineis

Si. Contemplere

Naturae. Atque. Artis. Foedus

Facile. Inspexeris

Julii II et Leonis X. Pontt. Max.

Picturae. et. Architect. Operibus

Gloriam. Auxit

Vixit. An. XXXVII. Integer. Integros.

Quo. Die. Natus. Elst. Eo. Esse. Desiit.

VIII. Id. April MDXX

Ille hie est Raphael timuit quo sospite vinci

Rerum magna parens et moriente mon.

(Господу Всеблагому Великому.

Рафаэля Санцио сына Джованни Урбинского,

выдающегося живописца, соперника древних,

почти что дышащие образы

созерцая,

союз природы и искусства

постигнешь без затрудненья.

Юлия II и Льва X первосвященников

своими живописными и архитектурными творениями

усугубил он славу,

Прожив XXXVII лет точно-преточно,

ибо в тот день, когда он родился, в тот же и скончался

VIII апреля MDXX.

Здесь лежит Рафаэль, кем опасалась Природа

стать побежденной навек и умереть вместе с ним).

А граф Бальдассаре Кастильоне написал о его смерти так:

Quod lacerum corpus medica sanaverit arte,

Hippolytum Stygiis et revocarit aquis,

Ad Atygias ipse est raptus Epidaurius undas;

Sic precium vitae mors fuit artifici.

Tu quoque dum toto laniatam corpore Romam

Componis miro, Raphael, ingenio.

Atque Urbis lacerum ferro, igni, annisque cadaver

Ad vitam, antiquum jam revocasque decus;

Movisti superum invidiam, indignataque mors est,

Те dudum extinctis reddere posse animam;

Et quod longa dies paullatim aboleverat, hac te

Mortali spreta lege parare iterum.

Sic miser heu! prima cadis intercepte juventa,

Deberi et morti nostraque nosque mones.

(В древности врач Эпидаврский, обмыв Ипполитовы раны

Стикса холодной водой, страждущего исцелил.

Вскоре, однако, сам врач поглощен был водами Стикса

и за спасенную жизнь жизнью своей заплатил.

Ныне ж и ты, Рафаэль, истерзанный Вечный город

гением чудным своим вновь оживить пожелал.

То, что много веков истреблялось огнем и железом -

Рима былую красу – снова задумал вернуть.

Тем возмущенная Смерть, подстрекаема завистью черной,

сил презирая расцвет, жизнь отняла у тебя.

Горе! Ушедший от нас столь рано в цветущие годы

напоминает и нам о неизбежном конце).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ГУЛЬЕЛЬМО ДА МАРЧИЛЛА ФРАНЦУЗСКОГО ЖИВОПИСЦА И МАСТЕРА ВИТРАЖЕЙ

В те самые времена, когда Бог наградил искусства наши величайшим счастьем, каким только могли они обладать, процветал и француз Гульельмо да Марчилла, который за постоянное проживание в Ареццо и за приверженность к этому городу, который он, можно сказать, избрал своей родиной, всеми почитался и назывался аретинцем. Ведь, в самом деле, из всех преимуществ, даруемых талантом, есть и такое, что любому человеку, будь он родом из чужих и далеких краев и сыном, пусть даже варварского и неведомого народа, но лишь бы дух его обладал талантом, а руки ловкостью в каком-нибудь хитроумном деле, стоит ему только появиться в любом городе, куда он забрел и где он как новинку показал свое мастерство, как тотчас же плоды его таланта возымеют силу такую, что, передаваясь из уст в уста, в короткое время имя его становится известным и качества его приобретают величайшую ценность и признание. И с очень многими, покинувшими свою далекую родину, чтобы попытать счастья у народов, ценителей талантов и чужеземцев, случается часто, что за их добрые нравы их так обласкают и признают, что, позабыв свое родное гнездо, они выбирают себе новое и другое для последнего отдохновения.

Так избрал Ареццо последним своим гнездом Гульельмо, который в юности своей обучался во Франции искусству рисунка, а вместе с тем занимался и оконными витражами, где в цветных его фигурах единства было не меньше, чем если бы они были исполнены самой что ни на есть красивой и пригодной для этого масляной живописью. У себя на родине он, поддавшись уговорам некоторых своих друзей, оказался замешанным в смерти одного их врага и потому принужден был во Франции надеть монашескую рясу ордена св. Доминика, дабы избежать суда и наказания. И хотя он и оставался в ордене, он все же никогда не бросал занятий искусством, а, наоборот, продолжая их, достиг высшего совершенства.

По приказанию папы Юлия II Браманте Урбинскому было поручено в одном из дворцов вставить большое число витражей. Наведя справки о наиболее выдающихся мастерах, в числе прочих, занимавшихся этим делом, он узнал, что во Франции некоторые создавали чудные вещи, образец которых он увидел у французского посла, ведшего тогда переговоры при дворе его святейшества и имевшего в оконной ставне своего кабинета фигуру, сделанную из куска белого стекла с бесчисленным множеством разных красок, вставленных в самое стекло. Тогда по распоряжению Браманте написали во Францию, чтобы эти мастера явились в Рим, причем им были предложены хорошие условия. И когда французский мастер Клавдий, возглавлявший это искусство, узнал об этом, он, зная превосходство Гульельмо, хорошими обещаниями и деньгами без труда уговорил его уйти от монахов, так как из-за испытанных неприятностей и из-за обычного между монахами завистничества он ушел бы от них по собственной воле раньше, чем мастеру Клавдию пришлось бы его оттуда вытягивать. И вот приехали они в Рим, сменив ризы св. Доминика на ризы св. Петра.

Браманте сделал тогда два окна из травертина в папском дворце, в зале, что перед капеллой, украшенной ныне сводами Антонио да Сангалло и чудесной лепниной, выполненной руками флорентийца Перино дель Вага. Витражи для этих окон и были сделаны мастером Клавдием и Гульельмо, но позднее, при осаде Рима, они были разбиты для использования свинцовых оправ на пули для аркебузов, а были они несомненно дивными. Помимо этого бесчисленное их множество сделали они для папских покоев, но и с ними стряслось то же, что и с двумя первыми, и ныне только и можно увидеть один-единственный в зале с рафаэлевским пожаром, что под башней Борджа; на этом витраже изображены ангелы, несущие герб Льва X. Два витража сделали они и в церкви Санта Мариа дель Пополо в задней капелле Богоматери, с историями из ее жизни, – работы этого мастера, удостоившиеся величайшего одобрения и доставившие ему не только известность и славу, но и жизненное благополучие.

Однако мастер Клавдий был весьма беспорядочен в еде и питье, как у этого народа принято (а в римском воздухе это вещь губительная), и занемог он горячкой такой жестокой, что через шесть дней отошел к иной жизни. Оставшись, таким образом, одиноким и как бы покинутым своим товарищем, Гульельмо уже самостоятельно расписал витраж Санта Мариа дель Анима, немецкой церкви в Риме. И это стало причиной того, что Сильвио, кардинал кортонский, предложил ему заказ и договорился с ним, чтобы он на его родине в Кортоне выполнил несколько витражей и других работ. И потому он увез его с собой на жительство в Кортону, и первой его там работой был фасад его дома, выходивший на площадь и расписанный им светотенью с изображениями Кортона и других первых основателей города. После чего кардинал, убедившись в том, что Гульельмо и мастер в своем деле наилучший, и человек не в меньшей степени хороший, заказал ему в кортонской приходской церкви витраж для главной капеллы, где тот изобразил Рождество Христово и Поклонение волхвов.

Гульельмо был остроумен, талантлив и весьма опытен в изготовлении витражей, в особенности же в распределении красок таким образом, чтобы передние фигуры были светлыми, а более дальние становились постепенно более темными, и в этом отношении был он редкостным и поистине превосходным мастером.

При расцветке же их он проявлял самый лучший вкус, и фигуры у него были настолько подчинены целому, что они постепенно удалялись так, что не сливались ни с архитектурой, ни с пейзажем и казались написанными на доске или же, скорее, казались рельефными. При выполнении историй с богатыми и удачно распределенными композициями он обнаруживал изобретательность и разнообразие и так упростил способ выполнения картин из кусков стекла, что людям, не владевшим его опытом и сноровкой, оно казалось, да и в самом деле было, делом труднейшим.

Рисунки для своих росписей по стеклу он изготовлял с таким правильным расчетом и в таком порядке, что свинцовые и железные спайки, пересекавшие их в тех или иных местах, приходились у него на сочленения фигур и на складки тканей и были не только незаметны, но придавали всему такое изящество, что не сделаешь и кистью – так умел он обращать нужду в добродетель. Для наложения теней на стекла перед обработкой их огнем Гульельмо пользовался всего двумя сортами красок: одной – из железных стружек и другой – из медных. Первой, железной и черной, он оттенял одежду, волосы и архитектуру, а второй (а именно медной, дающей каштановый цвет) – тела. Часто пользовался он и твердым камнем, который выписывают из Фландрии и Франции и называют ныне аматитный камень. Он красного цвета и часто применяется для полировки золота: сначала его толкут в бронзовой ступке, а затем растирают железом на медном или латунном листе; смешанный с камедью, он на стекле выглядит божественно.

Когда Гульельмо впервые приехал в Рим, он, будучи опытным в других вещах, рисунком хорошо не владел. Но, почувствовав в нем необходимость, он, хоть и был уже в летах, начал учиться рисовать и постепенно делал в этом успехи, что видно и по его витражам во дворце упоминавшегося кортонского кардинала, и в другом загородном дворце, а также по глазку с изображением герба папы Льва X в упоминавшейся приходской церкви, на переднем фасаде по правую руку, как войдешь в церковь, а равным образом и по двум окошечкам в монастыре сообщества Иисуса, где на одном – Христос, а на другом – св. Онуфрий: работы эти сильно отличаются от первых и гораздо их лучше.

И вот, когда он, как было рассказано, жил в Кортоне, в Ареццо умер некий Фабиано, сын аретинца Стаджо Сассоли, отличнейший мастер крупных витражей. И потому попечителям кафедрального собора пришлось три витража в главной капелле, в двадцать локтей каждый, заказать Стаджо, сыну названного Фабиано, и живописцу Доменико Пекори. Когда же витражи эти были закончены и поставлены на место, аретинцам они не очень понравились, хотя и были сделаны хорошо и заслуживали скорее одобрения, чем порицания. И случилось так, что как раз в это время мастер Лодовико Беллини, превосходный врач и один из первых управителей города Ареццо, отправился в Кортону лечить мать упоминавшегося кардинала. Там он весьма сблизился с упоминавшимся Гульельмо, с которым он в свободное время с большим удовольствием вел беседы, равным же образом полюбил названного врача и Гульельмо, именовавшийся тогда приором, так как ему только что был пожалован доход с одного приората. И вот как-то задал он вопрос Гульельмо, не поехал бы он с благословения кардинала в Ареццо, чтобы сделать там кое-какие витражи; тот обещал ему приехать и с разрешения и благословения кардинала туда отправился. И там Стаджо, о котором говорилось выше, расставшись со своим напарником Доменико, взял Гульельмо к себе в дом, и тот, для почину, в витраже капеллы Альберготти, посвященной св. Люции, в аретинском епископстве изобразил эту самую святую и св. Сильвестра столь отменно, что работу эту поистине можно принять за сделанную не из цветных и прозрачных стекол, а из наиживейших фигур или по крайней мере за дивную и достойную похвал живопись, ибо, не говоря о мастерской передаче тела, стекло там расслоено, то есть снят верхний слой и окрашен в другой цвет, как, например, на красное стесанное стекло наложен желтый слой, а на голубое – белый и зеленый; таким трудным способом в этом деле можно творить чудеса.

Итак, первый и основной цвет наносится целиком с одной стороны, скажем, красный, голубой или зеленый, а другой слой толщиной в лезвие ножа или чуть больше пока остается белый. Многие, боясь расколоть стекло и не имея большого опыта в обхождении с ним, для расслоения не пользуются железными орудиями, а вместо них, для большей безопасности, процарапывают стекло железным орудием с медным колесиком на конце, а потом мало-помалу обрабатывают его наждаком, пока не останется единственный слой белого стекла, который получается очень гладким. Когда же затем это белое стекло хотят сделать желтым, его прокрывают, перед тем как разогреть на огне, при помощи кисти, пережженным известковым серебром, цвет которого напоминает болус, но погрубее, а на огне краска эта тает и, расплываясь по стеклу, прилипает к нему и в него всасывается, образуя прекрасный желтый цвет. И такие способы никто не применял лучше, искуснее и остроумнее приора Гульельмо. И в этом-то трудность и заключается, ибо красить масляными красками или как-нибудь иначе ничего или почти что ничего не стоит; сделать их сквозными или прозрачными – вещь немудреная, а вот разогревать их на огне да так, чтобы они не боялись воды и сохранились вечно, – это труд, достойный восхваления. И потому этот превосходный мастер заслуживает похвалы величайшей, ибо никто из занимавшихся этим делом не превзошел его ни рисунком, ни выдумкой, ни красками, ни качеством.

После этого он сделал и большой глазок названной церкви с Нисхождением Святого Духа и с Крещением Христа св. Иоанном, где он изобразил Христа в Иордане, ожидающим св. Иоанна, который держит сосуд для крещения, в то время как некий обнаженный старец разувается и несколько ангелов готовят для Христа одежды, а наверху Бог Отец ниспосылает сыну Святого Духа. Витраж этот расположен над крещальней в названном соборе, в котором он сделал также витраж с воскрешением Лазаря четырехдневного, где, казалось бы, невозможно было на пространстве столь малом разместить столько фигур, в которых видны и страх, и ужас, и чувствуется донесшийся до этих людей смрад тела Лазаря, при виде воскрешения которого обе его сестры и плачут, и в то же время радуются. И в этой работе на стекле – бесчисленное множество наслоений краски на краску, и каждая мелочь кажется в своем роде наиживейшей.

Тот же, кому желательно убедиться своими глазами, чего достигла рука приора в этом искусстве, пусть взглянет на витраж св. Матфея над капеллой этого апостола и в чудесном замысле этой истории он увидит живого Христа, призывающего Матфея оставить свою лавку и следовать за ним, а тот, приемля Спасителя с распростертыми объятиями, покидает все нажитые им богатства и сокровища, между тем как одного из апостолов, заснувшего внизу у лестницы, с величайшей живостью будит другой, и подобным же образом можно там увидеть и св. Петра, беседующего со св. Иоанном, причем тот и другой так прекрасны, что кажутся поистине божественными. В том же окне и храмы, изображенные в перспективе, и лестницы и фигуры так хорошо скомпонованы, а пейзажи выполнены так удачно, что можно подумать, что это не стекла, а нечто ниспосланное с неба людям на утешение. Там же сделал он прекраснейший витраж со св. Антонием и св. Николаем и еще два: в одном из них Христос изгоняет торгующих из храма, в другом же грешница; все эти работы справедливо почитаются превосходными и дивными. И труды, и таланты приора получили от аретинцев столь высокое признание и сам он удостоился стольких похвал, ласк и наград, испытав от этого такую радость и такое удовлетворение, что решил избрать этот город своей родиной и стать из француза, каким был прежде, аретинцем.

Вскоре после этого, поразмыслив о том, что витражное искусство далеко не вечно, так как работы подобного рода постоянно портятся, у него возникло желание заняться живописью. И потому он взял заказ у попечителей этого епископства расписать фресками три огромнейших свода, полагая, что оставит этим по себе память. Аретинцы же в награду подарили ему для прожития именье с очень хорошими постройками, принадлежавшее раньше братству Санта Мариа делла Мизерикордиа и расположенное неподалеку от города, и постановили по окончании названной работы произвести ее оценку каким-либо уважаемым художником, чтобы попечители с ним должным образом за все расплатились. И потому собрался он с духом показать себя в этом наподобие того, что Микеланджело сделал в капелле, и начал писать фигуры огромнейшего роста. И желание добиться в этом искусстве превосходства охватило его с такой силой, что, хотя было ему уже пятьдесят лет, он стал писать с каждой вещью все лучше и лучше, показав, что знает и понимает, что такое красота, а не только забавляется тем, что подражает хорошим образцам. Он изобразил там также и начальные сцены Нового Завета, подобно тому как раньше на трех больших сводах он изобразил начало Ветхого Завета, и потому мне хочется думать, что всякий талант, стремящийся достичь совершенства, может (если только он не пожалеет трудов) дойти до пределов, положенных каждой науке.

Правда, работа эта сначала его испугала как своими размерами, так и потому, что раньше он таких вещей не делал, что и заставило его вызвать из Рима мастера Иоанна, французского миниатюриста, который, приехав в Ареццо, под руководством приора очень тщательно расписал фреской одну из верхних люнет в церкви Сант Антонио, изобразив там Христа, а для того же сообщества – хоругвь, которую носят в процессиях. И то и другое было исполнено им с большим старанием. В это же самое время приор сделал глазок в церкви Сан Франческо на ее переднем фасаде. В этой большой работе он изобразил папу в консистории и собрание кардиналов, куда св. Франциск приносит в январе розы, отправившись в Рим для утверждения устава; он показал в ней большое понимание композиции, ибо поистине можно сказать, что для этого он был и создан, и пусть ни один художник и не помышляет о том, чтобы с ним сравниться в обилии изображенных им фигур или в изяществе их исполнения.

Для этого же города им было выполнено бесчисленное множество прекраснейших витражей, как то: в церкви Мадонна делле Лагриме большой глазок с Успением Богоматери и апостолами, другой прекраснейший витраж с Благовещением, глазок с Обручением и еще один со св. Иеронимом для шпажных мастеров. Равным образом и в нижней церкви еще три окна, а в церкви Сан Джироламо очень красивый глазок с Рождеством Христовым, и еще один в церкви Сан Рокко.

Он их рассылал и в другие места, как, например, в Кастильон дель Лаго и во Флоренцию по заказу Лодовико Каппони для церкви Санта Феличита, там, где находится образ, написанный на дереве превосходнейшим живописцем Якопо Понтормо, а в капелле его же работы маслом по стене, фреской, а также по дереву. Один витраж попал в руки братьев во Христе, занимавшихся во Флоренции этим делом, и они разобрали его на части, чтобы посмотреть, как это делается, а многие кусочки стали вынимать для образца и снова вставлять и в конце же концов все перепутали.

Но ему хотелось писать и маслом, и в аретинской церкви Сан Франческо он для капеллы Зачатия написал образ, где очень хорошо исполнены одежды, а многие лица так живы и прекрасны, что он приобрел за это вечную славу, так как это была первая его работа, написанная маслом.

Пьер был лицом весьма почтенным и любил заниматься садовым и домашним хозяйством. Купив себе красивейшую усадьбу, он произвел в ней бесчисленное множество улучшений. А будучи человеком набожным, он вел всегда примернейший образ жизни, но из-за того, что он ушел из монахов, его сильно мучили угрызения совести. Вот почему он сделал прекраснейший витраж для капеллы главного алтаря аретинской церкви Сан Доменико в монастыре своего ордена, где изобразил лозу, произраставшую из тела св. Доминика с бесконечным множеством святых монахов, образующих древо ордена, наверху же Богоматерь и Христа, обручающегося со св. Екатериной Сиенской. За творение это, получившее большое одобрение и выполненное с большим мастерством, он не хотел взять никакого вознаграждения, так как, по его мнению, он этому ордену был очень многим обязан.

Прекраснейший витраж он отослал в Перуджу для церкви Сан Лоренцо и бесчисленное множество других во многие места в округе Ареццо. А так как он очень увлекался архитектурой, он для граждан той же области составил много проектов городских зданий и городского благоустройства, двух каменных дверей в церкви Сан Рокко и обрамления из мачиньо для образа, написанного на дереве мастером Лукой и в церкви Сан Джироламо. Еще одну раму сделал он для аббатства в Чиприано д'Ангьяри и другую для сообщества Троицы в капелле Распятия, а в ризнице богатейший рукомойник со святыми, в совершенстве высеченными им резаком. А так как работать ему всегда была охота и он не переставал расписывать стены ни зимой, ни летом, а такая работа и здорового с ног свалит, то простыл он так, что вся мошонка у него была полна воды. Когда же врачи ему ее прокололи, он через несколько дней отдал душу тому, кто ему ее даровал, причастившись и составив завещание, как подобает доброму христианину.

А так как он особенно уважал камальдульских отшельников, конгрегация которых находилась в двадцати милях от Ареццо в Апеннинских горах, он завещал им и

прах свой, и свое имущество. Подмастерью же своему Пасторино из Сиены, проработавшему с ним много лет, он оставил витражи, рабочую обстановку и свои рисунки, один из которых, с фараоном, тонущим в Черном море, есть и в нашей Книге. Пасторино занялся после этого многими другими вещами, но также в области искусства, и в том числе и витражами, но сделал в этой области мало. Его старательным последователем был и некий кортонец Мазо Порро, который лучше умел составлять и сплавлять стекла, чем их расписывать. Его учеником был и аретинец Баттиста Борро, сильно подражающий ему в витражах и преподавший первоосновы этого искусства Бенедетто Спадари, а также Джорджо Вазари, аретинцу.

Прожил приор шестьдесят два года и умер в 1537 году. Он заслуживает восхвалений бесконечных, ибо через него вся Тоскана приобщилась искусству обрабатывать стекло с тем мастерством и с той тонкостью, какие только можно пожелать. И потому за подобные благодеяния мы будем почитать и помнить его вовеки, непрестанно прославляя и жизнь его, и деяния.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СИМОНЕ, ПРОЗВАННОГО КРОНАКА ФЛОРЕНТИЙСКОГО АРХИТЕКТОРА

Многие одаренные люди, способные создать произведения редкостные и достойные, пропадают лишь потому, что не попали, вступая в мир, на заказчиков, которые сумели бы и захотели поручить им то, к чему они способны. Ведь случается очень часто, что тот, кто мог бы использовать их таланты, не знает, как это сделать, или же этого и не хочет, и если и пожелает соорудить выдающуюся постройку, то мало заботится о том, чтобы подыскать себе архитектора действительно незаурядного и духом возвышенного, а что и того хуже, и честь свою и славу препоручает каким-нибудь пройдохам, покрывающим часто позором имя его и память. И чтобы возвеличить того, кто льстит ему безгранично (вот до чего доводит тщеславие), он нередко отвергает хорошие проекты, которые ему предлагают, а самый плохой принимает, и потому памятью о нем и остается постройка нелепая, несмотря на то, что людьми глубокомысленными прославляется единодушие художника и заказчика, нашедших общий язык в этом сооружении. И, наоборот, столько государей, не слишком сведущих, но встретивших художников превосходных и со вкусом, стяжали себе после смерти памятью о своих сооружениях славу не меньшую, чем ту, какую они стяжали при жизни, управляя народами.

Но поистине посчастливилось в свое время Кронаке, ибо работать он умел и находил заказчиков, которые постоянно умели его использовать и притом в сооружении построек, как на подбор, значительных и великолепных. О нем рассказывают, что, когда Антонио Поллайоло работал в Риме над бронзовыми гробницами, находящимися в Сан Пьетро, в дом к нему попал некий молодой человек, его родственник, по имени Симоне, который, с кем-то повздорив, бежал из Флоренции. А так как он, пройдя обучение у мастера-деревообделочника, имел большую склонность к искусству архитектуры, он стал изучать прекраснейшие древности этого города и, получая от этого удовольствие, обмерял их с величайшей тщательностью. И вот, прожив в Риме недолгое время, но продолжая в том же духе, он обнаружил большие успехи как в обмерах, так и в решении кое-каких самостоятельных задач. Поэтому, решив возвратиться во Флоренцию, он покинул Рим. Когда же он приехал на родину, в его лице объявился отличнейший рассказчик, повествовавший о чудесах Рима и других местностей с такими подробностями, что его с тех пор так и прозвали Кронака, ибо каждому казалось, что он был настоящей хроникой вещей, о которых рассказывал. Словом, он достиг того, что стал почитаться самым превосходным из новых архитекторов Флоренции, так как умел выбирать строительные участки и проявлял талант более возвышенный, чем многие другие, занимавшиеся этим делом, ибо по произведениям его было видно, насколько хорошо он подражал древним образцам и насколько точно он следовал правилам Витрувия и творениям Филиппо ди сер Брунеллеско.

Проживал тогда во Флоренции тот Филиппо Строцци, который ныне, в отличие от сына, именуется старшим. Обладая несметными богатствами, он пожелал в числе прочих богатств оставить родине и детям на память о себе также и прекрасный дворец. И вот Бенедетто да Майано, которого он для этой цели и пригласил, сделал ему модель, открытую со всех сторон. Модель эта была впоследствии осуществлена, однако, как об этом будет рассказано ниже, не полностью, поскольку кое-кто из соседей не пожелал ради этого поступиться своими домами. Поэтому строительство дворца было начато лишь в пределах возможного, и до смерти названного Филиппо была почти что закончена наружная облицовка. Облицовка же эта, как можно видеть, рустованная с рустом постепенно убывающим: а именно камни, расположенные снизу до первого ряда окон и вокруг дверей, выступают очень сильно, те же, которые расположены между первым и вторым рядами окон, выступают значительно меньше. Между тем случилось так, что в то время когда Бенедетто уехал из Флоренции, как раз приехал из Рима Кронака. Его познакомили с Филиппо, и тому так понравились сделанные Кронакой модели двора и карниза, обходящего снаружи вокруг дворца, что, признав превосходство такого таланта, он пожелал, чтобы впредь все проходило через его руки, и постоянно пользовался его услугами. Итак, помимо наружных украшений тосканского ордера Кронака сделал великолепнейший верхний коринфский карниз, с которым непосредственно граничит кровля и половину которого мы видим ныне законченной с таким исключительным изяществом, что более красивого карниза не придумаешь и не приладишь. Карниз этот был срисован, заимствован и замерен Кронакой в Риме с одного древнего карниза, находящегося в Спольякристо и считающегося самым красивым из многих сохранившихся в этом городе. Правда, он его для соразмерности с дворцом увеличил, чтобы он был соразмерным завершением и осенял его своим выносом; таким образом талант Кронаки сумел использовать чужое произведение так, что сделал его как бы своим, а это удается немногим, ибо дело не в том только, чтобы иметь зарисовки и копии красивых вещей, а в том, чтобы суметь их приспособить, с соблюдением меры и в соответствии к тому, чему служить они предназначены.

Но насколько хвалили и постоянно будут хвалить карниз Кронаки, настолько порицали тот, который сделал в том же городе для палаццо Бартолини Баччо д'Аньоло, поместивший в подражание Кронаке на фасад небольших размеров и с нежными членениями большой древний карниз, сделанный по точным обмерам фронтона на Монтекавалло. А вышло это у него так плохо потому, что он не сумел приладить его с толком, да хуже и не могло получиться, – словно огромная шляпа на крохотной голове. И вовсе, как многие это утверждают, не может служить извинением для художников, когда они, закончив свое произведение, оправдываются и говорят: «Оно сделано по точным обмерам древних образцов и заимствовано у хороших мастеров». Ведь хороший вкус и глаз в любом случае важнее всяких циркульных измерений. И так Кронака только наполовину, но с большим искусством, вытянул вокруг дворца названный карниз вместе с его зубчиками и иониками и с двух сторон целиком его закончил, загрузив заложенные части выносных камней таким способом, что они оказались и уравновешенными, и завязанными и что вообще лучшей, более тщательной и более совершенной каменной кладки и не увидишь. Подобным же образом и все остальные камни этого дворца настолько хорошо отесаны и завязаны, что они кажутся не сложенными, а высеченными из цельного куска. И чтобы все друг другу соответствовало, им для украшения названного дворца были заказаны очень красивая скобянка и фонари, что расположены по углам; и все это было с величайшей тщательностью выполнено флорентийским слесарных дел мастером Никколо Гроссо Капаррой. В этих удивительных фонарях мы видим карнизы, колонны, капители и консоли, выкованные из железа с дивным мастерством, и ни один из новых мастеров никогда еще не вкладывал в столь крупные и трудные железные изделия столько знаний и столько опыта. Никколо Гроссо был человеком с причудами, но, зная себе цену, он был справедлив к себе и к другим и никогда не зарился на чужое. Он не доверял ни одному из своих заказчиков и всегда требовал задаток, почему Лоренцо Медичи и прозвал его Капаррой, под каким прозвищем он был известен и многим другим. Над своей мастерской он прибил вывеску, на которой были изображены горящие книги, и когда кто-нибудь просил у него отсрочить платеж, он говорил: «Не могу, так как книги мои сгорели и должников мне записывать некуда». Господа капитаны гвельфской партии заказали ему как-то пару таганов, и когда он их сделал, за ними неоднократно посылали, но всякий раз он говорил: «Я потею и тружусь у своей наковальни и хочу, чтобы и деньги мои мне на нее выкладывали». Когда же за работой прислали еще раз и просили его прийти за деньгами, которые ему будут выплачены тотчас же, он упрямо продолжал твердить: «Пусть сначала принесут деньги». Но так как капитаны желали увидеть его самого, разгневанный проведитор послал за ним снова с наказом, что, поскольку половину денег он уже получил, он получит и остальные, как только пришлет таганы. Против правды Капарре возражать было нечего, и тогда он отдал посланному один только таган с такими словами: «На, отнеси им этот, он принадлежит им. Если же он им понравится, пусть присылают все деньги и тогда отдам тебе другой, но пока что он мой». И когда должностные лица увидели, какое дивное произведение было им создано, они послали к нему в мастерскую деньги, а он прислал им второй таган.

Рассказывают также, что Лоренцо деи Медичи, чтобы показать мастерство Капарры, решил заказать ему кованые изделия для посылки их в виде подарков за рубеж. Потому он и отправился самолично в его мастерскую, где обнаружил случайно, что тот что-то делал для бедных людей, от которых уже получил часть оплаты в виде задатка. Когда же Лоренцо стал его просить, Капарра наотрез отказался обещать ему, что он его обслужит, прежде чем обслужит тех, говоря, что они пришли к нему в мастерскую раньше и что деньги их стоят столько же, сколько и деньги Лоренцо.

Пришли к нему как-то несколько молодых граждан с просьбой сделать по их рисунку орудие, сверлящее и ломающее при помощи винта железо, однако он так и не захотел на них работать, но закричал на них, сказав им: «Ни за что ничего такого я делать вам не буду, потому что с такими орудиями только и можно что воровать или похищать и бесчестить девушек. Такие вещи, говорю вам, не для меня и не для вас: вы мне кажетесь людьми порядочными». Когда же они увидели, что Капарра работать для них не хочет, они спросили его, кто бы во Флоренции мог для них это сделать. На это он рассердился так, что, крепко обругав, прогнал их. Он никогда не брал заказы у евреев и всегда говорил, что деньги их гнилые и воняют. Был он человеком добрым и набожным, но сумасбродным и упрямым, какие бы предложения ему ни делали, он никогда не выезжал из Флоренции, где он жил и где умер.

Мне хотелось привести о нем эту памятку, ибо поистине в деле своем он был своего рода единственным и равных ему не было и не будет, в чем в особенности можно убедиться по скобянке и прекраснейшим фонарям названного палаццо Строцци, достроенного Кронакой и украшенного богатейшим дворцом коринфского и дорического ордеров, с прекраснейшими колоннами, капителями, карнизами, окнами и дверями. Тем же, кому покажется, что внутренний вид этого дворца не соответствует наружному, следует знать, что виноват в этом не Кронака, ибо ему пришлось приспособляться внутри к начатой другими снаружи и в значительной степени продолжать то, что ими было уже сделано, и нелегко ему было добиться той красоты, какую мы ныне там видели. То же самое можно ответить и тем, кто стал бы утверждать, будто лестницы там не отлоги и неправильных размеров, но слишком круты и трудны для подъема, а также тем, кто находит, что залы и другие внутренние помещения не соответствуют, как говорилось, наружной пышности и великолепию. Тем не менее дворец этот всегда будет признаваться великолепным и не уступающим любому частному сооружению, воздвигнутому в наше время в Италии, и за произведение это Кронака заслуживает прославления бесконечного.

Он же построил ризницу в церкви Санто Спирито, во Флоренции: восьмигранный храм, выполненный очень тонко и в хороших пропорциях. Между прочими вещами там следует обратить внимание на капители, высеченные с высшим совершенством счастливой рукой Андреа из Монте Сансовино, а также на прекраснейше задуманный вестибюль, хотя расположение колонн, как об этом будет сказано, и неправильное.

Построил он также церковь Сан Франческо дель Оссерванца на холме Сан Миньято за Флоренцией, а также весь монастырь братьев-сервитов, заслуживающий больших похвал. Тогда же, по предложению брата Джироламо Савонаролы, знаменитейшего проповедника того времени, должны были устроить во дворце Синьории во Флоренции большую залу Совета. К обсуждению были привлечены Леонардо да Винчи, Микеланджело Буонарроти, хотя был он тогда еще молодым человеком, Джулиано да Сангалло, Баччо д'Аньоло и Симоне дель Поллайоло, прозванный Кронакой, который был большим другом Савонаролы и весьма был ему предан. После долгих споров все пришли к соглашению, и зала была устроена такой, какой она оставалась и позже, пока уже в наши дни не была почти целиком перестроена заново, о чем уже говорилось и будет говориться в другом месте. Вся работа была поручена Кронаке, как человеку изобретательному и другу названного фра Джироламо, и он выполнил ее весьма быстро и добросовестно. В особенности же отличная его изобретательность проявилась при сооружении перекрытий, ибо здание это со всех сторон очень велико.

А именно прогон фермы, который от стены до стены имел тридцать восемь локтей в длину, он составил из нескольких сплоченных вместе балок, отлично связанных и сопряженных, ибо одного бревна такой длины найти было невозможно. И в то время как обычно фермы имеют только одну затяжку, в этом зале их было по три на каждом прогоне: большая затяжка посредине и по краям две меньших размеров. Соответственной длины и арочные стропила, а также и подкосы при каждой затяжке, причем я не могу умолчать и о том, что подкосы меньших затяжек упираются по бокам по направлению к середине в подкос большой затяжки. Мне хотелось рассказать, как устроены эти фермы, ибо выполнены они весьма разумно, и многие, как я видел, их зарисовывают, чтобы послать рисунки в разные города. На фермы, устроенные этим способом и расположенные на расстоянии в шесть локтей друг от друга, и было положено равным образом в кратчайшее время и перекрытие, после чего Кронака прибил и потолок, который тогда был просто деревянным и разбитым на филенки, со стороной в четыре локтя каждая.

В обоих торцах этой залы углы отклонились от прямого на восемь локтей, и вместо того чтобы, как это можно было сделать путем утолщения стен, восстановить прямые углы, они оставили стены, как были, и, доведя их до самого перекрытия, ограничились тем, что устроили по три больших окна в каждом торце. Однако когда все было закончено, зала эта из-за необычайных своих размеров получилась у них темной и при такой длине и ширине приземистой и недостаточно высокой, одним словом, лишенной соразмерности почти во всем. Они попытались, что, впрочем, мало помогло, помочь этому тем, что устроили посредине залы два окна с восточной стороны и четыре с западной. После этого для окончательной отделки они очень быстро, так как граждане торопили, сделали на полу на кирпичном основании кругом вдоль стен деревянное возвышение, шириной и высотой в три локтя с сиденьями вроде театральных и с балюстрадой перед ними. На этом возвышении размещались все должностные лица города, в середине же стены, обращенной на восток, находилось особое возвышение для гонфалоньера справедливости и членов Синьории, а по обеим сторонам этого возвышения были расположены две двери, одна из которых вела в Сегретто, другая же в Спеккьо. А с противолежащей западной стены был алтарь, перед которым служилась обедня и над которым висел упоминавшийся образ работы фра Бартоломео, рядом же с алтарем находилась небольшая молельня.

Посредине залы в поперечном и продольном направлении стояли ряды скамеек для граждан, а в середине и по углам возвышения были проходы с шестью ступенями, чтобы удобно было подниматься к столикам, где собирались записки голосующих. В этой зале, получившей тогда большое одобрение за то, что выстроена она была быстро и многое было в ней хорошо предусмотрено, со временем яснее проявились все ее недостатки, а именно то, что она была низкой, темной, мрачной и неправильной формы. Тем не менее Кронака и другие заслуживают снисхождения, если принять во внимание ту быстроту, с которой зала была выстроена по желанию граждан, спешивших украсить ее живописью, а потолок позолотить, а также и то, что больших размеров зал до него в Италии не было, несмотря на то, что огромнейшие залы были в палаццо Сан Марко в Риме, в Ватикане, сооруженные Пием II и Иннокентием VIII, в неаполитанском замке и во дворцах Милана, Урбино, Венеции и Падуи.

После этого по постановлению тех же Кронака выстроил ведущую в эту залу большую лестницу шириной в шесть локтей, с двумя маршами, богато украшенную пилястрами из мачиньо, с коринфскими капителями и двойными карнизами, а также арками из того же камня, с полуцилиндрическими сводами и окнами, с колоннами из мискьо с мраморными резными капителями. И хотя работу эту хвалили очень много, ее хвалили бы еще больше, если бы лестница эта не была такой неудачной и чересчур крутой. Ведь ее можно было сделать более отлогой, как сделал во времена герцога Козимо при такой ширине и не более новые лестницы Джорджо Вазари насупротив лестницы Кронаки: они были так удобны и отлоги, что подниматься по ним почти то же, что идти по гладкому месту.

И это было созданием названного синьора герцога Козимо, обладающего во всех своих предприятиях, как и в управлении своими народами, счастливейшим талантом и величайшей рассудительностью. Он не щадил ни расходов, ни чего-либо другого, лишь бы все его укрепления и сооружения, общественные и частные, соответствовали величию его духа и были не менее красивыми, чем полезными, не менее полезными, чем красивыми.

И вот его превосходительство обратил внимание на то, что в целом зала эта самая большая, самая богатая и самая красивая во всей Европе, и решил исправить ее недостатки, поручив составление проекта и его выполнение Джорджо Вазари, аретинцу, дабы зала стала наинаряднейшей среди всех построек Италии. И тогда стены были подняты против прежнего на двенадцать локтей, так что высота от пола до потолка составила тридцать два локтя, фермы Кронаки, несущие крышу, были обновлены и расставлены по-новому, старый потолок, слишком простой и обыкновенный и не вполне достойный такой залы, был богато расчленен резными и позолоченными карнизами так, что в круглых и восьмиугольных рамах, большая часть которых по девять локтей, а иные и побольше, размещены тридцать девять картин маслом с фигурами, самые крупные из которых имеют от семи до восьми локтей. Истории эти изображают с самого начала рост, славу, победы и все выдающиеся дела города Флоренции и флорентийского государства и в особенности войну с Пизой и Сиеной, с бесчисленным множеством других вещей, рассказывать о которых было бы слишком долго. На каждой же из боковых стен оставлена подходящая площадь длиной в шестьдесят локтей (длиной, соответствующей на потолке расстоянию, занимаемому с обеих сторон семью картинами) для трех историй, изображающих войны с Пизой и Сиеной. Эти стенные поверхности велики настолько, что большей площади для написания живописных историй не видно было ни в древности, ни в новое время, и обрамлены они огромными камнями, соприкасающимися в торцах залы, где с одной стороны, а именно с северной, по приказу синьора герцога стена была отделана многочисленными колоннами и пилястрами, а также нишами с мраморными стульями, в том же духе, как это начал и достаточно продвинул Баччо Бандинелли. Помещение это предназначается для общественных приемов, как будет рассказано в своем месте. С другой же стороны противоположная стена, которую подобным же образом отделывает скульптор и архитектор Амманати, предназначается для фонтана, который в богатом и очень красивом обрамлении из колонн и мраморных и бронзовых статуй будет в зале метать воду. Не умолчу, что после того, как перекрытие залы было поднято на двенадцать локтей, она стала не только более просторной, но и гораздо более светлой, ибо помимо других верхних окон в каждом торце устроены по три огромнейших окна на уровне галереи, образующей лоджию внутри залы и проходящей с одной стороны над стеной, отделанной Бандинелли, откуда через эти окна открывается прекраснейший вид на всю площадь. Но и об этой зале и о других усовершенствованиях, которые производились и производятся в этом дворце, более пространно будет рассказано в другом месте. Пока же скажу только, что если бы могли воскреснуть Кронака и другие талантливые художники, составлявшие проекты этой залы, они, как я полагаю, не узнали бы ни дворца, ни залы, ни чего бы то ни было, что там находится. Зала эта, а именно прямоугольная ее часть, не считая места, занятого работами Бандинелли и Амманати, имеет девяносто локтей в длину и тридцать восемь локтей в ширину.

Возвратимся, однако, к Кронаке. В последние годы жизни он так забил себе голову проповедями брата Джироламо Савонаролы, что ни о чем другом и слышать не хотел. Живя таким образом, он умер, наконец, в возрасте пятидесяти пяти лет после весьма продолжительной болезни и был с почестями погребен во флорентийской церкви Сан Амброджо в 1509 году. В скором времени была сложена Джованбаттистой Строцци нижеследующая эпитафия:

Кронаке: И проживу я много тысяч лет,

Пока живут мои дворцы и храмы,

Жив Рим и мать моя – Тосканы цвет!

Был у Кронаки брат по имени Маттео, занимавшийся скульптурой и работавший со скульптором Антонио Росселино. И хотя он обладал большими и прекрасными способностями, хорошо рисовал и приобрел большую опытность в обработке мрамора, он ни одной законченной работы не оставил, ибо смерть похитила его из мира в девятнадцатилетнем возрасте и выполнить то, чего от него ждали все, кто только знал его, он не успел.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДОМЕНИКО ПУЛИГО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

В искусстве живописи удивляет и даже поражает то, что многие только потому, что они постоянно занимаются и обращаются с красками, доводят свои вещи до совершенства то ли по внушению природы, то ли от привычки к хорошей манере, усвоенной ими без знания рисунка и без какого-либо основания. И зачастую вещи эти оказываются настолько удачными, что, хотя сами эти художники к редкостным и не принадлежат, все же они заставляют людей относиться к ним с величайшим уважением и всячески их хвалят. И много раз было уже видано, в частности у многих наших живописцев, что наибольшей живости и совершенства добиваются в своих произведениях те, кто от природы обладает прекрасной манерой и в то же время упорно работает, не щадя своих сил и не покладая рук. Ибо такую силу имеет этот дар природы, что, если даже такие художники и пренебрегают наукой искусства и ее забрасывают и ничем другим не занимаются, кроме как самой живописью и смешением красок, полагаясь лишь на благодать, даруемую им природой, все же в их произведениях с первого же взгляда обнаруживается все то, что в них есть превосходного и чудесного и что лишь частично проявляется в творениях тех мастеров, которых мы считаем самыми лучшими. А что это так, доказывают нам на опыте в наши дни работы флорентийского живописца Доменико Пулиго, которые ясно подтверждают сказанное выше тому, кто сведущ в искусстве.

Когда плодовитый живописец Ридольфо, сын Доменико Гирландайо, работал во Флоренции, как об этом будет рассказано дальше, он, следуя обычаю, заведенному отцом, всегда держал в своей мастерской много молодых людей, занятых живописью. Это и было причиной того, что, соревнуясь друг с другом, многие из них стали отличнейшими мастерами, каждый в своей области, причем одни из них писали с натуры портреты, другие работали фреской, иные темперой или же, наконец, бойко расписывали ткани. Ридольфо поручал им картины на дереве и на холсте и в течение недолгих лет с большой для себя пользой очень многих из них отослал в Англию, Германию и Испанию. Так и Баччо Готти и Тото дель Нунциата, его ученики, были отправлены один во Францию к королю Франциску, другой же к английскому королю, которые затребовали их потому, что раньше видели их работы. Два других его ученика остались и провели много лет у Ридольфо, и, несмотря на многочисленные запросы от купцов и других лиц из Испании и Венгрии, ни посулы, ни деньги не могли побудить их отказаться от приятностей родины, где работы у них было больше чем достаточно. Одним из них был флорентинец Антонио дель Черайоло, много лет проведший у Лоренцо ди Креди и научившийся у него в особенности писать портреты с натуры так хорошо, что с величайшей легкостью добивался в них необыкновенного сходства, хотя в другом большого искусства рисунка у него и не проявлялось. Я видел кое-какие головы, написанные им с натуры, и хотя в них нет-нет да и попадается кривой нос, одна губа тонкая, другая толстая и другие тому подобные неправильности, тем не менее с натурой они сходны, так как он хорошо схватывал ее выражение. А ведь, наоборот, у многих превосходных мастеров картины и портреты, вполне совершенные в художественном отношении, ни много ни мало не похожи на тех, с кого они написаны. И, по правде говоря, тот, кто пишет портреты, должен стараться, чтобы они были похожи на тех, с кого пишутся, пусть вопреки тому, что требуется для совершенной человеческой фигуры. Если же они и похожи, и красивы, тогда их можно назвать творениями исключительными, а самих художников превосходнейшими.

Итак, Антонио этот сверх многочисленных портретов написал во Флоренции и много образов; однако краткости ради упомяну лишь о двух: один из них в церкви Сан Якопо тра и Фосси на углу Альберти, на котором он изобразил Распятие со св. Марией Магдалиной и св. Франциском, на другом же, что в церкви Аннунциаты, св. Михаила, взвешивающего души.

Другой из двоих названных выше был Доменико Пулиго, превосходивший всех вышепоименованных в рисунке и обладавший самым прекрасным и изящным колоритом. И вот, сообразил он, что, когда пишет нежно, не черня свои вещи и не придавая им жесткости, а, постепенно удаляя предметы, обволакивает их какой-то дымкой, он придает этим своей живописи и рельефность, и особую прелесть, и что, хотя очертания его фигур терялись так, что, скрывая погрешности, они совсем не были видны на фонах, на которых эти фигуры вырисовывались, тем не менее картины его нравились своим колоритом и красивым выражением лиц, он потому-то всегда и придерживался одних и тех же приемов и одной и той же манеры, за что его при жизни и ценили. Однако, оставляя в стороне и не вспоминая больше о картинах и портретах, написанных во время пребывания его в мастерской Ридольфо, которые частично были отосланы за рубеж, частично же остались в городе, я скажу лишь о тех вещах, которые он написал, когда он был скорее другом и соперником Ридольфо, чем его учеником, а также о тех, которые были им выполнены, когда он был таким другом Андреа дель Сарто, что ничего не было для него дороже, как только видеть этого человека в своей мастерской, чтобы у него поучиться, показать ему свои работы и узнать его мнение, дабы избежать недостатков и ошибок, в которые частенько впадают те, кто никому из собратов по искусству не показывают то, что они делают: такие слишком уж полагаются на собственный вкус и согласятся скорее, чтобы их ругал весь свет, когда работы уже закончены, чем исправить их по указаниям благожелательных друзей.

К ранним вещам Доменико принадлежит прекраснейшая картина с Богоматерью, сделанная им для мессера Аньоло делла Стуфа, который хранит ее в своем аббатстве Каполона в округе Ареццо и очень ею дорожит, так как выполнена она с большой тщательностью и отличается прекраснейшим колоритом. Другую картину с Богоматерью, не менее прекрасную, чем эта, он написал для мессера Аньоло Николини, ныне архиепископа пизанского и кардинала, хранящего ее в своих владениях, что на Канто деи Пацци, во Флоренции, а равным образом еще одну такой же величины и такого же качества, ныне принадлежащую Филиппо дель Антелла во Флоренции. А еще на одной, размерами около трех локтей, Доменико написал Богоматерь во весь рост с младенцем у ее колен, со св. Иоанном-мальчиком и еще одной головой. Картина эта, почитавшаяся одной из лучших его работ за невиданную нежность ее колорита, находится теперь у казначея светлейшего князя Флоренции, мессера Филиппо Спини, великолепного дворянина, большого любителя живописи.

Среди многочисленных портретов, написанных Доменико с натуры (все они прекрасны и очень схожи), прекраснее всех написанный им с монсиньора мессера Пьеро Карнесекки, который тогда был красивейшим юношей. Для него же он написал и несколько других картин, и все они прекрасны и выполнены с большой тщательностью.

Он изобразил также на холсте Барбару-флорентинку, в то время знаменитую и очень красивую куртизанку, которую любили многие не меньше, чем за красоту, за ее хорошее воспитание и в особенности за то, что она была прекраснейшей музыкантшей и пела божественно.

Но лучшей работой, когда-либо выполненной Доменико, была большая картина, где в натуральную величину изображена Богоматерь с несколькими ангелами и путтами и пишущий св. Бернард. Картина эта принадлежит ныне Джовангуальберто дель Джокондо и мессеру Никколо, его брату, канонику церкви Сан Лоренцо во Флоренции. Он же написал и много других картин, находящихся в домах граждан, и в особенности надо выделить ту, где Клеопатра дает змее ужалить себя в грудь, и ту, где римлянка Лукреция закалывается кинжалом. Его же руки портреты с натуры и весьма прекрасные картины у ворот Пинти, в доме Джулио Скали, человека, обладающего великолепнейшим суждением не только в области наших искусств, но и во всех других лучших и похвальных областях человеческой деятельности.

Работал Доменико и для Франческо дель Джокондо: для его капеллы в большой абсиде церкви сервитов во Флоренции он написал образ св. Франциска, приемлющего стигматы; картина эта, очень мягкая по колориту и по своей нежности, выполнена с большой тщательностью. А в церкви Честелло по сторонам табернакля Св. Даров он написал фреской двух ангелов, а на образе одной из капелл той же церкви написал Мадонну с младенцем на руках, св. Иоанна Крестителя и св. Бернарда, а также других святых. А так как местные монахи сочли, что в этих работах он проявил себя отменно, они заказали ему в монастырском дворе их аббатства в Сеттимо за Флоренцией видения графа Уго, того, что построил семь аббатств. А немногое время спустя Пулиго написал на углу Виа Моцца да Санта Катерина в табернакле стоящую Богоматерь с младенцем на руках, обручающимся со св. Екатериной, и св. Петра-мученика.

В местечке Ангиари он для одного сообщества написал Снятие со креста, которое можно причислить к лучшим его работам. А так как он больше писал картины с изображением Богоматери, портреты и другие головы, чем крупные вещи, он и тратил на это почти все свое время. А если бы он больше времени отдавал трудам в искусстве, чем светским удовольствиям, он несомненно и большего достиг бы в живописи, и главным образом потому, что Андреа дель Сарто был его ближайшим другом и помогал ему во многом своими рисунками и советами, и потому многие его работы, как мы это видим, отличаются столько же хорошим рисунком, сколько прекрасной и хорошей манерой в колорите. Однако обычно Доменико особенно утруждать себя не любил и работал скорее ради самой работы и ради заработка, чем ради славы, и это стало причиной того, почему он дальше и не пошел; общаясь же с людьми веселыми и праздными, с музыкантами и женщинами и занимаясь всякими любовными делами, он умер пятидесяти двух лет в 1527 году, заразившись чумой в доме одной из своих возлюбленных.

Пользовался он красками в такой хорошей и целостной манере, что заслуживает за это похвалы больше, чем за что-либо другое. Среди его учеников был флорентинец Доменико Бечери, который, выполняя свои работы в наилучшей манере, писал тщательно.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АНДРЕА ИЗ ФЬЕЗОЛЕ СКУЛЬПТОРА И ДРУГИХ ФЬЕЗОЛАНЦЕВ

Поскольку скульпторы должны владеть резцом не хуже, чем живописцы красками, оказывается, что многие, отлично лепящие из глины, никак не могут после этого в мраморе довести свои произведения до совершенства, некоторые же, наоборот, хорошо обрабатывают мрамор, не имея иного замысла, кроме смутного представления о хорошей манере, которую они извлекают из тех или иных произведений, понравившихся им, и, подражая манере, из своего воображения переносят ее в свои работы. Потому-то и кажется почти что чудом, когда видишь иных скульпторов, совсем не умеющих рисовать на бумаге и тем не менее доводящих резцом свои работы до благополучного и похвального конца, как мы это и видим на примере Андреа, сына Пьеро ди Марко Ферруччи, скульптора из Фьезоле, который в ранней своей юности обучался началам скульптуры у фьезоланского скульптора Франческо ди Симоне Ферруччи. И хотя он сначала учился высекать одну только листву, он тем не менее приобрел постепенно такую опытность, что не прошло много времени, как он взялся и за фигуры. А так как рукой он обладал уверенной и быстрой, он выполнял свои работы из мрамора, руководствуясь скорее своего рода вкусом и прирожденным опытом, чем рисунком. Тем не менее он несколько ближе приобщился к искусству, когда в расцвете своей юности пошел по стопам Микеле Маини, скульптора, также родом из Фьезоле. Микеле этот сделал для римской церкви Минервы мраморного св. Себастьяна, которого в те времена очень хвалили.

Андреа же, приглашенный работать в И молу, соорудил в Воспитательном доме этого города капеллу из мачиньо, получившую большое одобрение. После этой работы он отправился в Неаполь, куда его вызвал Антонио ди Джорджо из Сеттиньяно, крупнейший инженер и архитектор короля Ферранте, у которого Антонио пользовался таким доверием, что ведал не только всем строительством королевства, но и всеми важнейшими государственными делами. Прибыв в Неаполь, Андреа приступил к работе и сделал многое для названного короля в замке Сан Мартино и других местах города. Когда Антонио умер, он был погребен королем с почестями, подобающими не архитектору, а королю, и к месту погребения его сопровождали двадцать пар монахов в рясах из грубой материи, Андреа же уехал из Неаполя, поняв, что страна эта не для него, и возвратился в Рим, где провел некоторое время, изучая искусство и работая.

Вернувшись затем в Тоскану, он отделал в Пистойе в церкви Сан Якопо мрамором капеллу, ту, где находится купель. С большой тщательностью сделал он сосуд для купели со всеми его украшениями, а на стене капеллы две большие фигуры в натуральную величину полурельефом, а именно св. Иоанна, крестящего Христа, отлично выполненные и в прекрасной манере.

В то же время он выполнил и несколько других мелких работ, называть которые не стоит: скажу лишь, что, хотя в этих вещах Андреа больше опытности, чем искусства, в них тем не менее распознаются некая решительность и чувство – качества весьма похвальные. И сказать по правде, если бы у подобных художников хорошая опытность и вкус сочетались с владением основами рисунка, они победили бы своим превосходством тех, которые рисуют в совершенстве, но когда приступают к мрамору, только ковыряют его, завершая работу над ним с потугой и в дурной манере, поскольку они не умеют с надлежащей опытностью обходиться с резцами.

После этого Андреа выполнил в церкви фьезоланского епископства мраморную плиту, стоящую между двумя лестницами, ведущими на верхние хоры, а на ней он изваял три круглые фигуры и несколько барельефных историй. А в церкви Сан Джироламо во Фьезоле он сделал небольшую мраморную плитку для алтаря церкви.

Этими работами Андреа приобрел славу и известность, а когда Флоренцией управлял кардинал Джулио Медичи, попечители собора Санта Мариа дель Фьоре заказали ему статую апостола в четыре локтя, а было это, говорю я, в то время, когда четыре подобные же были одновременно поручены: одна – Бенедетто да Майано, одна – Якопо Сансовино, одна – Баччо Бандинелли и еще одна – Микеланджело Буонарроти. Число этих статуй хотели довести до двенадцати и поставить их там, где в этом великолепном храме находятся эти же апостолы, написанные рукой Лоренцо ди Биччи. Итак, Андреа сделал своего апостола, но руководствуясь больше отличным опытом и вкусом, чем рисунком, и если его хвалили не столько же, сколько остальных, то все же признали его мастером отменным и опытным. После этого он работал для попечительства названной церкви почти все время и сделал голову Марсилио Фичино, которую можно там видеть в дверях, ведущих в каноникат.

Он сделал также мраморную купель, отосланную венгерскому королю и принесшую ему большие почести. Им же выполнена собственноручно и мраморная гробница, отосланная равным образом в Венгрию, в город Стригонию. На ней была очень хорошо выполнена Богоматерь с другими фигурами, и впоследствии в нее было положено тело кардинала Стригонии.

В Вольтерру Андреа отослал двух мраморных круглых ангелов, а для флорентинца Марко дель Неро он сделал деревянное распятие в натуральную величину, ныне находящееся во Флоренции, в церкви Санта Феличита, и другое, не меньших размеров, он сделал для братства Ассунты во Фьезоле.

Андреа охотно занимался и архитектурой, он был учителем скульптора и архитектора Мангоне, впоследствии весьма искусно построившего в Риме много дворцов и других зданий. В конце концов, в старости Андреа выполнял только рядовые работы, так как был человеком скромным и добропорядочным и больше всего остального любил спокойную жизнь. Госпожа Антония Веспуччи заказала ему гробницу мессера Антонио Строцци, своего супруга, но так как он один много работать не мог, двух ангелов для него сделал его ученик Мазо Босколи из Фьезоле, выполнивший позднее много работ в Риме и других местах; Мадонну же сделал Сильвио Козини из Фьезоле, однако после того как она была сделана, сразу ее не поставили (а было это в 1522 году). После этого Андреа скончался и был погребен сообществом Скальцо у сервитов, а названную Мадонну позднее поставил Сильвио, который окончательно доделал названную гробницу Строцци и продолжал заниматься искусством скульптуры с необычайным упорством, почему он со временем и создал много произведений, исполненных им с большим блеском и в прекрасной манере, и превзошел других скульпторов, особенно своей смелой выдумкой в области гротеска.

Воочию можно в этом убедиться в сакристии Микеланджело Буонарроти по мраморным капителям, высеченным над пилястрами гробниц, где небольшие маски выточены так хорошо, что лучшего увидеть невозможно. В том же помещении он сделал несколько очень красивых фризов со смеющимися масками. И потому Буонарроти, увидев талант и опытность Сильвио, и поручил ему приступить к трофеям для тех же гробниц; однако из-за осады Флоренции они, как и другие вещи, остались незавершенными. Сильвио изваял и гробницу для семьи Минербетти, в их капелле в трансепте церкви Санта Мариа Новелла настолько хорошо, насколько это вообще возможно, ибо кроме саркофага, отличающегося красотой своих очертаний, изображенные на нем щиты, шлемы и прочие причуды высечены с таким знанием рисунка, какое только можно пожелать для подобной вещи.

Когда Сильвио был в Пизе, в 1528 году, он сделал там ангела, недостававшего над одной из колонн главного алтаря собора против ангела Триболо и так на того похожего, что большего сходства не было бы, если бы они были сделаны одной и той же рукой. В церкви Монтенеро, близ Ливорно, он для братьев во Христе сделал мраморную плитку с двумя фигурами, а в Вольтерре гробницу мессера Рафаэля Вольтеррано, мужа ученейшего, где изобразил его с натуры на мраморном саркофаге, со всякими украшениями и фигурами. Когда же во время осады Флоренции достопочтенный гражданин Никколо Каппони на обратном пути из Генуи, где он был послом республики при императоре, умер в гарфаньянском Кастельнуово, туда весьма спешно был послан Сильвио для снятия слепка с его головы, чтобы затем он сделал ее из мрамора столь же прекрасной, какой он сделал бы из воска.

В бытность Сильвио в Пизе, где он проживал некоторое время со всем семейством и был членом сообщества Мизерикордиа, которое в этом городе сопровождает приговоренных к смерти к месту казни, ему, состоявшему церковным старостой этого сообщества, как-то раз ни с того ни с сего пришла в голову самая странная на свете вещь. Однажды ночью он вырыл из могилы тело повешенного накануне, вскрыл его в целях искусства и, будучи человеком с причудами и, должно быть, суеверным, верившим в колдовство и тому подобные глупости, содрал с него целиком всю кожу и, обработав ее так, как его этому научили, сшил себе из нее курточку, которую, думая, что она обладает какой-то особой силой, он некоторое время носил поверх рубашки, так что никто ничего об этом не знал. Но как-то он признался в этом одному доброму монаху, который на него за это накричал, и пришлось ему снять куртку и, как приказал ему монах, похоронить ее в одной из гробниц. О нем можно было бы рассказать много и других подобных вещей, но, поскольку к нашему повествованию они не имеют отношения, обойду их молчанием.

Когда в Пизе у него умерла первая жена, он уехал в Каррару и, остановившись там для кое-каких работ, женился на другой. С ней он вскоре отправился в Геную, где на службе у дожа Дорна сделал над входом в его дворец прекраснейший мраморный герб, а весь дворец отделал лепным орнаментом соответственно указаниям живописца Перино дель Ваги. Там же выполнен прекраснейший мраморный портрет императора Карла V. Но так как Сильвио по своей природной склонности никогда долго на одном месте не оставался и так как твердости в нем не было, то ему надоело и слишком благополучное пребывание в Генуе, и он снова пустился в путь в сторону Франции. Однако не доехав и до перевала Монсени, он повернул вспять и остановился в Милане, где с большим успехом выполнил в соборе несколько историй с фигурами и много украшений и в конце концов там же и умер в возрасте сорока пяти лет.

Был он одарен талантом прекрасным и прихотливым и обладал сноровкой в любом деле: все, за что он брался, он умел доделать с величайшей тщательностью до конца. В виде развлечения он сочинял сонеты и импровизировал песни, а в своей ранней молодости был солдатом. И если бы тверже устремлял он свою мысль к скульптуре и рисунку, не было бы ему равных. И как он превзошел Андреа Ферруччи, своего учителя, так превзошел бы, проживи он больше, и многих других, слывших превосходными мастерами.

В те времена, что Андреа и Сильвио, процветал и еще один фьезоланский скульптор, по призванию Чичилиа, человек весьма опытный. В церкви Сан Якопо, что на Кампо Корболини во Флоренции, можно видеть изваянную им гробницу мессера кавалера Луиджи Торнабуони, получившую большое одобрение и главным образом за то, что он сделал щит герба названного кавалера в виде лошадиной головы, как бы для того, чтобы показать, что, как говорят древние, форма щитов первоначально заимствована от лошадиной головы.

В те самые времена и Антонио из Каррары, редкостнейший скульптор, сделал в Палермо для неаполитанского герцога Монтелионе из дома Пиньятелла, вице-короля Сицилии, три статуи, а именно три Богоматери в различных положениях и манерах, поставленные на трех алтарях в соборе Монте Лионе в Калабрии. Для него же он выполнил несколько мраморных историй, находящихся в Палермо. После него остался сын, который ныне тоже стал скульптором и не менее превосходным, чем был отец.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ВИНЧЕНЦИО ИЗ САН ДЖИМИНЬЯНО И ТИМОТЕО ИЗ УРБИНО ЖИВОПИСЦЕВ

После скульптора Андреа из Фьезоле мне предстоит описать жизнь двух превосходных живописцев, а именно Винченцио из Сан Джиминьяно в Тоскане и Тимотео из Урбино, а сначала я скажу о Винченцио, чей портрет помещен выше, а затем тотчас же и о Тимотео, так как оба они были почти в одно время учениками и друзьями Рафаэля. Итак, Винченцио, работавший для благородного Рафаэля Урбинского в Папских лоджиях, вместе со многими другими художниками, проявлял себя так, что получал большое одобрение и от Рафаэля, и от всех остальных. Потому он был послан работать и в Борго, где на стене насупротив дворца мессера Джован Баттиста дель Аквила он, удостоившись за это немалых похвал, написал терретой фриз, на котором изобразил девять муз с Аполлоном посредине, а выше несколько львов из папского герба, признанных прекраснейшими. Манера Винченцио была весьма тщательной, мягкой по колориту, а фигуры его очень привлекательны на вид. Вообще же он всегда старался подражать манере Рафаэля Урбинского, что видно в том же Борго и по фасаду дома, выстроенного против дворца кардинала Анконского мессером Джован Антонио Баттиферро из Урбино, который благодаря тесной дружбе с Рафаэлем получил от него рисунок этого фасада, а при дворе имел через него же большие милости и крупные доходы. На этом рисунке, использованном затем Винченцио, Рафаэль изобразил, намекая на дом Баттиферро, циклопов, кующих молнии для Юпитера, а с другой стороны Вулкана, изготовляющего стрелы для Купидона со многими прекраснейшими обнаженными телами и другими прекраснейшими историями и статуями. А на площади Сан Луиджи деи Франчези в Риме тот же Винченцио написал на одном фасаде очень много историй: Смерть Цезаря и Торжество правосудия, а на фризе – Конную битву, смело и очень тщательно написанную. В этой же росписи под самой крышей между окнами он изобразил несколько Добродетелей, отлично исполненных. Равным образом и на фасаде дома Эпифаниев, за Курией Помпея и близ Кампо ди Фьоре, он написал волхвов, следующих за звездой, не говоря о бесконечном количестве других работ для того же города, где воздух и местоположение кажутся главной причиной того, что таланты творят там дивные вещи; ведь по опыту известно, что зачастую один и тот же человек не везде обладает той же манерой и не везде создает вещи равного качества, но лучшие или худшие, в зависимости от свойства данной местности.

В Риме, где о Винченцио шла наилучшая слава, пережил он в 1527 году разгром и захват несчастного города, господствовавшего ранее над народами, почему, до крайности огорченный, он и возвратился на свою родину в Сан Джиминьяно. Там после перенесенных невзгод он охладел к искусству, и, не дыша больше воздухом, питающим прекрасные таланты для создания редкостнейших творений, он кое-что все же сделал, и о чем я, однако, умолчу, дабы не затмевать признания и великой славы, честно заслуженных им в Риме. Достаточно того, что мы ясно видим, насколько насилие резко отклоняет тонкие таланты от их первоначальной цели и заставляет их обращаться вспять на своем пути. Видно это и по его товарищу по имени Скиццоне, написавшему кое-какие весьма похвальные вещи в Борго на кладбище, а также в церкви Сан Стефано дель Индиани, а затем грубость солдат его заставила отойти от искусства, вскоре он и умер. Винченцио же скончался у себя на родине, где вся его жизнь после отъезда из Рима была мало радостной.

Тимотео, Урбинский живописец, был сыном Бартоломео делла Вите, почтенного гражданина, и Каллиопы, дочери мастера Антонио Альберта из Феррары, очень хорошего живописца своего времени, как об этом свидетельствуют его работы в Урбино и других местностях. Отец его умер, когда Тимотео был еще ребенком, и он остался на попечении у матери Каллиопы при добрых и счастливых предзнаменованиях, поскольку Каллиопа одна из девяти муз и поскольку живопись может быть уподоблена поэзии. Со временем, после того как мальчик получил от рассудительной матери приличное воспитание и ею же был направлен на путь изучения первых искусств, а также и рисунка, юноша познал мир как раз тогда, когда был расцвет божественного Рафаэля Санцио. Сначала он занимался ювелирным делом, и затем был вызван мессером Пьер Антонио, своим старшим братом, учившимся тогда в Болонье, в сей знатнейший город, дабы под руководством какого-либо хорошего мастера заниматься тем искусством, к которому он оказался бы от природы наиболее склонным. Итак, он переселился в Болонью и жил долгое время в этом городе, в доме великолепного и благородного мессера Франческо Гомбрути, принявшего его с большим почетом и оказавшего ему любезности всякого рода. Там Тимотео находился в постоянном общении с людьми добродетельными и талантливыми и по прошествии нескольких месяцев был признан юношей рассудительным и гораздо более склонным к живописи, чем к ювелирному делу, доказательством чего служили отлично написанные им портреты его друзей и других лиц. И тогда названому брату его показалось (впрочем, в этом убеждали его и друзья), что в соответствии с талантом юноши следует отнять у него резцы и пилки и направить его полностью на изучение рисунка. Весьма этим обрадованный, он приступил тотчас же к изучению рисунка и трудностей искусства, копируя и срисовывая все лучшие произведения в этом городе. А так как он был в тесной дружбе с живописцами, он настолько продвинулся по новому пути, что прямо дивом казались успехи, которые он каждый день делал, и еще удивительнее было то, что без всякого руководства со стороны какого-либо особого учителя он с легкостью преодолевал любую трудность. И вот, влюбленный в свое дело, он изучил многие тайны живописи, лишь изредка поглядывая на каких-нибудь там живописцев-недоумок, как они мешают краски и орудуют кистями, и, руководимый лишь самим собой и десницей природы, он с жаром принялся за краски, приобретая весьма красивую манеру, очень сходную с манерой своего соотечественника, нового Апеллеса, хотя и видел он в Болонье всего несколько его работ. Итак, руководимый своим большим талантом и своим хорошим вкусом и весьма удачно написав некоторые вещи на досках и на стене, а также заметив, что по сравнению с другими живописцами у него все отлично получается, он с воодушевлением продолжал изучать живопись, так что с течением времени укрепился в искусстве твердой ногой, и всеобщее хорошее о нем мнение возлагало на него величайшие надежды. И вот уже мужем двадцати шести лет возвратился он на родину и обосновался там на несколько месяцев, давая наилучшие образцы своих знаний, и именно написав в соборе на алтаре св. Креста свой образ Мадонны, на котором кроме Богоматери, св. Крескентия и св. Виталия изображен и сидящий на земле ангелочек, играющий на скрипке с поистине ангельской грацией и с детской простотой, и который написан искусно и со вкусом. Вскоре после этого он написал еще один образ для главного алтаря церкви Тринита со св. Аполлонией по левую руку от названного алтаря.

Эти и некоторые другие работы, о которых упоминать не приходится, распространили славу и известность Тимотео, и Рафаэль весьма настойчиво начал звать его в Рим. Отправившись туда с величайшей охотой, он был принят с любезностью и приветливостью, которые были свойственны Рафаэлю не в меньшей степени, чем превосходство в искусстве. И вот начал Тимотео работать с Рафаэлем и в течение менее чем одного года много приобрел не только в искусстве, но и в имуществе, и переслал даже домой порядочную сумму денег.

Вместе с мастером он выполнил в церкви делла Паче собственноручно и по своему замыслу сивилл, тех, что в люнетах по правую руку и так ценятся всеми живописцами; некоторые из них утверждают, что они еще помнят, как он там работал, и об этом свидетельствуют и картоны, находящиеся до сих пор у его наследников. Равным образом и в скуоле св. Екатерины Сиенской он самостоятельно написал ложе с покойником и все прочее, что его окружает, вещь, которую так расхвалили, и хотя некоторые сиенцы, слишком уж любящие свою родину, приписывают эти работы другим, легко определить, что сделал их Тимотео, как по изяществу и нежности колорита, так и по другим памяткам, оставленным им в этом знаменитейшем очаге превосходнейших живописцев. Между тем хотя жить в Риме было для Тимотео хорошо и почетно, он не смог, как могут многие, вынести разлуки с родиной, куда его к тому же ежечасно влекли и звали призывы друзей и мольбы старой уже матери; к неудовольствию Рафаэля, сильно его полюбившего за добрые его качества, он возвратился в Урбино.

Вскоре после этого Тимотео, по настоянию родственников, женился в Урбино и так привязался к своей родине, где пользовался большим почетом и где, более того, начал заводить и детей, что твердо решил никуда больше не уезжать, несмотря на то, что Рафаэль звал его обратно в Рим, как это видно по нескольким сохранившимся письмам. Тем не менее он остался в Урбино и выполнил много работ и там, и в окрестных городах. В Форли он вместе со своим другом и земляком Джироламо Дженгой расписал капеллу, а потом целиком собственноручно написал образ, посланный в Читта ди Кастелло, и еще один для Кальи. Кое-что написал он фреской в Кастель Дуранте, и эти его работы поистине заслуживают похвалы, как и все другие, ибо свидетельствуют о том, что он был живописцем, обладавшим большой легкостью в изображении фигур и пейзажей, а также в других областях живописи.

В Урбино он по просьбе епископа Арривабене, мантуанца, и совместно с упомянутым Дженгой расписал в соборе капеллу св. Мартина, причем алтарный образ и средняя часть капеллы целиком руки Тимотео. В названной церкви он написал также стоящую Магдалину, одетую в короткий плащ и до земли покрытую волосами, написанными так красиво и правдиво, что кажется, будто ветер шевелит ими, не говоря уже о божественном лике, выражение которого поистине являет ее любовь к своему учителю. В церкви Санта Агата есть еще один образ его же работы с очень хорошими фигурами, а в церкви Сан Бернардино за городом он написал ту самую сильно восхвалявшуюся картину, которая находится по правую руку на алтаре Урбинских дворян Бонавентури и на которой с прекраснейшим изяществом изображена благовествуемая Дева, стоящая со сложенными руками и воздетыми к небу лицом и очами; наверху же, в воздухе, посреди большого сияющего круга стоит младенец, опирающийся ногой на Святого Духа в виде голубя, а в левой руке он держит шар, обозначающий собою вселенскую державу, другую же поднял для благословения; справа от младенца ангел указует перстом Мадонне на названного младенца, внизу же, то есть рядом с Мадонной и тоже с правой стороны – Креститель, покрытый верблюжьей шкурой, искусно изодранной, чтобы показать обнаженность фигуры, а слева совершенно обнаженный св. Себастьян, привязанный к дереву в прекрасной позе и написанный так тщательно, что большей рельефности и большей красоты в любой части тела и быть не может.

При дворе светлейших герцогов Урбинских в потайном кабинете находятся написанные им собственноручно Аполлон и две удивительно красивые полуобнаженные музы. Он написал для них же много картин и прекраснейшим образом отделал несколько помещений. Затем вместе с Дженгой расписал он несколько отосланных французскому королю конских седел, украшенных фигурами разных зверей, настолько прекрасных, что зрителю казалось, будто они живые и двигаются. Он воздвиг также несколько триумфальных арок, наподобие древних, по случаю бракосочетания светлейшей герцогини Леоноры с синьором герцогом Франческо Мариа, которому они безмерно понравились, равно как и всему двору, за что многие годы и получал почетное жалование от семейства названного синьора.

Тимотео был смелым рисовальщиком, но в гораздо большей степени отличался нежным и приятным колоритом, и настолько, что его работы и не могли быть выписаны с большей чистотой и тщательностью. Человек он был веселый, от природы жизнерадостный и, по существу, легкомысленный, а в шутках и беседах острый и презабавный. Он любил играть на всякого рода инструментах, а в особенности на лире, под звуки которой он пел, импровизируя с грацией необыкновенной.

Скончался он в год спасения нашего – 1324-й, на пятьдесят четвертом году своей жизни, оставив родину столько же обогащенной его славой и доблестями, сколько и опечаленной его утратой. Он оставил в Урбино некоторые вещи незавершенными, которые, будучи закончены потом другими, при сравнении показывают, как велики были достоинства и мастерство Тимотео. Его рукой выполнено несколько рисунков, хранящихся в нашей Книге и полученных мною от весьма знающего и благородного мессера Джован Мариа, его сына; они очень хороши и несомненно достойны похвалы: это набросок пером портрета великолепного Джулиано деи Медичи, нарисованный Тимотео в то время, когда Джулиано находился при Урбинском дворе, в тамошней знаменитейшей академии, а также «Noli me tangere» и евангелист Иоанн, спящий в то время, как Христос молится в саду; все они прекрасны.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ИЗ МОНТЕ САНСОВИНО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

Хотя Андреа, сын Доменико Контуччи из Монте Сансовино, и родился от очень бедного отца, обрабатывавшего землю и предназначавшего сына пасти стадо, он тем не менее отличался замыслами столь высокими, талантом столь редким и умом в своей работе и в рассуждениях о трудностях перспективы и архитектуры столь живым, что не было в его время разума лучшего, более тонкого и редкостного, который мог бы, как он, рассеять и прояснить самые большие сомнения, за что он всеми понимающими людьми по заслугам почитался в свое время человеком в названных занятиях исключительнейшим.

Родился Андреа, как говорят, в 1460 году и в детстве пас стадо и, как это рассказывают и о Джотто, рисовал по целым дням на песке, а летом лепил из глины какую-нибудь скотину из тех, что он сторожил. И вот случилось так, что в один прекрасный день, там, где он пас свою скотину, проходил один флорентийский гражданин и, говорят, что это был Симоне Веспуччи, который был тогда в Монте подестой. Он увидел мальчика, который весь был поглощен тем, что не то рисовал, не то лепил что-то из глины, подозвал его к себе и, поняв наклонности мальчика и узнав, чьим он был сыном, выпросил его у Доменико Контуччи, охотно на это согласившегося, и обещал ему, что заставит мальчика учиться рисовать, чтобы посмотреть, чего могут достичь его природные склонности, поощряемые постоянным учением. Симоне, по возвращении во Флоренцию, отдал его в обучение Антонио Поллайоло, у которого Андреа научился столькому, что по прошествии нескольких лет стал превосходнейшим мастером. В доме названного Симоне, что у Понте Веккио, и теперь еще можно видеть бичуемого у столба Христа, выполненного им в те времена на картоне с большой тщательностью, а кроме того и две чудесные головы из терракоты, изображающие по древним медалям императоров, – одна Нерона, другая Гальбу, головы эти служили украшением камина, но Гальба находится теперь в Ареццо в доме Джорджо Вазари. После этого, все же во Флоренции, он сделал терракотовую плитку для церкви Санта Агата в Монте Сансовино со св. Лаврентием и несколькими другими святыми, а также с мелкими отлично выполненными историями, и вскоре после этого сделал и другую, ей подобную, с очень красивым Успением Богоматери и со святыми Агатой, Лючией и Ромуальдом; плиту эту позднее делла Роббиа покрыли глазурью. Продолжая заниматься скульптурой, он в юности своей сделал для Симоне Поллайоло, иначе Кронаки, две капители пилястров для ризницы церкви Санто Спирито, которыми приобрел широчайшую известность, почему ему и было поручено выстроить проход между названной ризницей и церковью, а именно, он создал там из мачиньо композицию коринфского ордера с двенадцатью круглыми колоннами, то есть по шесть с каждой стороны, а на колонны он положил архитрав, фриз и карниз и вывел цилиндрический свод целиком из того же камня, с украшенными резьбой кессонами; вещь эта новая, разнообразная и богатая, получила большое одобрение. Правда, что если бы названные членения свода вместе с карнизами, которые отделяют друг от друга квадратные круги, их украшающие, с более точным расчетом и с большей соразмерностью совпадали с осями колонн, произведение это было бы вполне совершенным во всех своих частях, да и сделать это было нетрудно. Однако, как я в свое время слышал от некоторых старых друзей Андреа, он говорил в свою защиту, что соблюдал в своде способ членений, принятый в римской Ротонде, где ребра, расходящиеся от среднего верхнего глазка, через который в храм проникает свет, образуют между собой постепенно сужающиеся рамы углублений для розеток, и такое же сужение происходит и с самими ребрами, почему они и не совпадают с осями колонн. К этому Андреа добавлял, что, если строитель храма Ротонды, наилучшим образом задуманного и самого соразмерного из всех существующих храмов, не учел этого в своде больших размеров и столь значительном, тем более можно было пренебречь этим, распределяя впадины меньшей величины. Однако многие художники и в особенности Микеланджело Буонарроти придерживались того мнения, что Ротонда выстроена тремя архитекторами, причем первый довел ее до конца карниза, что над колоннами, другой – вверх от этого карниза и до того места, где находятся окна более изящного ордера, так как действительно эта вторая часть отличается иной манерой от нижней части и как раз в ней членения свода и не соответствуют осям колонн; третий же, как полагают, выстроил знаменитый портик, произведение единственное в своем роде.

Принимая все это во внимание, мастера, занимающиеся этим искусством в наше время, не впадали бы в ошибки подобного рода, вынуждающие их позднее каяться, как каялся Андреа из Монте Сансовино.

Ему же после этой работы семейством Корбинелли была заказана капелла Святых Даров в той же церкви, и он выстроил ее с большой тщательностью, подражая в барельефах Донато и другим превосходным художникам и не щадя никаких сил, чтобы с честью справиться с работой, как он это действительно и сделал. В двух нишах с прекраснейшим табернаклем между ними он поставил двух святых, высотой чуть повыше локтя, а именно св. Иакова и св. Матфея, выполненных с такой живостью и так добротно, что видишь в них все хорошее и не найдешь ошибки; такова же круглая скульптура двух летящих ангелов, венчающих это произведение и облаченных в самые красивые одежды, какие только можно видеть, а посредине – маленький изящный обнаженный Христос. Там же в пределле и над табернаклем – несколько мелкофигурных историй, выполненных так хорошо, что и кончиком пера с трудом можно было бы сделать то, что Андреа сделал резцом. Но особенно поражает мастерство этого необыкновенного человека, если рассмотреть всю архитектуру этого произведения, которое, хотя оно и небольшое, но отделано и пригнано так, будто высечено из цельного камня. Немалой похвалы заслужило и большое мраморное Оплакивание Христа, выполненное им полурельефом на задней стенке алтаря, с плачущими Мадонной и Иоанном. И невозможно представить более прекрасное литье, чем на бронзовых решетках, отделанных мрамором и окружающих эту капеллу, бронзовые же канделябры украшены оленями, гербом или эмблемой Корбинелли. В общем в этой работе, на которую не жалели трудов, было предусмотрено все самое лучшее, что только можно было придумать. Благодаря этой и другим работам Андреа имя его стало широко известным, и португальский король обратился к старшему Лоренцо Медичи Великолепному (в садах которого Андреа, как уже говорилось, занимался изучением рисунка) с просьбой прислать его к нему. Отправленный Лоренцо, Андреа выполнил для короля много скульптурных и архитектурных работ и, в частности, прекраснейший дворец с четырьмя башнями и многочисленными другими постройками; одна часть дворца была расписана по рисунку и картонам Андреа, рисовавшего превосходно, в чем можно убедиться по нескольким листам в нашей Книге с его собственноручными рисунками, исполненными заостренным углем; наряду с другими листами, на которых с большим пониманием нарисованы всякие архитектурные произведения. Он сделал также для того же короля деревянный резной алтарь с несколькими пророками и, кроме того, из глины для перевода ее в мрамор прекраснейшую битву, изображающую войну этого короля с маврами, которых он в ней победил, и ни в одной работе Андреа не увидишь ничего более страшного и дикого, настолько в ней разнообразны движения и положения коней, настолько ужасны резня и мертвецы и настолько стремительна ярость солдат в рукопашном бою. Он выполнил там же из мрамора редкостную фигуру св. Марка. Находясь у названного короля, Андреа, дабы угодить ему, принимал участие также в строительстве некоторых сооружений, необыкновенных и сложных по архитектуре, как это принято в той стране; книгу этих работ я видел когда-то в Мойте Сансовино у его наследников, которая, как говорят, находится ныне у мессера Джироламо Ломбардо, бывшего его ученика, заканчивавшего, как об этом будет рассказано, некоторые работы, начатые Андреа.

После того как он пробыл в Португалии девять лет, служба там ему надоела и ему захотелось повидать тосканских родных и друзей, почему он и решил, скопив хорошую сумму денег, с милостивого разрешения короля, возвратиться восвояси. Получив не без труда это разрешение, он вернулся во Флоренцию, оставив за себя тех, кто мог бы закончить незавершенные им работы.

Возвратившись во Флоренцию, он в 1300 году начал из мрамора св. Иоанна, крестящего Христа, фигуры которых должны были быть поставлены над дверями храма Сан Джованни, выходящими к Мизерикордии, но не закончил их потому, что он был вроде как вынужден поехать в Геную, где он изваял из мрамора две фигуры: Богоматери с младенцем и св. Иоанна, которые действительно достойны величайших похвал. А те, что во Флоренции, так и остались незаконченными и до сих пор еще хранятся в попечительстве названной церкви Сан Джованни.

После этого он был вызван в Рим папой Юлием II, который заказал ему две мраморные гробницы, поставленные в Санта Мариа дель Пополо, – одну для кардинала Асканио Сфорца, а другую для кардинала Реканати, ближайшего родственника папы. Произведения эти были выполнены Андреа с таким совершенством, что лучшего и пожелать невозможно – так они чисто отделаны, так красивы и изящны, что становится ясным, насколько в них соблюдены законы и границы искусства. Мы видим там и Умеренность с песочными часами в руке, признанную произведением божественным, да и в самом деле, она кажется вещью не современной, а древней и совершеннейшей, и хотя есть там и другие фигуры, ей подобные, она тем не менее превосходит их позой своей и своим изяществом, не говоря уже о том, что ничто не может быть красивее покрывала, которым она закутана и которое выполнено с таким изяществом, что смотришь на него, как на чудо. В церкви Сант Агостино в Риме, а именно на одном из столбов посреди церкви, он высек из мрамора св. Анну с Богоматерью и Христом на коленях величиной чуть меньше естественной; произведение это можно считать лучшим из современных, а в самом деле – не только в старой женщине видим мы живую и очень естественную радость, а в Мадонне божественную красоту, но фигура младенца Христа так хорошо сделана, что ни одна другая не сравнится с ней по красоте и законченности. И недаром в течение стольких лет на нее постоянно вешали сонеты и разные другие ученые сочинения, так что местные монахи собрали их в целую книжку, рассматривая которую, я дивился немало. И вполне понятно, почему люди так делали, ибо, глядя на это произведение, не нахвалишься.

И так как слава Андреа росла, то и Лев X, решив отделать мраморной скульптурой в церкви Санта Мариа в Лорето часовню Богоматери, начатую Браманте, приказал Андреа эту работу закончить. Наружное украшение этой часовни, начатой Браманте, состояло из четырех двойных угловых выступов, которые были украшены пилястрами с базами и резными капителями и которые стояли на богато покрытом резьбой цоколе высотой в два с половиной локтя; над этим цоколем между каждыми двумя упомянутыми пилястрами он сделал большую нишу для сидящей фигуры, а над каждой из них – малую нишу, которая, доходя до шейки капители этих пилястров, служила заполнением, равным высоте капители. На пилястры были положены архитрав, фриз и богато украшенный резьбой карниз, которые опоясывали кругом все четыре стены и были раскрепованы над всеми четырьмя угловыми выступами. Посредине каждой длинной стены (ибо длина этой часовни была больше ее ширины) он сделал два пролета, между которыми был такой же выступ, как и угловые, так что большая нижняя ниша и малая верхняя оказывались между двумя простенками в пять локтей каждый, в которых были две двери, то есть по одной двери с каждой стороны, входами в названную капеллу, над дверями же между малыми нишами оставалось пространство в пять локтей, предназначавшееся для историй из мрамора. Передняя стена была такой же, но без ниш посредине, и высота цоколя вместе с выступом образовывала алтарь, отвечавший пилястрам и нишам угловых выступов. На этой же стене средний выступ был той же ширины, что и боковые простенки, предназначавшиеся для помещения наверху и внизу историй, на той же высоте, что и по сторонам. Непосредственно над алтарем, как раз против алтаря, была бронзовая решетка, через которую можно было слушать мессу и видеть внутренность часовни с упомянутым алтарем Мадонны. Всего же, таким образом, были там свободные места и простенки для семи историй: одно пространство спереди над решеткой, по два на каждой длинной стене и два наверху, а именно за алтарем Мадонны, а сверх того восемь больших ниш и восемь малых и другие небольшие простенки для гербов и эмблем папы и церкви.

И вот, найдя часовню в таком состоянии, Андреа богато и красиво разместил в нижних простенках истории из жизни Мадонны. На одной из боковых стен он с одной стороны начал Рождество Богородицы, но довел его лишь до половины, поэтому впоследствии его закончил Баччо Бандинелли, с другой стороны он начал Обручение, но так как и оно осталось незавершенным, то после смерти Андреа его закончил так, как мы его и теперь видим, Рафаэль да Монтелупо. На передней стене он предполагал в двух небольших рамках по обе стороны бронзовой решетки изобразить: в одной – Посещение Марией Елизаветы, а в другой – Деву Марию и Иосифа, которые идут записываться; истории эти выполнил позднее еще юный тогда Франческо да Сангалло. На одном из больших простенков сделал архангела Гавриила, благовествующего Деве (уже в самой часовне, окруженной всеми этими мраморами), с такой неотразимой красотой, что лучшего и не увидишь: Дева, внимая этому приветствию, вся внимание, архангел же стоит на коленях и кажется, что он не мраморный, а живой и что из уст его слышатся слова: Ave Maria. Гавриила сопровождают еще два ангела, совершенно круглые и отделяющиеся от фона, один из которых идет рядом с архангелом, а другой словно летит. Еще два ангела стоят за каким-то строением и обработаны резцом так, что кажутся живыми и парящими в воздухе, а над облаком, также почти что отделяющимся от мрамора, многочисленные путты поддерживают Бога Отца, посылающего Святого Духа при помощи мраморного луча, который, исходя из него, обработан так, что также почти отделяется от мраморного фона и кажется совершенно естественным, равно как и голубь на нем, изображающий самого Святого Духа; и выразить невозможно, как прекрасна и какой тончайшей резьбой покрыта ваза с цветами, выполненная в этом произведении легкой рукой Андреа, который в перьях ангелов, в их волосах, в изяществе лиц и одеяний и вообще во всем остальном разметал столько сокровищ, что похвалить это божественное произведение вдосталь – невозможно. И поистине святейшее это место, которое было собственным домом и обиталищем Матери Сына Божия, не могло, по крайней мере на этом свете, украситься больше, красивее и богаче, чем архитектурой Браманте и скульптурой Андреа Сансовино, и если бы все там было из самых драгоценных восточных камней, почти ничего не стоило бы оно по сравнению с такими заслугами этих мастеров.

На эту вещь Андреа потратил так много времени, что даже как-то не верится, И не удивительно, что он не успел закончить других вещей, которые были им начаты, а именно кроме историй, упомянутых выше, он начал на одной из стен, сбоку, Рождество Иисуса Христа с пастухами и четырьмя поющими ангелами и отделал их так хорошо, что они кажутся совершенно живыми. Начатая же им история волхвов, расположенная выше, была впоследствии закончена его учеником Джироламо Ломбарди и другими. В заднем торце он задумал две большие истории, одну за другой: одна из них, а именно Успение Богоматери с апостолами, несущими ее к погребению, четырьмя парящими ангелами и многочисленными евреями, собирающимися похитить сие святейшее тело, была после смерти Андреа закончена скульптором Болонья. А под этой историей он распорядился, чтобы была изображена история чуда в Лорето и этой самой часовни, которая была комнатой Богоматери, где она родилась, выросла и получила благую весть от ангела, где она растила сына своего до его двенадцатилетнего возраста и где жила все время и после его смерти, и о том, как комната эта была в конце концов перенесена ангелами сначала в Далмацию, а потом в лес в области Реканати и, наконец, туда, где она ныне находится, хранимая в таком почете и постоянно посещаемая всеми христианскими народами, которые туда торжественно стекаются. История эта, говорю я, была выполнена из мрамора на этом фасаде по указаниям Андреа флорентийским скульптором Триболо, о чем будет рассказано на своем месте. Вчерне сделал Андреа и пророков, и нищих, но закончил лишь одного из них, остальные же были завершены позднее упоминавшимся Джироламо Ломбардо и другими скульпторами, как это будет видно по нижеследующим жизнеописаниям. Но то, что сделал там Андреа, принадлежит к лучшим и прекраснейшим скульптурным работам, когда-либо до того времени выполнявшимся. Равным образом продолжал Андреа строить дворец каноников этой церкви, в соответствии с распоряжениями Браманте, которому он был заказан папой Львом. Но так как и после Андреа он остался недостроенным, продолжал строительство при Клименте VII Антонио да Сангалло, а затем при его преподобии кардинале Карпи архитектор Джованни Боккалино вплоть до 1563 года. Во время работ Андреа в названной капелле Девы Марии строились и укрепления Лорето, и другие вещи, заслужившие больших похвал со стороны победоноснейшего Джованни Медичи, связанного тесной дружбой с Андреа, с которым тот впервые познакомился в Риме.

Работая в Лорето, Андреа четыре месяца в году пользовался отпуском и проводил время у себя на родине в Монте, занимаясь сельским хозяйством и наслаждаясь в то же время безмятежным отдыхом среди родных и друзей. Проживая таким образом в летнее время в Монте, он построил себе удобный дом и закупил много имущества, а для тамошних монахов Сант Агостино построил монастырский двор, очень хорошо задуманный, несмотря на малые размеры. Хотя он был и непрямоугольным и несоразмерным, так как монахи хотели перестроить его на старых стенах, Андреа, уменьшив его вдвое, сделал его прямоугольным, утолстив угловые столбы, благодаря чему вернул ему хорошие и правильные размеры. Для сообщества, названного именем св. Антония, при этом же монастыре он сделал проект красивейших дверей дорического ордера, а также алтарную преграду и кафедру для проповедника в той же церкви Сант Агостино. А также на спуске к источнику за воротами, ведущими к старой приходской церкви, на полпути он построил часовенку для братии, хотя они такого пожелания и не выражали.

В Ареццо он составил проект дома для мессера Пьетро, искуснейшего астролога, а для города Монтепульчано сделал из глины огромную фигуру царя Порсенны, вещь необыкновенную, но после того как я ее увидел в первый раз, я ее что-то больше не видел и опасаюсь, не приключилось ли с ней чего-либо дурного. А для одного немецкого священника он сделал из терракоты в естественную величину и очень красивого святого Роха, и священник этот поставил его в церкви в Баттифолле, что в округе Ареццо, и это была последняя его скульптура. Он составил также проект лестницы, ведущей к епископству в Ареццо, а для церкви Мадонны делле Лагриме, в том же городе, нарисовал прекраснейшие украшения, которые должны были высечь из мрамора, с четырьмя фигурами высотой в четыре локтя каждая, но далеко эта работа не продвинулась из-за кончины Андреа. Он умер, дожив до шестидесяти восьми лет, а так как он никогда не оставался праздным, то однажды в деревне стал перетаскивать с места на место какие-то бревна и простудился при этом и, так как горячка становилась все более тяжелой, несколько дней спустя скончался, а было это в 1529 году.

Смерть Андреа причинила горе и родине его, которую он почтил, и детям его как мужского, так и женского пола, получавшим от него и любовь, и пользу. Но не прошло много времени, как за ним, к великому ущербу для дома и к огорчению его друзей, ушел и Муцио Камилло, один из трех упоминавшихся выше сыновей, который начал обнаруживать прекраснейшее дарование, обучаясь изящной словесности.

Андреа был помимо своих занятий искусством лицом поистине весьма заметным, ибо в речах он проявлял благоразумие и обо всем рассуждал отменно. Во всех своих действиях был он предусмотрительным и благопристойным, очень любил ученых мужей и был прирожденнейшим философом. Он был весьма привержен к космографии и оставил своим близким разные рисунки и записи с вычислениями расстояний и определениями размеров. Роста он был не очень высокого, но прекраснейшего сложения и комплекции, волосы у него были длинные и мягкие, глаза светлые, нос орлиный, цвет лица белый и румяный, только язык немного заплетался.

Его учениками были упоминавшийся Джироламо, ломбардец, флорентинец Симоне Чоли, Доменико из Монте Сансовино, умерший вскоре после него, флорентинец Лионардо дель Тассо, сделавший в Санто Амброджо во Флоренции над его могилой деревянного св. Себастьяна и мраморную плиту для монахинь св. Клары. Его учеником был также флорентинец Якопо Сансовино, который получил имя от своего учителя и о котором подробно будет рассказано на своем месте.

И архитектура, и скульптура обязаны Андреа многим, ибо в одну он ввел много новых способов измерения и расчетов для подъема тяжестей, а также такую тщательность, какой раньше не проявляли, в другой же он довел мрамор до совершенства, обладая вкусом, тщательностью и опытом, достойными удивления.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БЕНЕДЕТТО ИЗ РОВЕЦЦАНО СКУЛЬПТОРА

Великое горе, думается мне, испытывают люди, создавшие нечто талантливое, когда они, надеясь под старость насладиться своим созданием и увидеть достижения красоты чужих талантов в подобных же произведениях, а также иметь возможность убедиться в том, каким совершенством обогатилась благодаря этому та область, в которой они подвизались, вдруг лишаются света своих очей либо по доле враждебной им судьбы, либо от времени, либо от дурного предрасположения, либо, наконец, по какой-либо иной причине, но как бы то ни было, они уже не способны как прежде распознавать ни недостатков, ни совершенства тех, о которых слышат, что они живы и здоровы и занимаются своим делом. И особенно, как мне кажется, должны они огорчаться, когда слышат похвалы вновь пришедшим, и не из зависти, а потому, что сами не могут судить о том, справедлива ли эта молва или нет. Это самое и приключилось с Бенедетто из Ровеццано, флорентийским скульптором, дабы миру стало известно, каким он был дельным и опытным скульптором и с какой тщательностью и осторожностью обрабатывал мрамор, создавая чудесные вещи.

Среди первых из многочисленных его работ, выполненных во Флоренции, можно назвать камин из мачиньо, находящийся в доме Пьетро Франческо Боргерини, где им собственноручно высечены капители, фризы и многочисленные другие тщательно выполненные украшения. Равным образом есть и в доме мессера Биндо Альтовити его же камин и водоем из мачиньо и кое-что другое, выполненное очень тонко; однако что же касается архитектурных частей, то они выполнены по рисункам Якопо Сансовино, который тогда был еще юношей. Засим в 1512 году Бенедетто была заказана в главной капелле церкви Кармине во Флоренции богато украшенная мраморная гробница Пьеро Содерини, бывшего флорентийским гонфалоньером, и работа эта была выполнена им с огромной тщательностью. В самом деле, помимо листвы и резных похоронных эмблем и фигур он сделал там из колчедана барельефный балдахин будто из черной материи, и сделал это с таким изяществом и с такой чистотой и блеском полировки, что камень больше похож на прекраснейший черный бархат, чем на камень колчедан; короче говоря, все, что там сделано рукой Бенедетто, сколько ни хвали, все будет мало. А так как Бенедетто занимался и архитектурой, то по его проекту при церкви Санто Апостоло во Флоренции был отделан дом мессера Оддо Альтовити, покровителя и настоятеля этой церкви: Бенедетто сделал там из мрамора главные двери, а над дверями дома – из мачиньо герб Альтовити, а в нем сухого ободранного волка, который настолько четко выделен своими очертаниями, что кажется, будто он отрывается от поверхности герба; и там же развевающиеся ленты выточены так тонко, что кажется, будто сделаны они не из камня, а из тончайшей бумаги. В той же церкви над двумя капеллами мессера Биндо Альтовити, там, где Джорджо Вазари, аретинец, написал маслом на дереве образ с Зачатием, Бенедетто сделал мраморную гробницу названного мессера Оддо, богато украсив ее кругом листвой, удостоенной всяческого одобрения; так же прекрасен и саркофаг. Соревнуясь с Якопо Сансовино и Баччо Бандинелли, Бенедетто, как об этом уже говорилось, выполнил одного из апостолов высотой в четыре с половиной локтя для собора Санта Мариа дель Фьоре, а именно св. Иоанна Евангелиста: в фигуре этой, сделанной очень толково, обнаруживаются хороший рисунок и опытность; вместе с другими фигурами она находится в попечительстве собора.

А в 1515 году, когда начальники и старшины ордена Валломброзы решили перенести тело святого Джованни Гуальберто из аббатства, что в Пассиньяно, в церковь Санта Тринита во Флоренции аббатства того же ордена, они поручили Бенедетто составить проект и приступить к строительству капеллы с гробницей, с бесчисленным множеством круглых фигур в естественную величину, соответственным образом расположенных в нишах, разделенных пилястрами, богато украшенными тонко высеченными узорами и гротесками; внизу же должен был проходить сплошной цоколь в полтора локтя высотой с историями из жития названного Джовангвальберто; отделкой же всей работы должны были быть бесчисленные украшения вокруг саркофага. Над этой гробницей Бенедетто работал с многочисленными помогавшими ему резчиками десять лет напролет, израсходовав огромные средства названной конгрегации, и закончил ее в доме Гуарлондо, неподалеку от церкви Сан Сальви, что за Порта алла Кроче, там, где почти постоянно проживал заказавший ему эту работу генерал ордена. И выполнил Бенедетто эту капеллу и гробницу так, что поразил всю Флоренцию. Но воля судьбы была такова (ибо своей участи подчиняются и мраморы, и отменные творения мужей превосходных), что после многочисленных раздоров у этих монахов сменилось начальство, и работа оставалась на том же месте незавершенной до 1530 года, когда вокруг Флоренции началась война и труды такие были уничтожены солдатами, а выполненные с такой тщательностью головы были нечестиво сбиты с фигур и все разбито и испорчено так, что остатки были впоследствии проданы монахами за ничтожнейшую цену. Кто же хочет взглянуть на то, что осталось, пусть пойдет в попечительство собора Санта Мариа дель Фьоре, где сохранилось несколько обломков, купленных несколько лет тому назад управителями этого учреждения как мраморный лом. И поистине, подобно тому как все приходит к благополучному концу в тех монастырях и общинах, где царят согласие и мир, так, наоборот, там, где только одни разногласия да тщеславие, ничего никогда не доводится до совершенства и до похвального завершения, ибо то, что люди добрые и мудрые делали сто лет, человек невежественный и глупый разрушает в один день. И, видимо, такова воля судьбы, что очень часто те самые, которые знают мало и не умеют ценить мастерство, всегда оказываются теми, кто командует и управляет, более того – теми, кто губит любое дело, как это о светских князьках с не меньшей ученостью, чем истинностью, сказал и Ариосто в начале XVII песни.

Возвращаясь же к Бенедетто, скажем, что величайшим грехом было то, что так злополучно пошли прахом все его труды и все затраты этого ордена.

По его же указаниям и архитектурному проекту были выстроены двери и вестибюль Флорентийского аббатства, а также и несколько капелл, в том числе и капелла Св. Стефана по заказу семейства Пандольфини. В конце концов Бенедетто был приглашен в Англию на службу к королю, для которого сделал много работ из мрамора и из бронзы, и в особенности его гробницу, за эти работы он благодаря щедрости короля получил достаточно для того, чтобы спокойно прожить последние годы жизни. А когда он вернулся во Флоренцию и сделал там еще кое-какие мелочи, головокружения, которые начались еще в Англии и действовали на зрение, а также и другие недомогания, вызванные, как говорили, слишком частым стоянием у огня при литье металлов, а может быть, и другие причины в короткое время привели к тому, что он совершенно лишился света своих очей. Поэтому работать он кончил примерно в 1550 году, а жизнь свою немногими годами позже.

Слепоту свою в последние годы жизни Бенедетто переносил с добрым христианским терпением, благодаря Бога за то, что он предусмотрительно даровал ему возможность на свои труды» дожить честно.

Был Бенедетто человеком обходительным и светским и всегда любил общаться с хорошими людьми. Его портрет сделан с портрета, который нарисовал с него, когда он был молодым, Аньоло ди Доннино и который находится в нашей Книге рисунков, где есть еще несколько листов, очень хорошо нарисованных самим Бенедетто. За описанные нами творения он и заслуживает упоминания в числе выдающихся художников.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ БАЧЧО ИЗ МОНТЕЛУПО СКУЛЬПТОРА И РАФАЭЛЯ ЕГО СЫНА

И чем меньше люди допускают возможность, чтобы художники, пренебрегающие теми искусствами, которым они хотят себя посвятить, могли когда-нибудь достигнуть в них той или иной степени совершенства, тем большему, вопреки суждению многих, научился Баччо из Монтелупо в искусстве скульптора. А случилось это с ним потому, что в юности, сбитый с пути радостями жизни, он почти никогда ничему не учился и, несмотря на побуждения и порицания многих, мало или даже вовсе не уважал искусства. Однако, когда пришли годы зрелости, которые заставляют человека взяться за ум, он сразу понял, насколько он далек от правильного пути. И вот, устыдившись других, обогативших его в этом искусстве, он с самыми лучшими намерениями поставил себе целью старательно исследовать и наблюдать все то, что раньше по его нерадивости от него ускользало. Такое решение и стало причиной того, что занятия его скульптурой принесли такие плоды, каких, по убеждению многих, ожидать от него уже было нельзя. Вложив таким образом в искусство все свои силы и много им занимаясь, он стал художником редкостным и превосходным, что он и доказал, изваяв резцом из пьетрафорты во Флоренции, на углу, где к палаццо Пуччи примыкает сад, герб папы Льва X с двумя несущими его мальчиками, выполненными им в прекрасной манере и с большим знанием дела. Для Пьер Франческо Медичи он сделал Геркулеса, а цех Порта Санта Мариа заказал ему бронзовую статую св. Иоанна Евангелиста. Но прежде чем он получил этот заказ, ему пришлось преодолеть много препятствий, так как много мастеров представили модели, с ним соревнуясь. Поставлена была эта фигура на углу церкви Сан Микеле ин Орто, насупротив Уффици. Работа эта была отделана им с величайшей тщательностью. Говорят, что, когда он сделал фигуру из глины, те, кто видел, как у него устроены леса и подготовлена форма, поняли, как хорошо это сделано и как велик талант Баччо в вещах подобного рода. А те, кто видел, с какой легкостью прошло литье, сочли это великолепнейшим достижением, признав, что Баччо с величайшим мастерством создал прочнейший и великолепный образец бронзового литья. Преодолев такие трудности в своем деле, он прослыл мастером хорошим и даже превосходным, да и ныне, больше чем когда-либо, фигура эта почитается всеми художниками прекраснейшим произведением.

Работал он и по дереву, вырезая распятия в натуральную величину и создав бесчисленное множество таковых для всей Италии и в числе прочих одно и для братии Сан Марко во Флоренции, то, что над дверями хора. Все они полны отменнейшего изящества, но некоторые из них значительно совершеннее других, например, то, что в Мурате во Флоренции, или то, что в Сан Пьетро Маджоре, не хуже первого; такое же он сделал и для монахов Санта Фьора э Санта Лучилла, которое они поставили над главным алтарем своего аббатства в Ареццо и которое считается еще гораздо лучше остальных.

По случаю приезда во Флоренцию папы Льва X Баччо соорудил между дворцом Подесты и аббатством из дерева и глины прекраснейшую триумфальную арку, а также много мелких вещей, которые пропали или разошлись по домам граждан.

Когда же ему наскучило жить во Флоренции, он отправился в Лукку, где выполнил кое-какие скульптурные работы. Но больше на службе в этом городе он занимался архитектурой и, в частности, выстроил он прекрасный и хорошо сочиненный храм Сан Паулино, покровителя луккцев, хорошо и со знанием дела обдумав его внутри и снаружи и всячески его украсив. Прожив, таким образом, в этом городе до своего восемьдесят восьмого года, там он и закончил свой жизненный путь и был в вышеназванной церкви Сан Паулино с почестями погребен теми, кого он почтил при жизни.

Его ровесником был Агостино, миланец, весьма ценившийся скульптор и резчик, начавший в церкви Санта Мариа в Милане гробницу монсиньора Фуа, оставшуюся незавершенной и поныне. Но в ней можно видеть много больших и законченных фигур, а также некоторое число неоконченных полуфигур, много кусков полурельефных историй, не поставленных на место, и множество листвы и трофеев. Сделал он и другую гробницу для семейства Бираги, законченную и поставленную на место в церкви Сан Франческо с шестью крупными фигурами и историями на цоколе, а также с другими прекраснейшими украшениями, свидетельствующими об опытности и мастерстве этого достойного художника.

После смерти Баччо среди других его сыновей остался и Рафаэль, занимавшийся скульптурой и не только догнавший отца, он и намного его перегнавший. Рафаэль этот, начавший в юности работать в глине, воске и бронзе, завоевал имя превосходного скульптора, и потому, приглашенный Антонио да Сангалло в Лорето, вместе со многими другими, завершившими эту часовню по указаниям, оставленным Андреа Сансовино, полностью закончил Обручение Богоматери, начатое названным Сансовино. Он завершил там и многое другое в прекрасной манере, частично по наброскам Андреа, частично же по собственному воображению, за что по заслугам был причислен к лучшим из художников, в то время там работавших.

После того как эта работа была закончена, Микеланджело по приказанию папы Климента VII приступил к завершению новой ризницы и библиотеки Сан Лоренцо во Флоренции, в соответствии с тем, как они были начаты. И, зная талант Рафаэля, Микеланджело воспользовался в этой работе его услугами и между прочими вещами поручил ему по модели, которую он для него сделал, мраморного св. Дамиана, находящегося и ныне в названной ризнице; статуя эта отменно прекрасна и всеми в высшей мере восхваляется. После кончины Климента Рафаэль работал у герцога Алессандро Медичи, который строил тогда крепость в Прато. Для него он сделал из серого камня на углу главного бастиона названной крепости, а именно с наружной стороны, герб императора Карла V, несомый двумя нагими Победами, в натуральную величину, которые хвалили тогда и хвалят и теперь, а на углу другого бастиона, обращенного к городу, то есть с южной стороны, он сделал герб названного герцога Алессандро из того же камня, с двумя фигурами. Вскоре же после этого он сделал большое деревянное Распятие для монахинь Санта Аполлониа, а для Алессандро Антинори, знатнейшего и богатейшего флорентийского купца того времени, им было выполнено к свадьбе одной из его дочерей весьма богатое убранство со статуями, историями и многочисленными другими прекраснейшими украшениями.

Когда он затем отправился в Рим, Буонарроти поручил ему две большие мраморные фигуры в пять локтей для гробницы Юлия II в Сан Пьетро ин Винкула, которую Микеланджело тогда поставил и отделывал. Однако, выполняя эту работу, Рафаэль заболел и не мог вложить в нее обычных для него прилежания и тщательности, а потому сплоховал и не очень угодил Микеланджело. Когда по случаю прибытия в Рим Карла V папа Павел III заказал убранство, достойное непобедимого сего государя, Рафаэль сделал на мосту св. Ангела из глины и стука четырнадцать статуй, столь прекрасных, что они были признаны лучшими из всех сделанных для этого убранства. И, более того, сделал он их так быстро, что успел вовремя приехать во Флоренцию, где также ожидали императора, и в течение пяти дней и не более им были сделаны при въезде на мост Санта Тринита два речных бога из глины в девять локтей каждый, а именно: Рейн для Германии и Дунай для Венгрии.

Приглашенный после этого в Орвието, он в одной капелле, где раньше превосходный скульптор Моска выполнил из мрамора много прекраснейших полурельефных украшений, сделал историю волхвов, отлично удавшуюся благодаря разнообразию многочисленных фигур, выполненных им в очень хорошей манере. Когда же он после этого возвратился в Рим, Тиберио Криспо, который тогда был кастелланом замка св. Ангела, назначил его архитектором этого огромного сооружения, в котором он украсил много помещений и отделал камины, окна и двери резьбой по разным камням и различным сортам мискьо. Помимо этого он высек из мрамора статую высотой в пять локтей, а именно ангела замка, стоящего на верхушке средней квадратной башни, там, где флаг, и изображающего того ангела, который явился св. Григорию, когда тот, помолившись за народ во время жесточайшей чумы, увидел, что ангел вкладывает меч в ножны. Когда вскоре после этого названный Криспо стал кардиналом, он неоднократно посылал Рафаэля в Больсену, где строил себе дворец. По прошествии непродолжительного времени преподобнейший кардинал Сальвиати и мессер Бальдассаре Турини из Пеши заказали Рафаэлю, который уже ушел со службы в замке и от кардинала Криспо, статую папы Льва, ту, что ныне на его гробнице в римской церкви Минерве. Закончив ее, Рафаэль сделал гробницу для названного мессера Бальдассаре в церкви в Пеши, где он устроил мраморную капеллу, а в церкви Консолационе в Риме, в одной из капелл, высек из мрамора три полурельефные фигуры.

После этого он стал жить скорее как философ, чем как скульптор, и, возлюбив спокойную жизнь, удалился в Орвието. Там, приняв руководство строительством церкви Санта Мариа, где сделал много улучшений, он провел много лет и постарел раньше времени. Я полагаю, что, если бы Рафаэль брался за большие работы, а он это мог, он сделал бы для искусства гораздо больше и лучше того, что он сделал. Но так как он был человеком чересчур тихим и скромным, избегал неприятностей и удовлетворялся тем малым, что даровала ему судьба, он упустил много возможностей выполнить значительные работы. Рисовал Рафаэль с большим мастерством, и в вещах, относящихся к искусству, разбирался гораздо лучше отца Баччо. В нашей Книге есть несколько рисунков, выполненных рукой как того, так и другого; однако гораздо лучше, изящнее и с большим искусством выполнены рисунки Рафаэля, который в архитектурных украшениях близко следовал манере Микеланджело, о чем свидетельствуют камины, двери и окна, выполненные им в названном Замке Св. Ангела, а также несколько капелл, отделанных под его руководством в Орвието, в манере редкостной и прекрасной.

Возвратимся, однако, к Баччо: смерть его сильно огорчила луккцев, так как они знали его как человека справедливого и доброго и со всеми весьма приветливого и любезного. Работы его относятся примерно к 1333 году от Рождества Господа нашего.

Был его ближайшим другом и многому от него научился Дзаккариа из Вольтерры, выполнивший в Болонье много вещей из терракоты, некоторые из них находятся в церкви Сан Джузеппе.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛОРЕНЦО ДИ КРЕДИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Когда во Флоренции работал превосходный в свое время золотых дел мастер Креди, снискавший себе добрую славу и известность, с ним договорился Андреа Шарпеллони, чтобы он обучил своему ремеслу его сына Лоренцо, юношу прекраснейших дарований и наилучших нравов. А так как мастер был столь же дельным и столь же охотно обучал, сколько ученик старательно и быстро воспринимал все, что бы ему ни показали, то не прошло много времени, как Лоренцо стал не только прилежным и хорошим рисовальщиком, но и ювелиром, работавшим так чисто и так добротно, что не было ни одного молодого человека, который в то время мог бы с ним сравняться, за что прославился и Креди, причем настолько, что с тех пор всегда и Лоренцо все называли Лоренцо не Шарпеллони, а Креди.

И вот, собравшись с духом, Лоренцо поступил к Андреа дель Верроккио, которому тогда вздумалось заняться живописью, и под его руководством, имея друзьями и товарищами, но и соперниками Пьетро Перуджино и Леонардо да Винчи, он со всей старательностью предался живописи. А так как Лоренцо беспредельно нравилась манера Леонардо, он научился подражать ей так хорошо, что не было никого, кто в отношении выписанности и законченности подражал бы ей с большей старательностью, чем он, как это можно видеть по многим рисункам карандашом, пером и акварелью в нашей Книге. Среди них есть и несколько изображений глиняных моделей, тех, что покрываются сверху вощеным холстом и обмазываются жидкой глиной; и воспроизведены они с такой тщательностью и отделаны с таким терпением, что трудно не то что сделать, но и представить себе, что это можно сделать.

По этой причине учитель так полюбил Лоренцо, что, когда Андреа поехал в Венецию для литья из бронзы коня и статуи Бартоломео из Бергамо, он оставил Лоренцо все хозяйство и управление всеми доходами и делами, а равным образом и все рисунки, рельефы, статуи и прочее художественное имущество. И в свою очередь Лоренцо так полюбил своего учителя Андреа, что он не только во Флоренции занимался всеми его делами с любовью неимоверной, но не раз ездил и в Венецию повидаться с ним и дать ему отчет в хорошем ведении его дел. И так был им доволен Андреа, что если бы только Лоренцо согласился на это, он оставил бы его своим наследником. Но и Лоренцо не остался в долгу у этой доброй души, ибо после смерти Андреа он отправился в Венецию и привез его тело во Флоренцию, где затем передал наследникам все принадлежавшее Андреа, за исключением рисунков, картин, скульптур и других произведений искусства. Первыми живописными произведениями Лоренцо были тондо с Богоматерью, которое было послано испанскому королю и в рисунке которого он повторил одну из картин своего учителя Андреа, и другая гораздо лучшая картина, которую Лоренцо тоже скопировал с одной из картин Леонардо и которая тоже была отослана в Испанию и так походила на картину Леонардо, что отличить одну от другой было невозможно. Им же написана на дереве Богоматерь, отлично выполненная и находящаяся в соборе Сан Якопо в Пистойе, и та Богоматерь, что в Оспедале дель Чеппо, – одна из лучших картин в этом городе.

Лоренцо написал много портретов, а в юном возрасте и свой собственный портрет, который находится ныне у Джованякопо, его ученика, флорентийского живописца, вместе со многими другими вещами, оставленными ему Лоренцо, среди которых портреты Пьетро Перуджино и учителя его Андреа Верроккио. Он написал также портрет Джироламо Бенивьени, ученейшего мужа и большого его друга. Для сообщества святого Себастьяна, что за церковью сервитов во Флоренции, он написал на доске Богоматерь, св. Себастьяна и других святых, а в соборе – св. Иосифа на алтаре.

В Монтепульчано он послал для церкви Сант Агостино написанный на дереве образ с Распятием, Богоматерью и св. Иоанном, очень тщательно исполненным им. Но лучшее произведение из всех когда-либо созданных Лоренцо, куда он вложил больше всего и старательности, и прилежания, дабы превзойти самого себя, находится в одной из капелл в Честелло, написано на дереве и изображает Богоматерь, св. Юлиана и св. Николая, и кто хочет убедиться в том, что для сохранности масляной живописи необходима чистая работа, пусть взглянет на эту доску, написанную так чисто, что чище и не бывает.

Еще в молодости Лоренцо написал на одном из столбов Орсанмикеле св. Варфоломея, а для монахинь св. Клары во Флоренции Рождество Христово с пастухами и ангелами, в которое помимо всего прочего он вложил столько стараний в изображение разных трав, что они кажутся настоящими. Там же написал он на одной картине кающуюся Магдалину, а в другом месте, недалеко от дома мессера Оттавиано деи Медичи, – тондо с изображением Богоматери. Для церкви Сан Фриано он написал образ, а также несколько фигур в церкви Сан Маттео при больнице Лельмо, в соборе же Санта Репарата написал на картине архангела Михаила, а для сообщества Скальцо весьма тщательно исполненный им образ. Помимо этих работ он написал много картин с Мадоннами и другие произведения, находящиеся в домах флорентийских граждан.

И вот, скопив этими трудами кое-какие деньги не для обогащения, а скорее для спокойствия, Лоренцо купил себе пожизненное обеспечение при церкви Санта Мариа Нуова во Флоренции, где, получив удобное жилище, он и прожил до самой своей смерти. Лоренцо был большим приверженцем секты брата Джироламо из Феррары и был всегда человеком честной и хорошей жизни, оказывал сердечные услуги всюду, где была к этому возможность. И так дожил он до семидесяти восьми лет, умер от старости и был погребен в церкви Сан Пьеро Маджоре в 1530 году. Работы его так отделаны и так чисто выписаны, что по сравнению с его картинами любая другая будет всегда казаться неряшливым наброском. Он оставил много учеников и в числе их Джованни Антонио Сольяни и Томмазо ди Стефано.

Но так как о Сольяни речь пойдет в другом месте, скажу только о Томмазо, что в том, что касается чистоты письма, он сильно подражал своему учителю и выполнил много работ во Флоренции и вне ее; так, на вилле в Арчетри он очень чисто написал для Марко дель Неро доску с Рождеством Христовым. Но главным занятием Томмазо со временем стала живопись по тканям, и знамена расписывал он лучше всякого другого. А так как Стефано, отец Томмазо, был миниатюристом, а также кое-что и построил, Томмазо по его примеру восстановил после смерти отца мост через реку Сьеве, в десяти милях от Флоренции, разрушенный разливом, а также и отличный мост в Сан Пьеро а Понте через реку Бизенцио. Возведя много сооружений для монастырей и других учреждений, он стал, наконец, архитектором шерстяного цеха и сделал модель новых домов за Аннунциатой, заказанных ему этим цехом. Когда же в конце концов он умер в преклонном возрасте, лет семидесяти или того более в 1364 году, он был погребен в монастыре Сан Марко, куда его с почестями проводила Академия рисунка.

Возвратимся, однако, к Лоренцо, который оставил после смерти много незаконченных работ, в частности, превосходную картину с изображением Страстей Христовых, попавшую в собственность Антонио Рикасоли, а также прекрасный написанный на дереве образ для мессера Франческо из Кастильоне, каноника собора Санта Мариа дель Фьоре, переславшего его в Кастильоне. Лоренцо не стремился к тому, чтобы написать много вещей большого размера, так как это стоило ему больших усилий и он вкладывал в работу неимоверные количества труда, а главным образом потому, что краски, которыми он пользовался, были слишком тонко замешаны, а кроме того, он без конца очищал и переваривал ореховые масла и клал на свои палитры такое количество смешанных красок, что, постепенно переходя от самой светлой к самой темной, он добивался слишком большой и, по правде говоря, излишней стройности, так что иной раз у него на палитре бывало красок двадцать пять, а то и тридцать, и для каждой у него была своя особая кисть. И там, где он работал, никто не смел пошевельнуться, чтобы не поднимать пыли. Такая крайняя щепетильность, пожалуй, не более похвальна, чем крайняя небрежность, ибо во всех вещах следует держаться определенной середины, избегая крайностей, обычно вредоносных.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ЛОРЕНЦЕТТО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА И БОККАЧЧИНО КРЕМОНСКОГО ЖИВОПИСЦА

После того как судьба бедностью принизит достоинство какого-нибудь даровитого человека и продержит его некоторое время в унижении, иной раз бывает, что она вдруг опомнится и неожиданно осыпает того, кого она считала своим врагом, разного рода благодеяниями с тем, чтобы в один год возместить ему все его многолетние обиды и невзгоды, что мы видим по Лоренцо ди Лодовико, флорентийскому колокольному мастеру, который занимался архитектурой и скульптурой и которого Рафаэль Урбинский так любил, что привлекал его ко многим работам и женил его на сестре Джулио Романо, своего ученика.

В юности Лоренцетто (как его всегда звали) закончил гробницу кардинала Фортегверри, установленную в церкви Сан Якопо в Пистойе, которую ранее начал Андреа дель Верроккио, и, между прочим, есть на этой гробнице фигура Милосердия работы Лоренцетто, выполненная не иначе как рассудительно. Вскоре после этого он сделал фигуру для сада Джованни Бартолини, закончив которую отправился в Рим, где он в первые же годы сделал много вещей, особого упоминания не стоящих.

А когда Агостино Киджи заказал ему в церкви Санта Мариа дель Пополо, где он соорудил одну из капелл, сделать по указаниям Рафаэля для него гробницу, Лоренцо приступил к этой работе со всем возможным рвением, тщательностью и старанием, чтобы с честью закончить, доставить этим удовольствие Рафаэлю, на большую благосклонность и помощь которого он мог надеяться, и быть щедро награжденным милостью Агостино, человека весьма богатого. И труды такие были положены недаром, ибо, пользуясь советами Рафаэля, он довел до совершенства фигуры этой гробницы, а именно обнаженного Иону, выходящего из китова чрева при Воскресении мертвых, и Илью с сосудом с водой и с черствым хлебом, живущего милостыней под можжевеловым деревом. Так, статуи эти были доведены Лоренцо со всем его умением искусно и прилежно до высшей красоты, однако он не получил той награды, которой заслуживали и нужды его семейства, и столько затраченных им трудов, так как смерть смежила очи Агостино и почти в то же время и Рафаэля, а названные фигуры по нерадивости наследников Агостино так и остались в мастерской Лоренцо, где простояли много лет. Только теперь их поставили на предназначавшееся им место на упоминавшейся гробнице в названной церкви Санта Мариа дель Пополо. И так Лоренцо, обманутый по этим причинам во всех своих надеждах, оказался в то время в положении человека, потратившего время и труды понапрасну.

Когда же после этого приводилось в исполнение завещание Рафаэля, ему была поручена мраморная статуя Богоматери в четыре локтя для гробницы Рафаэля в храме Санта Мариа Ротонда, где по воле последнего был восстановлен и табернакль. Тот же Лоренцо сделал для купца Перини в церкви Тринита в Риме гробницу с двумя полурельефными мальчиками. А в архитектуре он составлял проекты многих домов и, в частности, проект дворца мессера Бернардино Каффарелли и проект внутреннего фасада дворца делла Балле, а также проект конюшен и верхнего сада для кардинала Андреа делла Балле, где он для разбивки этого сооружения использовал древние колонны, базы и капители; кругом в качестве цоколя всей постройки он разместил древние саркофаги, украшенные историями, а выше, под большими нишами, он протянул другой фриз из обломков древних произведений, выше же в самых нишах поставил несколько также древних и мраморных статуй, которые, хотя они не были цельными, и у одной не было головы, у другой рук, а у иных ног и вообще у каждой чего-нибудь не хватало, он их тем не менее отличнейшим образом расставил, поручив хорошим скульпторам восстановить все недостающее. И это стало причиной того, что после этого начали делать то же самое и восстановили много древних вещей и другие синьоры, как кардиналы Чезис, Феррарский, Фарнезе, одним словом, весь Рим. И в самом деле, древности, восстановленные подобным образом, являют гораздо больше изящества, чем все безрукие и безногие туловища, или туловища со всеми конечностями, но без головы, или же изуродованные и неполноценные.

Возвратимся, однако, к упомянутому саду. Над нишами там был помещен фриз, который можно видеть и теперь, из древних барельефов с прекраснейшими и редкостнейшими историями. Эта выдумка Лоренцо весьма пошла ему на пользу, ибо, когда кончились злоключения папы Климента, его услугами стали пользоваться к большой для него чести и выгоде. А именно после осады Замка Св. Ангела папа обнаружил, что при входе на мост пострадали две мраморные часовенки, так как в них находилось несколько солдат с аркебузами, которые убивали всякого, кто показывался на стенах, и причиняли слишком большой ущерб, уничтожая осажденных, но сами оставаясь в безопасности. Поэтому его святейшество решил уничтожить названные часовни, а на их место на двух цоколях поставить две мраморные статуи, а именно св. Павла работы Паоло Романо, о котором говорилось в другом месте, и другую, то есть св. Петра, заказанную Лоренцетто, который очень хорошо с ней справился, но не превзошел статуи Паоло Романо. Обе они были воздвигнуты, и их можно видеть и ныне при входе на мост.

Когда же папа Климент скончался, гробницы Климента и Льва X были заказаны Баччо Бандинелли, а Лоренцо был поручен надзор за работами по обтеске мрамора; этим делом он некоторое время и занимался. В конце концов, когда первосвященником был избран папа Павел, а Лоренцо жилось очень плохо и он сильно обеднел, так как у него был всего лишь один дом, построенный им самим на Мачелло деи Корби и сам он был отягощен пятью детьми и разными другими заботами, фортуна повернулась к нему лицом, восстановив и возвеличив его на ином поприще. А именно – так как папа Павел пожелал продолжить строительство Сан Пьетро и так как ни Бальдассаре, сиенца, ни других, в нем участвовавших, уже не было в живых, Антонио да Сангалло назначил архитектором Лоренцо на сдельные работы, где стены выводились из расчета по каннам. Поэтому за немногие годы Лоренцо, не перетруждая себя, прославился и разжился больше, чем за многие годы при тысячах забот: ибо на этот раз к нему были благосклонны и Бог, и люди, и судьба, а проживи он дольше, он еще лучше возместил бы те убытки, которые незаслуженно причинили ему жестокость судьбы именно тогда, когда он работал вовсю. Однако, достигнув сорокасемилетнего возраста, он скончался от горячки в 1541 году.

Смерть его бесконечно огорчила многочисленных его друзей, которые всегда его знали как человека любезного и скромного. А так как он всегда жил по-хорошему и благопристойно, уполномоченные по строительству Сан Пьетро воздвигли ему почетную гробницу, на которой высекли следующую эпитафию:

Sculptori Laurentio Florentino,

Roma mihi tribuit tumulum Florentia vitam;

Nemo alio vellet nasci et obire loco.

M DXLI

Vix. Ann. XLVII. Men. II. D. XV.

(Лаврентию, флорентийскому скульптору.

Рим подарил мне гробницу, Флоренция – жизнь мне дала.

В месте ином умереть и родиться не пожелал бы никто.

Прожил 47 лет (1541), 2 месяца, 13 дней).

Боккаччино, кремонец, примерно в те же времена завоевал славу редкостного и превосходного живописца у себя на родине и во всей Ломбардии, и его произведения удостаивались наивысших похвал, когда, отправившись в Рим, чтобы посмотреть на столь прославленные творения Микеланджело, он, едва взглянув на них, начал изо всех сил изощряться, как бы их очернить и принизить, думая, что возвысит самого себя почти настолько же, насколько он хулил мужа, поистине превосходнейшего в области рисунка, да и во всех вообще областях.

Когда же ему была поручена капелла в церкви Санта Мариа Транспонтина, то, после того как она была им расписана и раскрыта, сразу же прозрели все те, кто думал, что он поднимется выше небес, но увидели, что он не достиг даже и потолка в первом этаже домов, ибо римские живописцы, увидевшие в этом его произведении Венчание Богоматери с летающими мальчиками, не восхищались, а смеялись.

И отсюда можно сделать вывод, что когда люди начинают шумно превозносить кого-нибудь, кто отличился больше на словах, чем на деле, то очень трудно оспорить их словами, хотя бы и разумными, пока самые произведения, во всем противоречащие тому, что о них думают, не откроют то, что эти столь прославленные люди представляют собою в действительности. И нет никакого сомнения, что наибольший вред, приносимый людьми другим людям, это похвалы, выдаваемые чересчур поспешно тем талантам, которые честно трудятся над своими созданиями, ибо от подобных похвал они преждевременно надуваются и не двигаются вперед, и когда у тех, кого так захвалили, работы получаются не такими удачными, как они на это надеялись, они, впадая в уныние от любого упрека, приходят в полное отчаяние, думая, что никогда уже не смогут хорошо работать. И потому людям благоразумным надлежит похвал бояться больше, чем порицаний, ибо те, льстя, обманывают, эти же, раскрывая истину, поучают.

Итак, чувствуя, как его со всех сторон пронзают и терзают, Боккаччино покинул Рим и возвратился в Кремону, где продолжал заниматься живописью, как мог и умел. В соборе на средних арках он написал все истории Богоматери, и работа эта в этом городе очень ценится. Выполнял он и другие работы в городе и за городом, упоминать о которых не приходится.

Обучал он искусству одного из своих сыновей по имени Камилло, который, относясь к искусству более рачительно, старался возместить этим ущерб, принесенный тщеславием Боккаччино. Несколько работ этого Камилло находятся в церкви Сан Сиджизмондо, в одной миле от Кремоны, и кремонцы считают их лучшей своей живописью. Он расписал также на площади фасад одного из домов, а в церкви Санта Агата все распалубки сводов и написал на дереве несколько образов; расписал он также фасад церкви Сант Антонио и сделал другие вещи, в которых он проявил себя очень опытным мастером. И если бы смерть раньше времени не унесла его из мира, он

достиг бы большого почета, ибо шел по верной дороге; но и те работы, которые после него остались, заслуживают того, чтобы о нем было упомянуто.

Возвратимся, однако, к Боккаччино, который, не внеся в свое искусство каких-либо улучшений, ушел из этой жизни пятидесяти восьми лет от роду. В его времена был в Милане миниатюрист, весьма искусный, по имени Джироламо, много работ которого можно видеть и в этом городе, и по всей Ломбардии.

Был также миланцем и жил почти в то же время Бернардино дель Лунино, тончайший и весьма изящный живописец, как можно судить по многочисленным его работам в этом городе, а в Сароне, местечке, расположенном в двенадцати милях, по Обручению Богоматери, а также по другим историям в церкви Санта Мариа, написанным фреской с высшим совершенством. Он очень чисто работал и маслом и был человеком обходительным и весьма любезным, почему он и заслуживает все до единой похвалы, причитающейся каждому художнику, который блеском своей обходительности украшает дела и пути своей жизни не меньше, чем он блеском своих достижений украшает дела и пути своего искусства.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БАЛЬДАССАРЕ ПЕРУЦЦИ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА И АРХИТЕКТОРА

Из всех благ, распределяемых небом среди смертных, ни одно по праву не может и не должно почитаться большим, чем талант, а наравне с ним мир и спокойствие души, ибо первый делает нас навеки бессмертными, а второе – блаженными. И потому тот, кто одарен и тем и другим, не говоря о величайших преимуществах, которыми он обязан Всевышнему, распознается среди всех других людей словно светоч среди тьмы. Таков был в наши времена и Бальдассаре Перуцци, сиенский живописец и скульптор, о ком мы с уверенностью можем сказать, что скромность и доброта, которую мы в нем видели, были не случайными проявлениями того высшего спокойствия, по котором вздыхает всякая рожденная для него душа, и что творения, которые он нам оставил, – достойные плоды таланта, вложенного в него небом.

И хотя я только что и назвал Бальдассаре сиенцем, ибо он всегда был известен как сиенец, не умолчу и о том, что, подобно тому, как семь городов спорили из-за Гомера и каждый хотел иметь его своим гражданином, так и три знатнейших города Тосканы, а именно Флоренция, Вольтерра и Сиена, считали Бальдассаре своим. По правде же говоря, каждый имел на это право. Дело в том, что, когда Флоренция раздиралась гражданскими распрями, Антонио Перуцци, знатный флорентийский гражданин, переехав на более спокойное жительство в Вольтерру, прожил там некоторое время и в 1482 году в этом городе и женился, а по прошествии еще нескольких лет у него родилось двое детей – мальчик по имени Бальдассаре и девочка, которую назвали Виргинией. Но так как война преследовала того, кто не искал ничего другого, кроме мира и спокойствия, случилось так, что в скором времени Вольтерра была взята и разграблена, почему Антонио принужден был бежать в Сиену и там остаться в весьма бедственном состоянии, так как почти всего, что он имел, он лишился.

Подросший же за это время Бальдассаре постоянно общался с людьми одаренными и главным образом с ювелирами и рисовальщиками. А так как он начал увлекаться этими искусствами, он целиком посвятил себя рисунку. Вскоре после этого его отец умер, и он занялся живописью с таким рвением, что в самое короткое время сделал в ней удивительные успехи, воспроизводя помимо творений лучших мастеров живые вещи с натуры. Итак, выполняя кое-какие работы, он смог своим искусством помогать и себе самому, и матери, и сестре, а также продолжать обучаться живописи.

Его первые работы (не считая некоторых в Сиене, не стоящих упоминания) находятся в одной часовенке в Вольтерре, возле Флорентийских ворот, где он написал несколько фигур с таким изяществом, что именно они стали причиной его дружбы с одним живописцем из Вольтерры, по имени Пьеро, жившим по большей части в Риме и выполнявшим там кое-какие заказы для Александра VI в его дворце, куда он вместе

с ним и отправился. Когда же после смерти Александра работа мастера Пьеро там закончилась, Бальдассаре поступил в мастерскую отца живописца Матурино, мастера не слишком выдающегося, но у которого в те времена всегда было много заказов.

И вот, поставив перед Бальдассаре грунтованный гипсом холст, он велел ему сделать на нем Богоматерь, не дав ему ни картона, ни рисунка. Бальдассаре же взял уголь и в один миг весьма искусно нарисовал то, что собирался написать на картоне. А взявшись затем и за краски, он в несколько дней написал такую прекрасную и законченную картину, что привел в изумление не только хозяина мастерской, но и многих живописцев, ее видевших. Благодаря им, признавшим его талант, ему и была заказана в церкви Санто Онофрио капелла главного алтаря, и он расписал ее фреской в прекраснейшей манере и с большим изяществом. После этого он расписал фресками еще две малые капеллы в церкви Сан Рокко а Рипа. А так как известность его начала расти, он был приглашен в Остию, где в нескольких комнатах главной крепостной башни он написал светотенью прекраснейшие истории и, в частности, рукопашную схватку, наподобие того, как дрались в древности римляне, а рядом – конный отряд, осаждающий крепость, где мы видим, как воины с отвагой, изображенной прекрасно и живо, прислоняют лестницы к стене, прикрываясь щитами, те же, что внутри, с ужасной яростью дают им отпор. В этой истории он изобразил также много древних осадных орудий, а также всякого рода оружие. А в одной из зал он написал много других историй, которые почитаются чуть ли не лучшими из всего им сделанного; правда, в их росписях ему помогал Чезаре, миланец.

Когда Бальдассаре после этих работ возвратился в Рим, он крепко там сдружился с сиенцем Агостино Киджи, а так как Агостино по природе своей был любителем всех талантов и так как Бальдассаре называл себя сиенцем, он при поддержке столь видного человека и получил возможность проживать в Риме, изучая его памятники и главным образом памятники архитектуры, в которой он, соревнуясь с Браманте, в короткое время сделал удивительные успехи, что впоследствии, как об этом будет сказано, принесло ему величайшую честь и пользу. Занимался он и перспективой и достиг в этой науке такого, что в наше время мало видели людей, равных ему в этом деле, и это ясно видно и во всех его работах.

Между тем, когда папа Юлий II построил во дворце коридор с птичником под самой крышей, Бальдассаре написал там светотенью все месяцы и все действия, которые приурочиваются к каждому из них в течение всего года; в этой вещи мы видим бесчисленное множество зданий, театров, амфитеатров, дворцов и других построек, прекрасно задуманных для этого места. После этого он расписал во дворце Сан Джорджо для кардинала Рафаэля Риарио, епископа Остийского, несколько помещений совместно с другими живописцами. А насупротив он расписал фасад для мессера Улиссе из Фано, а также и еще один для того же мессера Улиссе, на котором он изобразил истории Улисса, чем заслужил величайшую известность и славу.

Однако еще больше того и другого принесла ему модель дворца Агостино Киджи, осуществленного, как мы это видим, с такой прекрасной грацией, что он кажется не руками сотворенным, а поистине рожденным. А снаружи он его украсил одноцветными росписями с очень красивыми, собственноручно написанными им историями. Таким же способом и зала расчленена изображенными в перспективе колоннадами, благодаря видным пролетам которых она кажется больше. Но самое поразительное, что мы там видим, – это чудесная лоджия, выходящая в сад, которую историями Медузы, превращающей людей в камень, Бальдассаре расписал так, что ничего прекраснее вообразить невозможно, а рядом – как Персей отрубает ей голову, а также много других историй в парусах свода; орнамент же, изображенный перспективно при помощи лепнины и цвета, – такой естественный и живой, что даже лучшие художники принимают его за рельефный. И я вспоминаю, как привел кавалера Тициана, превосходнейшего и почитаемого живописца, посмотреть на эту работу и как он нипочем не хотел поверить, что это живопись, ибо даже переменив точку зрения, он все не мог прийти в себя от изумления. Там же есть несколько вещей фра Себастьяно, венецианца, в его первой манере, и рукой божественного Рафаэля там (как уже говорилось) исполнена Галатея, похищаемая морскими божествами.

Бальдассаре расписал также, пройдя Кампо ди Фьоре по направлению к Пьяцца Джудеа, по заказу одного папского кубикулария отменно красиво фасад дома, принадлежащего ныне Якопо Строцци, флорентинцу. Равным образом расписал он одну из капелл церкви Паче, ту, что при входе в церковь по левую руку, для мессера Феррандо Понцетти, позднее ставшего кардиналом, историями небольших размеров из Ветхого Завета, а также несколькими очень крупными фигурами, и вещи эти для работы фреской выписаны очень тщательно. Но еще в большей степени показал он, чего он стоил в живописи и в перспективе, в том же храме, возле главного алтаря, где для мессера Филиппо из Сиены, камерального клирика, изобразил в одной из историй, как Богоматерь поднимается по ступеням во храм, а также много фигур, достойных похвалы; таков, например, благородный всадник в древних доспехах, в то время как его ожидают слуги, спрыгнув с коня, подает милостыню совсем голому несчастнейшему бедняку, и видно, с каким чувством тот ее просит. Там же – различные здания и прекраснейшие украшения. В этой росписи, выполненной также фреской, повсюду изображены лепные рамы, развешанные по стене на больших кольцах, точь-в-точь как настоящие картины, написанные маслом.

А на торжественнейшем празднестве, устроенном римским народом на Капитолии, когда жезл святой церкви вручался герцогу Джулиано Медичи, из шести живописных историй, выполненных шестью разными превосходными живописцами, та история, которая была написана рукой Бальдассаре, имела высоту в семь канн, а ширину в три с половиной, и изображала Юлию Тарпею, предающую римлян, была без всяких колебаний признана лучшей из всех. Но что поразило каждого, так это была перспектива или, вернее, постановка комедии, которая была так хороша, что лучше и вообразить невозможно; ибо здания и различные лоджии были изображены так разнообразно и в столь хорошей манере, двери и окна так замысловато, другая же архитектура, которую там можно было увидеть, была так хорошо задумана и так необычно придумана, что и тысячной доли всего не перескажешь.

По заказу мессера Франческо из Норчи он сделал для его дома, что на Пьяцца Фарнезе, очень изящную дверь дорического ордера, а для мессера Франческо Буцио рядом с Пьяцца дельи Альтьери расписал очень красиво фасад, на фриз которого он поместил сделанные с натуры портреты всех живших тогда римских кардиналов, на самом же фасаде изобразил истории про Цезаря, принимающего дань со всего света, а выше написал двенадцать императоров, стоящих на консолях и видимых снизу вверх в сокращении, выполнив их с величайшим искусством; за всю эту работу он заслужил величайшее одобрение.

В Банки он написал фреской герб папы Льва с тремя мальчиками, нежнейшее тело которых казалось живым. А для фра Мариано Фетти, хранителя свинцовой печати, он на Монтекавалло, в саду, написал светотенью прекраснейшего святого Бернарда, для сообщества же святой Екатерины Сиенской на Виа Джулиа он помимо чудесных носилок, на которых носят покойников на погребение, сделал и много других вещей, достойных похвалы.

Равным образом и в Сиене он дал рисунок для органа в церкви Кармине и в том же городе выполнил и кое-какие другие вещи, существенного значения не имеющие.

После этого он был вызван в Болонью попечителями собора Сан Петронио для изготовления модели фасада этого храма, для которой он сделал два больших плана и два разреза, один по-новому, другой же в немецком духе, хранящиеся и ныне в ризнице названного собора Сан Петронио (как вещи поистине редкостные, ибо он это здание так в перспективе расчленил и построил, что оно казалось объемным). В том же городе, в доме графа Джованбаттисты Бентивольи, он сделал для названного сооружения несколько рисунков, столь прекрасных, что вдосталь не нахвалишься на прекрасные находки этого человека, придуманные им так, чтобы, не ломая старое, уже построенное, можно было сочетать его в прекрасных пропорциях с новым. Для вышеназванного графа Джованбаттисты он нарисовал светотенью Рождество с волхвами, где чудесное зрелище являют собой кони, повозки и свита трех царей, написанные с необыкновенной легкостью, так же как и стены храмов и другие постройки вокруг яслей; позднее эту вещь граф поручил раскрасить Джироламо Тревиджи, который отлично ее завершил.

Он сделал также рисунок дверей церкви Сан Микеле ин Боско при великолепнейшем монастыре монахов Монте Оливето, что за Болоньей, а также рисунок и модель собора в Карпи, выстроенного очень красиво по правилам и с ордером Витрувия, и там же начал строить церковь Сан Никколо, не законченную в то время потому, что Бальдассаре заставили почти насильно возвратиться в Сиену для составления планов городских укреплений, к сооружению которых впоследствии и приступили, следуя его указаниям.

После того как он вернулся в Рим и построил дом, что насупротив дворца Фарнезе, и несколько других в том же городе, его во многом использовал папа Лев X. А так как первосвященник этот решил завершить строительство Сан Пьетро, начатое Юлием II по проекту Браманте, и считал, что постройка чересчур велика и недостаточно прочна, то Бальдассаре и сделал новую модель, великолепную, поистине хитроумную и настолько толковую, что отдельными ее частями пользовались затем и другие архитекторы. И надо сказать правду, художник этот был таким прилежным и обладал таким редкостным и прекрасным вкусом, что творения были всегда скомпонованы так, что равного себе он в области архитектуры не имел, так как помимо всего прочего занятия архитектурой сочетались у него с прекрасной и хорошей манерой в живописи. Он придумал гробницу Адриана VI и собственноручно ее расписал, а Микеланджело, сиенский скульптор, выполнил эту гробницу из мрамора с помощью самого Бальдассаре. Когда же для названного папы Льва устраивалось представление «Каландры», комедии кардинала Биббиены, Бальдассаре сделал постановку и перспективу, которая была не хуже, а гораздо красивее той, что он сделал в другой раз и о чем говорилось выше. И за такие постановки он заслужил тем большее одобрение, что давно не ставились, так как вместо этого устраивались празднества и зрелища, и не было, следовательно, ни сцен, ни перспектив. И было ли это для первого или последующего представления названной «Каландры», которая была одной из первых поставленных и исполненных на народном языке комедий, достаточно сказать, что во времена Льва X Бальдассаре создал две чудесные постановки, открывшие путь для позднейших постановок нашего времени. Невозможно себе представить, как он на таком тесном пространстве размещал столько улиц, дворцов, всяких причудливых храмов, лоджий и проходов с карнизами, настолько хорошо сделанных, что они казались не изображенными, но самыми настоящими, а площадь вещью, не написанной и маленькой, а настоящей и огромнейшей. Подобным же образом он с большим толком распределил и освещение: внутренние лампы, освещающие сцену, и все остальное необходимое, – несмотря на то, что, как я уже говорил, комедии были почти что совсем забыты. И, по моему мнению, такие постановки, в которых есть все необходимое, превосходят любые другие, как бы великолепны и пышны они ни были.

В 1524 году по случаю восшествия на престол папы Климента VII им было выполнено все убранство для коронации, он же достроил в Сан Пьетро из пеперина фасад главной капеллы, начатой Браманте, а в капелле, где бронзовое надгробие папы Сикста, он написал светотенью апостолов, тех, что в нишах за алтарем, и сделал рисунок табернакля Святых Даров, весьма изящного. Когда же наступил 1527 год, бедный Бальдассаре во время жесточайшего разгрома Рима был взят в плен испанцами, и у него не только отняли все его имущество, но сильно его мучили и пытали, так как по его виду, строгому, благородному и изящному, его приняли не то за какого-нибудь переодетого высокопоставленного прелата, не то за кого-нибудь еще, кто бы мог заплатить очень большой выкуп. Но в конце концов эти безбожнейшие варвары поняли, что он живописец, и один из них, весьма преданный Бурбону, заставил его нарисовать портрет этого преступнейшего военачальника, врага Бога и людей, показав его Бальдассаре то ли мертвым, то ли как-нибудь описав его при помощи рисунков или слов.

Вырвавшись после этого из их рук, Бальдассаре сел на корабль, с тем чтобы отправиться в Порто Эрколе, а оттуда в Сиену, но по дороге был раздет и ограблен так, что вернулся в Сиену в одной рубашке. Тем не менее, с почетом встреченный друзьями и вновь ими одетый, он вскоре получил от республики харчи и жалование с тем, чтобы он принял участие в укреплении этого города. Проживая в нем, он родил двух сыновей, а помимо того, что делал для республики, составил много проектов домов для своих сограждан, для церкви же Кармине рисунок очень красивых украшений для органа. Между тем имперские и папские войска приступили к осаде Флоренции, и его святейшество послал Бальдассаре в поле к комиссару Баччо Валори, дабы тот использовал его талант для военных нужд и при взятии города. Однако Бальдассаре, которому свобода древней родины была дороже папской милости, не побоялся навлечь на себя гнев первосвященника и ни за что не захотел принимать участие в каком-либо ответственном деле. Папа же, узнав об этом, некоторое время на него сильно гневался.

Когда же война окончилась и Бальдассаре захотелось возвратиться в Рим, кардиналы Сальвиати, Тривульцио и Чезарино, которым всем он неоднократно оказывал много сердечных услуг, вернули ему милость папы и прежнее положение, почему он и смог свободно вернуться в Рим, где не прошло и много дней, как он составил для синьоров Орсини проекты двух красивейших дворцов, которые и были построены по дороге в Витербо, а также несколько других построек для Апулии. Однако он за это время не переставал заниматься астрологией, математикой и другими науками, которыми он очень увлекался, и начал книгу о древностях Рима и толкование Витрувия, делая попутно рисунки для иллюстраций к сочинениям этого автора, часть которых и теперь еще можно видеть у Франческо из Сиены, бывшего его учеником; там есть несколько листов с рисунками древностей и с изображением новых строительных приемов. Проживая в Риме, он выполнил также проект дома Массими, закруглив его по кривой и применив в нем прекрасные новые приемы строительства; на переднем фасаде он поместил очень искусно и пропорционально задуманный вестибюль с дорическими колоннами и очень красиво расчленил двор и расположил лестницы, но увидеть свое произведение законченным ему помешала смерть.

Однако как бы велики ни были доблести и труды этого благородного художника, все же больше другим, чем ему самому, пошли они на пользу, ибо, хотя он работал на пап, кардиналов и других высокопоставленных и весьма богатых лиц, никто из них никогда не вознаградил его по заслугам; и происходило это очень просто не столько от малой щедрости господ, менее всего щедрых там, где им следовало бы быть особенно щедрыми, сколько от робости и излишней скромности и даже, лучше сказать в этом случае, от нескладности самого Бальдассаре. Ведь сказать по правде, если с великодушными и щедрыми князьями и надлежит проявлять скромность, то со скупыми, неблагодарными и невеждами следует быть всегда докучливым и назойливым, ибо если в отношениях с людьми добрыми надоедать и клянчить всегда будет пороком, то со скупыми – это добродетель, и пороком с такими будет скромность. Вот Бальдассаре и пришел к последним годам своей жизни старым, бедным и обремененным семейством, и, в конце концов, прожив жизнь самую что ни на есть безупречную, он тяжело заболел и слег в постель. Папа Павел III, прослышав про это и слишком поздно поняв ущерб, который причинит ему потеря такого мужа, послал ему через Якопо Мелиги, счетовода Сан Пьетро, сто скудо с самыми любезными предложениями. Но Бальдассаре стало еще хуже: либо естественным образом, или же, как предполагается, смерть его ускорил яд (что слишком поздно признавалось и врачами), поднесенный ему одним из его соперников, домогавшимся его места, за которое он получал жалование двести пятьдесят скудо. Скончался он в весьма удрученном состоянии духа не столько из-за самого себя, сколько из-за бедного своего семейства, так как видел, в каком плохом положении оно остается. Горько оплакивали его дети и друзья и все римские живописцы, скульпторы и зодчие сопровождали его с почестями и плачем в Ротонду, где рядом с Рафаэлем Урбинским была воздвигнута почетная гробница со следующей эпитафией:

Balthasari Perutio Senensi, viro at pictura et

architecture aliisque ingeniorum artibus adeo excellenti,

ut si priscorum occubuisset temporibus, nostra ilium

felicius legerent. Vix. Ann. LV. Mens. XI. Dies XX.

Lucretia et lo. Salustius optimo conjugi et parenti,

non sine lachrymis Simonis, Honorii, Claudii, Emiliae,

ac Sulpitiae minorum filiorum, dolentes posuerunt.

Die IV Januarii MD XXXVI.

(Бальтазару Перуцци, сиенцу, мужу и в живописи,

и в архитектуре, и в других благородных искусствах

столь превосходному, что если только бы умер он в древности,

прочитали бы о нем с меньшей горечью в наши времена.

Жил он 55 лет. 11 месяцев, 20 дней.

Лукреция и Иоанн Салустий супруга и отца наилучшего

со слезами младших детей Симона. Гонория, Клавдия, Эмилии

и Сульпиции, скорбные здесь погребли

января 4 дня 1536 г).

Слава и известность Бальдассаре стали после его смерти больше, чем были при жизни, и об его умении вспомнили в особенности тогда, когда папа Павел III решил достроить Сан Пьетро, ибо тогда-то и сообразили, какую помощь мог бы он оказать Антонио да Сангалло, так как, хотя Антонио и сделал то, что мы видим сейчас, ему в сотрудничестве с Бальдассаре тем не менее виднее были бы (как полагают) кое-какие недостатки этого сооружения.

Многое из наследия Бальдассаре осталось у болонца Себастьяно Серлио, составившего третью книгу об архитектуре и четвертую с обмеренными древностями Рима, в которой часть упоминавшихся трудов Бальдассаре была помещена на полях, часть же послужила большой подмогой для автора; большая же часть этих сочинений Бальдассаре осталась в руках Якопо Мелигино, феррарца, который позднее был назначен архитектором построек упоминавшегося папы Павла, и в руках упоминавшегося сиенца Франческо, который был воспитанником и учеником Бальдассаре; этим Франческо был выполнен в Риме на Пьяцца Навона герб кардинала Трани, получивший большое одобрение, а также некоторые другие работы. От него же мы получили портрет Бальдассаре и многочисленные сведения, неизвестные нам при выходе первого издания этой книги.

Учеником Бальдассаре был также римлянин Вирджилио, который в Борго Нуово родного города, на одном из фасадов при помощи сграффито изобразил несколько скованных пленников и сделал много других красивых вещей. Он же обучил первоосновам архитектуры Антонио дель Роццо, гражданина Сиены и превосходнейшего инженера, и его же последователем был и сиенский живописец Риччо, хотя позднее он сильно подражал манере Джованни Антонио Содомы из Верчелли; его воспитанником был также и Джованбаттиста Пелори, сиенский архитектор, много занимавшийся математикой и космографией и собственноручно изготовлявший компасы, квадранты и всякие измерительные приборы и инструменты, а также планы многих крепостей, большая часть которых находится теперь у сиенского золотых дел мастера Джулиано, его ближайшего друга. Этот самый Джованбаттиста сделал для герцога Козимо деи Медичи целиком рельефную и поистине прекрасную модель Сиены и ее окрестностей с долинами и со всем, что ее окружает на расстоянии в полторы мили, со стенами, улицами и укреплениями, словом, модель прекраснейшую во всех отношениях. Но так как он отличался непостоянством, он ушел от этого князя, несмотря на то, что получал у него хорошее жалование, и, надеясь на лучшее, отправился во Францию, где обретался долгое время при дворе без всякого для себя толка и в конце концов умер в Авиньоне. И хотя он и был весьма опытным и понимающим архитектором, построек, выстроенных им или под его руководством, не увидишь нигде, так как он так мало оставался на одном месте, что не успевал решиться ни на что, и потому все свое время тратил на рисунки, фантазии, обмеры и модели. Как знаток наших искусств упоминания он все же заслуживает.

Рисовал Бальдассаре превосходно и по-всякому, с большим толком и тщательностью, но больше всего пером, акварелью и светотенью, как это видно по многочисленным его рисункам, хранящимся у художников, и, в частности, на разных листах нашей Книги, на одном из которых есть вымышленная им история, а именно площадь, заполненная арками, колоссами, театрами, обелисками, пирамидами, храмами, построенными в разных манерах, портиками и другими вещами, причем все – в древнем духе, а на пьедестале стоит Меркурий, к которому сбегаются отовсюду всякого рода алхимики с трубками, мехами, колбами и другими промывательными приспособлениями, чтобы очистить ему желудок; и выдумка эта, и фантазия столь же смешна, сколько прекрасна.

Друзьями и постоянными гостями Бальдассаре (который со всеми был всегда учтив, приветлив и скромен) были превосходный сиенский живописец Доменико Беккафуми, а также Капанна, который помимо многих живописных вещей в Сиене расписал фасад деи Турки и еще один, там же на площади.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖОВАННИ ФРАНЧЕСКО, ПРОЗВАННОГО ФАТТОРЕ ФЛОРЕНТИНЦА И ПЕЛЛЕГРИНО ИЗ МОДЕНЫ ЖИВОПИСЦЕВ

Джованфранческо Пенни, прозванный Фатторе, флорентийский живописец, был обязан судьбе не менее, чем своим природным качествам, ибо добрый нрав, склонность к живописи и другие его достоинства стали причиной того, что Рафаэль Урбинский взял его к себе в дом и воспитал вместе с Джулио Романо, всегда относясь и к тому, и к другому, как к родным сыновьям, и доказал им после своей смерти, насколько он их ценил, одновременно завещав им и свои качества, и свое имущество. Что же касается Джованфранческо, который с самого детства, когда он впервые попал в дом Рафаэля, был прозван Фатторе и навсегда сохранил это имя, то в своих рисунках он подражал манере Рафаэля и придерживался ее постоянно, о чем свидетельствуют несколько рисунков в нашей Книге. Поэтому и не удивительно, что их сохранилось много и что все они тщательно отделаны, ибо рисовать он любил больше, чем писать красками.

Первые работы Джованфранческо были выполнены им в папских Лоджиях в Риме совместно с Джованни да Удине, Перино дель Вага и другими превосходными мастерами; росписи эти отличаются прекраснейшей грацией, и в них виден мастер, стремившийся к совершенству в своей работе. Он был человек разносторонний и очень любил писать пейзажи и здания. Он хорошо писал и маслом, и фреской, и темперой, и превосходно рисовал с натуры, причем во всем ему много помогала природа, настолько, что, и не учась много, он отлично постигал все вещи, касающиеся искусства. И потому он оказал большую помощь Рафаэлю в подкрашивании почти всех картонов для ковров папской капеллы и консистории, в особенности же их фризов. Он выполнял и многое другое по картонам и по указаниям Рафаэля, как, например, свод у Агостино Киджи в его дворце за Тибром, а также много картин на холсте и на дереве и разных других работ, в которых он так хорошо себя проявил, что Рафаэль по заслугам любил его с каждым днем все сильнее. В Монте Джордано в Риме он расписал фасад светотенью, а в церкви Санта Мариа ди Анима на боковых дверях, выходящих к церкви Паче, он написал фреской св. Христофора высотой в восемь локтей, отличнейшую фигуру, там же в пещере и с фонарем в руке изображен отшельник, в котором сочетаются воедино и грация, и хороший рисунок.

После этого Джованфранческо отправился во Флоренцию, где для Лодовико Каппони в Монтуги, за воротами Сан Галло, он сделал табернакль с Богоматерью, получивший большое одобрение. В это время умер Рафаэль, и Джулио Романо и Джованфранческо, как его ученики, продолжали долгое время жить вместе, заканчивая совместно работы, оставшиеся после Рафаэля незавершенными и в особенности начатые им в папском винограднике, а также в большой дворцовой зале, где ими обоими написаны истории Константина с отличнейшими фигурами, выполненными уверенно и в хорошей манере, хотя самый замысел и наброски к историям принадлежали Рафаэлю.

Во время этих работ Перино дель Вага, превосходнейший живописец, женился на сестре Джованфранческо, после чего много работ они выполняли вместе и подобно тому, как это делали Джулио и Джованфранческо, они написали вместе двухстворчатый образ с Успением Богоматери, который попал к Монтелучи в Перудже, и подобным же образом выполняли они и другие работы и картины для разных мест. Они получили затем заказ от папы Климента на образ, подобный образу Рафаэля, что в церкви Сан Пьеро ин Монторио, который должен был быть отослан во Францию, куда он первоначально и предназначался Рафаэлем. Они начали его, но вскоре дело дошло у них до разрыва; они поделили имущество, рисунки и все прочее, оставленное им Рафаэлем, и Джулио отправился в Мантую, где выполнял для маркиза бесчисленное множество всяких работ. Вскоре туда приехал и Джованфранческо, привлеченный то ли дружбой к Джулио, то ли надеждой найти там работу, но Джулио принял его так нелюбезно, что он немедленно оттуда уехал и, объездив всю Ломбардию, возвратился в Рим, а из Рима морем отправился в Неаполь к маркизу дель Васто, взяв с собой и законченный образ, который якобы был из Сан Пьеро ин Монторио, и другие вещи, которые он оставил на острове Искии, принадлежащем маркизу. Позднее же образ был помещен туда, где он находится и ныне, а именно в неаполитанскую церковь Санто Спирито дельи Инкурабили.

Устроившись, таким образом, в Неаполе, где он рисовал и писал красками, Джованфранческо сблизился с сильно полюбившим его флорентийским купцом Томмазо Камби, управляющим делами маркиза. Но прожил он там недолго, так как, будучи слабого сложения, он заболел и умер, к великому огорчению самого синьора маркиза и всех, кто его там знал.

Был у него брат, также живописец, по имени Лука, работавший в Генуе со своим свояком Перино, а также в Лукке и многих других местностях Италии. Наконец он переселился в Англию, где делал кое-что для короля и нескольких купцов, а в конце концов занялся тем, что делал рисунки для гравюр на меди, отсылавшиеся за границу к фламандцам; так было им отослано за границу много рисунков, гравюры с которых можно опознать по его манере, а помимо того и по подписи; в том числе и лист с несколькими купающимися женщинами, оригинал которого, выполненный собственноручно Лукой, находится в нашей Книге.

Учеником Джованфранческо был Леонардо, прозванный Пистойя, так как он был пистойцем; он сделал кое-что в Лукке, в Риме же написал много портретов с натуры, а в Неаполе для Диомеде Караффа, тогда епископа арианского, а ныне кардинала, для одной из его капелл написал на дереве образ, на котором св. Стефана побивают камнями, а в монастыре Монте Оливето написал другой, который был поставлен на главный алтарь, а позднее убран оттуда, уступив место подобному ему по замыслу и выполненному рукой Джорджо Вазари, аретинца. Леонардо заработал у неаполитанских синьоров много денег, но большого капитала не нажил, так как, будучи игроком, постепенно все спустил. В конце концов и умер он в Неаполе, оставив о себе память как о хорошем колористе, рисовальщиком же хорошим он не был никогда.

Прожил Джованфранческо сорок лет, а работы его относятся примерно к 1528 году.

Другом Джованфранческо и так же, как и он, учеником Рафаэля был и Пеллегрино из Модены. Прослыв на родине талантливым художником и услышав о чудесах, творимых Рафаэлем Урбинским, он решил отправиться в Рим, чтобы трудами оправдать возложенные на него надежды. Там он встретился с Рафаэлем, который людям одаренным никогда ни в чем не отказывал. В то время в Риме занималось живописью бесконечное количество молодых людей, соревновавшихся между собой и старавшихся перегнать один другого в рисунке, чтобы заслужить благосклонность Рафаэля и завоевать известность в народе. Так и Пеллегрино, занимаясь постоянно, приобрел опыт и стал мастером не только в искусстве рисунка. И когда Лев X поручил Рафаэлю расписать лоджии, вместе с другими молодыми людьми работал там и он и с таким успехом, что Рафаэль использовал его и для многих других работ.

В церкви Сан Эустакио в Риме для одного из алтарей при входе в церковь Пеллегрино написал фреской три фигуры, а в церкви португальцев алла Скрофа расписал фреской капеллу главного алтаря, а также написал для нее образ. А после того как кардинал Альборензе украсил в церкви Сан Якопо испанской колонии многочисленными мраморами одну из капелл, среди которых особенно нравился мраморный св. Иаков, высотой в четыре с половиной локтя, работы Якопо Сансовино, тогда и Пеллегрино написал там фреской истории из жития этого апостола, придав фигурам изящнейшую выразительность в подражание своему учителю Рафаэлю и так хорошо распределив всю композицию, что прослыл благодаря этой работе за человека дельного и обладающего большим и отменным живописным дарованием. Закончив эту работу, он выполнил в Риме и много других и самостоятельно, и вместе с другими.

Когда же Рафаэль умер, он возвратился в Модену, где выполнил много работ и, между прочим, для братства Баттути написал маслом на дереве св. Иоанна, крестящего Христа, а в церкви сервитов другой образ со святыми Козьмой, Дамианом и другими фигурами.

Когда же он женился, родился у него сын, который стал причиной его смерти. В самом деле, повздорив однажды со своими товарищами, моденскими юношами, он убил одного из них. Когда же об этом сообщили Пеллегрино, тот, чтобы помочь сыну и не дать ему попасть в руки правосудия, побежал, чтобы его спрятать, но не успел он отойти от дома, как встретил родственников убитого юноши, искавших убийцу. И так как сына они найти не могли, то в ярости набросились на Пеллегрино, не успевшего скрыться, и нанесли ему столько ранений, что он так и остался лежать мертвым. Происшествие это сильно огорчило моденцев, понимавших, что со смертью Пеллегрино лишились таланта поистине редкостного и превосходного.

Его ровесником был Гауденцио, миланец, живописец отличный, опытный и на руку скорый, выполнивший в Милане много работ фреской и в особенности для монахов монастыря делла Пассионе прекраснейшую Тайную вечерю, из-за его смерти оставшуюся незавершенной. Он превосходно работал и маслом, и ему принадлежат многочисленные работы в Верчелли и Вералле, весьма ценимые.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ДЕЛЬ САРТО ОТЛИЧНЕЙШЕГО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Так вот, после жизнеописаний многих художников, отличившихся кто своим колоритом, кто рисунком, а кто выдумкой, мы дошли и до Андреа дель Сарто, мастера отличнейшего, ибо в нем одном природа и искусство показали, на что способна живопись, когда она в равной мере пользуется и колоритом, и рисунком, и выдумкой. В самом деле, если бы Андреа обладал характером несколько более смелым и решительным, в соответствии со свойственными ему одаренностью к этому искусству и глубочайшим его пониманием, он, без всякого сомнения, не имел бы себе в нем равных. Но некоторая робость духа и какая-то неуверенность в себе и доверчивость его натуры не дали возможности проявиться в нем тому живому горению, тому порыву, которые, в сочетании с другими его способностями, сделали бы из него поистине божественного живописца; ведь как раз по этой причине ему не хватало того блеска, того размаха и того обилия различных манер, которые мы видели у многих других живописцев. Тем не менее его фигуры, несмотря на некоторую простоватость и жесткость, отлично разобраны, безупречны и, в конечном счете, совершенны. Выражения лиц у младенцев и женщин – естественные и прелестные, а у юношей и стариков – удивительно живые и непосредственные, складки – донельзя хороши, а обнаженные тела – отлично разобраны, и хотя рисунок у него и простоватый, зато колористические решения его на редкость изысканные и поистине божественные.

Родился Андреа во Флоренции в 1478 году от отца, всю жизнь занимавшегося портняжным ремеслом, почему все всегда и называли его сыном портного. Когда он достиг семилетнего возраста, его из начальной школы, где он обучался чтению и письму, перевели в золотых дел мастерскую, в которой он всегда по природной склонности с гораздо большей охотой занимался рисованием, чем орудованием инструментами для обработки серебра и золота. Поэтому-то Джан Бариле, живописец флорентийский, но неотесанный и простоватый, увидев, что мальчик так хорошо рисует, взял его к себе и, заставив бросить ювелирное дело, приобщил его к искусству живописи, которым Андреа начал заниматься с величайшим удовольствием, поняв, что для этого занятия и создала его природа. Вот почему он в кратчайший срок стал выполнять в цвете такие вещи, от которых и Джан Бариле, и другие художники этого города приходили в восторг.

Однако когда по истечении трех лет Андреа, уже получив прекрасные навыки в своей работе, продолжал упорно трудиться, Бариле пришел к заключению, что мальчику, если только он будет столь же упорен, предстоит исключительный успех, и, поговорив о нем с Пьеро ди Козимо, почитавшимся в то время одним из лучших живописцев во всей Флоренции, он познакомил с ним Андреа, который, страстно желая научиться, не переставал трудиться и изучать свое дело. Природа же, родившая его

живописцем, настолько была в нем сильна, что он, обращаясь с красками, делал это с такой легкостью, словно он уже пятьдесят лет как занимался живописью. За это Пьеро проникся к нему величайшей любовью и от души радовался, когда слышал, что Андреа, пользуясь каждым мгновением свободного времени и в особенности по праздникам, проводил, рисуя вместе с другими юношами, целые дни в Папской зале, где находились картон Микеланджело и картон Леонардо да Винчи, и что он, несмотря на свой юный возраст, превосходил всех других рисовальщиков, как местных, так и приезжих, которые без конца там толпились. Из них по натуре своей и по своему обращению больше всех ему понравился живописец Франчабиджо, которому равным образом понравилась и натура Андреа дель Сарто.

И вот, когда они на этой почве подружились, Андреа как-то сказал Франче, что терпеть чудачества совсем одряхлевшего Пьеро ему уже невмочь и что он поэтому хочет завести себе отдельную мастерскую. Франча, который был вынужден поступить подобным же образом, так как его учитель Мариотто Альбертинелли к тому времени уже бросил живопись, услыхав решение своего товарища Андреа, сказал, что и ему нужна мастерская и что поселиться им вместе было бы на пользу и тому, и другому. И вот, заняв помещение на Пьяцца дель Грано, они написали много вещей сообща и в том числе завесы, которыми занавешены образа главного алтаря в церкви сервитов и которые были им заказаны церковным старостой, ближайшим родственником Франчи. На этих полотнах они написали: на том полотнище, которое обращено к хору, Благовещение, а на другом, что спереди, – Снятие со креста, подобное тому, которое было изображено на находившемся там образе работы Филиппо и Пьетро Перуджино.

Во Флоренции, в конце Виа Ларга, еще выше, чем дома великолепного Оттавиано деи Медичи и как раз против сада Сан Марко, обычно собирались члены сообщества, которое именовалось делла Скальцо и покровителем которого значился св. Иоанн Креститель. Сообщество это в те времена начало отстраиваться при участии многих флорентийских художников, которые в первую очередь соорудили в числе других построек также и дворик, окруженный галереей с невысокими колоннами. И вот некоторые из членов сообщества увидели, что Андреа скоро займет место в рядах лучших живописцев, но, владея богатствами скорее духовными, чем денежными, они все же решили поручить ему написать по всей галерее дворика двенадцать одноцветных фресок с изображением двенадцати историй из жизни св. Иоанна Крестителя. Приступив к этой работе, Андреа изобразил на первой фреске Христа, принимающего крещение от св. Иоанна, написав ее с большим умением и в прекрасной манере, завоевавшей ему доверие, честь и славу настолько, что многие стали обращаться к нему с заказами, считая, что он со временем, без сомнения, с честью для себя достигнет того, что было обещано таким из ряда вон выходящим началом его деятельности.

В числе других вещей, выполненных им тогда в этой первой манере, он написал картину, находящуюся ныне в доме Филиппо Спини, где она пользуется большим почетом в память о столь великом художнике. А немногим позднее ему был заказан для одной из капелл церкви Сан Гало монастыря братьев-отшельников обсервантов августинского ордена, что за воротами Сан Галло, образ на дереве с изображением Христа, который в обличии садовника является в саду Марии Магдалине. Вещь эта по своему колориту благодаря особой мягкости и слитности вся настолько нежная и так хорошо написана, что послужила поводом к тому, что он вскоре после нее написал еще две в той же церкви, о чем будет сказано ниже. Все три доски находятся ныне в церкви Сан Якопо тра и Фосси, что на углу Альберти. После окончания этих работ Андреа и Франча переехали с Пьяцца дель Грано в новое помещение на земле Сапиенцы, около монастыря Нунциаты. И вот случилось так, что Андреа и Якопо Сансовино, в ту пору еще юноша, там же обучавшийся скульптуре под руководством своего учителя Андреа Контуччи, так сильно и тесно сдружились, что ни днем, ни ночью друг с другом не расставались. Беседы же их по большей части были посвящены трудностям искусства, и не удивительно, что оба они впоследствии в нем отличались, причем сейчас идет речь об Андреа, а в своем месте будет сказано о Якопо.

В то самое время в упоминавшемся нами монастыре сервитов за свечным ящиком стоял некий монах из ризницы по имени фра Мариано с Канто алле Мачине, который, слыша, что не было человека, который не восхвалял бы Андреа за его удивительные живописные успехи, решил по сходной цене добиться выполнения засевшего в нем замысла. И вот, искушая Андреа (человека мягкого и доброго) на почве его честолюбия, он стал под видом любовной о нем заботы предлагать ему свою помощь в деле, сулящем ему честь и пользу и такую славу, что он никогда больше не испытает нужды.

Уже много лет тому назад в первом дворике этого монастыря Алессо Бальдовинетти написал на стене, примыкающей к Нунциате, Рождество Христово, о котором говорилось выше, а с противоположной стороны в том же дворике Козимо Росселли начал историю, изображающую, как св. Филипп, основатель ордена сервитов, постригается в монахи. История эта не была закончена Козимо, которого смерть застигла во время работы. Так вот этот самый монах, возгоревший желанием довести это дело до конца, решил, чтобы Андреа и Франча, которые из друзей успели превратиться в соперников по искусству, начали друг с другом соревноваться и чтобы каждый из них выполнил часть работы, благодаря чему он не только был бы наилучшим образом обслужен, но ему пришлось бы меньше платить, а художникам больше трудиться. И вот, не скрывая своих намерений от Андреа, он уговорил его взять на себя это поручение, доказав ему, что эта работа, выполненная в столь людном и посещаемом месте, доставит ему известность не только среди флорентинцев, но и среди приезжих, и что ему нечего и думать о том, чтобы самому назначать цену, и не только не следует заставлять себя просить, но и что он сам должен был бы этого добиваться, если же он не согласен, то на то есть Франча, который уже предложил свои услуги, предоставляя заказчику установить цену.

Все эти доводы сильно содействовали решению Андреа взять на себя эту обузу, так как он был человеком в высшей степени слабовольным, последний же довод, касавшийся Франчи, заставил его решиться окончательно и заключить письменное соглашение на всю работу в целом без участия кого-либо другого. Опутав его таким способом и дав ему денег, монах первым долгом потребовал, чтобы Андреа продолжил житие св. Филиппа, получая лишь десять дукатов за каждую историю, и к тому же добавил, что он и эти деньги платит от себя и делает это скорее на благо и для удобства Андреа, чем ради нужд и пользы самой обители.

И вот, продолжив с величайшим рвением эту работу, Андреа, которого больше заботила честь, чем выгода, в кратчайший срок полностью завершил и показал первые три истории. А именно: первую, где св. Филипп, уже после своего пострига, одевает нагого человека, и вторую, где он обличает игроков, которые кощунственно поносили Господа и поднимали на смех св. Филиппа, издеваясь над его наставлениями, а упавшая с неба молния ударяет в дерево, в тени которого они сидели, двух из них убивает и повергает в неописуемое смятение остальных, из которых одни, оглушенные, схватившись за голову, повергаются ниц, а другие с криком в ужасе разбегаются, и в то же время некая женщина, обезумевшая от грома и от страха, бежит так естественно, что кажется поистине живой, а лошадь, напуганная грохотом и всеобщим смятением и сорвавшаяся с привязи, своими прыжками и страшными движениями убеждает нас в том, насколько все внезапное и неожиданное способно повергать в ужас всякое живое существо; словом, во всем видно, насколько Андреа понимал все многообразие совершающихся событий, руководствуясь соображениями, безусловно правильными и необходимыми для всякого живописца. Наконец, в третьей истории он изобразил св. Филиппа, изгоняющего злых духов из одержимой ими женщины, со всеми особенностями, какие только можно вообразить себе в действии такого рода. Не удивительно, что все три истории принесли художнику величайшую честь и славу.

Ободренный этим успехом, он написал еще две истории в том же дворике. На одной из стен мы видим усопшего св. Филиппа в окружении плачущей братии и тут же мертвого младенца, воскресающего от прикосновения к одру, на котором возлежит св. Филипп, причем младенца мы видим сначала мертвым, а затем воскресшим и живым, с отличнейшим соблюдением должной естественности и правдивости. На последней истории с этой же стороны он изобразил иноков, возлагающих ризы усопшего св. Филиппа на головы нескольких отроков. На этой фреске он поместил портрет скульптора Андреа делла Роббиа в обличии старика в красной одежде, склонившегося с посохом в руке, а также портрет сына его Луки. И на той фреске, где изображена смерть св. Филиппа, он написал портрет другого сына Андреа – Джироламо, скульптора и своего ближайшего друга, недавно умершего во Флоренции.

На этом он закончил одну сторону дворика, поняв, что платы ему слишком мало, а чести не слишком много, и порешил от остального отказаться, как ни сетовал на него монах; памятуя, однако, об одолжении, оказанном ему Андреа, решил и он со своей стороны пойти ему навстречу: заручившись от него обещанием написать еще две истории по своему усмотрению, он повысил ему цену, на чем и договорились.

Благодаря этим произведениям Андреа достиг еще большей известности, и ему стали заказывать много картин и других крупных работ, в том числе генерал монашеского ордена Валломброзы заказал ему Тайную Вечерю под одной из арок свода трапезной монастыря Сан Сальви, что за Порта алла Кроче. На этом же своде он написал в четырех тондо четыре фигуры: св. Бенедикта, св. Иоанна Гуальберта, св. Сальви, епископа, и св. Бернарда дельи Уберти из Флоренции, монаха того же ордена и кардинала, а на середине свода он написал тондо с изображением триединого лика св. Троицы. Вещь эта, как фреска, была отлично выполнена, после чего Андреа был признан тем, кем он действительно был как живописец. Так, по распоряжению Баччо д'Аньоло ему была заказана в закоулке между Орсанмикеле и Меркато Нуово фреска с изображением Благовещения. Написана она, как это можно видеть и поныне, в очень мелкой манере, за что особых похвал Андреа не заслужил, возможно, потому, что всегда делал хорошо, работал непринужденно, не насилуя своей природы, а в этом произведении решил, как полагают, понатужиться и перестарался.

В числе многих картин, которые он после этого написал для Флоренции и описание которых заняло бы слишком много места, я, говоря лишь о самых известных, назову ту, что находится ныне в собрании Баччо Барбадори и где изображена Богоматерь во весь рост с младенцем на руках, в присутствии св. Анны и св. Иосифа, исполненных в прекрасной манере и высоко ценимых самим Баччо. Написал он и другую, не менее хваленую, находящуюся ныне у Лоренцо ди Доменико Боргини, и еще одну с изображением Мадонны для Леонардо дель Джокондо, находящуюся в настоящее время во владении его сына Пьеро. Для Карло Джинори он написал две небольшие картины, купленные впоследствии великолепным Оттавиано деи Медичи, одна из которых ныне находится в его чудеснейшей вилле ди Камни, а другую хранит в своем собрании вместе со многими другими картинами наиболее выдающихся современных мастеров синьор Бернардетто, достойный сын такого отца, не только почитающего и ценящего творения знаменитых художников, но и поистине великолепного и щедрого синьора во всех своих поступках.

А между тем монах-сервит заказал одну из историй в вышеупомянутом дворике Франчабиджо, и не успел тот еще отгородиться, как Андреа почуял недоброе. Так как он опасался, что тот был более опытным и ловким мастером в обращении с красками для фресок, он начал, как бы с ним наперегонки, заготовлять картоны для обеих историй, собираясь перевести их на стену между дверью бокового фасада Сан Бастиано и дверью, ведущей из дворика в самую Нунциату. Закончив картоны, он приступил к фрескам.

На первой из них он написал Рождество Богородицы, создав композицию из отлично соразмеренных фигур, свободно размещенных в комнате, где женщины, посетившие роженицу в качестве ее подруг и родственниц, окружили ее, одетые в наряды, принятые в то время. Другие же, менее благородные женщины, хлопоча вокруг очага, омывают новорожденную девочку, в то время как еще другие заняты пеленками и тому подобными приготовлениями. В числе прочих фигур есть там и мальчик, греющийся у огня, совсем как живой, а также старик, отдыхающий на широком ложе и изображенный с большим правдоподобием. Таковы и женщины, подносящие пищу возлежащей матери с их верно подмеченными и в высшей степени естественными движениями. И все эти фигуры, в том числе и путты, которые, паря в воздухе, разбрасывают цветы, тщательнейшим образом продуманы в отношении их облика, одежды и всего прочего, а по цвету они написаны настолько мягко, что тело у них будто живое, да и все остальное кажется не написанным, а настоящим.

На другой фреске Андреа изобразил трех волхвов, которые, направляемые путеводной звездой, пришли с Востока, чтобы поклониться младенцу Христу. А изобразил он их уже сошедшими с коней и словно уже приблизившимися к месту назначения, и это подтверждается тем, что между ними и Рождеством Христовым, которое мы тут же видим написанным рукою Алессо Бальдовинетти, остается расстояние, занимаемое всего лишь проемами двух дверей. В этой истории Андреа изобразил трех волхвов в сопровождении целой свиты, вместе с поклажей, снаряжением и всякими людьми, в числе которых он в одном углу поместил портреты трех мужчин, одетых по-флорентийски. Один из них – Якопо Сансовино – весь на виду и смотрящий на зрителя, другой, опершись на него, указывает на что-то рукой, изображенной в ракурсе, – это сам Андреа, автор произведения, а за спиной Якопо наполовину видна голова третьего из них – музыканта Айолле. Кроме всего прочего, на фреске показана также детвора, вскарабкавшаяся на заборы, чтобы разглядеть все великолепие, а также диковинных зверей, которых привезли с собой волхвы. По качеству эта история нисколько не уступает предыдущей, мало того – он и в той, и в другой превзошел не только Франчу, также закончившего свою историю, но и самого себя.

Одновременно с этими фресками он написал для аббатства Сан Годенцо, вотчины тех же монахов, на дереве алтарный образ, который был признан отличной работой, а для монахов Сан Галло – также на дереве – Благовещение, в котором мы видим весьма приятную для взора цельность колорита, а также нежную светотень и совершенную красоту выразительных головок ангелов, сопровождающих Гавриила. Пределлу под этим образом написал Якопо да Понтормо, бывший в то время еще учеником Андреа и показавший уже смолоду образец тех прекрасных произведений, которые он впоследствии собственноручно написал во Флоренции, но еще до того, как он сделался, если можно так выразиться, другим человеком, о чем будет сказано в его жизнеописании.

После этого Андреа написал для Дзаноби Джиролами картину с небольшими фигурами, на которой была изображена история Иосифа, сына Иакова, и которая была им отделана тщательнейшим образом, за что она и признавалась великолепнейшей живописью. А еще немногим спустя он для членов сообщества Санта Мариа делла Неве, что позади женского монастыря Сант Амброджо, принялся за написание на дереве небольшого образа с тремя фигурами Мадонны, св. Иоанна Крестителя и св. Амвросия, – который после окончания был со временем установлен на алтаре названного сообщества.

Между тем Андреа за это время благодаря своему дарованию близко познакомился с Джованни Гадди, впоследствии камеральным клириком, для которого, как для неизменного ценителя искусств рисунка, в то время постоянно работал Якопо Сансовино. Манера Андреа ему понравилась, и он заказал ему для себя картину с прекраснейшей Богоматерью, а так как Андреа изготовил для ее написания и модели, и всякие другие хитроумные приспособления, ее считали лучшим из всех произведений, когда-либо им написанных. После этого он написал еще одну Богоматерь для торговца галантереей Джованни ди Паоло, приводившую в восхищение всякого, кто ее видел, ибо и в самом деле была она в высшей степени прекрасной, а для Андреа Сантини – еще одну картину с Мадонной, Христом, св. Иоанном и св. Иосифом, исполненными с таким мастерством, что ее во Флоренции всегда считали живописью, достойной величайших похвал.

Все эти произведения доставили ему такую известность в его родном городе, что его среди многих тогдашних, как молодых, так и старых живописцев причисляли к самым выдающимся из всех, владеющих красками и кистью. Поэтому он приобрел не только почет, но и возможность (хотя он в действительности брал очень мало денег за свои труды) отчасти оказывать помощь и поддержку своим близким, а также ограждать и себя от невзгод и забот, докучающих всякому, кто живет в нужде. Однако, влюбившись в молодую женщину, недавно овдовевшую, и женившись на ней, он весь остаток своей жизни был вынужден работать не покладая рук и трудиться гораздо больше, чем прежде. И вот, помимо всех забот и неприятностей, которые обычно связаны с такого рода обязательствами, он вдобавок взвалил на себя и все то, что испытывает человек, томимый то ревностью, то чем-либо иным, сегодня по одному поводу, а завтра по другому.

Однако пора вернуться к его произведениям, столь же многочисленным, сколько и исключительным по качеству. После всего того, о чем говорилось выше, он для одного монаха-минорита из монастыря Санта Кроче, который был в то время настоятелем женской обители Сан Франческо, что на Виа Пентолини, и большим любителем живописи, написал на дереве для церкви этой обители Богоматерь, стоящую во весь рост на восьмигранном пьедестале, по углам которого изображены сидящие гарпии, как бы поклоняющиеся Мадонне. А она одной рукой поддерживает своего Сына, который в прекраснейшем повороте с неописуемой нежностью ее обнимает, а другой – закрытую книгу и взирает на двух обнаженных путтов, помогающих ей нести свою ношу и вместе с тем обрамляющих ее фигуру. Справа от нее – великолепно написанный св. Франциск; в лице его чувствуется доброта и смирение, которые и в самом деле были свойственны этому святому человеку. Великолепны и ступни ног, и одежда, ибо Андреа при помощи богатейшей игры складок и особо нежных переходов всегда умел так обрисовать фигуру, что под ними было видно обнаженное тело. Слева – св. Иоанн Евангелист, изображенный в прекраснейшей манере в виде юноши, пишущего Евангелие. Кроме того, мы видим в этой вещи клубы прозрачных облаков, словно проносящихся перед стенами и фигурами, которые через них просвечивают. Недаром эта картина почитается исключительной и на редкость прекрасной среди всех произведений, созданных Андреа. Написал он также для деревообделочника Ниццы Мадонну, которую считали не менее прекрасной, чем другие его вещи.

Засим, когда цех купцов постановил, чтобы в утренней процессии в Иоаннов день вместо суконных хоругвей и свечей, которые каждый город и местечко в знак своего подданства проносят мимо герцога и главных магистратов, были заготовлены особые деревянные триумфальные колесницы наподобие древнеримских, несколько из десяти колесниц расписал Андреа светотенью и маслом, за что удостоился всяческих похвал. Вслед за ними предписано было каждый год изготовлять еще по колеснице, пока каждый город или область не получат своей, что было бы в высшей степени великолепно и торжественно; все это, однако, в 1327 году было отменено.

Итак, в то время как Андреа украшал свой родной город этими, а также и другими произведениями и слава его с каждым днем все возрастала, члены сообщества Делло Скальцо вынесли решение, согласно которому Андреа должен был закончить роспись их дворика, которую он уже начал, написав в нем историю Крещения Христа. И вот, приступив снова к этой работе с еще большей охотой, он написал там две истории, а для украшения дверей, ведущих в помещение сообщества, – прекраснейшие фигуры Любви и Правосудия. В одной из этих историй он изобразил проповедующего толпе св. Иоанна в смелом повороте, с телом, опаленным зноем и всецело соответствующим его образу жизни, и с глубоко одухотворенным и сосредоточенным выражением лица. Не менее поразительны разнообразие и живость слушателей, некоторые из которых восхищены и глубоко потрясены новым словом и столь необычным и неслыханным дотоле учением. Однако дарование Андреа значительно более ярко проявилось в том, как он написал Иоанна, крестящего в реке несметную толпу, среди которой одни совлекают с себя одежду, другие принимают крещение, а иные, уже раздетые, ожидают своей очереди. Во всех он показал живое чувство, а в движениях тех, кто спешит очиститься от греха, страстное нетерпение, не говоря о том, что все фигуры так хорошо проработаны светотенью, что они в совокупности кажутся живой историей, высеченной из мрамора, но в высшей степени правдоподобной. Нельзя умолчать о том, что, пока Андреа трудился над этими и другими произведениями, появились кое-какие эстампы, гравированные на меди Альбертом Дюрером, и что он ими воспользовался и заимствовал отдельные фигуры, подчинив их своей манере. Это обстоятельство дало повод некоторым утверждать, что, конечно, неплохо умело пользоваться чужим добром, но что у Андреа, значит, выдумки не хватало.

К тому времени Баччо Бандинелли, которого тогда высоко ценили как рисовальщика, вздумал учиться писать маслом и, зная, что во всей Флоренции никто не умел этого делать лучше, чем Андреа, заказал ему написать свой портрет, который получился очень похожим на него в то время, в чем нетрудно убедиться даже и теперь. Глядя, как Андреа пишет эту вещь, а также и другие, он видел, как пользуются колоритом, однако впоследствии, то ли испугавшись трудностей, то ли от беспечности, он перестал заниматься живописью, обратившись к скульптуре, что оказалось для него более сподручным.

Для Алессандро Корсини Андреа написал картину с множеством путтов, окружающих Мадонну, которая сидит на земле с младенцем на руках, картину, выполненную им с большим мастерством и в очень приятном колорите, а для одного купца, державшего лавку в Риме и бывшего большим его другом, он написал очень красивую голову. Равным образом и флорентинец Джованбаттиста Пуччини, которому на редкость нравилась манера Андреа, заказал ему картину с изображением Богоматери, собираясь послать ее во Францию, однако, так как она удалась художнику как нельзя лучше, он оставил ее у себя и уже никуда не посылал. Тем не менее, поскольку он продолжал иметь и торговые дела во Франции и так как ему было поручено пересылать туда наиболее выдающиеся картины, он заказал Андреа Усопшего Христа в окружении поддерживающих его ангелов, которые горестно и жалобно созерцают своего Создателя, принявшего на себя такую муку за грехи человеческие. Когда вещь эта была закончена, она настолько всем понравилась, что Андреа, по просьбе многих, заказал с нее гравюру у Агостино Венециано в Риме, но так как гравюра оказалась неудачной, он с тех пор ни одной своей вещи больше не захотел отдавать в печать. Что же касается самой картины, то она понравилась во Франции, куда она была послана, не меньше, чем во Флоренции, причем настолько, что король, загоревшись еще большим желанием обладать произведениями Андреа, приказал ему написать еще несколько, что и послужило причиной того, почему Андреа, уступив настоянию друзей, решил вскоре отправиться во Францию.

Между тем, – а было это в 1513 году, – флорентийцы, узнав, что папа Лев X собирается оказать милость их родному городу своим посещением, затеяли для приема его величайшие празднества и великолепное и пышное убранство с таким количеством арок, фасадов, храмов, колоссов и прочих изваяний и украшений, что ничего более пышного, богатого и красивого никогда еще не сооружалось, ибо в то время город этот, как никогда, изобиловал прекрасными и возвышенными талантами, в нем процветавшими. При входе в ворота Сан Пьер Гаттолини Якопо ди Сандро при участии Баччо да Монтелупо воздвиг арку, сплошь покрытую историями. Другую перед церковью Сан Феличе ин Пьяцца построил Джулиано дель Тассо, поставивший также несколько статуй и мету Ромула перед церковью Санта Тринита и колонну Траяна на Меркато Нуово. Антонио, брат Джулиано да Сангалло, соорудил на площади Синьории восьмигранный храм, а Баччо Бандинелли сделал гиганта для лоджии. Между аббатством и дворцом подесты арку установили Граначчо и Аристотиле да Сангалло, а на Канто деи Бискери Россо построил еще одну арку с разнообразными, великолепно расставленными на ней фигурами. Однако самую высокую оценку получил фасад Санта Мариа дель Фьоре, выполненный из дерева и украшенный различными историями, которые были выполнены светотенью нашим Андреа с таким совершенством, что о лучшем трудно было даже мечтать. А так как к тому же архитектура этого сооружения, равно как и некоторые барельефные истории и многие круглые скульптуры на нем, принадлежали Якопо Сансовино, папа признал, что оно не могло быть прекраснее даже в том случае, если бы оно было изваяно из мрамора. Все же в целом было задумано Лоренцо Медичи, отцом этого папы, еще в его времена. Тот же Якопо Сансовино поставил на площади Санта Мариа Новелла конную статую, подобную той, что в Риме, и признанную превосходной. Бесчисленные украшения были также внесены в Папскую залу, что на улице делла Скала, а половина этой улицы была заполнена прекраснейшими историями, выполненными многими художниками, по большей части, однако, по рисункам Баччо Бандинелли. И вот, когда Лев вступил во Флоренцию третьего сентября того же года, убранство это было признано дотоле невиданным как по размаху своему, так и по красоте.

Вернемся, однако, к Андреа, который, после того как его попросили написать еще одну картину для короля Франции, в кратчайший срок закончил прекраснейшую Мадонну, тотчас же им отправленную и проданную торговцами в четыре раза дороже того, за что они ее купили.

Как раз в это время Франческо Боргерини заказал Баччо д'Санта Аньоло обстановку одной комнаты, состоявшую из красивейших панелей, ларей, лавок и кровати резного ореха. А чтобы росписи на этой мебели не уступали высокому качеству остальных работ, он поручил Андреа часть историй с небольшими фигурами из жизни Иосифа, сына Иакова, в соревновании с Граначчо и Якопо да Понтормо, которыми остальные были уже написаны и притом превосходно. И вот Андреа приложил все свои усилия к тому, чтобы выполнить эту работу и на совесть, и в самый короткий срок, и в то же время добиться большего совершенства по сравнению с историями, написанными его предшественниками. Это удалось ему отлично, так как он показал в изображении всего многообразия совершающихся в этих историях событий, насколько он владеет искусством живописи. Во время осады Флоренции Джованбаттиста делла Палла, прельстившись качеством этих историй, хотел их выдрать из пазов, в которые они были заделаны, и послать их королю Франции. Однако они были настолько прочно укреплены, что от удаления их пострадала бы вся мебель, и потому они остались на своих местах, равно как и картина с изображением Богоматери, почитающаяся редчайшим произведением.

После этого Андреа написал голову Христа, которую и поныне монахи-сервиты держат на алтаре Нунциаты и которая настолько прекрасна, что я, со своей стороны, не знаю, может ли человеческий ум представить себе изображение головы Христа более прекрасное.

В монастыре, что за воротами Сан Галло, в капеллах церкви находилось помимо двух алтарных образов работы Андреа также и много других, несравненно более слабых. Поэтому, когда пришлось заказывать еще один образ, монахи договорились с хозяином капеллы, чтобы он был заказан Андреа, который, тотчас же и приступив к работе, изобразил на нем четыре фигуры во весь рост, спорящих о св. Троице, а именно: св. Августина в епископском облачении, который со страстью поистине африканской и в неукротимом порыве всем телом обратился к св. Петру-мученику, который держит открытую книгу с выражением лица и движениями, исполненными непреклонной и потрясающей силы, и чья голова и фигура недаром удостоились высоких похвал. Рядом с ним – св. Франциск, одной рукой держащий книгу и приложивший другую к груди, словно выражает устами своими некое внутреннее горение, которое испепеляет его в пылу разгоревшегося спора. Есть там и св. Лаврентий, который, как подобает юноше, только прислушивается и как бы склоняется перед авторитетом старших. Внизу – две коленопреклоненные фигуры. Одна из них – Магдалина в одежде исключительной красоты и с лицом жены художника, которую он изображал всюду, где ему приходилось иметь дело с женскими образами, а если ему подчас и случалось обращаться к другим моделям, то все женские лица всегда были похожи на нее, так как он постоянно имел ее перед собой и столько раз ее рисовал, мало того, в душе запечатлел себе ее образ. Последняя из четырех фигур – св. Себастьян, обнаженный и изображенный со спины так, что всякому, кто его увидит, кажется не написанным, а совсем живым. И, конечно, по сравнению с множеством картин, написанных маслом, эта вещь признавалась художниками самой лучшей. В самом деле, в ней видно строгое соблюдение соразмерности в фигурах и большая последовательность в передаче выражения лиц, поскольку головы молодых написаны мягко, головы же стариков более жестко, а для особ среднего возраста применяется нечто среднее между тем и другим. Словом, этот алтарный образ превосходен во всех отношениях, а находится он ныне в церкви Сан Якопо тра и Фосси, что на углу виа Альберти, вместе с другими произведениями этого же мастера.

В то время как Андреа, трудясь над этими произведениями, все еще перебивался во Флоренции, испытывая большую нужду, из которой он никак не мог подняться, во Франции король Франциск I уже успел насмотреться на обе картины, присланные туда Андреа, и оценил их значительно выше многих других, полученных им из Рима, Венеции и Ломбардии. И вот, когда король хвалил их превыше всякой меры, ему подсказали, что не представляет труда переманить Андреа во Францию на службу к его величеству, и это привело короля в величайший восторг. И вот, после того как все было устроено и высланы деньги на дорогу, Андреа с легким сердцем отправился во Францию, захватив с собою своего ученика Андреа Сгвацеллу. Когда они наконец добрались до королевского двора, король принял их весьма ласково и приветливо. И не успел Андреа и одного дня провести на новом месте, как уже испытал на себе всю щедрость и все внимание великодушного короля, получив от него в дар и деньги, и богатые и почетные наряды. Вскоре, приступив к работе, он настолько полюбился самому королю и всему двору, что, обласканный ими, понял, что, покинув родину, он променял крайнюю нужду на величайшее благополучие.

В числе первых своих произведений он написал портрет дофина, сына короля, которому едва исполнилось несколько месяцев, изобразив его, как он был, в пеленках. Поднеся портрет королю, он получил от него в подарок триста золотых экю. Продолжая затем свою работу, он написал для короля фигуру Любви, которую признали вещью исключительной и которую король оценил по заслугам. Король назначил ему очень высокое содержание и делал все возможное, чтобы ему хорошо при нем жилось, стараясь, чтобы он ни в чем не нуждался, ибо в Андреа ему нравилась его расторопность в работе, а также и характер, так как он был человеком, который всегда всем доволен. К тому же Андреа, всячески угождая всему двору, создал еще много картин и всяких других произведений. И если бы он больше думал о том, откуда он уехал и куда привела его судьба, он без сомнения достиг бы наивысшей степени почета, не говоря уже о богатстве. Однако в один прекрасный день, в то время как он работал над кающимся св. Иеронимом для матери короля, пришли из Флоренции письма от его жены, и он по той или иной причине, но начал помышлять об отъезде.

И вот он стал просить короля отпустить его, говоря, что ему надобно побывать во Флоренции и что, уладив там кое-какие свои дела, он непременно вернется к его величеству, а чтобы чувствовать себя более спокойным, привезет с собой жену, а также ценные для него картины и скульптуры. Король, поверив ему, дал ему для этого денег, а Андреа присягнул на Евангелии, что вернется через несколько месяцев. Счастливо добравшись до Флоренции, он в течение нескольких месяцев беззаботно наслаждался красивой женой, друзьями и родным городом.

В конце же концов, когда пришел уже срок возвращения, оказалось, что истратил он, ничего не делая, не только свои, но и королевские деньги на всякие стройки и удовольствия. Однако хотя и хотелось ему воротиться, но слезы и мольбы жены оказались сильнее обязанностей клятвенного обещания, данного им королю. Король же, после того как Андреа (в угоду жене) так и не вернулся, пришел в такое негодование, что еще долго и видеть не хотел флорентийских живописцев и поклялся, что, если когда-нибудь Андреа попадется ему в руки, он никак с его талантом не посчитается и ему не поздоровится. Так Андреа дель Сарто и остался навсегда во Флоренции и, спустившись с самых высоких вершин на самое дно, перебивался, коротая время как только мог.

После его отъезда во Францию члены сообщества делло Скальцо, полагая, что он уже больше не вернется, заказали всю остававшуюся часть росписи дворика Франчабиджо, который в свое время уже написал две истории. Когда же им стало ясно, что Андреа окончательно вернулся во Флоренцию, они уговорили его снова приняться за работу, и он написал там одну за другой следующие четыре истории. На первой – св. Иоанна перед Иродом, на второй – Пир и пляс Иродиады с фигурами весьма удачными и подходящими, на третьей – Усекновение главы св. Иоанна, где полуобнаженная фигура палача нарисована отличнейшим образом, как, впрочем, и все остальные фигуры, и, наконец, на четвертой – Иродиаду, которая подносит отрубленную голову, поражая присутствующих, фигуры которых прекрасно им задуманы. Истории эти были в свое время образцом и школой для многих юношей, в наши дни уже преуспевших в искусстве,

За воротами Пинти, на углу поворота, что ведет к монастырю Инджезуати, Андреа в табернакле написал фреску с изображением сидящей Мадонны с младенцем на руках и с улыбающимся юным св. Иоанном, исполненную с величайшим искусством и настолько совершенную, что она высоко ценима за красоту и живость. Голова Мадонны написана там с его жены, а табернакль этот за неописуемую красоту его живописи, действительно подобной чуду, остался неприкосновенным и после того как в 1530 году, во время осады Флоренции, были разрушены и самый монастырь Инджезуати, и многие другие отличнейшие здания.

В эти самые годы Бартоломео Панчатики-старшему, совершавшему во Франции крупные торговые сделки, захотелось оставить о себе память в городе Лионе: он обратился к Баччо д'Аньоло с просьбой заказать Андреа и прислать в названный город алтарный образ с Успением Богоматери и апостолами, окружающими ее ложе. Андpea эту вещь почти что закончил, однако, так как доска, на которой он ее писал, несколько растрескалась, он то бросал ее, то снова за нее брался, и так она и осталась не вполне законченной до самой его смерти. Впоследствии Бартоломео Панчатики-младший поместил ее в своем доме как произведение, поистине достойное похвалы за исключительную красоту фигур апостолов, не говоря уже о фигуре самой Мадонны, которую обступил хор путтов, в то время как другие поддерживают и возносят ее с легкостью необычайной. С краю среди апостолов изображен сам Андреа настолько естественно, словно живой. Ныне произведение это находится в поместье семейства Барончелли, неподалеку от Флоренции, в церковке, которую Пьеро Сальвиати построил для этого образа около своей виллы.

В саду у сервитов в дальнем углу он с двух сторон написал две истории из притчи Христа о винограднике. На одной из них показано, как сажают, подвязывают и окапывают лозу, и тут же хозяин вызывает на работу тех, кто бездельничает; и один из тех, кого спросили, собирается ли он работать, сидит, почесывая руки, и раздумывает, присоединяться ли ему к остальным работникам, точь-в-точь как иные лентяи, которым неохота трудиться. Но гораздо лучше другая, где тот же хозяин расплачивается с ними, а они ворчат и жалуются, и среди них один в сторонке подсчитывает деньги, внимательно углубившись в свое дело, совсем как живой, таков и приказчик, выдающий деньги. Фрески эти написаны светотенью с величайшей легкостью опытного мастера.

После этого он в новициате того же монастыря на верху лестницы написал в нише также фреской, но в цвете, прекраснейшее Оплакивание тела Христова. А в кельях обители, там, где в свое время проживал генерал ордена Анджело Аретино, он еще раз изобразил Оплакивание на маленькой, написанной маслом картине, а также и Рождество Христово. Для Дзанотти Браччи, мечтавшего о его произведениях, он написал Богоматерь, которая, склонив колена и опершись на скалу, созерцает младенца Христа, лежащего на складках ткани и с улыбкой устремившего на нее свой взор, в то время как стоящий рядом юный св. Иоанн указывает на Богородицу, словно давая понять, что здесь поистине Сын Божий. А за ним – Иосиф, подпирая голову руками, сложенными им на утесе, как бы ублажает душу свою при виде того, как весь род человеческий через это Рождество приобщился к божественному началу.

Когда кардинал Джулио деи Медичи должен был по поручению папы Льва X обеспечить лепную и живописную отделку свода большой залы виллы Медичи в Поджо-а-Кайано, расположенной между Пистойей и Флоренцией, забота об этой работе, а также все расходы были возложены на великолепного Оттавиано деи Медичи, как на человека, который, не изменяя заветам своих предков, был знатоком этого дела и в то же время другом и покровителем всех мастеров наших искусств и находившим более чем кто-либо другой удовольствие в том, чтобы дома его украшались наиболее из них выдающимися. И вот, поскольку вся работа в целом была уже поручена Франчабиджо, он распорядился, чтобы тот получил только одну треть ее, а чтобы другие две трети были переданы Андреа и Якопо да Понтормо. Однако сколько великолепный Оттавиано их ни торопил, суля и выплачивая деньги, работа эта к концу не приближалась. Андреа со своей стороны с большими стараниями закончил одну только стену, написав на ней историю с изображением того, как Цезарю приносят в дань всевозможных зверей. Рисунок к этому произведению хранится в нашей Книге вместе со многими другими его рисунками, и, отделанный светотенью, он самый законченный из всех рисунков, когда-либо им выполненных. Чтобы превзойти Франчабиджо и Якопо, Андреа вложил в эту фреску небывалые труды, построив в ней великолепную перспективу и лестницу, изображенную в труднейшем сокращении и ведущую к фигуре Цезаря, украсив ее к тому же отлично подобранными статуями, не удовлетворившись тем, что обнаружил свойственный ему большой талант в показе тех многообразных фигур, которые волокут на себе столько различного зверья. Таковы фигуры индейца, одетого в желтую кофту и несущего на плечах клетку, которая изображена в перспективе и в которой и на которой сидят попугаи, в целом – зрелище в высшей степени примечательное, а также несколько фигур, ведущих лидийских коз, львов, жирафов, пантер, рысей, обезьян и негров, и всякие другие прекрасные фантазии, сочетающиеся в прекрасной манере и божественно исполненные средствами фресковой живописи. Кроме того, он на ступенях этой лестницы изобразил сидящего карлика, который в коробе держит при себе хамелеона, изображенного так хорошо, что трудно представить себе, как можно было придать столь прекрасные пропорции бесформенному уродству такой в высшей степени причудливой формы.

Однако за смертью папы Льва работа эта осталась, как уже говорилось, незаконченной. И хотя герцог Алессандро деи Медичи и мечтал о том, чтобы ее завершил Якопо да Понтормо, ему так и не удалось заставить его за это взяться. И действительно, приходится пожалеть о том, что произведение это осталось незавершенным, ибо находится оно в самой красивой на свете зале, какие только бывают в виллах.

Вернувшись во Флоренцию, Андреа написал картину с прекраснейшей обнаженной полуфигурой св. Иоанна Крестителя, которая была ему заказана Джован Мариа Бенинтенди, подарившим ее впоследствии герцогу Козимо.

Все это шло своим чередом, однако, всякий раз как Андреа вспоминал обо всем, что с ним было во Франции, у него невольно сжималось сердце, и если бы только удалось ему вымолить себе прощение за совершенный им проступок, он бы без сомнения туда вернулся. Наконец он решил попытать судьбу и попробовать, не поможет ли ему его талант в этом деле. И вот написал он картину, изобразив на ней того же полуобнаженного св. Иоанна Крестителя, с намерением послать ее главному церемониймейстеру Франции, чтобы этим способом вернуть себе королевскую милость. Однако по той или иной причине, но он ее не послал и вместо этого продал великолепному Оттавиано деи Медичи, который до самой своей смерти весьма высоко ее ценил, как, впрочем, и две другие картины, изображавшие Мадонну, которые были написаны Андреа в той же манере и которые хранятся в герцогском собрании. Вскоре после этого Дзанотти Браччи заказал ему для епископа Жака де Бон картину, выполненную им с величайшим старанием в надежде снова обрести милость короля Франциска, на службу которого он мечтал вернуться.

А для Лоренцо Якопи он написал картину значительно больших размеров, чем обычно, на которой изображена сидящая Богоматерь с младенцем на руках и двумя другими предстоящими фигурами, сидящими на ступеньках лестницы и по рисунку, и по колориту схожими с остальными его работами. Другую прекраснейшую Мадонну он выполнил для Джованни д'Агостино Дини, которая и поныне очень высоко ценится, а также написал портрет Козимо Лапи с таким совершенством, что он кажется совсем живым.

Когда же в 1523 году вспыхнула чума как в самой Флоренции, так и кое-где в округе, Андреа, чтобы избежать заразы и в то же время поработать, перебрался с помощью Антонио Бранкаччи в Муджелло для написания алтарного образа по заказу монахинь Сан Пьеро а Луко камальдульского ордена. Туда же он взял с собой жену, падчерицу, сестру жены и подмастерье и, обретя покой, принялся за работу, а так как почтенные сестры с каждым днем проявляли все больше и больше ласки и внимания по отношению к его жене, ему самому и всем его домочадцам, он с большой любовью приступил к исполнению этого образа, на котором он изобразил Усопшего Христа, оплакиваемого Богоматерью, св. Иоанном Евангелистом и Магдалиной, фигуры которых настолько живы, что кажутся и в самом деле одухотворенными и одушевленными. В св. Иоанне видна нежная привязанность апостола к своему учителю, в рыдающей Магдалине – ее любовь, а в лике и движении Богоматери – безграничное страдание при виде Сына, тело которого изображено настолько рельефно, что производит впечатление действительно мертвой плоти. А пораженные, сострадающие горю св. Петр и св. Павел словно окаменели, погрузившись в созерцание Спасителя мира, лежащего мертвым на лоне своей матери. Все эти удивительно тонкие наблюдения показывают, какую радость доставляли Андреа как самые задачи, поставленные перед ним искусством, так и совершенство их разрешения. И, по правде говоря, это произведение принесло монастырю большую славу, чем все великолепные его постройки, вызвавшие чрезвычайные расходы.

Так как опасность чумы все еще не миновала, Андреа, закончив образ, прожил еще несколько недель там же, где он был на очень хорошем счету и всеми обласкан. За это время, чтобы не сидеть сложа руки, он написал не только Посещение Марией Елизаветы, находящееся в церкви по правую руку выше вертепа, над небольшим старым образом, но также на небольшом холсте прекраснейшую голову Христа, несколько похожую на ту, что находится над алтарем Нунциаты, но менее законченную. Голова эта, которая по праву может быть причислена к лучшим его произведениям, находится ныне в монастыре дельи Анджели у преподобнейшего отца дон Антонио из Пизы, почитателя не только выдающихся представителей наших искусств, но и вообще всех талантов. С этой картины было сделано несколько копий. Дело в том, что дон Сильвано Рацци доверил оригинал живописцу Дзаноби Поджини, чтобы тот сделал с нее одну копию для Бартоломео Гонди, который его об этом попросил, живописец же сделал их несколько, и они пользуются во Флоренции величайшим почетом.

Так избежал Андреа всякой опасности, проведя таким образом все время, пока продолжалась чума, монахини же получили от таланта этого замечательного человека работу, которая выдерживает сравнение с самыми выдающимися картинами, созданными в наши дни. Поэтому-то и не удивительно, что Рамадзотто, возглавивший одну из вражеских партий в Скарикалазино, не раз во время осады Флоренции пытался завладеть этой картиной, чтобы переправить ее в Болонью для своей капеллы в Сан Микеле ин Боско.

По возвращении во Флоренцию Андреа написал на дереве для своего ближайшего друга Беккуччо Биккьерайо из Гамбасси парящую Богоматерь с младенцем на руках и с предстоящими внизу фигурами св. Иоанна Крестителя, св. Марии Магдалины, св. Себастьяна и св. Роха, на пределле же он изобразил с натуры с величайшим сходством самого Беккуччо и его супругу. Ныне образ этот находится в Гамбасси, местечке, расположенном в Вальдэльзе между Вольтеррой и Флоренцией.

По заказу Дзаноби Браччи для капеллы его виллы в Ровеццано он написал также на дереве прекраснейшую картину с изображением Мадонны, кормящей грудью младенца, и Иосифа с таким мастерством, что фигуры в своей объемности словно выходят из картины, находящейся ныне в доме мессера Антонио Браччи, сына упомянутого нами Дзаноби.

В это же время и в упоминавшемся выше дворике делло Скальцо Андреа написал еще две истории, на одной из которых он изобразил Захарию, приносящего жертву и лишившегося дара речи при появлении ангела, а на другой – удивительное по красоте Посещение Богоматерью св. Елизаветы.

Отправляясь в Рим на поклон к папе Клименту VII и проезжая через Флоренцию, мантуанский герцог Федериго II увидел в доме Медичи висящий над дверью тот самый портрет папы Льва в окружении кардинала Джулио деи Медичи и кардинала деи Росси, который в свое время был написан Рафаэлем Урбинским. А так как портрет этот понравился ему превыше всякой меры, он решил им завладеть, так как был большим любителем выдающихся произведений живописи. И вот, находясь уже в Риме и улучив подходящее время, он попросил его в подарок у папы Климента, который милостиво на это согласился и отдал распоряжение Оттавиано Медичи, опекуну Ипполито и Алессандро, упаковать портрет и отправить его в Мантую. Великолепному Оттавиано, которому не хотелось лишать Флоренцию такой картины, все это очень не понравилось, и он подивился тому, что папа столь опрометчиво на это решился. Однако он ответил, что не преминет оказать герцогу одолжение, но что вместо плохой рамы он заказал сделать новую, золоченую, после чего всенепременно и отошлет картину в Мантую. Поступив таким образом, чтобы, как говорится, и овцы были целы и волки сыты, он тайком вызвал к себе Андреа и сказал ему, как обстоит дело, и что нет другого выхода, как написать с этого портрета тщательнейшую копию и послать ее герцогу, удержав, но под строгой тайной, оригинал, написанный рукой Рафаэля.

И вот после того, как Андреа обещал это сделать как сумеет и как сможет, и после того, как был заготовлен холст на подрамнике, по величине и во всем остальном подобный подлинному, Андреа принялся за работу, скрываясь в доме мессера Оттавиано. Постарался же он так, что сам мессер Оттавиано, величайший знаток искусства, не мог отличить одной картины от другой, настоящей и подлинной от ее копии, так как Андреа воспроизвел в точности все, вплоть до сальных пятен. Итак, спрятав оригинал Рафаэля, они послали в Мантую копию, сделанную Андреа и помещенную в схожую раму. Герцог остался в высшей степени удовлетворенным присланной ему картиной, тем более что и Джулио Романо, живописец и ученик Рафаэля, ничего не заметив, всячески ее расхваливал. Джулио так и оставался бы при своем мнении и продолжал бы принимать это за подлинного Рафаэля, не попади в Мантую Джорджо Вазари, который, сызмальства воспитывавшийся в доме мессера Оттавиано, сам видел, как Андреа писал эту картину, и все дело это раскрыл. А именно, когда Джулио, всячески обласкав Вазари, показал ему после множества всяких древностей и картин эту картину Рафаэля, как лучшее из всего собрания, Джорджо сказал ему: «Вещь, конечно, великолепная, но уж никак не Рафаэль». «Как же так, – отвечал Джулио, – мне ли этого не знать, когда я узнаю все мазки, которые были положены мною». «Вы запамятовали, – продолжал Джорджо, – это написал Андреа дель Сарто, в доказательство вот вам пометка, подтверждающая, что это написано во Флоренции (и он ее показал), так как один портрет был подменен другим, когда они там были вместе». Услыхав это, Джулио перевернул картину и, обнаружив пометку, пожал плечами со словами: «Я ценю эту копию не ниже подлинника, даже значительно выше, ибо это выходит за пределы природы, когда исключительно одаренный человек так хорошо подражает манере другого и добивается такого сходства». Впрочем, и так ясно, что ценность таланта Андреа остается неизменной, независимо от того, проявляется ли он самостоятельно или сопутствуя чужому.

Так, благодаря рассудительности и мудрому решению мессера Оттавиано и герцог остался удовлетворенным, и Флоренция не лишилась столь достойного ее произведения, которое впоследствии было подарено герцогом Алессандро мессеру Оттавиано и которое он долгие годы хранил у себя, но в конце концов подарил его герцогу Козимо, поместившему его в свою гардеробную вместе со многими другими знаменитыми картинами.

Во время работы над этим портретом Андреа написал для того же мессера Оттавиано отдельно на особом холсте голову кардинала Джулио деи Медичи, будущего папы Климента, наподобие портрета папы Льва, написанного Рафаэлем. Голова эта, прекрасно написанная, была впоследствии подарена мессером Оттавиано старому епископу деи Марци.

Когда же спустя некоторое время мессер Бальдо Маджини из Прато пожелал для церкви Мадонна делле Карчери в том же Прато заказать великолепный живописный образ, для которого он в этой церкви уже заранее поставил достойнейшее мраморное обрамление, ему в числе многих других живописцев был рекомендован Андреа. И вот мессер Бальдо, который хотя не очень-то в этом разбирался, но все же склонялся скорее к нему, чем к кому-либо другому, дал ему вроде как понять, что заказ будет дан ему и никому больше. Как вдруг некий Никколо Соджи из Сансовино, имевший кое-какие связи в Прато, был представлен мессеру Бальдо для выполнения этой работы и получил такую поддержку от людей, утверждавших, что лучшего мастера не найти, что он и получил заказ на картину. В это время сторонники Андреа послали за ним, и он отправился в Прато вместе с Доменико Пулиго и другими живописцами, его друзьями, в твердой уверенности, что заказ принадлежит ему. Однако по прибытии туда он обнаружил, что Никколо не только переубедил мессера Бальдо, но оказался к тому же настолько наглым и дерзким, что в присутствии мессера Бальдо предложил Андреа побиться с ним об заклад на любую сумму денег, которую получит тот, кто напишет лучше. Андреа, который знал ему цену, не растерялся и, несмотря на обычную свою скромность, ответил: «У меня здесь с собой подмастерье, правда, совсем еще новичок, и если ты хочешь с ним в этой игре потягаться, я за него поставлю деньги, ибо ни за что не соглашусь иметь дело с тобою, ведь если выиграю я, то мне от этого чести не прибудет, а если я проиграю, то позор мне будет величайший». Мессеру Бальдо он сказал, чтобы тот отдал работу Никколо, который, мол, выполнит ее так, что она на базаре наверняка понравится любому. Сам же он вернулся во Флоренцию.

Там ему поручили написать алтарный образ для Пизы, состоявший из пяти частей; он впоследствии был установлен в церкви Мадонны ди Санта Аньезе, что у стен города между старой крепостью и собором. В каждой части он поместил по фигуре, написав по обе стороны чудотворной Мадонны св. Иоанна Крестителя и св. Петра, на других же частях св. великомученицу Екатерину, св. Агнессу и св. Маргариту, фигуры которых каждая своей красотой повергает в удивление любого, кто на них посмотрит, и которые почитаются самыми прелестными и самыми красивыми женщинами, когда-либо им написанными.

Монах-сервит мессер Якомо приказал одной женщине, во исполнение и в замену данного ею обета, чтобы она заказала над дверью бокового, обращенного к дворику фасада Нунциаты фигуру Богоматери. И вот самолично отправившись к Андреа, он сказал, что ему необходимо истратить эти, правда небольшие, деньги, что, по его мнению, это не так уж плохо для Андреа, который так прославился другими своими работами в этом монастыре, и что лучше, если он, Андреа, а не кто другой, выполнит и эту работу. Андреа был человеком скорее мягким и, слушая уговоры отца Якомо, думая о пользе и о славе, ответил, что сделает это охотно; и вскоре же приступив к работе, он написал фреской прекраснейшую Мадонну, сидящую с младенцем на руках в присутствии св. Иосифа, облокотившегося на мешок и углубившегося в чтение раскрытой перед ним книги. Вещь эта такова, что ему удалось показать в ней, насколько он по рисунку, по естественности и высокому качеству колорита и, наконец, по живости и объемности изображения далеко превзошел и опередил всех своих предшественников. И действительно, произведение это и без чужих похвал само говорит за себя, как нечто поразительное и из ряда вон выходящее.

В дворике сообщества Скальцо не хватало для полного его завершения только одной истории. И вот Андреа, который, повидав начатые, но не законченные Микеланджело фигуры для ризницы Сан Лоренцо, за это время укрупнил свою манеру, приступил к этой последней истории и, дав в ней лучший образец своих новых достижений, изобразил Рождество св. Иоанна Крестителя в великолепнейших фигурах, значительно лучших и более объемных, чем те, которые были им раньше написаны в этом же месте. В числе прочих особенно хороша женщина, подносящая новорожденного к ложу, на котором возлежит св. Елизавета, в свою очередь – фигура исключительной красоты. Захария же, который, положив на одно колено лист бумаги и придерживая его одной рукой, другой пишет на нем имя сына, делает это так живо, что ему ничего не хватает, кроме дыхания. Подобным же образом великолепна сидящая на скамейке старуха, которая подсмеивается над родами той другой старухи и проявляет в движениях тела и лица полное подобие тому, что мы видим в природе.

Закончив это произведение, безусловно достойное наивысших похвал, он для генерала монашеского ордена в Валломброзе написал на дереве четыре превосходнейшие фигуры св. Иоанна Крестителя, св. Иоанна Гвальберта, основателя этого ордена, св. архангела Михаила и св. Бернарда, кардинала и инока того же ордена, и среди них – нескольких путтов, живее и прекраснее которых и быть не может. Образ этот находится в Валломброзе в пустыни, которая расположена на высоком утесе и в которой некоторые монахи, отделенные от остальных, ведут как бы отшельнический образ жизни в особых помещениях, именуемых келиями.

Засим Джулиано Скала заказал ему для отправки в Сарцану образ на дереве с изображением сидящей Богоматери с младенцем на руках и двух поколенных фигур – св. Цельса и св. Юлии, с предстоящими им св. Онуфрием, св. Екатериной, св. Бенедиктом, св. Антонием Падуанским, св. Петром и св. Марком. Считалось, что образ этот не уступал другим произведениям Андреа. А у означенного Джулиано Скала осталось в счет переплаченных им по заказу денег полутондо, на котором изображено Благовещение и которое должно было служить увенчанием всего образа в целом. Полутондо это находится в большой абсиде церкви сервитов в одной из капелл, окружающих хор.

Монахи Сан Сальви в течение многих лет так и не удосужились напомнить о выполнении той Тайной вечери, которую они заказали Андреа еще тогда, когда он расписывал для них арку с четырьмя фигурами. Наконец настоятель, человек рассудительный и почтенный, решил с этим делом покончить. Андреа же, признавший свои обязательства, нисколько не противился, а, взявшись за работу, закончил ее в несколько месяцев, дописывая, когда захочется, всякий раз понемногу. И выполнил он ее как нельзя лучше, и по справедливости признали ее самой непринужденной и живой и по колориту, и по рисунку из всех его работ, ибо помимо многого прочего он всем фигурам придал и торжественное величие, и грацию бесконечную, так что я прямо и не знаю, что и сказать об этой Тайной вечере, чтобы как-нибудь не преуменьшить ее достоинств, ибо она ошеломляет всякого, кто на нее взглянет. Не удивительно, что качество спасло ее от гибели во время осады Флоренции в 1529 году, когда солдаты и грабители по распоряжению своего начальства уничтожали все городские предместья, все монастыри, больницы и прочие постройки. Именно они, разрушив церковь и колокольню Сан Сальви и уже приступив к слому части монастыря и дойдя до трапезной, где находится эта Тайная вечеря, остановились, так как тот, кто ими руководил, увидав столь удивительную живопись, о которой он, быть может, и слыхал какие-нибудь разговоры, отказался от дальнейшего разрушения, отложив это дело до того случая, если они потерпят неудачу в другом месте.

После этого Андреа расписал для сообщества св. Иакова по прозванию Никкио хоругвь для процессий, изобразив на ней св. Иакова, который ласково берет за подбородок отрока в одежде флагелланта в присутствии другого отрока, держащего в руке книгу и написанного естественно и с грацией прекрасной.

Написал он также портрет одного монастырского приказчика, служившего у монахов Валломброзы и постоянно находившегося в деревне по делам своего монастыря. По желанию этого приказчика, своего друга, Андреа изобразил его в виноградной беседке, которую тот заплетал и подстригал со всякими причудами, но в которую тем не менее свободно проникали и ветер, и дождь. А так как по окончании работы у Андреа оставались краски и известка, он взял черепицу и, подозвав свою жену Лукрецию, сказал ей: «Подойди сюда! Раз у меня остались эти краски, я хочу написать тебя, чтобы было видно, как хорошо ты сохранилась в своем возрасте, и в то же время ясно было, насколько ты изменилась по сравнению с твоими прежними портретами». Однако жена его, быть может мечтая совсем о другом, не согласилась позировать, Андреа же, словно предчувствуя свой близкий конец, взял зеркало и изобразил самого себя на этой черепице с таким совершенством, что кажется совсем живым и натуральным в высшей степени. Портрет этот находится у означенной мадонны Лукреции, его жены, которая здравствует и поныне. Равным образом им был написан портрет одного пизанского каноника, его ближайшего друга, портрет очень похожий и прекрасно исполненный, находящийся в той же Пизе.

Затем он начал для Синьории картоны, которые после раскраски должны были украсить парапет трибуны на площади, изобразив на них много фантазий для каждого городского квартала, кроме того, всяких путтов, несущих знамена цеховых консулов, не говоря о фигурах, олицетворяющих все добродетели, а также горы и реки, наиболее знаменитые на территории Флорентийского государства. Однако за смертью Андреа работа эта осталась незаконченной, равно как и картина на дереве, почти законченная им по заказу валломброзских монахов для их аббатства в Поппи Казентинской области, с изображением Успения Богоматери, окруженной множеством ангелочков, с предстоящими св. Иоанном Гвальбертом, св. Бернардом, кардиналом, который, как говорилось, был монахом этого ордена, св. Екатериной и св. Фиделием. Этот образ находится ныне в недописанном виде в вышеупомянутом аббатстве в Поппи. То же самое случилось и с небольшой доской, которая по окончании ее должна была быть отправлена в Пизу. Полностью успел он закончить прекраснейшую картину, находящуюся в настоящее время в доме Филиппо Сальвиати, а также несколько других.

Примерно в это же время Джованбаттиста делла Палла, скупив все, какие только мог, скульптуры и картины и заказав копии с тех, которые ему были недоступны, без всякого зазрения совести лишил Флоренцию бесчисленного множества отборнейших произведений только ради того, чтобы обставить предназначенные для короля Франции апартаменты, которые, будучи украшены этими предметами, должны были отличаться невиданным богатством. И вот этот самый Джованбаттиста, желая, чтобы Андреа вернул себе милость короля и снова поступил к нему на службу, заказал ему две картины. На одной из них Андреа написал Авраама, собирающегося принести в жертву своего сына, и написал это с таким мастерством, что, как полагали, лучшего он еще никогда не создавал. В фигуре старца божественно была выражена его горячая вера и стойкость духа, которые, нисколько его не пугая, толкали его на добровольное убийство собственного сына. Художник показал также, как он повернул голову, глядя на прекраснейшего отрока, который как бы приказывает ему остановить удар. Я не стану говорить о том, каковы его поза, одежда, обувь и все прочее, ибо сказать об этом достаточно – невозможно, скажу только, что мы видим, как весь обнаженный, исключительно красивый и нежный Исаак трепещет в предсмертном ужасе и кажется уже полумертвым, хотя он еще невредим. И кроме всего прочего у него загорелая от солнца шея и белее белого все те части его тела, которые были покрыты одеждой во время трехдневного пути. Живым казался и баран в колючем кустарнике, а скинутые на землю одежды Исаака – не написанными, а доподлинными и натуральными. А еще были там обнаженные слуги, стерегущие пасущегося осла, и пейзаж, настолько великолепно исполненный, что окружение, где все это в самом деле происходило, не могло быть ни более прекрасным, ни каким-либо иным. После смерти Андреа и после пленения Джованбатгисты произведение это купил Филиппо Строцци, подаривший его синьору Альфонсу Давалос, маркизу дель Васто, который приказал перевезти его на остров Искию, близ Неаполя, и поместил его в покои, где находились другие достойнейшие произведения живописи.

На другой картине он изобразил прекраснейшую фигуру Любви с тремя путтами, а после смерти Андреа у его вдовы купил ее живописец Доменико Конти, который в свою очередь перепродал ее Никколо Антинори, хранящему ее как драгоценность, каковой она и является на самом деле.

Между тем, видя, насколько Андреа за последнее время улучшил свою манеру, великолепный Оттавиано деи Медичи пожелал иметь картину, написанную его рукой. Андреа же, чувствуя себя обязанным этому синьору, который всегда покровительствовал большим талантам, и в особенности живописцам, и желая ему услужить, написал картину с изображением сидящей на земле Мадонны с младенцем, усевшимся верхом на ее коленке и повернувшимся к младенцу Иоанну на руках у старицы св. Елизаветы, так хорошо и естественно написанной, что она кажется живой. Впрочем, и все остальное написано с невероятным мастерством рисунка и исполнения. Закончив эту картину, Андреа отнес ее мессеру Оттавиано, однако, так как Флоренция в эти дни была окружена осаждавшими ее войсками, а синьор был занят совершенно другими мыслями, он, извиняясь перед Андреа и всячески его благодаря, предложил кому-нибудь ее продать. Андреа же так ему ответил: «Трудился я для вас, и она всегда будет вашей». «Да продай же ее, – настаивал Оттавиано, – а деньги возьми себе, ибо я знаю, что я говорю». И пошел Андреа восвояси, но никому, сколько его ни просили, он так и не захотел отдать этой картины, а когда кончилась осада и Медичи вернулись во Флоренцию, он снова принес ее мессеру Оттавиано, который теперь охотно ее взял и, поблагодарив художника, заплатил за нее вдвое. Ныне вещь эта находится в опочивальне его супруги, мадонны Франчески, сестры досточтимейшего Сальвиати, которая не меньше дорожит прекрасными картинами, оставленными ей ее покойным супругом, чем его друзьями.

Еще одну картину, равную почти Любви, о которой говорилось выше, Андреа написал для Джованни Боргерини; он изобразил на ней Богоматерь и младенца Иоанна Крестителя, протягивающего Христу подобие земного шара, а также очень красивую голову св. Иосифа. Паоло ди Терраросса, который был общим другом всех живописцев и который видел набросок вышеупомянутого Авраама, также захотел получить что-нибудь, написанное рукой Андреа, и вот он попросил его сделать копию с головы этого Авраама. Андреа охотно оказал ему это одолжение и сделал это так, что копия в своих небольших размерах по величию нисколько не уступала оригиналу. Паоло она очень понравилась, но когда он, полагая, что за нее запросят столько, сколько она стоила в действительности, спросил Андреа о цене, а тот потребовал за нее какой-то пустяк, Паоло вроде как даже застыдился и, пожав плечами, заплатил сполна требуемую сумму. Впоследствии картина эта была переправлена в Неаполь в…, где ее считают самой красивой и самой прославленной картиной из всех там находящихся.

Во время осады Флоренции, когда кое-кто из военачальников бежал из города, захватив с собой солдатское жалование, Андреа было предложено изобразить их на фасаде дворца Подесты и на площади, причем не только этих военачальников, но и некоторых граждан, также бежавших и объявленных предателями, и Андреа обещал это сделать. Однако, чтобы не заслужить себе этим, подобно Андреа дель Кастаньо, клички «Андреа повешенных», он это якобы поручил своему помощнику по имени Бернардо дель Буда. Сам же, сделав для себя потайной проход, через который он по ночам мог входить и выходить, написал эти фигуры настолько похожими, что они казались совсем живыми и натуральными. Солдаты, которые были написаны на площади на фасаде старой Меркатанции около Кондотты, были забелены уже много лет тому назад, чтобы их никто не видел, равно как были стерты и граждане, которые были целиком написаны его рукой на дворце Подесты.

Наконец, так как в последние годы своей жизни Андреа был очень близок с некоторыми из руководителей сообщества св. Себастьяна, что за монастырем сервитов, он написал для них полуфигуру св. Себастьяна настолько прекрасную, словно ему, когда он писал ее, и в самом деле казалось, что это были последние мазки, которые ему еще было суждено нанести на полотно.

По окончании осады Андреа все ждал, когда дела его поправятся, правда, не очень надеясь на удачный исход своей французской затеи. Флоренция наполнилась тогда солдатами и обозами, вернувшимися с поля брани, и среди этих солдат было несколько копейщиков, зараженных чумою, которые внесли в город смятение немалое и вскоре распространили заразу по всему городу. И вот то ли от страха, то ли от беспорядочного вкушения пищи и после всего, что он натерпелся во время осады, тяжело заболел и Андреа и, чувствуя себя бесповоротно обреченным, лег в постель, без каких-либо средств от своей болезни и без всякого ухода, так как жена его, боясь чумы, держалась от него как можно дальше. И умер он, как рассказывают, так, что никто этого не заметил. И члены сообщества Скальцо почти без всякого обряда похоронили его неподалеку от его дома, в церкви сервитов, где обычно хоронят всех, кто входит в это сообщество.

Смерть Андреа была величайшим уроном как для его родного города, так и для искусства, ибо вплоть до сорокадвухлетнего возраста, им достигнутого, он от одного произведения к другому все больше и больше совершенствовался, так что, проживи он дольше, он неизменно и дальше продолжал бы совершенствовать свое искусство. И в самом деле, гораздо большего можно достигнуть в искусстве, продвигаясь вперед твердой и уверенной поступью и лишь мало-помалу преодолевая его трудности, чем насилуя сразу и свой собственный талант, и природу. Правда, если бы Андреа остался в Риме, когда он туда приезжал, чтобы познакомиться с творениями Рафаэля и Микеланджело, а также со статуями и развалинами этого города, он, без сомнения, значительно обогатил бы свою манеру в композиции историй и в конце концов стал бы придавать своим фигурам больше тонкости и больше силы, что в полной мере бывает доступно лишь тому, кто провел некоторое время в Риме, постоянно общаясь с его сокровищами и тщательно их изучая. А так как он от природы владел мягкой и обаятельной манерой в рисунке и в то же время легким и очень живым колоритом, причем как в масляной, так и во фресковой живописи, не приходится сомневаться в том, что, останься он в Риме, он превзошел бы всех современных ему художников. Однако некоторые полагают, что его от этого удержало обилие древних и современных произведений скульптуры и живописи, увиденных им в этом городе, а также знакомство со многими молодыми учениками Рафаэля и другими мастерами, которые рисовали «как звери» и работали уверенно и без малейшего напряжения, но которых он, по прирожденной робости своей, не решался обойти. Так, сам себя напугав, он решил, что лучше всего ему вернуться во Флоренцию, где, постепенно размышляя обо всем, увиденном в Риме, он все же извлек из этого для себя столько пользы, что произведения его высоко ценились и ими любовались и, мало того, после смерти его им подражали еще больше, чем при его жизни, и всякий, кто ими владеет, бережет их как зеницу ока, а кто пожелал их продать, выручит за них втрое больше того, что за них заплатил; сам же Андреа получал за них гроши, то ли потому, что, как уже говорилось, он был очень робок от природы, или же из-за того, что многие мастера-деревообделочники, изготовлявшие лучшие вещи для домов флорентийских граждан, в угоду своим приятелям советовали давать ему заказы не иначе, как зная, что он находится в крайней нужде, когда он довольствовался любой оплатой. Однако все это нисколько не умаляет ни редчайших достоинств его произведений, ни того величайшего признания, которым они пользуются и пользуются по заслугам, поскольку он был одним из величайших и одним из лучших мастеров, когда-либо по сей день существовавших.

В нашей Книге много его рисунков, и все они очень хороши, но особенно прекрасен рисунок, сделанный им для истории, которую он написал в Поджо-а-Кайано с изображением того, как Цезарю приносят в дань всех восточных зверей. Рисунок этот, выполненный светотенью, – вещь исключительная, и он более закончен, чем любой другой, когда-либо им сделанный рисунок. Действительно, когда он рисовал с натуры, чтобы использовать рисунок для какого-нибудь будущего произведения, он делал лишь наброски, довольствуясь первым впечатлением и добиваясь совершенства лишь в дальнейшем ходе работы над самим произведением, почему рисунки эти служили ему больше для памяти об увиденном, чем для того, чтобы в точности воспроизводить их на своих картинах.

Андреа оставил после себя бесчисленное множество учеников, однако далеко не все получили одинаковую выучку под его руководством, ибо оставались они у него кто мало, а кто и больше, но вовсе не по его вине, а по вине его жены, которая, ни с кем из них не считаясь и властно всеми ими распоряжаясь, держала их в черном теле. Итак, учились у него Якопо да Понтормо, Андреа Сгваццелла, который, придерживаясь манеры Андреа, работал во Франции во дворце в окрестностях Парижа весьма успешно, Солозмео, Пьер Франческо ди Якопо ди Сандро, написавший три образа на дереве в церкви Санто Спирито, далее Франческо Сальвиати и его товарищ Джорджо Вазари, который, правда, не долго оставался у Андреа, и, наконец, флорентинец Якопо дель Конте и Нанноччо, состоящий ныне на отличнейшем счету во Франции у кардинала Турнона. Учеником Андреа, а также его большим другом и подражателем его манеры был и Якопо, по прозванию Якопе, который еще при жизни Андреа много от него получил, что видно по всем его произведениям, а больше всего по росписи фасада дома кавалера Буондельмонти на Пьяцца Санта Тринита.

После смерти Андреа наследником его рисунков и других художественных произведений остался Доменико Конти, в живописи мало преуспевший, у которого однажды ночью все рисунки, картоны и другие вещи, оставшиеся после Андреа, были похищены, как полагают, кем-то из его товарищей, но кем именно – установить так и не удалось. Но Доменико Конти не забывал о благах, которым он был обязан своему учителю, и, желая воздать ему после смерти достойные его почести, добился того, что Рафаэль да Монтелупо любезно согласился изваять очень нарядную мраморную плиту, которая была вделана в один из столбов церкви сервитов и на которой была начертана нижеследующая эпитафия, сочиненная для него ученейшим мессером Пьером Веттори, в ту пору еще юношей:

Andreae. Sartio

Admirabilis. Ingenii. Pictori

Ac. Veteribus. Illis

Omnium. ludicio. Comparando

Dominicus. Contes. Discipulus

Pro. Laboribus. In. Se. Instituendo. Susceptis

Grate. Animo. Posuit

Vixit. Ann. XLII. Ob. Ann. MDXXX.

(Андреа Сарто

чудесного таланта живописцу,

сравнившемуся, по общему мнению, с древними.

Доминик Конти, ученик его,

за труды, положенные при обучении,

воздвиг с душою благодарной.

Жил он 42 года, скончался в 1530 году).

Немного времени спустя некие граждане, попечители этой церкви, скорее по неведению, чем из вражды к почтенной памяти художника, осердившись на то, что плита была поставлена в этом месте без их разрешения, добились ее удаления, а в другое место ее до сих пор еще не поместили. Быть может, сама судьба хотела этим показать нам, что роковые силы играют человеком не только при жизни, но играют его памятью и посмертно. Однако им наперекор творения и имя Андреа проживут еще бесконечно долго, да и настоящие мои писания, как я надеюсь, на многие столетия сохранят о нем память.

Итак, в заключение мы должны признать, что если в жизненном обиходе Андреа и был человеком скромным, который довольствовался малым, то это вовсе не значит, что он в искусстве своем не был талантом возвышенным, свободным и способным на любую работу, который творениями своими не только украшал те места, где они пребывают, и их манерой, рисунком и колоритом он принес своим товарищам-живописцам величайшую пользу, и все это – с меньшим количеством ошибок, чем любой другой флорентийский живописец, ибо он, как говорилось выше, отлично понял природу тени и света и растворение предметов в темноте и писал свои вещи с нежностью, исполненной живой силы, не говоря уже о том, что показал, как следует писать фреской, соблюдая совершенную слитность целого и не прибегая к излишним ретушам по сухому, так что каждая его фреска кажется написанной в один день.

Вот почему он и может быть поставлен повсеместно в пример художникам Тосканы и быть удостоен, в числе самых прославленных среди них талантов, почетной пальмы первенства и похвал величайших.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАДОННЫ ПРОПЕРЦИИ ДЕИ РОССИ БОЛОНСКОГО СКУЛЬПТОРА

Удивительно, что во всех доблестях и во всех видах деятельности, к которым женщины когда-либо имели желание приобщиться, прилагая к тому хотя бы некоторые усилия, они неизменно достигали наивысшей степени совершенства и стяжали себе нечто большее, чем просто известность, что легко было бы доказать на бесчисленном множестве примеров. Всякий, конечно, знает, насколько они все без исключения сильны в делах хозяйственных, но и всем известно, кем в делах военных были Камилла, Арпалика, Валаска, Томирида, Пентесилея, Мольпадия, Ориция, Антиопа, Ипполита, Семирамида, Зенобия и кем, наконец, была и Фульвия, жена Марка Антония, которая, по словам историка Диона, много раз вооружалась, дабы защитить супруга и себя самое. Но, как рассказывает Павсаний, весьма удивительными были они и в поэзии. Знаменитой стихослагательницей была Коринна, Евстаций же в списке гомеровских кораблей упоминает весьма почитаемую деву Сафо (равно как и Евсевий в Книге времен), которая хотя и была поистине женщиной, но таковой, что намного превзошла всех выдающихся писателей того времени. Так же и Варрон сверх меры, но по заслугам восхваляет Эринну, которая с тремястами стихов выступила против гордой славы первого светоча Греции и своим небольшим сочинением под названием «Элакате» уравновесила полнозвучную «Илиаду» великого Гомера. Аристофан прославляет в том же занятии Кариссену, как женщину ученейшую и весьма выдающуюся, а равным образом и Теану, Мерону, Поллу, Эльпу, Корнифицию и Терсилу, которой в храме Венеры была поставлена прекраснейшая статуя в знак восхищения многочисленными ее доблестями. И, оставив в стороне других столь многочисленных стихослагательниц, разве не читали мы о том, что Арета философическим трудностям обучала ученого Аристиппа? И о Ластении, и о Ассиотее, ученицах божественнейшего Платона? А в ораторском искусстве весьма знамениты были римские женщины – Семпрония и Гортензия. В грамматике (по словам Афинея) самой редкостной была Агалида, а в предсказании будущего или, как говорится, в астрологии и магии достаточно и той величайшей известности, какая была в свое время у Фемиды, Кассандры и Манто, такой же, какая была в сельскохозяйственных потребностях у Изиды и Цереры, а во всех вообще науках у дочерей Феспия.

Однако несомненно, что ни в какое другое время нельзя было убедиться лучше, нежели в наше, когда женщины завоевали себе величайшую славу не только в литературе, как синьора Виттория дель Васто, синьора Вероника Гамбара, синьоры Катерина Ангвишола, Скьоппа, Нугарола, мадонна Лаура Баттиферри и сотни других, ученейших как в народном языке и в языках латинском и греческом, так и во всех других областях знания. Словно для того, чтобы лишать нас права похваляться своим превосходством, они не гнушаются браться своими нежными и белоснежными ручками и за ручную работу, орудуя жестким мрамором и твердым железом, чтобы удовлетворить своему желанию и стяжать себе славу, как это делала в наши дни Проперция деи Росси из Болоньи, девушка, способная не только, подобно другим, к делам домашним, но и к очень многим наукам, так что завидовали ей не только женщины, но и все мужчины.

Она была очень красива, играла и пела в свое время лучше всех женщин своего города и, так как была одарена воображением и исключительной находчивостью, начала с резьбы персиковых косточек, которые обрабатывала так хорошо и с таким терпением, что это казалось чем-то необычным и удивительным не только по тонкости работы, но и по стройности вырезанных в них фигурок и изящной манере, с какой она их размещала. И поистине чудом было увидеть на столь крошечной косточке все Страсти Христовы, выполненные прекраснейшей резьбой с бесчисленным количеством действующих лиц, помимо распинающих и апостолов.

Работа эта внушила ей бодрость, и когда потребовалось украсить три портала главного фасада собора Сан Петронио кругом мраморными фигурами, она через своего мужа попросила попечителей передать и ей часть этой работы. Они отнеслись к этому весьма одобрительно, но все же попросили показать им какую-либо работу, выполненную ею собственноручно из мрамора. Тогда она немедленно изваяла из тончайшего мрамора для графа Алессандро деи Пепполи портрет, на котором изобразила с натуры его отца графа Гвидо. И работа эта понравилась бесконечно не только им самим, но и всему народу, и потому и попечители не замедлили заказать ей часть упоминавшейся работы, для которой она, к величайшему удивлению всей Болоньи, изваяла плиту с очаровательным барельефом, где (так как в то время несчастная женщина была страсть как влюблена в одного красивого юношу, который, по-видимому, обращал на нее мало внимания) она изобразила жену домоуправителя фараона, которая, влюбившись в Иосифа и отчаявшись склонить его своими мольбами, в конце концов срывает с него одежды с чисто женственным и удивительнейшим изяществом. Работа эта была всеми признана прекраснейшей, ей же доставила большое удовлетворение, словно она этой фигурой из Ветхого Завета хотя бы частично облегчила свою столь жгучую страсть.

Ничего другого по заказу для названной постройки она больше делать так и не захотела, хотя и не было человека, который не уговаривал бы ее продолжать, за исключением мастера Амико, который из зависти постоянно ее расстраивал и постоянно говорил про нее попечителям худое и настолько ей навредил, что ей за работу заплатили самую ничтожную сумму.

Она выполнила также двух ангелов в очень крупном рельефе и исключительно соразмерных, которые находятся и поныне, правда против ее воли, в той же постройке. Под конец она занялась гравированием на меди и делала это безупречно и в высшей степени похвально. В конце концов бедной и юной влюбленной все удавалось в совершенстве, за исключением ее несчастнейшей любви.

Слава о таланте столь благородном и возвышенном распространилась по всей Италии и дошла, наконец, до слуха папы Климента VII, который, тотчас же после коронования им императора в Болонье, запросил о ней, но узнал, что на той самой неделе несчастная женщина скончалась и была погребена при больнице Морте, как завещала в последней своей воле. И потому папу, которому очень хотелось ее повидать, смерть ее безмерно огорчила, а еще больше ее сограждан, считавших ее при жизни величайшим чудом природы наших дней.

В нашей Книге есть несколько очень хороших ее рисунков, выполненных ею пером по произведениям Рафаэля Урбинского, портрет же ее был сделан несколькими художниками, которые были самыми близкими ее друзьями. Однако хотя и рисовала она очень хорошо, но были и такие, которые могли сравниться с Проперцией не только в рисунке, но и в живописи, проявив себя в ней столь же отменно, как она в скульптуре.

Первая из них – это сестра Плаутилла, монахиня, а ныне настоятельница монастыря св. Екатерины Сиенской во Флоренции, что на площади Сан Марко. Начала она с того, что немного рисовала и воспроизводила в красках картины и живописные работы выдающихся мастеров и выполняла некоторые вещи с такой тщательностью, что удивляла художников. Ее работы два образа в церкви названного монастыря св. Екатерины, а особой похвалы заслужил тот, на котором волхвы поклоняются Иисусу. В монастыре св. Лючии в Пистойе в хоре находится большой образ, на котором изображены Мадонна с младенцем на руках, св. Фома, св. Августин, св. Мария Магдалина, св. Екатерина Сиенская, св. Агнесса, св. Екатерина-мученица и св. Лючия, а другой большой образ ее же руки прислал начальник больницы Лемо. В трапезной названного монастыря св. Екатерины находится большая Тайная вечеря и еще один образ ее же руки – в рабочей зале, по домам же флорентийских благородных граждан столько ее картин, что слишком долго было бы о всех рассказывать. Большое Благовещение на холсте принадлежит супруге синьора Мондрагоне, испанца, и другое подобное же – мадонне Мариетте деи Федини. Небольшая картина с Богоматерью находится в церкви Сан Джованни во Флоренции, а в соборе Санта Мариа дель Фьоре – алтарная пределла с очень красивыми историями из жития св. Зиновия.

А поскольку сия почтенная и добродетельная сестра, до того как приступила к образам и значительным работам, занималась миниатюрами, сохранилось много прекрасных небольших картин, которые находятся у разных владельцев и о которых упоминать не стоит. Однако из всех вещей, ею написанных, лучше те, в которых она воспроизводит чужие и в которых она показывает, что могла бы создать чудесные вещи, если бы она, подобно мужчинам, имела возможность учиться и заниматься рисунком и воспроизводить живую натуру. И что это так, явно доказывает картина Рождества Христова, повторяющая другую, такую же, которую когда-то написал Бронзино для Филиппо Сальвиати. Истинность этого доказывается и тем, что на ее работах лица и фигуры женщин, на которые она могла вволю наглядеться, значительно лучше и более похожи на живые, чем головы мужчин. В некоторых своих работах она изобразила в лицах женщин мадонну Костанцу деи Дони, которая в наше время служит примером необычайной красоты и добропорядочности, причем изобразила она настолько хорошо, что от женщины, не обладающей по названным причинам достаточным опытом, больше в живописи пожелать невозможно.

Подобным же образом и весьма похвально рисунком и живописью занималась и продолжает заниматься, обучившись им у Алессандро Аллори, ученика Бронзино, мадонна Лукреция, дочь мессера Альфонсо Квистелли из Мирандолы, ныне супруга графа Клементе Пьетри, в чем можно убедиться по многочисленным ее картинам и портретам, написанным ею собственноручно и заслуживающим похвалы от каждого. Софонизба же из Кремоны, дочь мессера Амилькаро Ангвишола, трудилась над рисунком с большей старательностью и с большей легкостью, чем любая из современных женщин, и потому она научилась не только рисовать и писать красками с натуры и отлично воспроизводить чужие вещи, но и самостоятельно создавала редкостнейшие и прекраснейшие живописные произведения. За это она и удостоилась того, что король Испании Филипп, прослышав через господина герцога Альбу о ее добродетелях и заслугах, пригласил ее весьма почтительно в Испанию, где она состоит при королеве, осыпаемая большими наградами на диво всему тамошнему двору, который восхищается совершенством Софонизбы как неким чудом. И не так давно мессер Томмазо Кавальери, римский дворянин, прислал господину герцогу Козимо (помимо листа, на котором божественный Микеланджело собственноручно изобразил Клеопатру) еще один лист, на котором рукой Софонизбы изображена девочка, смеющаяся над плачущим мальчиком, так как она подставила ему корзинку, полную раков, а один из них укусил его за палец. Ничего более изящного и более правдоподобного, чем этот рисунок, увидеть невозможно, и потому я на память о таланте Софонизбы, которая проживает в Испании и потому в Италии работ ее немного, и поместил его в нашу Книгу рисунков. Итак, можно сказать словами божественного Ариосто и не греша перед истиной, что:

Те жены все достигли совершенства,

Кто посвятил свой досуг искусствам.

И пусть на этом закончится жизнеописание Проперции, болонского скульптора.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АЛЬФОНСО ЛОМБАРДИ ФЕРРАРЦА МИКЕЛАНДЖЕЛО ИЗ СИЕНЫ И ДЖИРОЛАМО САНТАКРОЧЕ НЕАПОЛИТАНЦА СКУЛЬПТОРОВ, А ТАКЖЕ ДОССО И БАТТИСТЫ ФЕРРАРСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

Альфонсо, феррарец, работавший в ранней своей юности по стуку и воску, сделал бесчисленное количество портретов с натуры на маленьких медальках для многих синьоров и дворян у себя на родине. Некоторые из них, сохранившиеся до сих пор, сделанные из белого воска и стука, свидетельствуют о его большом даровании и вкусе; таковы медали, изображающие дожа Дориа, Альфонса, герцога Феррарского, Климента VII, императора Карла Пятого, кардинала Ипполита деи Медичи, Бембо, Ариосто и других подобных им лиц. Находясь в Болонье во время коронации Карла Пятого, где для празднования ее украсил портал собора Сан Петронио, он пользовался там большим вниманием, будучи первым, кто ввел хороший способ делать портреты с натуры в форме медалей, как об этом было сказано, так что не было ни одного большого человека при тамошних дворах, для которого он чего-нибудь не сделал бы к великой для себя чести и выгоде.

Не удовольствовавшись, однако, пользой и славой, которые ему приносили его работы из глины, воска и стука, он начал работать и в мраморе и добился некоторыми выполненными им незначительными вещами того, что в церкви Сан Микеле ин Боско за Болоньей ему была заказана гробница Рамаццотто, принесшая ему величайшую честь и славу. После этой работы он в том же городе сделал из мрамора несколько небольших барельефных историй на алтарной пределле у раки св. Доминика. Равным образом сделал он для портала собора Сан Петронио по левую руку от входа в нескольких небольших историях из мрамора очень красивое Воскресение Христово.

Но больше всего понравилось болонцам круглофигурное Успение Богоматери из очень крепкого стука и смеси, что в верхнем помещении больницы делла Вита. Там, между прочим, чудесно написан еврей, руки которого привязаны к смертному одру Богоматери. В ратуше того же города в верхней зале градоначальника он из такой же смеси сделал большого Геркулеса, попирающего мертвую гидру. Статуя эта была сделана в соревновании с Дзаккерией из Вольтерры, который намного был превзойден мастерством и превосходством Альфонсо. Для Мадонны дель Баракане он же сделал из стука барельефом двух ангелов, держащих балдахин, а в церкви Сан Джузеппе, в среднем нефе между двумя арками, он поставил от середины и выше нескольких тондо двенадцать глиняных бюстов апостолов. В том же городе в церкви Мадонна дель Пополо он поставил по углам свода четыре также глиняные фигуры в естественную величину, а именно св. Петрония, св. Прокла, св. Франциска и св. Доминика; фигуры эти очень хороши и выполнены в широкой манере.

Его же руки несколько вещей также из стука в Кастель Болоньезе и еще несколько в Чезене, в сообществе св. Иоанна. Не следует удивляться тому, что, как до сих пор говорилось, он почти исключительно работал в гипсе, воске и стуке и очень немного в мраморе, ибо, помимо того, что Альфонсо всегда имел склонность работать в этой манере, он, достигнув определенного возраста и будучи очень красивой наружности и моложавым на вид, занимался искусством больше ради удовольствия и скорее из тщеславия, чем из желания откалывать камни. Он имел обыкновение носить на руках и на шее, а также на одежде золотые украшения и другие безделушки, благодаря чему походил более на сластолюбивого и пустого придворного, чем на стремящегося к славе художника. И, сказать по правде, насколько сверкают украшения подобного рода на тех, кому они идут по их состоянию, положению и благородству крови, настолько достойны они порицания на художниках и других лицах, которым неприлично по тем или иным соображениям уподобляться очень богатым людям, так как, вместо того чтобы заслужить от них похвалу, они теряют уважение людей рассудительных, а частенько ими и высмеиваются. Так и самовлюбленный Альфонсо, допускавший выражения и непристойные выходки, которые не к лицу талантливому художнику, не раз поведением такого рода лишался уважения, заслуженного трудами. Вот, как-то вечером, находясь на свадьбе в доме одного болонского графа, где сильно ухаживал за одной весьма почтенной благородной дамой, он, между прочим, был приглашен ею на танец с факелом, во время которого, кружась с нею и умирая от любовного безумия, он произнес дрожащим голосом и с глубочайшим вздохом, взирая на свою даму очами, полными нежности:

Коль не любовь, то что ж я ощущаю?

Услышав это, благородная дама, которая была очень находчива и хотела дать ему понять, что он заблуждается, возразила ему: «А не вошь ли это?»

Ответ этот слышали многие, и потому шутка эта разнеслась по всей Болонье, и он навсегда остался посмешищем. И поистине, если бы Альфонсо предавался не мирской суете, а трудам в искусстве, он, несомненно, создал бы дивные творения, ибо если он отчасти это и делал и без особых усилий, то сколько мог бы он создать, не пожалев на это труда?

Когда упоминавшийся император Карл Пятый пребывал в Болонье и туда приехал превосходнейший Тициан из Кадора, чтобы написать портрет его величества, пришло желание и Альфонсо сделать портрет этого государя. И не имея другой возможности это сделать, он попросил Тициана, не открывая своего намерения, провести его в присутствие его величества вместо одного из тех, кто носил за ним краски. Тициан, который очень его любил, как человек учтивейший, каким он поистине всегда оставался, провел Альфонсо с собой в императорские покои. Альфонсо же, после того как Тициан сел за работу, устроился позади него так, чтобы тот, всецело поглощенный своей работой, не мог его видеть. И взявшись за свою коробочку, имевшую форму медали, он изобразил в стуке самого императора, закончив его как раз тогда, когда закончил свой портрет и Тициан. Когда же император встал, Альфонсо закрыл свою коробочку и собирался уже, чтобы Тициан ее не увидел, сунуть ее в рукав, однако на слова его величества: «Покажи-ка, что ты там сделал?» – ему пришлось покорно передать свой портрет в руки императора, который, рассмотрев работу и очень похвалив ее, спросил: «А хватит у тебя духа сделать это из мрамора?» «Да, ваше святейшее величество», – отвечал Альфонсо. «Так сделай же это, – добавил император, – и привези ко мне в Геную».

Какой неожиданностью было это для Тициана, может каждый представить себе по-своему. По моему же мнению, ему должно было показаться, что император тем самым умалил его как мастера. Но еще более странным должно было ему показаться то, что, когда от его величества Тициану была прислана тысяча скудо, ему было приказано отдать половину, то есть пятьсот, Альфонсо, оставив себе остальные пятьсот, чем, нужно думать, Тициан в глубине души очень огорчился. Альфонсо же, приступив к работе со всем наибольшим и возможным для него усердием, завершил мраморную голову с такой тщательностью, что она была признана редкостнейшей вещью. За это он и удостоился того, что, когда он отнес ее императору, его величеством было приказано пожаловать ему еще триста скудо.

А так как дары и похвалы цезаря прославили Альфонсо, кардинал Ипполито деи Медичи пригласил его в Рим, где при нем, помимо других бесчисленных талантов, состояли многочисленные скульпторы и живописцы, и заказал ему воспроизвести с одной весьма прославленной древней головы в мраморе императора Вителлия. Подтвердив этой работой то высокое мнение, которое составил себе о нем кардинал, да и весь Рим, он получил от того же кардинала заказ выполнить с натуры портрет папы Климента VII в виде мраморного бюста, а вскоре после этого и заказ на портрет Джулиано деи Медичи, отца названного кардинала, однако последний остался не вполне законченным. Со временем бюсты эти продавались в Риме и были куплены мною по распоряжению великолепного Оттавиано деи Медичи вместе с несколькими картинами, ныне же синьор герцог Козимо деи Медичи расставил их в новых помещениях своего дворца, в зале, где мною расписаны потолок и стены всеми историями папы Льва X, а именно, говорю я, расставил он их в названное зале над дверьми из красного мискьо, добываемого близ Флоренции, вместе с другими бюстами знаменитых мужей дома Медичи.

Возвратимся, однако, к Альфонсо. Он и позже делал много скульптурных работ названному кардиналу, но они были мелкие и потому пропали. А затем, когда приключилась смерть Климента и когда понадобилось делать гробницу для него и для Льва, работа эта кардиналом деи Медичи была поручена Альфонсо, и вот по нескольким наброскам Микеланджело Буонарроти он сделал модель с восковыми фигурами, признанную вещью прекраснейшей, и потому, запасшись деньгами, он отправился в Каррару за мрамором. Но вскоре после этого кардинал на пути из Рима в Африку скончался в Итри, и работа эта ушла из рук Альфонсо, так как была отвергнута комиссией, состоявшей из кардиналов Сальвиати, Ридольфи, Пуччи, Чибо и Гадди, и по милости мадонны Лукреции Сальвиати, дочери великого Лоренцо – старшего деи Медичи и сестры Льва, была передана флорентийскому скульптору Баччо Бандинелли, сделавшему модели еще при жизни Климента. По этой причине Альфонсо чуть не вышел из себя, но, смирив свою гордость, решил воротиться в Болонью. Когда же он приехал во Флоренцию, он подарил герцогу Алессандро прекраснейший мраморный бюст императора Карла Пятого, находящийся ныне в Карраре, куда он был отослан кардиналом Чибо, добывшим его после смерти герцога Алессандро из гардеробной этого синьора.

Когда Альфонсо прибыл во Флоренцию, названному герцогу захотелось, чтобы и с него сделали портрет, ибо, поскольку Доменико ди Поло, резчик по твердому камню, и Франческо ди Джироламо из Прато изобразили его на медалях, Бенвенуто Челлини на монете, а Джорджо Вазари, аретинец, и Якопо да Понтормо написали его маслом, то он пожелал, чтобы его изобразил и Альфонсо. И вот, сделав очень хороший рельефный портрет и гораздо более похожий на того, что сделал Данезе из Каррары, он получил возможность, так как он во что бы то ни стало хотел уехать в Болонью, сделать там мраморный бюст, подобный медали. И, получив много наград и милостей от герцога Алессандро, Альфонсо возвратился в Болонью, но там из-за смерти кардинала радостей было мало, огорчений же из-за упущенных гробниц было много, да еще одолела его заразная и неизлечимая парша, изнурявшая его с каждым днем все больше, пока, достигнув сорокадевятилетнего возраста, он не отошел к лучшей жизни, в беспрестанных жалобах на судьбу за то, что она отняла у него господина, от которого он надеялся получить все то добро, какое могло бы сделать его счастливым и в этой жизни, и за то, что она сомкнула очи сначала кардиналу Ипполито деи Медичи, а не ему, впавшему в такое ничтожество. Умер Альфонсо в 1336 году.

Микеланджело, сиенский скульптор, провел свои лучшие годы в Далмации с другими превосходными скульпторами и попал в Рим по такому случаю: после кончины папы Адриана кардинал Хинкфорт, который воспитывался в доме этого первосвященника и не забыл о благодеяниях, ему оказанных, возымел намерение соорудить ему мраморную гробницу и поручил заботы об этом сиенскому живописцу Бальдассаре Перуцци, который, сделав модель, пожелал, чтобы после него ею занялся его друг и земляк Микеланджело. И вот Микеланджело сделал на этой гробнице папу Адриана с натуры в естественную величину, лежащим на саркофаге, а ниже, в истории, также мраморной, изобразил приезд его в Рим, и как римский народ его встречает и ему поклоняется. А кругом в четырех нишах – четыре мраморные добродетели: Справедливость, Сила, Мир и Благоразумие. Все они выполнены с большой тщательностью рукой Микеланджело при советах Бальдассаре. Правда, кое-что там сделал флорентийский скульптор Триболо, который тогда был совсем молодым, и это-то там и было признано самым лучшим из всего остального. Но так как и Микеланджело в этой работе с величайшей тонкостью и тщательностью отделывал мелочи, то наибольшего одобрения заслуживают находящиеся там мелкие фигуры, а также, между прочим, и весьма чисто отделанные части из мискьо, которые пригнаны друг к другу столь отменно, что большего и пожелать невозможно. За такие труды названный кардинал пожаловал Микеланджело заслуженную им почетную награду и неизменно осыпал его милостями в продолжение всей его жизни. И поистине было это весьма разумно, ибо гробница эта и благодарность за нее создали одинаковую известность и кардиналу, и Микеланджело, а последнему и посмертную славу. Вскоре после окончания этой работы Микеланджело отошел к иной жизни, а лет ему было около пятидесяти.

Неаполитанец Джироламо Сантакроче был похищен смертью в расцвете своей жизни, когда на него возлагались самые большие надежды, тем не менее по его скульптурным работам, выполненным в Неаполе в течение немногих лет, можно судить о том, что мог бы он сделать, если бы прожил подольше. Ибо его скульптурные работы в Неаполе были выполнены и отделаны с такой любовью, что и еще большего можно было ожидать от юноши, стремившегося намного обогнать других, имевших до него долголетнее превосходство в том или другом благородном занятии. В церкви Сан Джованни Карбонаро в Неаполе он отделал капеллу маркиза Вико, представляющую собой круглый храм, расчлененный колоннами и нишами с разными гробницами, весьма тщательно отделанными резьбой. А так как в этой капелле мраморный образ с барельефными поклоняющимися Христу волхвами был выполнен рукой одного испанца, то Джироламо, соревнуясь с ним, сделал для одной из ниш круглую скульптуру св. Иоанна, такую прекрасную, что оказался не ниже испанца ни смелостью, ни вкусом. И этим он завоевал такую известность, что, хотя в Неаполе дивным и наилучшим скульптором почитался Джованни из Нолы, тем не менее Джироламо работал, пока был жив Джованни, с ним соревнуясь; Джованни, правда, был уже стар и выполнил тогда уже бесчисленное множество работ в этом городе, где было очень принято сооружать мраморные капеллы с мраморными же алтарными образами. Джироламо, соревнуясь с Джованни, взялся за капеллу в неаполитанском монастыре Монте Оливето, как войдешь в церковь по левую руку, а с другой стороны, насупротив ее, другую соорудил Джованни, расположив ее так же. Джироламо поставил в своей капелле Богоматерь в натуральную величину, и круглая фигура эта почитается превосходной, а так как он с величайшей тщательностью выполнил одежду и руки и, просверливая мрамор, выделил выступающие части, он и довел ее до такого совершенства, что, по общему мнению, превзошел всех, кто только в его время ни применял железные орудия для обработки мрамора. Мадонну эту он поставил между св. Иоанном и св. Петром, фигуры которых были хорошо задуманы и выполнены и отделаны в прекрасной манере, как и несколько детских фигур, расположенных выше. Помимо того, в церкви Капеллы, местопребывании монахов Монте Оливето, он сделал две великолепные большие круглые статуи. После этого он начал статую императора Карла Пятого, когда тот воротился из Туниса: он сколол ее и кое-где отделал набоем, но она так и осталась обработанной только зубилом, так как судьба и смерть, завидующие этому миру за то, что в нем столько хорошего, отняли его у нас, когда ему исполнилось тридцать пять лет. И конечно, если бы Джироламо прожил дольше, можно было бы предположить, что, подобно тому как в своем деле он всех обогнал у себя на родине, он неизбежно превзойдет и всех художников своего времени. Недаром неаполитанцы оплакивали его смерть бесконечно и тем более, что природа одарила его не только прекраснейшим талантом, но и такими скромностью, человечностью и любезностью, каких только можно пожелать в человеке, и потому не удивительно, что все, кто его знал, не могут удержаться от слез, как только о нем заговорят. Последние его скульптурные работы относятся к 1537 году, когда он был похоронен в Неаполе с великими почестями еще при жизни упоминавшегося Джованни из Нолы, скульптора, в то время уже престарелого и весьма опытного, о чем можно судить по многочисленным его работам, выполненным в Неаполе с большим опытом, но с недостаточным знанием рисунка. Дон Пьетро Толедский, маркиз Виллафранки, который тогда был вице-королем Неаполя, заказал ему мраморную гробницу для себя и для своей супруги. В работе этой Джованни изобразил в многочисленных историях победы, одержанные этим синьором над турками. Эту отдельно стоящую гробницу, весьма тщательно выполненную и украшенную многочисленными статуями, должны были отправить в Испанию, но не успели это сделать при жизни названного синьора. Джованни умер 70 лет и похоронен в Неаполе в 1558 году.

Почти в те же времена, когда небо одарило Феррару, да, пожалуй, и весь свет божественным Лодовико Ариосто, в том же городе родился живописец Доссо. Хотя он и не был столь редкостным среди живописцев, каким был Ариосто среди поэтов, тем не менее отличался своеобразной манерой в искусстве, и, помимо того что работы его весьма ценились в Ферраре, он заслужил, что ученый поэт, который был его близким Другом, оставил о нем почтенную память в знаменитейших своих сочинениях. Таким образом, имя Доссо было больше прославлено пером мессера Лодовико, чем всем кистями и красками, которые он сам извел за всю свою жизнь. И я со своей стороны признаюсь, что в величайшей степени везет тем, кого прославляют столь великие люди, ибо сила их пера заставляет неисчислимое множество людей верить восхвалению тех, кто, может быть, вполне этого и не заслуживает. Герцог Альфонсо Феррарский очень любил Доссо, во-первых, за его достоинство в искусстве живописи, а во-вторых, за то, что был он человеком очень угодливым и обходительным, а герцогу люди такого рода очень нравились. В Ломбардии Доссо прославился тем, что писал пейзажи лучше всех, этим занимавшихся, будь то на стене, маслом или же гуашью, в особенности после того, как стала известна и немецкая манера. В Ферраре в кафедральной церкви он написал маслом образ с фигурами, почитавшийся весьма отменным, а в герцогском дворце он расписал много покоев вместе со своим братом по имени Баттиста, с которым он постоянно враждовал, хотя они по воле герцога и работали совместно. Во дворе названного дворца они изобразили светотенью истории Геркулеса и бесчисленное множество обнаженных тел по всем стенам. Равным образом писали они много образов и фресок по всей Ферраре; есть образ их работы и в Моденском соборе, и многое написали они вместе с другими живописцами в кардинальском дворце в Тренто.

В это самое время Джироламо Дженга, живописец и архитектор, отделывал многочисленными украшениями палаццо Империале, что над Пезаро, для герцога Франческо Мариа Урбинского, о чем будет рассказано в своем месте, и в числе многих живописцев, принимавших участие в этих работах, по распоряжению названного синьора Франческо Мариа, были туда вызваны и феррарцы Доссо и Баттиста, главным образом для писания пейзажей, а еще гораздо раньше в этом дворце выполнили много живописных работ Франческо ди Мелоццо из Форли, Рафаэлло из Колле дель Борго а Сан Сеполькро и многие другие. И вот когда Доссо и Баттиста приехали в Империале, то, как полагается людям с таким характером, они стали хулить большую часть того, что увидели, и обещали этому синьору, что они-то все сделают гораздо лучше. И потому Дженга, который был человеком проницательным и видел, к чему дело клонится, дал им расписать самостоятельно один из покоев. И вот приступили они к работе и со всем старанием и рвением старались показать свое умение. Однако по той или иной причине они за всю свою жизнь никогда еще не делали менее достойного одобрения или, прямо сказать, худшего. И, по-видимому, часто бывает так, что у людей при крайней необходимости, когда от них ждут особенно многого, способность суждения затемняется и притупляется, и они работают хуже, чем когда-либо. А приключается это, может быть, от зловредности и дурной привычки всегда хулить чужие работы или же от излишнего стремления совершать насилие над своим талантом; и, по-видимому, лучше идти вперед не спеша, следуя самой природе, не пренебрегая, однако, ни старательностью и прилежанием, чем, насилуя свой талант, пытаться извлечь из него то, что в нем отсутствует. Отсюда следует, что и в других искусствах, и в особенности в литературе, уж очень легко всегда во всем распознать неискренность и, так сказать, излишнее старание.

Когда, наконец, была раскрыта работа обоих Доссо, она оказалась настолько смехотворной, что пришлось им с позором удалиться от названного синьора, которому пришлось уничтожить все ими сделанное и поручить переписать это другим по наброскам Дженги. Напоследок они написали в соборе Фаэнцы для мессера Джованбаттисты кавалера деи Буози очень хороший образ с Христом, проповедующим в храме, и победили в этой работе самих себя, применив новую манеру, в особенности в портретах названного кавалера и других лиц. Образ этот был установлен в соборе в 1536 году. В конце концов Доссо, состарившись, последние годы уже не работал и до конца жизни находился на иждивении герцога Альфонсо. Переживший же его Баттиста выполнил много работ самостоятельно, пребывая и по сию пору в добром здравии. Доссо же был похоронен у себя на родине в Ферраре в те же времена жил и миланец Бернаццано, отличавшийся в писании пейзажей, трав, зверей и прочих тварей земных, пернатых и водных. А так как он фигурами особенно не занимался, зная свое в этом несовершенство, он вступил в содружество с Чезаре да Сесто, который писал их очень хорошо и в прекрасной манере. Рассказывают, что Бернаццано написал в каком-то дворе фреской очень красивый пейзаж, подражая природе так хорошо, что при виде написанного там сада с земляникой зрелой, зеленой и еще цветущей павлины, обманутые ложной видимостью, так часто приходили ее клевать, что раскрошили всю известь штукатурки.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖОВАННИ АНТОНИО ЛИЧИНИО ИЗ ПОРДЕНОНЕ И ДРУГИХ ФРИУЛЬСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

Говорилось при случае о том, как общая милостивая мать-природа награждает иной раз те или иные местности редкостнейшими дарами, дотоле им неведомыми, и рождает порой в одной и той же округе людей с большой склонностью к рисунку и живописи, так что они, не имея других учителей, а подражая лишь вещам живым и естественным, достигают наивысшего совершенства; и очень часто случается и так, что стоит начать одному, как тотчас же за ним тянутся и многие другие, прилагая такие старания, что вдали и от Рима, и от Флоренции, и от других мест, богатых примечательной живописью, и лишь состязаясь друг с другом, создают чудесные произведения. Такие вещи, как мы это видим, происходили и в Фриули, где вследствие именно подобного стечения обстоятельств в наши времена, чего не было видано в этих местах за многие столетия, появилось бесчисленное множество превосходных живописцев.

В Венеции, как уже говорилось, работал Джованни Беллини, обучавший многих своему искусству, учениками же его, соревновавшимися друг с другом, были Пеллегрино из Удине, которого, как будет впоследствии сказано, прозвали Пеллегрино из Сан Даниэлло, и Джованни Мартино из Удине.

Поговорим же сначала о Джованни. Он постоянно подражал манере Беллини, но его манера всегда оставалась жесткой, резкой и сухой, и он так никогда и не смог ни смягчить ее, ни сделать более нежной, несмотря на чистоту и тщательность исполнения. И происходило это, возможно, оттого, что он добивался всякого рода рефлексов полусвета и теней, которые, сталкиваясь где-нибудь на самой середине той или иной рельефной формы, создавали такие неожиданные границы света и тени, что колорит всех его работ был всегда жестким и неприятным, как он ни стремился тщательно подражать природе в своем искусстве. Рукой его выполнено много работ во многих местностях Фриули, а в особенности в городе Удине, где в соборе находится написанный маслом образ св. Марка, сидящего в окружении многочисленных фигур, и образ этот почитается из всех когда-либо им написанных лучшим. Другой же находится в церкви монахов св. Петра-мученика на алтаре св. Урсулы: там святая эта стоит в окружении нескольких своих дев, написанных с большим изяществом и выразительностью лиц. Помимо того что он был толковым живописцем, он от природы был одарен изяществом и красивым лицом, а также добронравием и, что особенно ценно, таким благоразумием и деловитостью, что оставил после своей смерти большое состояние, завещанное жене, не имевшей детей мужского пола. И она, как я слышал, была женщиной не менее благоразумной, хотя и красивой, и сумела после смерти супруга пожить так, что выдала замуж двух очень красивых дочерей своих в самые богатые и благородные дома Удине.

Пеллегрино из Сан Даниэлло, соревновавшийся, как говорилось, с Джованни и превзошедший его в живописи, при крещении получил имя Мартино. Но Джован Беллини, считавший, что из него должно выйти в искусстве нечто поистине редкостное, как это впоследствии и вышло, переменил имя Мартино на Пеллегрино. И подобно тому как было изменено его имя, так суждена ему была случаем и другая родина, ибо, бывая часто в Сан Даниэлло, местечке, отстоящем от Удине на десять миль, где он и женился и проживал большую часть времени, он в конце концов стал постепенно именоваться не Мартино из Удине, а Пеллегрино из Сан Даниэлло.

В Удине он написал много живописных работ, из которых сохранились и поныне дверцы старого органа, на створках которого снаружи изображена в перспективе углубленная арка, где св. Петр сидит в окружении многочисленных фигур и передает пастырский посох святому Гермагору, епископу. С обратной же стороны створок он изобразил, равным образом в углублениях, четырех учителей церкви, изучающих Писание. В капелле св. Иосифа он написал маслом образ, отличающийся большой тщательностью рисунка и колорита, где в середине стоит названный св. Иосиф в прекрасной позе и с суровым видом, а возле него Господь наш маленьким мальчиком, внизу же св. Иоанн Креститель в одеянии пастушка внимательнейшим образом смотрит на своего Господа. Образ этот очень хвалили, и потому можно поверить тому, что о нем говорят, а именно, что он был написан в соревновании с упоминавшимся Джованни и что в него вложено было всяческое старание, чтобы он, как это и оказалось, превзошел по красоте тот, что Джованни написал со св. Марком, о чем говорилось выше.

Пеллегрино написал также в Удине в доме мессера Пре Джованни, представителя светлейших синьоров делла Topрe, отличнейшую картину с Юдифью, изобразив ее по пояс с головой Олоферна в руке. В местечке Чивитале, на расстоянии в восемь миль от Удине, в церкви Санта Мариа, над главным алтарем находится написанный маслом им же большой образ, разделенный на несколько частей с несколькими головами Богоматери и другими очень выразительными фигурами, а в своем родном местечке Сан Даниэлло он написал в одной из капелл церкви Сант Антонио превосходнейшую фреску с историями страстей Иисуса Христа, за что ему по заслугам уплачено было более тысячи скудо. За его таланты его очень любили герцоги Феррары, и помимо других милостей и многочисленных наград он через их посредство получил два канониката в Удинском соборе для некиих своих родственников.

Среди его учеников, которых было много и услугами которых он широко пользовался, щедро их за это оплачивая, был один весьма стоящий, грек по происхождению, обладавший прекраснейшей манерой и сильно подражавший Пеллегрино. Но его превзошел бы Лука Монтеверде из Удине, которого Пеллегрино очень любил, если бы не был взят со света слишком рано и совсем еще молодым. Тем не менее от него остался образ, написанный маслом, первый его и последний, на главном алтаре Санта Мариа делле Грацие в Удине, где наверху в перспективном углублении и в едва заметном сокращении восседает Богоматерь с сыном на руках, внизу же по сторонам две фигуры показывают своей красотой, что если бы он прожил дольше, то был бы превосходнейшим художником.

Учеником того же Пеллегрино был Бастианелло Флориджерио, написавший в Удине над главным алтарем в церкви Сан Джорджо образ с изображением Богоматери, парящей в воздухе, в окружении бесчисленного множества путтов, которые, каждый по-разному, поклоняются младенцу у нее на руках, и с очень хорошо написанным пейзажем внизу. Есть там и св. Иоанн, отменно прекрасный, и св. Георгий на коне и в латах, который, изображенный в смелом повороте и в сокращении, убивает копьем змия, в то время как здесь же в стороне видно, как царевна возносит благодарение Богу и Пресвятой Деве за ниспосланное ей избавление. Говорят, что голову св. Георгия Бастианелло списал с самого себя. Он написал также в трапезной монахов св. Петра-мучеинка две картины: на одной Христос в Эммаусе за столом с двумя учениками делит, благословляя, хлеб, на другой смерть св. Петра-мученика. Он же на углу дворца мессера Маргуандо, выдающегося ученого, написал в нише фреску, изображающую св. Иоанна в виде обнаженной фигуры в сокращении и признанную отличной живописью. В конце концов, будучи по какому-то делу привлечен к судебной ответственности и чтобы жить в покое, он был вынужден уехать из Удине и поселиться изгнанником в Чивитале. Манера Бастиано была жесткая и резкая, так как он очень любил изображать рельефные предметы с натуры и при свете свечи. Он обладал отменной выдумкой и очень любил писать портреты с натуры, поистине прекрасные и очень похожие. Так, в Удине, между прочим, написал он портреты мессера Рафаэлло Бельградо и отца мессера Джованбаттисты Грасси, превосходного живописца и архитектора, любезности и благожелательности которого мы обязаны многими подробными сведениями об описываемых нами фриульских вещах. Прожил Бастианелло около сорока лет.

Учеником Пеллегрино также был ныне здравствующий Франческо Флориани из Удине, отменный живописец и архитектор, а также и Антонио Флориани, его младший брат, тот, который за редкие свои качества в этом деле находится ныне на службе у его цесарского величества императора Максимилиана. Живописную работу Франческо Флориани можно было видеть два года тому назад у названного императора, который тогда был королем, а именно Юдифь, отсекшую голову Олоферну, написанную с удивительным вкусом и тщательностью, и у него же есть книга с рисунками пером, где множество прекрасно задуманных построек, театров, арок, портиков, мостов, дворцов и других произведений архитектуры, полезных и отменно прекрасных.

Также и Дженсио Либерале был учеником Пеллегрино и, между прочим, превосходнейшим образом воспроизводил на своих картинах всякого рода рыб. Теперь он на службе у эрцгерцога австрийского Фердинанда занимает отличнейшее положение, и по заслугам, ибо живописец он превосходнейший.

Однако из всех прославленных и знаменитых живописцев области Фриули самым редкостным и самым известным в наши дни, ибо он намного превзошел названных выше и выдумкой историй, и рисунком, и размахом, и владением цветом, и работами фреской, и быстротой, и большой пластичностью, и всем прочим, чем располагают наши искусства, – был Джованни Антонио Личинио, именуемый иными Кутичелло. Родился он в Порденоне, фриульском местечке, отстоящем от Удине на 25 миль, и так как он был от природы одарен прекрасным талантом и склонностью к живописи, он без какого-либо другого учителя приступил к изучению природных вещей, подражая приемам Джорджоне из Кастельфранко, чья манера, много раз виденная им в Венеции, очень ему понравилась.

После того как он овладел таким образом началами искусства, ему пришлось бежать, дабы спасти жизнь, от мора, постигшего его родину, и провести много месяцев в деревне, где он для многих крестьян выполнял различные работы фреской, производя за их счет опыты в живописи красками по известке. А так как вернее и лучше всего научишься тогда, когда приобретаешь опыт, работая много, то случилось и здесь, что он в этом роде работы приобрел и опыт, и вкус и научился добиваться того, чтобы краски, применяемые в разжиженном виде (из-за пристрастия к белилам, которые сушат известку и настолько светлеют, что уничтожают всякую мягкость), все же производили задуманное впечатление. Познав таким образом природу красок и научившись продолжительным опытом отличнейшим образом писать фреской, он вернулся в Удине, где в монастыре св. Петра-мученика для алтаря Благовещения написал маслом образ Богоматери, благовествуемой архангелом Гавриилом, а в воздухе он изобразил Бога Отца, который, в окружении многочисленных путтов, ниспосылает Святого Духа. Работа эта, написанная со знанием рисунка, изящно, живо и рельефно, почитается понимающими художниками лучшей из всех когда-либо выполненных им

работ. В соборе названного города он, также маслом, написал на подставке, на которой стоит орган, под дверцами, которые раньше расписал Пеллегрино, прелестную и отлично нарисованную историю со святыми Гермагором и Фортунатом.

В том же городе он, дабы заслужить расположение синьоров Тинги, расписал фреской фасад их дворца. Работу эту, чтобы показать себя и проявить свое умение в архитектурных вымыслах и фресковой живописи, он разделил на несколько частей при помощи разнообразных орнаментальных членений и многочисленных фигур в нишах, в трех же больших средних проемах он написал истории с цветными фигурами, а именно: по бокам – узкие и высокие истории, в середине же – одну квадратную, в которой он изобразил коринфскую колонну, основанием стоящую в море, причем справа колонну поддерживает сирена, а слева обнаженный Нептун поддерживает ее с другой стороны, капитель же этой колонны венчает кардинальская шляпа, что, если только верить тому, что говорят, было гербом Помпео Колонны, ближайшего друга владельцев этого дворца. На двух боковых картинах, отлично написанных в великолепнейших сокращениях, изображены гиганты, поражаемые перунами Юпитера, и несколько мертвых тел, лежащих на земле. С другой же стороны – небо, полное богами, а на земле два гиганта с дубинками в руках собираются напасть на Диану, она же, защищаясь, движением быстрым и смелым горящим факелом хочет обжечь одного из них.

В Спелимберго, большом селении в пятнадцати милях выше Удине, в большой церкви его же рукой расписаны подставки и дверцы органа; а именно, снаружи на одной из створок – Успение Богоматери, а внутри св. Петр и св. Павел перед Нероном смотрят на Симона, мага, поднимающегося на воздух, на другой же створке – Обращение св. Павла, а на подставке – Рождество Христово.

Этой прекраснейшей работой, как и многими другими, Порденоне завоевал известность и славу и был приглашен в Пьяченцу. Там он выполнил несколько заказов и отправился в Мантую, где мессеру Парису, дворянину этого города, расписал фреской и в цвете с удивительным изяществом наружную стену дома, и среди других прекрасных выдумок весьма достоин похвалы в этой работе проходящий наверху под карнизом фриз из древних литер, каждая из которых имеет полтора локтя и между которыми в разных положениях бежит множество очень красивых младенцев. Закончив эту работу с великой для себя честью, он вернулся в Пьяченцу и там помимо многих других работ расписал в церкви Санта Мариа ди Кампанья всю абсиду, а то, что из-за его отъезда осталось незавершенным, впоследствии с большой тщательностью закончил мастер Бернардо из Верчелли.

В названной церкви он расписал фреской две капеллы, в одной из них – истории из жития св. Екатерины, а в другой – Рождество Христово и Поклонение волхвов, и обе они удостоились величайших похвал. А затем в прекраснейшем саду мессера доктора Барнабы даль Поццо он написал несколько картин с поэзиями, а в названной церкви ди Кампанья, как войдешь в церковь по левую руку, написал образ св. Августина. Все эти прекраснейшие работы стали причиной того, что дворяне этого города предоставили ему возможность там и жениться и относились к нему всегда с величайшим почтением.

После этого он отправился в Венецию, где и раньше выполнил несколько работ, и в церкви Сан Джеремиа на Большом канале расписал одну из стен, а в церкви Мадонна дель Орто написал маслом многофигурный образ, где он в особенности постарался показать, чего стоит, в фигуре Иоанна Крестителя. Кроме того, на наружной стене дома Мартин д'Анна на том же Большом канале он написал фреской много историй, и в частности Курция на коне в сокращении так, что кажется он круглой скульптурой, а также летящего по воздуху Меркурия, не говоря о многих других вещах, которые все как одна свидетельствуют о его изобретательности. Работа эта необыкновенно понравилась всему городу Венеции, и за нее Порденоне получил больше похвал, чем кто-либо работавший до него в этом городе.

Но то, что, помимо всего прочего, заставило его вкладывать во все свои работы старание невероятное, было его соперничество с превосходнейшим Тицианом. В самом деле, вступив с ним в соревнование, он пытался постоянным старанием и тем напором, с каким он умел быстро писать фреской, выбить из рук Тициана то преимущество, которое тот приобрел столькими прекрасными своими произведениями; тем более что кроме художественных средств применял он и другие необычные приемы, проявляя нарочитую предупредительность и любезность в своем постоянном общении с великими мира сего и пользуясь своей разносторонностью и готовностью браться за любое дело. Соревнование это пошло ему на пользу, ибо заставило вкладывать во все свои работы величайшую тщательность и величайшую старательность, на какую Он только был способен и каковые и удостоились вечной хвалы.

И вот поэтому-то старшины братства Сан Рокко и заказали ему расписать фреской в церкви этого братства капеллу со всей абсидой. И, принявшись поэтому за дело, он изобразил в этой работе, в абсиде – Бога Отца со множеством исходящих от него детей в прекрасных и разнообразных положениях, а на фризе названной абсиды он изобразил восемь фигур из Ветхого Завета, по углам – четырех евангелистов, а над главным алтарем – Преображение Христово; по сторонам же в двух полутондо – четырех учителей церкви. Ему же принадлежат две большие картины посреди церкви, на одной из которых Христос исцеляет множество калек, изображенных очень хорошо, а на другой – св. Христофор несет на плечах Иисуса Христа. На деревянном шкафу в той же церкви, в котором хранится серебряная утварь, он изобразил св. Мартина на коне и многочисленных нищих, дающих обеты в крытом помещении, изображенном в перспективе.

Работа эта, заслужившая большое одобрение и принесшая ему честь и пользу, послужила причиной того, что мессер Якопо Соранцо, ставший его ближайшим другом, заказал ему в соревновании с Тицианом расписать залу сенаторов, и он выполнил там много прекраснейших картин с фигурами в сокращении снизу вверх, а также написанный маслом фриз с морскими чудищами, обходящий вокруг названной залы. За все это сенаторы оценили его так высоко, что в продолжение всей своей жизни он всегда получал от них приличное содержание. А так как он из чувства соперничества всегда старался работать там, где уже поработал Тициан, он написал в церкви Сан Джованни на Риальто св. Иоанна-милостивца, раздающего деньги нищим, на одном же из алтарей поставил образ со св. Себастьяном, св. Рохом и другими святыми. Работа эта была прекрасна, но с произведением Тициана сравниться не могла, хотя многие, больше по злобе, чем из любви к истине, расхваливали работу Джованни Антонио.

Он же написал фреской во дворе монастыря Сан Стефано много историй из Ветхого Завета и одну из Нового, разделив их разными Добродетелями, фигуры которых он изобразил в страшно смелых сокращениях. Такие приемы он любил всегда и старался вводить в свои композиции самые трудные из них, умея их преподнести лучше любого живописца.

После того как дож Дорна выстроил себе в Генуе на набережной дворец, и знаменитейший живописец Перино дель Вага по его заказу расписал маслом и фреской залы, покои и передние, которые по красоте и богатству живописи были величайшим чудом, и так как Перино в то время не очень прилежал к работе, то для того он, подстегнутый соревнованием, сделал то, чего он один не делал, дож пригласил и Порденоне, который принялся за открытую террасу, где в своей обычной манере написал фриз с детьми, разгружающими лодку, наполненную морскими животными, которые, извиваясь, принимают красивейшие положения. Он написал также большую историю с Ясоном, просящим у дяди разрешения отправиться за золотым руном. Однако дож видел отличие работ Перино от работ Порденоне и, отпустив последнего, пригласил вместо него сиенца Доменико Беккафуми, мастера более превосходного и редкостного, который, чтобы угодить такому государю, не задумываясь покинул свою родную Сиену, где им было выполнено столько чудесных вещей; однако в Генуе он написал всего лишь одну историю и не более, почему Перино и пришлось довести все до конца одному.

А Джованни Антонио, когда он вернулся в Венецию, сообщили, что феррарский герцог Эрколе вызвал из Германии большое число мастеров, приступивших к выделке шелковых, парчовых, сырцовых и шерстяных тканей в соответствии с его потребностями и распоряжениями. Но так как в Ферраре не было хороших рисовальщиков фигур (ибо Джироламо из Феррары имел больше способностей к портретам и отдельным предметам, чем к внушительным историям, где нужна была мощь искусства рисунка), ему посоветовали отправиться на службу к этому синьору. Поэтому, так как ему одинаково хотелось приобрести и славу, и деньги, он уехал из Венеции и, когда прибыл в Феррару, был принят герцогом весьма ласково. Однако вскоре после приезда он занемог весьма тяжкой грудной болезнью, слег в постель уже полумертвым и, так как ему становилось все хуже, а пособить уже ничем было нельзя, дня через три пятидесяти шести лет от роду он закончил свой жизненный путь. Происшедшее показалось странным как герцогу, так и его друзьям, и в течение еще долгих месяцев многие думали, что он умер от яда. Прах Джован Антонио был погребен с почестями, и смерть его опечалила многих, в особенности же в Венеции, ибо Джован Антонио был находчивым собеседником, имел много друзей и приятелей и очень любил музыку, а так как он изучил латинских писателей, то и выражался легко и изящно. Фигуры в его работах всегда были крупные, он обладал богатейшей выдумкой и разносторонней способностью хорошо изображать любую вещь, но особенно решительно и быстро писал он фреской.

Его учеником был Помпонио Амальтео из Сан Вито, который за свои хорошие качества удостоился стать зятем Порденоне. Помпонио этот в области искусства следовал всегда за своим учителем и весьма хорошо проявил себя во всех своих работах, о чем можно судить в Удине по расписанным маслом створкам нового органа, на которых снаружи изображен Христос, изгоняющий торгующих из храма, а внутри история Пробатической Писцины и Воскрешение Лазаря. В церкви Сан Франческо того же города его рукой написан маслом образ со св. Франциском, принимающим стигматы с прекраснейшим пейзажем и с восходом солнца, которое излучает серафический свет, чьи ослепительные лучи пронзают ладони, ступни и бок св. Франциска, в то время как тот его приемлет, молитвенно склонив колена и переполненный любовью, а его товарищ глубоко потрясен и, изображенный в сокращении, припал к земле. Помпонио написал, кроме того, фреской для братии делла Винья в торце их трапезной Иисуса Христа в Эммаусе между двумя учениками. У себя на родине в селении Сан Вито, в двадцати милях от Удине, он расписал фреской в церкви Санта Мариа капеллу Мадонны в манере столь прекрасной и угодил всем так, что удостоился возведения в дворяне этой местности преподобнейшим кардиналом Марино Гримани, патриархом аквилейским и синьором Сан Вито.

В этом жизнеописании Порденоне мне захотелось упомянуть об этих превосходных фриульских художниках, потому что, как мне кажется, они своими талантами этого заслужили, а также для того, чтобы в том, что будет сказано ниже, было ясно, как после такого начала могло появиться такое количество еще более превосходных художников, о чем будет сказано в жизнеописании Джованни Рикаматори из Удине, которому наш век стольким обязан за его лепнину и за его гротески.

Возвратимся, однако, к Порденоне: после вышеописанных работ, выполненных им в Венеции, во время светлейшего Гритти, он, как уже говорилось, скончался в 1540 году. И так как он принадлежал к выдающимся людям нашей эпохи, проявив себя более всего в своих рельефных круглых фигурах, как бы отделяющихся от стены, его можно причислить к тем, кто обогатил искусство и облагодетельствовал мир.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАННИ АНТОНИО СОЛЬЯНИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Мы часто видим, что среди тех, кто занимается словесностью, а также ремеслом, требующим изобретательности, люди мрачные более прилежны и с большим терпением переносят тягости трудов, а потому редко бывает, чтобы люди такого склада не достигали превосходства в такого рода занятиях, как это и было с Джованни Антонио Сольяни, флорентийским живописцем, который и по внешнему виду, как сама мрачность, был холоден и мрачен. И так это умонастроение на него действовало, что никакими мыслями от художественных вещей он не отвлекался, разве только семейными заботами, которые он очень близко принимал к сердцу, хотя и был достаточно обеспечен, чтобы сводить концы с концами.

Занимаясь искусством живописи, он в течение двадцати четырех лет состоял при Лоренцо ди Креди, с которым он и жил, всегда его почитая и помогая ему всякого рода услугами. Сделавшись за это время отменнейшим живописцем, он во всех своих работах обнаруживал себя и позднее самым верным учеником своего учителя и подражателем его манере, что видно уже по первым живописным его работам в церкви Оссерванца на холме Сан Миньято под Флоренцией, где он воспроизвел образ с Рождеством Христовым, повторив то, что Лоренцо написал для монахинь св. Клары, и не хуже самого Лоренцо. А после того как он ушел от названного своего учителя, он написал маслом в церкви Сан Микеле ин Орто для цеха виноторговцев св. Мартина в епископском облачении, благодаря чему приобрел известность отменнейшего мастера. А насколько Джованни Антонио высоко почитал работы и манеру фра Бартоломео ди Сан Марко и изо всех сил старался приблизиться к ней колоритом и насколько сильно он ему подражал, видно по одному образу, который был им только начат, но не закончен, так как не понравился ему самому. Образ этот он при жизни держал у себя в доме как ненужную вещь, но после его смерти он был продан как старье Синибальдо Гадди, который дал его дописать Санто Тито из Борго, бывшему тогда юношей, и поместил его в своей капелле в церкви Сан Доменико во Фьезоле. На образе этом волхвы поклоняются Иисусу Христу на коленях у Матери, а сбоку – портрет художника, сделанный с натуры и очень на него похожий.

После этого для мадонны Альфонсины, супруги Пьеро деи Медичи, он написал образ, помещенный по обету на алтарь капеллы Мучеников в камальдульской церкви во Флоренции. На образе этом изображены распятый св. Аркадий и другие мученики с крестами в руках, две же фигуры, наполовину прикрытые одеждой и наполовину обнаженные, стоят на коленях, поставив кресты на землю, а в воздухе – несколько маленьких путтов с пальмовыми ветвями в руках. Образ этот, выполненный с большой тщательностью и законченный с хорошим вкусом, проявлявшимся в колорите и весьма живых лицах, был помещен в названной камальдульской церкви. Однако, так как во время осады Флоренции монастырь этот был отнят у отцов-пустынников, свято совершавших в этой церкви богослужения, и позднее был передан монахиням Сан Джованнино ордена иерусалимских рыцарей, а в конце концов и разрушен, названный образ по приказанию синьора герцога Козимо был перенесен в церковь Сан Лоренцо, в одну из капелл семейства Медичи, как работа, которую можно причислить к лучшим произведениям Сольяни.

Им же для монахинь Крочетты была написана маслом Тайная вечеря, получившая тогда большое одобрение, а для Таддео Таддеи на Виа деи Джинори в табернакле он написал фреской распятого Христа с предстоящими Богоматерью и св. Иоанном и несколькими ангелами в воздухе, которые оплакивают его совсем как живые. Произведение это получило заслуженно большое одобрение и как работа фреской выполнено отменно. Его же рукой в трапезной аббатства черных монахов во Флоренции написано Распятие с ангелами, летающими и плачущими, с большим изяществом, внизу же Богоматерь, св. Иоанн, св. Бенедикт, св. Схоластика и другие фигуры. Для монахинь же Святого Духа на набережной Сан Джорджо он написал на двух холстах, находящихся в церкви, св. Франциска и св. Елизавету, королеву венгерскую и сестру этого ордена. Для сообщества Чеппо он очень красиво расписал хоругвь, какую носят в процессиях, где с одной стороны он изобразил Посещение Богоматери, а с другой – св. Николая епископа с двумя мальчиками, в одежде флагеллантов, из которых один держит перед ним книгу, а другой три золотых шара. На образе в церкви Сан Якопо сопр'Арно он написал Троицу с бесчисленным множеством путтов и коленопреклоненными св. Марией Магдалиной, св. Екатериной и св. Иаковом, по бокам же стоят две фигуры, написанные фреской: кающийся св. Иероним и св. Иоанн, а на пределле три истории он поручил своему ученику Сандрино дель Кальцолайо, и они получили большое одобрение.

В местечке Ангиари он написал маслом на дереве на торцовой стене одного сообщества Тайную вечерю с фигурами в естественную величину, а на боковых стенах, а именно с одной стороны Христа, омывающего ноги апостолам, а с другой – слугу, несущего два сосуда с водой. Работа эта весьма там почиталась, ибо поистине вещь это редкостная, и принесла ему честь и пользу. Одна его картина с Юдифью, отрубившей голову Олоферна, была послана в Венгрию, как вещь отменно прекрасная, а другая, с усекновением главы Иоанна Крестителя, где в перспективе он изобразил наружный вид капитула Пацци, того, что в первом дворе Санта Кроче, подобным же образом была послана заказавшим ее Пауло да Терраросса в Неаполь, как вещь прекраснейшая. Также и для одного из членов семьи Бернарди он написал две другие картины, помещенные в одной из капелл церкви Оссерванца в Сан Миньято. Там изображены маслом две фигуры в естественную величину, а именно св. Иоанн Креститель и св. Антоний Падуанский. Образ же, который должен был находиться между ними, поскольку Джованни Антонио по природе был в работе медлительным и неторопливым, писался так долго, что заказчик умер. И потому образ этот, на котором должен был быть изображен усопший Христос на коленях у Богоматери, так и остался незаконченным.

Когда после всего этого Перино дель Вага уехал из Генуи, поссорившись с дожем Дорна, и стал работать в Пизе и когда Стаджо, скульптор из Пьетрасанты, начал отделывать мрамором новые капеллы в последнем нефе собора, а также помещение, что позади главного алтаря, служащее ризницей, было постановлено, чтобы названный Перино, как будет рассказано в его жизнеописании, начал вместе с другими мастерами заполнять живописью эти мраморные украшения. Но так как Перино был снова вызван в Геную, то поручили Джованни Антонио приложить руку к картинам, которые должны были заполнить упомянутую нишу за главным алтарем и изображать жертвоприношения Ветхого Завета, как прообразы жертвоприношения Святейших Даров, стоявших тут же на середине главного алтаря. И тогда Сольяни на первой картине изобразил жертвоприношение, совершенное Ноем и его сыновьями по выходе их из ковчега, а рядом жертвоприношения Каина и Авеля, которые получили большое одобрение, но больше всего нравились жертвоприношения Ноя, за то, что там были великолепнейшие лица и части фигур. Картина с Авелем прекрасна очень хорошо написанным пейзажем и лицом Авеля, которое кажется самой добротой, в отличие от лица Каина, имеющего вид настоящего злодея. И если бы Сольяно продолжал работать настолько же бодро, насколько вяло он работал до сих пор, он благодаря попечителю, от которого он получил заказ и которому очень нравились его манера и добросовестность, довел бы до конца все работы в соборе. А между тем помимо названных картин он написал тогда лишь один образ, предназначавшийся для капеллы, которую начал Перино. Закончил он его во Флоренции и так, что он очень понравился пизанцам и был признан отменно прекрасным. Изображены там Богоматерь, св. Иоанн Креститель, св. Георгий, св. Мария Магдалина, св. Маргарита и другие святые.

И так как образ был одобрен, попечителем ему были заказаны еще три образа, за которые он принялся, но не закончил при жизни названного попечителя, на чье место был выбран Бастьяно делла Сета, увидевший, что дело затягивается, и передавший заказ на четыре картины для главного алтаря названной ризницы сиенцу Доменико Беккафуми, превосходному живописцу, который сразу принялся за дело, как об этом будет рассказано на своем месте, но написал один лишь образ, остальное же доделали другие живописцы.

А Джован Антонио закончил не спеша с большой тщательностью два других образа и в обоих изобразил Богоматерь в окружении многочисленных святых. В завершение же всего он вернулся в Пизу и написал там четвертый и последний образ, который получился хуже остальных то ли из-за старости, то ли из-за соперничества с Беккафуми, либо по другой причине. Однако попечитель Бастьяно, видя медлительность этого человека, заказал, чтобы довести дело до конца, остальные три образа аретинцу Джорджо Вазари, который написал два из них, те, что подле дверей переднего фасада. На том, что со стороны Кампо Санто, изображена Богоматерь с сыном на руках, которого ласкает св. Марта. Там же стоят на коленях св. Цецилия, св. Августин, св. Иосиф и св. Гвидо – отшельник, а спереди обнаженный св. Иероним и св. евангелист Лука и несколько путтов приподнимают полог, другие же несут цветы. На другом же он написал, как того хотел попечитель, еще одну Богоматерь, с сыном на руках, разрубленного св. Иакова, св. Матфея, св. Сильвестра, папу и св. Турне, рыцаря. И чтобы не повторять выдумки других, хотя, впрочем, он и в другом сильно от них отклонялся, получив заказ написать Мадонну, он изобразил ее с усопшим Христом на коленях, других же святых как бы присутствующими при снятии со креста. А на крестах, расположенных выше, имеющих вид древесных стволов, распяты двое обнаженных разбойников; кругом же кони, люди, распинающие Христа, Иосиф с Никодимом и Мариями были им изображены, дабы удовлетворить попечителя, которому хотелось, чтобы на всех названных образах были помещены все святые, находившиеся раньше в различных старых уничтоженных капеллах, для возобновления памяти о них в новых. Не хватало, помимо названных, еще одного образа, который написал Бронзино, с обнаженным Христом и восемью святыми. Таким образом и было покончено с названными капеллами, с которыми Джован Антонио мог бы справиться единолично, не будь он таким медлительным.

А так как он заслужил от пизанцев большую благодарность, ему после смерти Андреа дель Сарто предложено было написать образ для сообщества св. Франциска, оставленный названным Андреа незаконченным. Образ этот находится ныне в названном сообществе, что на площади Сан Франческо в Пизе. Для попечительства упоминавшегося собора он нарисовал несколько узоров для балдахинов и еще много таких же во Флоренции, так как он занимался этим охотно и в особенности вместе со своим другом – флорентийским живописцем Томмазо ди Стефано.

Когда Джованни Антонио был приглашен братией монастыря Сан Марко во Флоренции расписать торцовую стену их трапезной за счет одного из их братьев-послушников по имени деи Молетги, имевшего в миру большие денежные средства, ему захотелось постараться показать, на что он способен, и написать там Христа, насыщающего пять тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбами. И он уже сделал рисунок со многими женщинами, детьми и другими лицами, находящимися в смятенной толпе, но эта история не понравилась братии, заявившей, что им нравятся вещи земные, обыкновенные и простые. Тогда, по их желанию, пришлось ему написать св. Доминика, как он, находясь в трапезной со своей братией, обнаруживает, что нет хлеба, и возносит моление к Богу, и весь стол чудесным образом покрывается хлебом, принесенным двумя ангелами в человеческом обличии. В произведении этом он так изобразил многих монахов из находившихся тогда в монастыре, что они кажутся живыми, в частности же послушника деи Молетги, прислуживающего за столом. После этого он написал в полутондо над столом св. Доминика у подножия креста с Распятым и плачущих Богоматерь и св. Иоанна Евангелиста, по сторонам же св. Екатерину Сиенскую и св. Антонина, флорентийского архиепископа, принадлежащего к этому ордену; все это было выполнено для работы фреской очень чисто и тщательно. Но гораздо лучше вышло бы у Сольяни то, что он задумал, ибо живописцы лучше выражают свои замыслы, чем чужие. С другой же стороны, честь и тому, кто, отказываясь от своего, не ропщет. Набросок тот с хлебами и рыбами находится у Бартоломео Гонди, которому кроме большой картины, написанной собственноручно Сольяни, принадлежит также много рисунков и головных портретов, написанных красками с натуры на грунтованных листах, полученных им от жены Сольяни, близким другом которого он был, после его смерти. Есть и у нас в нашей Книге несколько его рисунков, поистине прекрасных.

Для Джованни Серристори Сольяни начал большой образ, предназначавшийся для церкви Сан Франческо дель Оссерванца, что за воротами Сан Миньято, с бесчисленным множеством фигур; некоторые головы там чудесны и лучше всех, когда-либо им написанных. Однако когда названный Джованни Серристори умер, образ этот был еще не закончен, но тем не менее Джованни Антонио не спеша дописал его, так как получил за него сполна, и передал его мессеру Аламанно, сыну Якопо Сальвиати и зятю и наследнику Джованни Серристори; тот же передал его вместе с рамой монахиням ордена св. Луки, поставившим его на главный алтарь своей церкви, что на Виа Сан Галло.

Во Флоренции Джованни Антонио выполнил и много других вещей, частично оставшихся по домам горожан, частично же отправленных в разные места, но после того как было рассказано о главных, упоминать о них не приходится.

Был Сольяни человеком честным и весьма благочестивым и всегда занимался своими делами, не докучая никому из своих собратьев по искусству.

Учеником его был Сандрино дель Кальцолайо, расписавший табернакль на Канто делле Мурате, а для больницы дель Темпио он написал св. Иоанна Крестителя, призывающего бедняков в этот приют; сделал бы он и еще больше и лучше, если бы не умер молодым.

Его учеником был также Микеле, ушедший потом учиться к Ридольфо Гирландайо, имя которого и принял, а равным образом и Бенедетто, уехавший с Антонио Мини, учеником Микеланджело Буонарроти, во Францию, где написал много прекрасных вещей, и, наконец, Заноби да Поджино, выполнивший много работ для города.

В завершение всего, претерпев много от каменной болезни, усталый уже и немощный Джованни Антонио отдал душу Богу пятидесяти двух лет от роду. Смерть его принесла большое огорчение, так как он был человеком добрым и манера его очень нравилась, благодаря тому что он выражал благоговейность и именно так, как это нравится тем людям, которые, не прельщаясь трудностями в искусстве и всякими смелостями, любят произведения искренние, простые, нежные и изящные.

После его смерти было произведено вскрытие и нашли три камня, величиной в яйцо каждый. А при жизни он ни за что не соглашался, чтобы их вынули, никого и слушать не хотел.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖИРОЛАМО ИЗ ТРЕВИДЖО ЖИВОПИСЦА

Редко бывает, чтобы художники, родившиеся в какой-либо местности и продолжающие работать у себя на родине, были вознесены судьбой до того благополучия, которого заслуживает их мастерство, между тем как, добиваясь признания во многих местах, они в конце концов рано или поздно где-нибудь его да нашли бы. И выходит часто и так, что художник, получивший лишь запоздалое воздаяние за свои труды, наслаждается им лишь очень недолго, отравленный ядом смерти, точь-в-точь как мы это увидим в жизнеописании живописца Джироламо из Тревиджо, который почитался отменнейшим мастером и который, не будучи очень большим рисовальщиком, все же был прелестным колористом в масле и фреске и сильно подражал приемам Рафаэля Урбинского.

Он долго работал в Тревиджо, у себя на родине, да и в Венеции выполнил много работ, и в частности расписал фреской фасад дома Андреа Удоне, внутри же – фризом с мальчиками двор и одну из верхних комнат. Все это было сделано в цвете, а не светотенью, ибо в Венеции больше нравится цвет, чем что-либо другое. Посередине этого фасада, в большой истории, изображена летящая Юнона с полумесяцем в волосах, над облаками, прикрывающими ей бедра, и с поднятыми руками, в одной из которых она держит сосуд, а в другой – чашу. Он изобразил подобным же образом толстого румяного Вакха с сосудом в руке, другой же рукой он, качаясь, держится за Цереру со снопом колосьев в руках. Изображены там и грации, и пять путтов, которые, летя вниз, их приглашают, как бы намекая на изобилие даров, приносимых ими дому Удоне. А чтобы показать, что дом этот – друг и приют талантов, тревиджец изобразил с одной стороны Аполлона, а с другой – Палладу; работа эта была выполнена очень свежо и потому принесла Джироламо честь и пользу.

Он же написал образ для капеллы Мадонны в соборе Сан Петронио, соревнуясь с несколькими болонскими живописцами, как об этом будет рассказано в своем месте. И, проживая, таким образом, в Болонье, он написал там много картин, а в соборе Сан Петронио, в мраморной капелле св. Антония Падуанского, он написал маслом все истории его жития, в которых обнаружил бесспорно вкус, добросовестность, грацию и очень большую отделанность. В церкви Сан Сальваторе он написал образ Богоматери, поднимающейся по ступеням с несколькими святыми, и другой, на котором изображена Богоматерь, парящая в воздухе с несколькими детьми, а внизу св. Иероним и св. Екатерина, и который был поистине самой слабой из его работ, находящихся в Болонье. В Болонье же над одним порталом он написал фреской Распятого, Богоматерь и св. Иоанна, получивших величайшее одобрение. В болонской церкви Сан Доменико он написал маслом Мадонну с несколькими святыми, лучшую из своих работ, находящуюся близ хора, где поднимаются к раке св. Доминика; там же изображен и заказавший ее жертвователь. Равным образом он написал красками картину для графа Джованни Баттисты Бентивольи по принадлежавшему ему картону с историей волхвов, выполненному рукой сиенца Бальдассаре; он завершил ее весьма удачно, несмотря на то, что там было более сотни фигур.

Равным образом в Болонье по домам и в церквах находятся и многие другие собственноручно написанные им картины: он расписал светотенью в Гальере стену дворца Теофанини и еще одну стену за домами Дольфи, по суждению художников признанную лучшей его работой в этом городе.

Приехав в Триент, он вместе с другими живописцами расписал дворец старого кардинала, чем завоевал величайшую славу, а по возвращении в Болонью продолжал начатые им работы.

Вышло так, что в Болонье было объявлено о том, что нужно написать образ для больницы делла Морте, и в соревновании было представлено много проектов как нарисованных, так и написанных. И так как большинство оказало предпочтение другим, кому по дружбе, а кому по заслугам, Джироламо остался ни причем и, считая, что ему оказана несправедливость, вскоре после этого уехал из Болоньи. Но оказалось, что чужая зависть принесла ему такое счастье, о каком он и не помышлял, так как, если бы он вышел на первое место, работа эта стала бы препятствием к тому благу, которое готовила ему благосклонная судьба. Дело в том, что некими покровительствовавшими ему друзьями он был приглашен в Англию и, будучи представлен королю Генриху уже не как живописец, а как инженер, он был принят к нему на службу.

Там он показал несколько образцов инженерных сооружений, устроенных им в подражание таковых же в Тоскане и в других частях Италии, и король этот, восхитившись ими, осыпал его наградами, назначил ему ежегодное содержание в четыреста скудо и предоставил ему возможность выстроить себе пристойный дом на личные королевские средства. Так Джироламо, вознесенный от крайних бедствий к величайшему величию, жил себе очень веселый и довольный, благодаря Бога и судьбу, приведших его в страну, где люди оказались так благосклонны к его талантам. Однако недолго суждено ему было вкушать счастье, столь необыкновенное, ибо, поскольку война между французами и англичанами все еще продолжалась, а Джироламо была поручена забота о всех бастионах и артиллерийских укреплениях, а также и о полевых заграждениях, случилось так, что в один прекрасный день, когда он устанавливал батареи вокруг города Булони в Пикардии, пролетевшая со страшной силой половина взорвавшейся пушки сорвала его с лошади и разорвала пополам. И так в один миг померкли и жизнь его, и мирские почести, и все его величие в 1544 году, когда ему исполнилось тридцать шесть лет.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ПОЛИДОРО ИЗ КАРАВАДЖО И МАТУРИНО ФЛОРЕНТИНЦА ЖИВОПИСЦЕВ

В последний Золотой век – ибо так мы вправе назвать счастливое время Льва X за талантливых его мужей и знатных художников – среди других, самых из них знатных, почетное место занял Полидоро из Караваджо в Ломбардии, который сделался живописцем не благодаря долгому учению, а был создан и рожден им самой природой. Приехав в Рим в то время, когда для Льва под руководством Рафаэля Урбинского строились Лоджии папского дворца, он подносил работавшим там каменщикам «лодочки» или, попросту говоря, банки с раствором, вплоть до достижения им восемнадцатилетнего возраста. Когда же Джованни из Удине начал расписывать Лоджии и по мере того как их строили и расписывали, устремления Полидоро и его склонность к живописи привели к тому, что он, приглядевшись к ходу и к приемам живописной работы, сблизился со всеми этими молодыми людьми, которые понимали в этом толк, и начал сам рисовать. Однако из всех остальных он выбрал себе товарища в лице флорентинца Матурино, работавшего тогда в папской капелле и почитавшегося отменнейшим рисовальщиком древностей. И вот, общаясь с ним, он так увлекся этим искусством, что через несколько месяцев стал делать вещи (что и было доказательством его таланта), поражавшие всех, кто знал его раньше в другом, прежнем его обличии.

По этой причине и поскольку строительство Лоджий все еще продолжалось, он смело начал работать с этими молодыми живописцами, обладавшими опытом и знаниями в живописи, и постиг это искусство столь божественно, что расстался с этой работой лишь после того, как стяжал себе в ней заслуженную славу самого прекрасного и самого благородного таланта из числа стольких, принимавших в ней участие. Любовь же Матурино к Полидоро и Полидоро к Матурино возрастала так, что порешили они вместе жить и вместе умереть, как братья и как настоящие товарищи. И, объединив волю, деньги и труд, они с общего согласия приступили к совместной работе. А так как в Риме все же было много таких, которые, обладая положением, заказами и известностью, добивались более живого и яркого колорита и были более удачливыми и более достойными заказов, чем они, то они начали призадумываться, поскольку Бальдассаре, сиенец, расписал кое-какие фасады светотенью, не последовать ли и им его примеру, придерживаясь и впредь этого образца, к тому времени уже принятого,

И потому начали они с одного фасада на Монтекавалло, насупротив церкви Сан Сильвестро вместе с Пеллегрино из Модены, подбодрившим их к тому, чтобы испытать, насколько они к этому привязаны, а потом принялись и за другой, что напротив боковых дверей церкви Сан Сальваторе дель Лауро, и подобным же образом написали они историю у боковых дверей церкви Минервы и еще одну, а именно фриз с морскими чудищами, выше церкви Сан Рокко, что на Рипетте. В таком же роде, не хуже других, они написали по всему Риму бесчисленное множество таких историй, о которых рассказывать здесь не стоит потому, что позднее они в этой области работали лучше.

Но вот, воодушевленные этим, начали они изучать римские древности, воспроизводя светотенью древние мраморы столь ревностно, что не осталось вазы, статуи, саркофага, барельефа цельных или разбитых, которые они не нарисовали бы и не использовали. И мысли их были направлены на это упорно и так страстно, что оба они восприняли древнюю манеру, столь сходную у обоих, что как души их были полны одним и тем же желанием, так и руки их выражали одинаковое умение. И хотя Матурино не был одарен природой в той же степени, как Полидоро, тем не менее общие наблюдения над стилем привели к тому, что где бы тот или другой ни приложили руку, одинаковыми у обоих казались и композиция, и выразительность, и манера.

На Пьяцца Капраника, как идти к Пьяцца Колонна, они написали на одном фасаде олицетворение богословских добродетелей, а над его окнами – отлично задуманный ими фриз, а именно одетую фигуру богини Ромы, Вера же, держащая в руке потир и причастие, была изображена покорившей все народы, которые к ней стекаются, принося ей свою дань; там и турки изничтожены вконец, и потому молния поражает гробницу Магомета, и все это заключается изречением Писания о том, что будет одна овчарня и один пастырь. В выдумке они поистине не имели себе равных, о чем свидетельствуют все их работы, где так много всяких нарядов, изысканных одеяний и обуви и всякого рода странных причуд, выполненных с безграничной и чудесной изобретательностью. Об этом же говорит и то обстоятельство, что их произведения постоянно срисовываются чужеземными живописцами и оба они тем самым, свойственными им прекрасной манерой и прекрасной легкостью, принесли искусству живописи больше пользы, чем все другие, взятые вместе, от Чимабуэ и до наших дней. Вот почему и раньше можно было видеть, да и сейчас мы видим, что во всем Риме все рисовальщики чаще обращаются к вещам Полидоро и Матурино, чем ко всякой другой современной живописи.

В Борго Нуово они отделали один фасад при помощи граффито и на Канто делла Паче еще один таким же способом, а неподалеку от этого, как идти к Парионе, они изобразили на фасаде дома Спиноли древние единоборства, как они проводились согласно обычаю, а также жертвоприношение и смерть Тарпеи. Близ Торрди Нона, как идти к мосту св. Ангела, можно видеть фасад малых размеров, на котором они изобразили триумф Камилла и древнее жертвоприношение. На улице, ведущей к статуе Понта, на одном фасаде прекраснейшим образом изображена ими история Перилла, как его сажают в сделанного им же бронзового быка; показаны там и усилия тех, кто сажает его в этого быка, и ужас тех, кто готовится к зрелищу смерти столь необычной, а кроме того, там сидит (как мне кажется) Фаларид, который с великолепнейшей властностью отдает приказание наказать слишком безжалостный талант того, кто изобрел новую жестокость для уничтожения людей с наибольшими для них страданиями. Там же прекраснейший фриз с детьми, изображенными под бронзу, и другими фигурами. Выше, на другой стене того же дома, там, где статуя, изображающая, как говорят, Понта в древнеримском одеянии, подобающем сенатору, можно видеть еще несколько ими же написанных историй. А на площади, где таможня, на фасаде, что рядом с церковью Сант Эустакио, они написали всякие сражения, а внутри церкви, как войдешь, по правую руку фигуры, написанные Полидоро, можно увидеть в небольшой капелле.

Они расписали также выше владений Фарнезе еще один фасад для семьи Чепперелли и еще один позади церкви Минервы, на улице, ведущей к Маддалени, на которых они изображали разные римские истории, и помимо других прекрасных вещей фриз под бронзу с шествующими в триумфе детьми, выполненный с величайшей грацией и красотой самой высокой. А на фасаде Добрых предсказаний, близ церкви Минервы, – несколько прекраснейших историй с Ромулом, а именно, как он опахивает плугом место для города и как над ним летают коршуны. Одеяния, выражения лиц и фигуры древних мужей воспроизведены там так, что они поистине кажутся живыми. И действительно, никто в этом искусстве никогда не обладал таким мастерством, таким рисунком, более прекрасной манерой, таким опытом и большей беглостью, и каждый художник всякий раз, как он это видит, настолько удивляется, что недоумевает, как могла природа в наш век показать нам свои чудеса через людей подобного рода.

Кроме того, и ниже Корте Савелла, на доме, купленном синьорой Констанцией, они изобразили похищение сабинянок: история эта являет в равной степени как стремление и жаждущих похитить, так и бегство и бедствия несчастных, которых уносят разные солдаты и на конях, и по-другому. И наблюдательность подобного рода проявляется не только здесь, но также, и притом в гораздо большей степени, в историях Муция и Горация и в бегстве Порсены, царя тосканского. В саду мессера Стефано даль Буфало, неподалеку от фонтана Треви, они выполнили прекраснейшие истории о парнасском источнике, где ими отлично написаны красками гротески и мелкие фигуры. Подобным же образом и в доме Бальдассино в приходе Сант Агостино выполняли они граффито и истории, а во дворе над окнами – несколько голов императоров.

В Монтекавалло, близ церкви Санта Агата, они расписали один фасад бесчисленным множеством разнообразных историй: например, как весталка Туция переносит в решете воду из Тибра в храм и как Клавдия ведет своим поясом корабль, а также смятение Камилла, когда Бренн взвешивает золото. А на другом фасаде, за углом, изображены Ромул с братом у сосцов волчицы и ужаснейший бой Горация, который один защищает вход на мост против тысячи мечей, а в это время позади него множество прекраснейших фигур в разных положениях с величайшей поспешностью ломают мост кирками. Изображен там и Муций Сцевола, который в присутствии Порсены сжигает свою собственную руку, которой он по ошибке убил слугу вместо царя, и мы видим в нем и презрение к царю, и жажду мести; в этом же доме они написали и много пейзажей.

Работая над фасадом церкви Сан Пьетро ин Винкола, они написали там св. Петра с крупными фигурами и нескольких пророков. Своею плодовитостью мастера эти приобрели повсеместно такую известность, что живопись их, доступная всеобщему обозрению и столь прекрасно ими исполненная, принесла им величайшую хвалу при жизни, а после их смерти, благодаря подражаниям, – безмерную вечную славу. За Пьяцца Навона, на той площади, где находится дворец Медичи, они также расписали один фасад, изобразив на нем триумф Павла Эмилия и многочисленные другие римские истории, а в приходе Сан Сильвестро на Монтекавалло они выполнили для фра Мариано кое-какие вещицы в доме и в саду, в церкви же расписали его капеллу и написали в цвете две истории из жития св. Марии Магдалины, где кустарники ландшафта написаны в высшей степени изящно и толково, ибо Полидоро и в самом деле изображал пейзажи, древесные кущи и скалы лучше любого другого живописца, и от него в искусстве и пошла та легкость, какую теперь в своих работах проявляют художники.

В то же время они в цвете отделывали многие помещения и писали фризы во многих римских домах фреской и темперой. Эти работы считали они пробными, так как цвету им никогда не удавалось придать ту красоту, какую они всегда придавали работам, написанным ими светотенью, под бронзу или терреттой, о чем и сейчас можно судить по дому, который принадлежал кардиналу Вольтеррскому, что у Торре Сангвинья, на фасаде которого они написали светотенью прекраснейшее обрамление, а внутри – несколько фигур в цвете, исполненных и отделанных настолько плохо, что первоначальный рисунок, которым они так хорошо владели, в них сбит. И это поражает тем более потому, что рядом находится герб папы Льва с обнаженными фигурами, выполненными рукой Джован Франческо Ветрайо, который создал бы величайшие произведения, если бы смерть не похитила его на середине его жизненного пути. Но это не излечило их о безумного их заблуждения, ибо они еще и в римской церкви Сант Агостино для алтаря семьи Мортелли написали красками несколько детей там, где Якопо Сансовино, в завершение работ, сделал мраморную Мадонну; и можно подумать, что дети эти вышли из-под рук не знаменитых мастеров, а увальней, только начавших свое обучение. И в то же время с той стороны, где алтарь покрыт пеленой, Полидоро выполнил небольшую историю с усопшим Христом и Мариями, вещь прекраснейшую, доказав этим, что светотень действительно гораздо более их дело, чем цвет.

Поэтому, возвратившись к привычному для них способу, они великолепнейшим образом расписали два фасада на Марсовом поле, изобразив на одном истории Анка Марция, а на другом – празднование сатурналий, справлявшееся на этом самом месте, со всеми парами и четверками лошадей, объезжающих обелиски. Истории эти признаны прекраснейшими, ибо рисунок и отличная их манера таковы, что те зрелища, ради показа которых они написаны, они изображают с величайшей выразительностью. На Канто делла Кьявика, как идти к Корте Савелла, они расписали фасад, произведение божественное, признанное самым прекрасным из всех прекрасных, когда-либо ими созданных, ибо помимо девушек, переходящих через Тибр, внизу у дверей они необыкновенно тщательно и искусно изобразили жертвоприношение, где показаны все орудия и все древние обычаи, которые обычно применялись и соблюдались при жертвоприношениях подобного рода.

Недалеко от Пьяцца дель Пополо, ниже церкви Сан Якопо дельи Инкурабили, они расписали признанный прекраснейшим фасад с историями Александра Великого, где были изображены бельведерские древности: Нил и Тибр. В приходе Сан Симеоне они расписали фасад для семейства Гадди, который поражает и удивляет видом изображенных на нем многочисленных разнообразных и прекрасных одеяний, множества древних шлемов, поясов, поножей, а также и кораблей, изящно украшенных изобилием всего того, что только может представить себе самое изысканное воображение. Память переполняется здесь бесчисленным множеством прекраснейших вещей: здесь показаны древние обычаи, мудрецы и красивейшие женщины; ведь изображены здесь и все виды древних жертвоприношений – именно так, как они совершались; а также войско, начиная от его посадки на суда и кончая самим сражением, – и все это с бесконечным разнообразием орудий и оружия, отделанных с таким изяществом и написанных с таким мастерством, что от обилия столь прекрасных выдумок разбегаются глаза.

Насупротив этого находится другой фасад поменьше, лучше которого по красоте и изобилию и не сделаешь. На его фризе – история Ниобеи, принимающей поклонение от людей, несущих ей дань, сосуды и всякого рода подарки, и это выражено настолько своеобразно, но искусно, талантливо и рельефно, что всего, конечно, и не перескажешь. Рядом изображены гнев Латоны и ужасная месть, учиненная ею над детьми непомерно возгордившейся Ниобеи, как то: как Феб убивает семь ее сыновей, а Диана – семь дочерей, с бесчисленным множеством бронзовых фигур, которые кажутся не написанными, а металлическими. А выше другие истории, где сосуды, будто сделанные из золота, а кроме того, столько всяких других причуд, что человеческий глаз и не смог бы представить себе ничего ни более прекрасное, ни более заманчивое, а если он увидит и разные этрусские шлемы, то и вовсе придет в замешательство от такого нагромождения и изобилия столь прекрасных и прихотливых придуманных ими затей. Работам этим подражало великое множество художников, работавших по той же части. Помимо этого они отделали и двор этого дома, а также и лоджию, расписанную мелкими гротесками, которые почитаются божественными. Одним словом, к чему бы они ни прикасались, они с бесконечным изяществом и красотой все доводили до высшего совершенства. И если бы я пожелал перечислить все их произведения, мне пришлось бы заполнить целую книгу деяниями только их двоих, ибо нет такого помещения, дворца, сада или виллы, где бы не было работ Полидоро и Матурино.

И вот, в то время как Рим, улыбаясь, украшал себя их трудами, а они ожидали награды за созданное ими в поте лица, судьба и зависть послали на Рим Бурбона, разгромившего город в 1527 году. И тогда было разорвано содружество не только Полидоро и Матурино, но и многих тысяч друзей и родственников, много лет проживших в Риме, питаясь тем же хлебом. Ибо Матурино бежал и вскоре после этого, вследствие невзгод, перенесенных им во время разгрома, умер, как говорят, в Риме от чумы и был погребен в церкви Сант Эустакио.

Полидоро же направил свой путь в Неаполь, но, прибыв туда, чуть не умер от голода, так как тамошние дворяне не проявляют особого любопытства к хорошей живописи. И тогда подрядился он работать на других живописцев и написал в главной капелле церкви Санта Мариа делле Грацие св. Петра; так он и помогал живописцам во многих их работах, больше для того, чтобы как-нибудь перебиться. Однако, так как о его способностях уже пошла молва, он для графа… (Пропуск в подлиннике) расписал темперой свод и стены, и работа эта была признана прекраснейшей. И равным образом расписал он для синьора… (Пропуск в подлиннике) светотенью двор и несколько лоджий, отличающихся большим обилием украшений и красотой и выполненных отменно.

А также в церкви Сант Анджело, что возле неаполитанского рыбного базара, он написал маслом на дереве небольшой образ с Богоматерью и несколькими обнаженными фигурами, изображающими тоскующие души. Вещь эта считается очень хорошей скорее по рисунку, чем по колориту. Там же для капеллы главного алтаря он написал в том же роде несколько картин с отдельными фигурами во весь рост.

И вот, живя в Неаполе и видя, как мало ценится его мастерство, он решил уехать от тех, кто больше считается с лошадью на скачках, чем с человеком, который своими руками заставляет написанные им фигуры казаться живыми. Потому, сев на корабль, он отправился в Мессину, где начал работать, так как нашел там больше к себе сочувствия и уважения, и, работая непрерывно, он приобрел хороший опыт и сноровку в колорите, а потому и создал там много произведений, рассеянных по разным местам; занимался он и архитектурой, проявив себя во многих сооружениях, им построенных.

Засим, когда Карл V возвращался после победы в Тунисе и проезжал через Мессину, Полидоро соорудил в честь его прекраснейшие триумфальные арки, чем заслужил известность и щедрое вознаграждение. Однако, так как он все время горел желанием снова повидать тот Рим, который всегда манит к себе и тех, кто в течение долгих лет пытал счастья в других странах, он напоследок написал на доске маслом Христа, несущего крест, прекраснейшего по качеству и по колориту, и там же он изобразил в большом числе сопровождающих его на смерть солдат, фарисеев, коней, женщин и детей, а впереди разбойников, твердо придерживаясь своего представления о том, как могла протекать подобного рода казнь; и казалось, что в превосходнейшей этой работе природа постаралась показать в последний раз, на что он был способен.

После этого он много раз собирался вырваться из этой страны, несмотря на то, что он был в ней на хорошем счету. Мешкал же он по причине одной женщины, которую любил много лет и которая задерживала его своими сладкими словами и ласками. Однако так велико было его стремление снова увидеть Рим и друзей, что, взяв из банка порядочную сумму своих денег, он окончательно решил уехать. Он продолжительное время держал при себе подмастерья из местных жителей, который питал большую любовь к деньгам Полидоро, чем к нему самому. Но пока тот держал деньги в банке, он никак не мог до них добраться и удрать с ними. Теперь же, воспылав злодейским и жестоким замыслом, решил он вместе с несколькими вовлеченными в заговор своими приятелями в ближайшую же ночь убить Полидоро спящим, а деньги поделить. И вот, когда тот крепко спал, видя первый свой сон, он напал на него вместе с сообщниками и удавил его веревкой. После этого они нанесли ему еще несколько ранений, и когда убедились в том, что он умер, отнесли его, чтобы не подумали на них, к дверям женщины, которую он любил, чтобы навести на мысль, что он убит ее родственниками или кем-нибудь другим из этого же дома. Но после того, как подмастерье выдал добрую долю денег негодяям, совершившим насилие столь гнусное, он затем выгнал их, а наутро отправился, обливаясь слезами, к одному графу, который был другом покойного мастера, и рассказал ему, что хозяина его убили. Однако, несмотря на то, что виновников совершенного преступления тщательно искали в продолжение многих дней, так ничего и не выяснили. И все же, поскольку ни природа, ни человеческая добродетель не мирится с ударами, наносимыми им рукою судьбы, они, по воле Господа, заставили одного человека, никак в этом не заинтересованного, заявить, что совершить убийство не мог никто, кроме самого этого подмастерья. И посему граф приказал скрутить ему руки и подвергнуть пыткам, но тот, не дождавшись муки, сознался в преступлении и был приговорен судом к повешению, сначала же его водили по улицам и терзали раскаленными щипцами, а в конце концов четвертовали.

Но этим не вернули жизнь Полидоро и живописи не был возвращен этот редкостный и стремительный талант, каких в течение уже стольких веков не бывало на свете. Ибо, если бы вместе с ним могли умереть и выдумка, и изящество, и смелость в образах искусства, то, конечно, и умерли бы и они. Как счастливы природа и талант, вложившие в тело человеческое дух настолько благородный, и как завистливы и в ненависти своей жестоки рок и судьба его, допустившие смерть столь необыкновенную.

И хотя они отняли у него жизнь, славу его они не отнимут у него никогда. Похороны его были весьма торжественными, и вся Мессина скорбела бесконечно, погребая его в кафедральном соборе в 1343 году.

Поистине многим обязаны художники Полидоро, обогатившему живопись великим изобилием всяких нарядов и необычайнейших и разнообразнейших украшений, а равным образом за то, что он создавал разного рода фигуры, а также животных, постройки, гротески и пейзажи настолько прекрасные, что после него им подражал всякий, кто старался быть таким же разносторонним. Однако, видя пример Полидоро, и удивляешься, и содрогаешься при виде непостоянства Фортуны и того, на что она способна, когда она тем людям, от которых этого никак нельзя было бы ожидать, позволяет достигнуть совершенства в каком-нибудь деле, и притом, к немалому огорчению тех, кто долгие годы понапрасну трудится над тем же искусством, – удивляешься, – говорю я, – при виде того, как она же приводит этих же людей после многих трудов и лишений к жалкому и несчастнейшему концу, и именно тогда, когда они надеялись насладиться наградой за свои мучения, и делает она это при ужасных и чудовищных обстоятельствах, когда сострадание забывается, добродетель оскорбляется, а благодеяния обращаются в невероятную и исключительную неблагодарность.

Итак, насколько живопись может похваляться доблестной жизнью Полидоро, настолько же он вправе пенять на Фортуну, которая если она некоторое время как будто ему и благоволила, то лишь для того, чтобы потом, когда он менее всего этого ожидал, привести его к жестокому концу.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ РОССО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Случается иной раз, что людей, преданных своему делу и отдающих ему все свои силы, вдруг, когда меньше всего можно было бы этого ожидать, превыше всякой меры и перед лицом всего мира превознесут и прославят, как это явно видно на примере Россо, флорентийского живописца, ибо труды, вложенные им в искусство живописи, не были оценены ни в Риме, ни во Флоренции теми, кто мог их вознаградить, и он лишь во Франции нашел того, кто по достоинству их признал, и причем в такой степени, что слава, которая выпала на долю Россо, способна была утолить жажду самого непомерного тщеславия, какое только могло бы возгореться в груди любого художника. Более высоких почестей, сана или степени не мог достичь он в своем положении, ибо столь великий король, как король Франции, ему благоволил и среди его собратьев по ремеслу ценил его превыше всякого другого. И поистине достоинства его были таковы, что, если бы судьба на них поскупилась, она нанесла бы этим ущерб величайший. В самом деле, не говоря о живописи, Россо был награжден прекраснейшей внешностью, речь его была изящной и строгой, он был отличнейшим музыкантом и наилучшим образом усвоил основы философии, но важнее всех его превосходнейших качеств было то, что в композиции своих фигур он всегда был весьма поэтичным, а в рисунке основательным и смелым, сочетая легкую манеру с потрясающей силой неожиданности, словом, сочетал фигуры великолепнейшим образом.

Он был превосходнейшим и необычным архитектором и, несмотря на то, что сам он был бедным, всегда обладал богатством и величием духа. И потому те, кто в своих живописных трудах будут придерживаться того пути, какого придерживался Россо, всегда будут прославлены так, как прославляются его работы, которые не имеют себе равных по смелости, выполнены без натуги и лишены того худосочия и той скуки, какими страдают произведения бесчисленного множества тех, кто старается ничто сделать чем-то.

В юности своей Россо срисовывал картоны Микеланджело и пожелал учиться только у немногих мастеров, оставаясь, однако, при твердых своих убеждениях, противоречивших их манере, как это видно по табернаклю в Мариньолле за флорентийскими воротами Сан Пьер Гаттолини, где для Пьеро Бартоли он написал фреской усопшего Христа и где он начал проявлять, насколько он мечтает о манере смелой и, более чем у других, величавой, но в то же время легкой и поражающей.

Когда Лоренцо Пуччи был папой Львом рукоположен в кардиналы, Россо, будучи еще безбородым юнцом, написал над дверями церкви сервитов Сан Себастьяно герб Пуччи с двумя фигурами, удивившими тогда художников, еще не ожидавших того, что из него вышло. После чего воодушевился он так, что, написав для мастера Якопо, брата-сервита, занимавшегося поэзией, образ Богоматери с поясным изображением св. евангелиста Иоанна, он по его же совету выполнил во дворе упомянутых сервитов рядом с Посещением Якопо из Понтормо Успение Богоматери, где на небе изобразил ангелов в виде обнаженных мальчиков, изящнейшим образом реющих в воздухе, ведя вокруг Богоматери хоровод и образуя в сокращении прекраснейшую линию очертаний.

И если бы и в колорите его была та художественная зрелость, какую он приобрел со временем, то другие истории, с которыми он сравнялся величием и качеством рисунка, он намного и превзошел бы. Апостолов он там слишком закутал в одежды, чересчур богатые, однако позы и головы некоторых из них более чем прекрасны.

Начальник больницы Санта Мариа Нуова заказал ему образ, но когда увидел его набросок, то ему, как человеку в искусстве малосведущему, все святые показались там дьяволами, ибо у Россо было обыкновение в своих набросках маслом придавать лицам выражение жестокости и отчаяния, в отделке же он это выражение смягчал и доделывал лица так, как полагалось. Поэтому тот образа от него не принял и убежал от него, крича, что его обманули.

Равным образом и над другими дверьми, ведущими во двор монастыря сервитов, он изобразил герб папы Льва с двумя мальчиками, ныне попорченный, в домах же горожан можно увидеть много его картин и портретов. По случаю приезда во Флоренцию папы Льва он воздвиг прекраснейшую арку на Канто деи Бискери. После этого для владельца Пьомбино он написал прекраснейший образ и для него же построил часовенку, а также и в Вольтерре выполнил прекраснейшее Снятие со креста.

А так как возросли и цена ему, и его известность, то в церкви Санта Спирито во Флоренции он написал образ для семьи Деи, заказавшей его ранее Рафаэлю Урбинскому, который его не выполнил, поглощенный заботами о работах, начатых им в Риме. Россо написал его с отменнейшей грацией, отличнейшим вкусом и живыми красками. Никому и в голову не придет, что есть произведение, обладающее большей силой и более прекрасное издали, чем этот образ, который за смелость в фигурах и необычность их поз, какой у других обычно уже больше не встретишь, почитался вещью из ряда вон выходящей, и хотя сначала люди его не так уж хвалили, но постепенно признали его достоинства и начали превозносить всячески, так как в слиянии красок большего сделать невозможно; и в самом деле – светлые тона, наложенные сверху там, куда свет бьет всего сильнее, переходят постепенно в менее светлые так слитно и так нежно, пока не дойдут до темных в искусно переданных падающих тенях, что фигуры выступают одна перед другой, поскольку переходы светотени выявляют соотношения их рельефов; и, наконец, столько во всей этой работе смелости, что она, можно сказать, задумана и выполнена с большим мастерством и вкусом, чем любая другая, когда-либо написанная даже самым толковым мастером.

В церкви Сан Лоренцо он написал для Карло Джинори Обручение Богоматери, признанное вещью прекраснейшей. И поистине в отношении легкости его письма не было никого, кто мог бы опытом и сноровкой не то что превзойти его, но хотя бы к нему приблизиться; ибо так нежны его краски и с такой грацией переливаются ткани одежды, что самая любовь, которую он вкладывал в свое искусство, неизменно вызывала похвалу и удивление величайшие. Взглянув на такую вещь, всякий признает, что все написанное мною истинная правда, причем и обнаженные тела отлично разобраны с учетом всех особенностей анатомии. Весьма изящны женщины в одеяниях странных и прихотливых, и надлежащее внимание уделял он равным образом и выражениям лиц, странных у стариков, нежных и приятных у женщин и детей. Он так был богат на выдумки, что на образах своих не оставлял никогда пустого места, и все он делал с такой легкостью и такой грацией, что диву даешься.

Еще одну картину написал он для Джованни Бандини с несколькими отменнейшими обнаженными фигурами в истории о Моисее, убивающем египтянина, где было

исполнение, достойное всяческого одобрения; картина эта, кажется, была отослана во Францию. Другую картину с Иаковом, которому женщины дают напиться у источника, ушедшую в Англию, написал он для Джованни Кавальканти. Она была признана божественной, ибо в ней были написаны с величайшим изяществом обнаженные тела и женщины, которых он всегда любил изображать в тонких платочках с заплетенными косами на голове и в закрытых на плечах одеждах.

Когда Россо выполнял эту работу, он жил в Борго деи Тинтори в доме, окна которого выходили в сад братьев святого Креста. Там он потешался обезьяной, ум у которой был скорее как у человека, нежели как у животного, и потому привязался к ней и полюбил ее, как самого себя; а так как она обладала удивительной сообразительностью, он заставлял ее оказывать ему много услуг. И вот случилось так, что животное это влюбилось в одного из его подмастерьев по имени Батистино, очень красивого с лица, и угадывало все его желания по знакам, которые Батистино ей делал. А перед задними комнатами, выходившими в монашеский сад, находилась пергола сторожа, вся увешанная крупнейшими гроздьями санколомбанского винограда; но так как от нее до окна было далеко, молодые люди начали посылать туда обезьяну, а потом на веревке вытаскивали животное с полными охапками винограда. Сторож заметил, как опустошается пергола, но не знал кем, подозревая мышей; он начал следить и, заметив, как спускается обезьяна Россо, рассвирепел и, схватив палку, чтобы ее отколотить, начал к ней подкрадываться на четвереньках. Обезьяна, поняв, что хоть беги, хоть стой, все одно, начала скакать и ломать перголу, а потом, решив броситься на монаха, схватила обеими лапами последние жерди, державшие перголу; но, так как монах все размахивал палкой, обезьяна перепугалась и с такой силой начала трясти перголу, что все жерди и палки вышли из пазов, и пергола вместе с обезьяной обрушилась на монаха, вопившего «помогите». Батистино и другие потянули за веревку и благополучно втащили обезьяну в комнату. Монах же убрался восвояси, залез на свою террасу и начал говорить такие вещи, какие во время мессы не произносятся. Затеяв со злости недоброе, он отправился затем в управление Восьми, флорентийский магистрат, которого очень боялись.

Там он изложил свою жалобу, после чего был вызван Россо, и обезьяну за издевательство приговорили к ношению на заду гири, чтобы неповадно было прыгать по перголам. Так и пришлось Россо привязать к ней железный стержень с валиком, который держал ее так, что она могла ходить у себя дома, но не могла скакать по чужим домам, как раньше. Чувствуя мучения, к каким ее приговорили, обезьяна будто догадалась, что произошло это из-за монаха. И вот начала она каждый день упражняться, прыгая на задних ногах с места на место, а в передних держа гирю, причем часто отдыхала. И своей цели она добилась, ибо, оставшись однажды одна дома, она начала прыгать помаленьку с крыши на крышу в тот час, когда сторож пел на вечерне, и добралась до крыши его кельи. Там, отпустив гирю, она устроила на целые полчаса такие чудные танцы, что не осталось ни одной целой черепицы и ни одного неразбитого горшка и, возвратившись домой, она в течение трех дней слушала, как ругается сторож, мокший под дождем.

Закончив свои работы, Россо отправился вместе с Батистино и обезьяной в Рим, где его ожидали с величайшим нетерпением, ибо там кое-кто видел его рисунки, поистине дивные, так как Россо рисовал божественно и с большой тщательностью.

Там, в церкви Паче, повыше творений Рафаэля, он написал такие вещи, хуже каких не писал всю свою жизнь. Не могу себе и представить, отчего это могло произойти, разве только оттого, что приходилось замечать не только у него, но и у многих других, а именно по той причине (и кажется это чудом и тайной природы), что если кто меняет страну и местожительство, то будто меняет всю свою природу, способности, нрав и привычки настолько, что становится иной раз похожим не на самого себя, а на кого-то другого, ошалелого и сбитого с толку. Так могли подействовать и на Россо римский воздух и удивительные произведения архитектуры и скульптуры, которые он там увидел, а также живопись и статуи Микеланджело; может быть, они и внесли в него смятение: ведь они заставили и Бартоломео из Сан Марко, и Андреа дель Сарто бежать из Рима, не сделав там ничего.

Во всяком случае, какова бы ни была этому причина, хуже этого Россо никогда ничего не делал, и, как нарочно, находится это над творениями Рафаэля Урбинского.

Тогда же написал он своему другу, епископу Торнабуони, картину с усопшим Христом, которого поддерживают два ангела, находящуюся ныне у наследников монсиньора делла Каза; картина эта была отменнейшим его достижением. Для Бавьеры он в рисунках, которые затем отгравировал Якопо Каральо, изобразил всех богов, а именно, как Сатурн превращается в коня, и в особенности как Плутон похищает Прозерпину. Начал он набросок Усекновения главы св. Иоанна Крестителя, который находится ныне в церквушке, что на Пьяцца Сальвиати в Риме.

А в это время приключился разгром Рима, и несчастного Россо забрали немцы, которые обращались с ним ужасно: они не только раздели его и разули, но заставляли носить тяжести на загорбке и чистить чуть ли не одному целую лавку колбасника. И вот, натерпевшись от них всего, он с трудом добрался до Перуджи, где его принял очень ласково и одел с ног до головы живописец Доменико ди Парис, а он нарисовал ему картон для образа с волхвами, прекраснейшую вещь, которая у него и хранится. Там он оставался недолго, ибо прослышал, что в Борго возвратился епископ Торнабуони, также бежавший от разгрома, а так как тот был его ближайшим другом, он туда и направился.

В это время в Борго проживал живописец Рафаэлло из Колле, ученик Джулио Романо: у себя на родине он взял по сходной цене заказ от сообщества Баттутов на образ для церкви Санта Кроче, но, как человек добросердечный, отказался от него и передал его Россо, дабы и в том городе осталась какая-нибудь о нем память. Сообществу это не понравилось, но за него похлопотал епископ, и образ закончен был им. Он был помещен в Санта Кроче и создал ему известность, ибо изображенное на нем Снятие со креста вещь весьма редкостная: особый сумрак затмения солнца, наступившего во время кончины Христа, он передал красками с величайшей тщательностью.

После этого ему заказали образ в Читта ди Кастелло, но не успел он за него приняться, как во время грунтовки обрушилась крыша и все поломала; на него же напала такая зверская горячка, что он чуть не умер, и из Кастелло его перевезли в Борго. Вслед за этим недугом последовала перемежающаяся лихорадка, и он переехал в приход Санто Стефано подышать воздухом, а затем в Ареццо, где он нашел приют в доме Бенедетто Спадари, который через посредство аретинца Джованни Антонио Лапполи и всех многочисленных друзей и сородичей добился того, что ему было поручено расписать фреской свод в церкви Мадонны делле Лагриме, заказанный ранее живописцу Никколо Соджи, и заказ этот на сумму в триста скудо золотом дал ему возможность оставить о себе память в этом городе. Россо принялся за картоны в помещении, отведенном ему в местности, именовавшейся Мурелло, и там он закончил их четыре.

На одном он изобразил прародителей, привязанных к дереву грехопадения, и Богоматерь, изымающую из уст их грех в виде яблока, под ногами же у нее змею, а в воздухе обнаженных Феба и Диану (чтобы показать, что Богоматерь облечена солнцем и луной). На другом – ковчег Завета, несомый Моисеем, изображен под видом Богоматери, окруженной пятью Добродетелями. На следующем – трон Соломона, опять-таки изображен под видом Богоматери, которой приносят обеты, что обозначает, что к ней прибегают, прося милости; были там и другие странные вещи, придуманные мессером Джованни Полластрой, аретинским каноником и другом Россо, в угоду которому Россо сделал прекраснейшую модель всей работы, находящуюся в настоящее время в нашем доме в Ареццо.

Набросал он для этой же вещи рисунок с обнаженными телами, произведение исключительное, и прямо-таки грех, что осталось оно незаконченным, ибо если бы он взялся за дело и написал маслом то, что собирался писать фреской, это было бы поистине чудом. Но он никогда не любил писать фреской, и поэтому он все тянул, изготовляя картоны, и затянул настолько, что роспись так и не была сделана, а чтобы закончить работу, ее поручили Рафаэлло из Борго или кому другому. В то же самое время, будучи человеком любезным, он сделал в Ареццо и в окрестностях много рисунков для живописных и архитектурных работ, как, например, рисунок часовни, что на углу той площади, где ныне Святой Лик, для ректоров братства, для которых им уже был сделан набросок образа, заказанного ему для того же места, с Богоматерью, одевающей народ своим покровом. Этот набросок неосуществленного образа находится в нашей Книге вместе со многими другими прекраснейшими собственноручными его рисунками.

Возвратимся, однако, к работе, которую он должен был сделать для церкви Мадонны делле Лагриме, поручителем за которую был аретинец Джованни Антонио Лапполи, его преданнейший друг, всякого рода услугами проявивший свое к нему расположение. Дело в том, что когда в 1530 году происходила осада Флоренции и аретинцам из-за недомыслия Папо Альтовити была предоставлена свобода, они напали на цитадель и разрушили ее до основания. А так как народ этот терпеть не мог флорентинцев, Россо, опасаясь их, отправился в Борго Сан Сеполькро, оставив картоны и рисунки для этой работы под замком в цитадели. Заказчики его в Кастелло требовали, чтобы он закончил образ, но ему из-за бед, им перенесенных, не захотелось туда возвращаться, и закончил он этот образ в Борго и так и не доставил им удовольствия когда-либо его увидеть. На нем он написал людей и парящего в воздухе Христа, которому поклоняются четыре фигуры, и изобразил мавров, цыган и самые необычайные вещи на свете. И кроме фигур, совершенных по качеству, композиция эта содержит все что угодно, только не то, что ожидали от него заказчики.

В то же самое время, когда он этим занимался, он выкапывал в епископстве, где он жил, покойников и прекраснейшим образом анатомировал их. И поистине Россо в области искусства был человеком ученейшим и не пропускал и нескольких дней, чтобы не нарисовать какой-нибудь обнаженной натуры.

Между тем, так как ему всегда хотелось закончить жизнь во Франции и разделаться, как он говорил, с той нуждой и бедностью, в которых пребывают люди, работающие в Тоскане и вообще у себя на родине, он решил уехать и, нарочно изучив латынь, чтобы показаться более опытным во всякого рода вещах и человеком всесторонним, он получил возможность намного ускорить свой отъезд. А именно, был он в святой четверг на ранней вечерне в церкви с одним аретинским юношей, своим учеником, и когда, как говорится в Писании, наступила тьма, мальчик начал при помощи горящей свечки и греческой смолы производить всякие вспышки пламени, а священники начали его ругать и немного даже побили. Когда же это увидел сидевший рядом Россо, он, рассердившись, полез на священника, почему поднялся шум, и, так как никто не понимал, в чем дело, бедному Россо, вступившему в рукопашную с попами, начали угрожать шпагами так, что ему пришлось обратиться в бегство и он проворно укрылся в своей комнате, прежде чем успели его догнать и с ним расправиться.

Однако он считал себя этим опозоренным, а так как образ для Кастелло он уже закончил, он, не заботясь об аретинской работе и убытке, который причиняет своему поручителю Джоан Антонио, ибо получил за нее более полутораста скудо, он в ту же ночь уехал и через Пезаро направился в Венецию. Там он остановился у мессера Пьетро Аретино и на листе, который впоследствии был отпечатан, нарисовал для него Марса, спящего с Венерой, и амуров, и граций, которые его раздели и уносят его доспехи.

Из Венеции он отправился во Францию, где флорентийская колония приняла его весьма радушно. Там он написал несколько картин, которые попали затем в галерею Фонтенбло, и подарил их королю Франциску, которому они чрезвычайно понравились, а еще больше внешность, разговор и манеры Россо, который был высокого роста, рыжеволосым в соответствии со своим прозвищем и во всем своем поведении человеком серьезным, осмотрительным и весьма разумным.

И вот король тотчас же назначил ему содержание в четыреста скудо и подарил ему дом в Париже, в котором тот жил мало, так как большую часть времени проводил в Фонтенбло, где у него были свои покои и где он жил по-барски. Он был назначен главным начальником всех строений и всех живописных и других работ по украшению этого места, где Россо первым делом начал строительство галереи над нижним двором, перекрытой не сводом, а деревянным потолком с очень красивыми кессонами. А все боковые стены он сплошь отделал причудливыми невиданными лепными узорами и разными резными карнизами с поддерживающими их фигурами натуральной величины на выступах, а под карнизами между поддержками все было украшено богатейшими лепными и живописными гирляндами с прекраснейшими плодами и всякого рода зеленью. После чего в большом простенке были написаны фреской и, если я только как следует разобрался по его рисункам, около двадцати четырех историй, каждая с деяниями Александра Великого, причем все упомянутые мною рисунки были исполнены им акварелью и светотенью.

По обоим торцам этой галереи находятся две картины, собственноручно им нарисованные и написанные маслом с таким совершенством, что лучшего в живописи, пожалуй, и не увидишь. На одной из них – Вакх и Венера, написанные с дивным искусством и со вкусом; Вакх – обнаженный юноша, такой нежный, мягкий и сладостный, что кажется, будто он сделан из настоящей и осязаемой плоти, не написанный, а живой; а вокруг него изображены разные сосуды – золотые, серебряные, хрустальные и из различных драгоценных камней, такие причудливые и необыкновенные, что перед этой работой, изобилующей столькими выдумками, каждый останавливался пораженный. Есть там, между прочим, сатир, приподнимающий край полога, с головой дивной красоты при странном козлином выражении лица, а главное – кажется, что он смеется вне себя от радости при виде такого красивого юноши. Есть там и мальчик верхом на великолепнейшем медведе и множество других изящных и красивых околичностей. На другой картине – Купидон и Венера и другие прекрасные фигуры. Однако величайшее старание Россо приложил к фигуре Купидона, изобразив мальчика двенадцати лет, рослого и с формами более крупными, чем соответствует этому возрасту, и во всех мелочах прекраснейшего.

Когда работы эти увидел король, они чрезвычайно ему понравились, и благосклонность его к Россо превзошла всякие пределы, и не прошло много времени, как он пожаловал ему каноникат в Сан Шапель при соборе Парижской Богоматери и столько всяких других доходов и поступлений, что Россо с большим числом слуг и лошадей жил по-барски и устраивал пиры и необыкновенные приемы для всех своих друзей и знакомых, в особенности же для приезжих итальянцев.

После этого он устроил еще одну залу, названную павильоном, ибо она, будучи расположена над вторым этажом верхних помещений, оказалась самой верхней из всех и имеет вид павильона. Помещение это он украсил от пола и до потолочных балок разнообразной лепниной и круглыми фигурами, расположенными на равном расстоянии друг от друга, а также путтами, гирляндами и разного рода животными, а в каждом из полей, на которые поярусно была расчленена стена, фреской была написана сидящая фигура, а фигур этих было столько, что в них оказались изображенными все древние языческие боги и богини, наверху же над окнами проходит богатейший фриз, весь украшенный лепниной, но без росписей. Кроме того, он во многих комнатах, банях и других помещениях создал бесчисленное множество лепных и живописных произведений, из которых особенно красивые и изящные зарисованы и напечатаны. Нет числа также и рисункам, сделанным Россо для солонок, ваз, кувшинов и других причуд и выполненным затем по повелению короля из серебра, а было их столько, что всех их не перечислить. Достаточно сказать, что он сделал рисунки для всей посуды одной из горок короля, а также для лошадиных попон, маскарадов и торжественных шествий и для всяких вещей, какие только можно вообразить, и все это с такими причудливыми и необычайными выдумками, что лучше сделать было невозможно.

Когда в 1540 году император Карл V, отдав себя под покровительство короля Франциска, прибыл во Францию, имея с собой не более двенадцати человек, половину всех украшений, приготовленных королем в Фонтенбло, дабы почтить столь великого государя, сделал Россо, а вторую половину – болонец Приматиччо. Однако сделанные Россо арки, колоссы и тому подобные вещи были, как тогда говорили, самыми изумительными из всех, какие когда-либо до тех пор воздвигались другими. Но большая часть помещений, устроенных Россо в упоминавшемся Фонтенбло, была уничтожена после его смерти названным Приматиччо, построившим там более обширное здание.

Вместе с Россо вышеописанные лепные и скульптурные работы выполняли и ценились им выше всех остальных флорентинец Лоренцо Нальдини, мастер Франциск из Орлеана, мастер Симон из Парижа и мастер Клавдий, также парижанин, мастер Лаврентий, пикардиец, и многие другие. Но лучше всех был Доменико дель Барбьери, живописец, превосходный мастер-лепщик и исключительный рисовальщик, гравировальные работы которого можно причислить к лучшим из тех, что находятся в обращении.

Живописцами же, привлекавшимися им для названных работ в Фонтенбло, были Лука Пенни, брат Джован Франческо, прозванного Фатторе, который был учеником Рафаэля Урбинского, Леонард, фламандец, очень стоящий живописец, отлично передававший в цвете рисунки Россо, флорентинец Бартоломео Миньоти, Франческо Каччанимичи и Джованбаттиста из Баньякавалло; эти последние состояли у него на службе, в то время как Франческо Приматиччо по приказу короля ездил в Рим формовать Лаокоона, Аполлона и много других редкостных древностей для их отливки из бронзы.

Умолчу о резчиках, мастерах-краснодеревщиках и бесчисленном множестве других, услугами которых в этих работах пользовался Россо, ибо говорить обо всех не приходится, несмотря на то, что работы многих из них достойны похвалы немалой.

Помимо названных работ Россо собственноручно выполнил св. Михаила, вещь редкостную, а для коннетабля написал образ с усопшим Христом; эта редкостная вещь находится в одном из поместий коннетабля, именуемом Севан, а, кроме того, для короля выполнял он редкостнейшие миниатюры.

Тогда же он подготовил книгу по анатомии для напечатания ее во Франции, некоторые собственноручные образцы из которой находятся в нашей Книге рисунков. Среди его вещей после его смерти были найдены два прекраснейших картона, на одном из которых изображена Леда, и вещь эта исключительная, а на другом – Тибуртинская сивилла, показывающая императору Октавиану Богоматерь во славе с младенцем Христом на руках, и здесь он изобразил короля Франциска, королеву, телохранителей и народ с таким количеством фигур и так отменно, что можно поистине сказать – это было одной из прекраснейших вещей, когда-либо выполненных Россо, который за эти работы и многие другие, нам неизвестные, настолько угодил королю, что, как оказалось, незадолго до смерти доходы его превышали тысячу скудо, не считая выручек за работы, которые были огромнейшими.

Так что жил он уже не как живописец, а, скорее, как князь, держал многочисленных слуг и лошадей, дом его был переполнен коврами, серебром и другими ценными вещами и утварью, и так это было до тех пор, пока судьба, которая не позволяет никогда, за самыми лишь редчайшими исключениями, тому, кто слишком на нее полагается, долго занимать высокое положение, судила и ему закончить плохо и самым странным на свете способом. Дело в том, что с ним общался как свой и близкий человек флорентинец Франческо ди Пеллегрино, который был любителем живописи и ближайшим другом Россо. И вот украли как-то у Россо несколько сот дукатов, и, не имея подозрения ни на кого другого, кроме как на названного Франческо, Россо отдал его под суд, где его сильно мучили пристрастными допросами. Но так как тот чувствовал себя невинным и говорил только правду, то его в конце концов отпустили. И, движимый справедливым негодованием, он волей-неволей затаил обиду на Россо за позорное обвинение, ложно ему предъявленное, и, подав на него жалобу за клевету, довел его до того, что Россо, не будучи в состоянии ни защититься, ни чем-либо себе помочь, очутился в очень скверном положении; ибо понял, что он не только ложно опозорил друга, но и запятнал собственную честь, и что отречение от собственных слов или другой какой позорный образ действий все равно изобличил бы его как человека дурного и бесчестного. И потому, считая, что лучше самому с собой покончить, чем быть покаранным другими, он к такому решению и пришел.

Однажды, когда король находился в Фонтенбло, Россо послал одного местного жителя в Париж за неким ядовитейшим раствором под предлогом, что он ему нужен для составления красок и лаков; действительным же его намерением было отравиться. Когда посланный ехал обратно, то только оттого (такой злой был яд), что держал большой палец на горлышке сосуда, тщательно закупоренного воском, он чуть не остался без пальца, который сожгли и почти что съели смертоносные свойства этого яда, погубившего вскоре после этого и Россо. Ибо, находясь в полнейшем здравии, он принял его, чтобы лишить себя жизни, с которой по прошествии нескольких часов и расстался.

Новость эта была доложена королю и огорчила его бесконечно, ибо он считал, что со смертью Россо он лишился самого превосходного художника своего времени. Но, дабы не страдала работа, он поручил ее продолжение болонцу Франческо Приматиччо, который уже в свое время расписал для него помещение одного каноника.

Умер Россо в 1541 году, оставив по себе великую тоску у друзей и художников, которым он показал, чего может достичь на службе у государя человек разносторонний и во всем своем поведении воспитанный и учтивый, каким он и был, и по многим причинам заслужил он восхищение как мастер поистине превосходнейший.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ БАРТОЛОМЕО ИЗ БАНЬЯКАВАЛЛО И ДРУГИХ ЖИВОПИСЦЕВ ИЗ РОМАНЬИ

Нельзя отрицать, что стремление к славе, этой конечной цели всякого соревнования в искусствах, обычно считается, как мы это и видим, уже само по себе похвальным, однако стоит только соревнующемуся загордиться и зазнаться, распаляя в себе самомнение, как тотчас же мы замечаем, что сама доблесть, им искомая, начинает, подобно дыму или туману, рассеиваться у нас на глазах, ибо плохо сможет расти и совершенствоваться тот, кто не сознает собственных недостатков и не считается с чужими успехами. Да и в самом деле, лучше сбываются надежды учеников робких, которые под покровом скромной жизни почитают творения редкостных мастеров и со всяческим старанием им подражают, чем надежды тех, голова которых полна гордости и дыма, как это было у живописцев Бартоломео из Баньякавалло, Амико из Болоньи, Джироламо из Котиньуолы и Инноченцио из Имолы. Действительно, пребывая в Болонье в одно и то же время, они возымели друг к другу такую зависть, что большей и вообразить невозможно. Мало того, гордость и тщеславие, не основанные на доблести, сбили их с истинного пути, ведущего к вечности тех, кто борется за то, чтобы хорошо работать, а не ради соперничества. Это и послужило причиной тому, что они не довели заложенные в них добрые начала до того конечного совершенства, которое от них ожидали, так как, вообразив себя мастерами, они слишком далеко отклонились от пути добра.

Бартоломео из Баньякавалло во времена Рафаэля приехал в Рим, дабы достичь своими творениями того совершенства, которое он мнил для себя доступным, а так как еще в юные годы он прославился в Болонье, где на него возлагались большие надежды, он получил заказ на роспись в римской церкви делла Паче, в первой капелле, находящейся направо от входа в церковь, что над капеллой Бальдассаре Перуцци, сиенца. Однако, убедившись, что все то, на что он считал себя способным, ему не удалось, он воротился в Болонью, где и он, и названные выше живописцы, соревнуясь друг с другом, написали в Сан Петронио каждый по истории из жизни Христа и Богоматери в капелле Мадонны, что у входных дверей главного фасада, по правую руку как войдешь в церковь. Мы сейчас видим, что по качеству его соперники один от другого мало чем отличались, и потому не удивительно, что в этой росписи Бартоломео прославился как живописец, обладавший более уверенной и мягкой манерой. Действительно, в истории мастера Амико было много странностей, ибо он в Воскресении Христовом изобразил странников в вывороченных и скорченных положениях, а многих воинов раздавленными навалившейся на них надгробной плитою. Тем не менее, поскольку история Бартоломео была более цельной по рисунку и по колориту, художники и хвалили ее больше других, и по этой причине он вступил затем в содружество с Бьяджо, болонцем, человеком в искусстве более опытным, чем способным, и они работали вместе для братьев-скопетинцев в монастыре Сан Сальваторе, где расписали трапезную частично фреской, частично же посуху, изобразив там Христа, насыщающего пятью хлебами и двумя рыбами пять тысяч человек. А на стене библиотеки они написали Диспут св. Августина, где весьма толково изобразили перспективу.

Мастера эти, видевшие творения Рафаэля и работавшие с ним, восприняли от него нечто такое, что в целом все как будто и должно было получиться, однако, говоря по правде, до тех особых тонкостей, какие должны быть в искусстве, они и не дошли. Но так как в Болонье в те времена живописцев, знавших больше их, не было, то правители и народ этого города считали их лучшими мастерами Италии.

Рукой Бартоломео выполнены фреской несколько тондо под сводом дворца Подесты, а в церкви Сан Витале, что насупротив палаццо Фантуцци, – Посещение св. Елизаветы, у сервитов же болонских вокруг Благовещения, написанного на дереве маслом, несколько святых написал фреской Инноченцио из Имолы. А в церкви Сан Микеле ин Боско Бартоломео расписал фреской капеллу того самого Рамаццотто, который возглавлял партию в Романье. Он же написал фреской в одной из капелл церкви Санто Стефано двух святых с несколькими очень красивыми летящими путтами, а в церкви Сан Якопо для мессера Аннибале дель Корелло капеллу, где изобразил Обрезание Господа нашего со многими фигурами, в верхнем же полутондо он написал Авраама, приносящего сына в жертву Богу, и в этой работе он действительно обнаружил хорошее знание дела и хорошую манеру. За Болоньей в церкви Мизерикордиа он написал на небольшой доске темперой Богоматерь с несколькими святыми, в самом же городе много картин и других работ, находящихся в разных руках, И по правде говоря, жил и работал он добротно и более чем благоразумно, и рисунок, и выдумка были у него лучше, чем у других, как это видно и в нашей Книге по рисунку, на котором младенец Иисус ведет спор с книжниками в храме, изображенном очень хорошо и с толком.

В конце концов завершил он жизнь свою пятидесяти восьми лет, сопровождаемый постоянной завистью болонца Амико, человека прихотливого и со странностями, и столь же сумасбродны, если можно так сказать, и прихотливы его фигуры, которые он писал по всей Италии и в особенности в Болонье, где он провел большую часть жизни. И по правде сказать, если бы многочисленные его труды и рисунки были выношены им на истинном пути, а не как попало, он, быть может, превзошел бы многих из тех, кого мы почитаем людьми редкостными и стоящими. Но, с другой стороны, плодовитость его имела то преимущество, что среди многочисленных его работ нельзя не разыскать кое-каких хороших и достойных похвалы. Такова, среди бесчисленного множества им сделанного, стена, расписанная светотенью на Пьяцца де Марсильи, где много историй в рамках и где фриз с дерущимися зверями выполнен так смело и так хорошо, что его, пожалуй, можно причислить к лучшим вещам, когда-либо им написанным. У ворот Сан Маммоло он расписал еще одну стенку, а в церкви Сан Сальваторе фриз вокруг главной капеллы настолько необычен и сумасброден, что рассмешит и того, кому хочется плакать. В общем же нет в Болонье церкви и улицы, где бы он чего-нибудь не напачкал.

Писал он много и в Риме, а в Лукке в Сан Фриано он расписал одну из капелл странными и причудливыми фантазиями; однако кое-что там стоит и похвалить, как, например, историю о Кресте и некоторые истории из жития св. Августина, где изображено множество знатных лиц этого города. И говоря по правде, это одна из лучших работ фреской, когда-либо написанных красками мастером Амико. Заслуживают похвалы и в церкви Сан Якопо в Болонье на алтаре св. Николая некоторые истории из жизни этого святого, а также нижний фриз с перспективами. Когда император Карл V посетил Болонью, Амико соорудил у входа во дворец триумфальную арку, рельефные статуи на которой сделал Альфонсо Ломбарди.

Что Амико обладал большим опытом, чем кто-либо другой, не удивительно, ибо говорят, что он, будучи человеком не от мира сего и ни на кого не похожим, исходил всю Италию, зарисовывая и копируя любую живопись или скульптуру, как хорошую, так и плохую, благодаря чему он набил себе руку и на выдумки, а если он мог заполучить что-нибудь для себя полезное, он охотно за это брался, но затем это портил, чтобы никто другой не мог этим воспользоваться. Все эти занятия и довели его до манеры, столь странной и сумасбродной.

Наконец, состарившись и дожив до семидесятилетнего возраста, он, то ли от искусства, то ли от своего нескладного образа жизни, впал в самое дикое безумие, над чем мессер Франческо Гвиччардини, благороднейший флорентинец и правдивейший описатель истории своего времени, управлявший тогда Болоньей, вместе со всем городом немало потешался. Тем не менее некоторые полагают, что безумие это сочеталось у него с хитростью, ибо, продав некоторые свои владения за малую цену, он находился в безумии и в самой крайней нужде, придя в себя, пожелал получить их обратно и на определенных условиях, и действительно их получил, ссылаясь на то, что продавал их, когда был не в себе. Но так как это могло быть и по-другому, я не стану утверждать, что это было именно так, и скажу лишь, что именно так мне неоднократно об этом рассказывали.

Он занимался скульптурой и высек из мрамора, как умел, в церкви Сан Петронио по правую руку, как войдешь в церковь, усопшего Христа на руках у Никодима, в той же манере, как и его картины. Амико писал сразу обеими руками, держа в одной руке кисть для светлых красок, а в другой – для темных, но особенно красив и смешон он был, когда стоял, унизав весь свой пояс кругом горшочками со смешанными красками, так что похож был на дьявола св. Макария со всеми его склянками. А когда он работал с очками на носу, он мог бы и камень рассмешить, в особенности если начинал трепать языком, ибо болтал он за двадцатерых, и когда рассказывал истории самые невероятные, смех был, да и только. И следует сказать по правде, что ни об одном человеке он никогда не говорил ничего хорошего, какими бы добродетелями или талантами тот ни обладал, каковы бы ни были достоинства, дарованные ему природой или судьбой. И, как было уже сказано, он так любил болтать и рассказывать всякие небылицы, что, когда как-то вечером, когда звонили к вечерне, он встретил одного болонского живописца, покупавшего на площади капусту, бедняга никак не мог от него отвязаться, и Амико со своими сплетнями продержал его, занимая приятными разговорами, под лоджией Подесты до самого утра, пока не сказал живописцу: «Иди же, вари свою капусту, время идет».

Он наделал бессчетное множество и других глупостей и шуток, о которых поминать не буду, так как пора уже рассказать кое-что и о Джироламо из Котиньуолы, написавшем в Болонье много картин и портретов с натуры, среди которых два в доме Виначчи хороши отменно. Он написал мертвым монсиньора де Фуа, погибшего в битве при Равенне, а немного спустя написал портрет Массимилиано Сфорцы. Он написал получивший большое одобрение образ в церкви Сан Джузеппе, а в церкви Сан Микеле ин Боско в капелле св. Бенедикта маслом на дереве образ, послуживший поводом к тому, что он совместно с болонцем Бьяджо написал в этой церкви все истории, которые они готовили фреской и отделали посуху и в которых видна опытность, как об этом говорилось при описании манеры Бьяджо.

Тот же Джироламо написал образ для церкви Санта Коломба в Римини в соревновании с Бенедетто из Феррары и Латтанцио, на котором он изобразил св. Лючию скорее сладострастной, чем прекрасной, а в главной абсиде – Венчание Богоматери с двенадцатью апостолами и четырьмя евангелистами, с головами такими большими и уродливыми, что совестно взглянуть. После этого он возвратился в Болонью, но пробыл там недолго и отправился в Рим, где он написал с натуры многих синьоров, в частности папу Павла III. Увидев, однако, что место это не для него и что среди стольких знатнейших живописцев ни чести, ни пользы, ни известности не приобретешь, он направился в Неаполь, где нашел некоторых своих друзей, которые ему покровительствовали, и в особенности мессер Томмазо Камби, флорентийский купец, большой любитель древних мраморов и живописи, предоставивший ему все, в чем он нуждается. И потому принялся он за работу и в монастыре Монте Оливето написал маслом на дереве образ с волхвами для капеллы некоего мессера Антонелло, епископа, не знаю какой местности, а в церкви Сант Аньелло – другой образ маслом с Богоматерью, св. Павлом и св. Иоанном Крестителем; а для многих синьоров он написал их портреты с натуры. А так как, прожив жизнь в бедности, он все старался нажить деньги, а лет ему было уже немало, то по прошествии недолгого времени, когда делать ему в Неаполе было уже почти нечего, он вернулся в Рим. Когда же некоторые из его друзей прослышали, что он скопил некоторые деньжонки, они его уговорили жениться для устройства личной жизни. И вот, поверив, что это ему пойдет на пользу, он так дал себя окрутить, что они для своей цели подсунули ему под бок в качестве жены шлюху, которую они для себя содержали. Повенчавшись и проведя с ней ночь, бедный старик догадался, в чем дело, и так это его огорчило, что, не прожив и несколько недель, он от этого помер на 69-м году своей жизни.

Кое-что скажу я теперь и об Инноченцио из Имолы. Много лет он работал во Флоренции с Мариотто Альбертинелли, после чего возвратился в Имолу и выполнил в этом городе много работ. Однако в конце концов по настояниям графа Джованбаттисты Бентивольи он переехал на жительство в Болонью, где к первым его работам относится копия картины Рафаэля Урбинского, выполненной ранее для синьора Лионелло да Карпи. Для монахов же Сан Микеле ин Боско он написал в капитуле фреской Успение Богоматери и Воскресение Христово; работа эта выполнена несомненно с величайшей тщательностью и очень чисто. Для той же церкви он написал образ главного алтаря, верхняя часть которого выполнена в хорошей манере. Для болонских сервитов он написал на дереве Благовещение, а в церкви Сан Сальвадоре – Распятие, а также много картин и других живописных работ по всему городу. В Виоле для кардинала Ивреа он расписал фреской три лоджии, а именно в каждой из них написал красками по две истории по рисункам других живописцев, но весьма тщательно. В церкви Сан Якопо он расписал фреской одну из капелл и написал маслом образ для мадонны Беноцци, и выполнил это вполне толково. Помимо многих других он написал также портрет кардинала Франческо Алидозио, который я видел в Имоле, вместе с портретом кардинала Бернардино Карниале, и оба они очень хороши.

Был Инноченцио человеком очень скромным и добрым и потому всегда избегал общения и разговоров с болонскими живописцами, отличающимися как раз обратными свойствами. А так как трудился он свыше сил своих, то, заболев пятидесяти шести лет заразной горячкой, оказался настолько изнуренным и слабым, что в несколько дней она его погубила. И потому-то осталась незавершенной и едва-едва лишь начатой работа, за которую он взялся вне Болоньи и которую благополучно завершил болонский живописец Просперо Фонтана, следуя указаниям, полученным от Инноченцио перед смертью.

Работы всех вышеназванных живописцев относятся к 1506-1542 годам, и в нашей Книге есть рисунки каждого из них.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРАНЧАБИДЖО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Трудности, которые переносишь в жизни, дабы встать на ноги и одолеть нужду не только свою, но и своих близких, приводят к тому, что кажутся сладчайшими иной раз и пот лица, и невзгоды. И, питаясь этим, иной так насыщает дух свой, что и небесной благодати, взирающей на обратившихся к доброй жизни и наилучшим нравам и проявивших любовь к наукам, приходится в силу благосклонности ее к талантам оказывать таким милость и благоволение, как она, поистине, оказала их и флорентийскому живописцу Франче, вступившему на правильный и наилучший путь искусства. Он занимался им не столько из стремления к славе, сколько для того, чтобы помочь бедным своим родителям, и, будучи сыном самых скромных ремесленников, людей низкого состояния, неизменно старался подняться из этого положения, к чему его немало подстегивало соревнование с Андреа дель Сарто, тогдашним его товарищем, с кем он долгое время делил и мастерскую, и жизнь живописца, жизнь, благодаря которой они, воздействуя друг на друга, искусство живописи обогатили многим.

Начала искусства Франча постиг в юности, прожив несколько месяцев с Мариотто Альбертинелли и, так как он проявлял большую склонность к перспективе и из любви к ней постоянно ею занимался, он в молодые свои годы почитался во Флоренции мастером своего дела. Его первыми работами были в Сан Бранкацио, церкви, насупротив которой он проживал, исполненный фреской св. Бернард, а в капелле Ручеллаи на одном из столбов написанная также фреской св. Екатерина Сиенская, каковые и послужили образцом добрых его качеств, обнаруженных им своими трудами в этом искусстве, однако свои достоинства в гораздо большей степени проявил он в образе Богоматери с младенцем на руках, который находится в небольшой капелле в церкви Сан Пьеро Маджоре и на котором св. Иоанн в виде мальчика приветствует Иисуса Христа.

С наилучшей стороны показал он себя также в сообществе св. Иова, которое помещается во Флоренции, за монастырем сервитов, где в церкви названного святого он расписал фреской табернакль со Встречей Богоматери, в фигуре которой проявляется благосклонность, а в престарелой женщине – величайшее почтение. Он написал и св. Иова бедным и шелудивым, и его же богатым и здоровым; работой этой он достиг признания, и потому начальство церкви и сообщества заказало ему образ для главного алтаря, в котором Франча проявил себя еще лучше. В этой работе в лице св. Иоанна Крестителя он изобразил самого себя, а также написал там Богоматерь и св. Иова в бедности.

В то время во Флоренции в церкви Санто Спирито строилась капелла св. Николая, где по модели Якопо Сансовино святой этот был вырезан из дерева в виде круглой скульптуры. Франча же по обе его стороны написал маслом на двух картинах двух ангелочков, которые вызвали одобрение, в двух же тондо он написал Благовещение, а на пределле изобразил малыми фигурами чудеса св. Николая с такой тщательностью, что заслуживает за это большой похвалы. В церкви Сан Пьеро Маджоре по правую руку от двери, как войдешь в церковь, он написал Благовещение с ангелом, еще реющим в воздухе, и Девой на коленях, принимающей благую весть в изящнейшей позе. Там же он очень хитроумно построил в перспективе здание, за что получил большое одобрение. И, по правде говоря, хотя манера Франчи была еще мало приятной, ибо работал он весьма вымученно и жестко, тем не менее пропорции фигур он вымерял очень строго и тщательно.

Когда ему заказали написать историю у сервитов во дворе перед церковью в соревновании с Андреа дель Сарто, он изобразил в ней Обручение Богоматери, где показана величайшая вера Иосифа, который, обручаясь, являет в лице своем больше робости, чем радости. Помимо того, он изобразил там еще одного человека, ударяющего Иосифа кулаком на память о свадьбе, как это делается и в наши дни, и удачно показал, как гневно старается обнаженный человек сломать нерасцветшую ветку; к этой фигуре и ко многим другим есть рисунки и в нашей Книге. Рядом с Богоматерью он изобразил еще несколько сопровождающих ее женщин с очень красивыми лицами и прическами, какие он всегда любил изображать; во всей этой истории нет ничего, что не было бы тщательно им обдумано: такова возвращающаяся домой женщина с ребенком на руках, шлепающая другого мальчика за то, что тот расселся, не хочет идти и плачет, очень мило закрывая лицо рукою. И нет сомнения, что он в эту историю вложил много старания во все главное и много любви как во все главное, так и во все второстепенное, ибо его побуждало и ободряло желание показать таким способом художникам и другим понимающим людям, насколько он всегда преклонялся перед теми, кто преодолевает трудности в искусстве, и насколько, подражая им, он сам благополучно с этими трудностями справляется.

Когда же монахи по случаю каких-то праздничных торжеств решили показать историю как Андреа, так и Франчи, они в ту самую ночь, когда Франча закончил снизу доверху свою работу, нагло и беззастенчиво ее раскрыли, полагая, как люди ничего в этом искусстве не смыслящие, что Франче уже незачем было больше подправлять свои фигуры или еще что-нибудь с ними делать. Утром же, когда росписи Франчи, равно как и росписи Андреа, оказались таким образом открытыми, и Франче об этом сообщили, он расстроился так, что чуть не умер, и, вознегодовав на монахов за их наглость и непочтительное с ним обращение, он быстрым шагом направился к своей работе и, взобравшись на подмостья, которые не были еще разобраны, хотя история его была уже раскрыта, он молотком, забытым там каменщиками, раздробил головы нескольким женщинам и уничтожил лик Мадонны, а обнаженную фигуру, ломающую палку, сбил почти целиком. Прибежавшие на шум монахи и несколько мирян схватили его за руки, чтобы он не испортил всего и, хотя после этого ему было предложено двойное вознаграждение, он не хотел восстанавливать свою роспись нипочем, так стали ему ненавистны монахи, другие живописцы из уважения к такой работе, да и к самому художнику, так и не согласились ее завершить, такой она до сих пор и остается, напоминая о том, что случилось. Работа эта выполнена фреской с такой любовью и с такой тщательностью, а также со свежестью, столь прекрасной, что о Франче можно сказать, что он писал фрески лучше всех своих современников, лучше других умея добиваться смутности и дымчатости при помощи красок, допускающих возможность ретуши по сырому, и потому он за эту и за другие свои работы и заслуживает всяческого прославления.

Он расписал также в Ровеццано, за флорентийскими воротами алла Кроче, табернакль, изобразив Распятого и других святых, а в церкви Сан Джованнино у ворот Сан Пьер Гаттолино он написал фреской Вечерю апостолов.

Вскоре после этого, когда живописец Андреа дель Сарто, начавший расписывать светотенью один из дворов для сообщества Скальцо во Флоренции, где он изобразил истории из жития св. Иоанна Крестителя, уехал во Францию, члены сообщества, желая довести это дело до конца, обратились к Франче, дабы он, как подражатель манере Андреа, продолжил начатую тем работу. И вот Франча выполнил с одной стороны двора все до одного орнаментальные обрамления и закончил две истории, а именно: ту, где св. Иоанн Креститель просит у отца своего Захарии разрешения уйти в пустыню, и другую со встречей на пути Христа и св. Иоанна в присутствии Иосифа и Марии, которые стоят и смотрят, как те лобызают друг друга. Однако он этим и ограничился, так как возвратившийся Андреа продолжил работу и довел ее до конца.

Вместе с Ридольфо Гирландайо ему было поручено пышное убранство по случаю бракосочетания герцога Лоренцо, включая декорации для двух представлявшихся комедий, выполненное им по всем правилам с мастерским разумением и изяществом, вследствие чего он приобрел известность и расположение герцога, на службе у которого ему было заказано вместе с Андреа ди Козимо позолотить свод залы в Поджо-а-Кайано, после чего он, соревнуясь с Андреа дель Сарто и Якопо из Понтормо, приступил к изображению на стене той же залы Цицерона, которого римские граждане прославляют, неся его на руках. Работа эта начата была щедростью папы Льва в память его отца Лоренцо, построившего это здание и приказавшего расписать его согласно собственному своему замыслу узорами и древними историями, которые ученейший историк мессер Паоло Джовио, епископ Ночеры, состоявший в то время при кардинале Джулио Медичи, предложил Андреа дель Сарто и Якопо из Понтормо, а также Франчабиджо, дав им возможность показать достоинства и совершенство своего искусства; они же за то получили от великолепного Оттавиано деи Медичи ежемесячно по тридцать скудо каждый. И вот, в той части, которая была ему отведена, Франча, не говоря о красоте самой истории, показал несколько строений, перспективно отлично им построенных. Однако роспись эта так и не была закончена из-за смерти Льва, а возобновил ее в 1332 году, по поручению герцога Алессандро деи Медичи, Якопо из Понтормо, который ее затянул до смерти герцога, и работа осталась незавершенной.

Возвратимся, однако, к Франче. Он так горел любовью к искусству, что не пропускал ни одного летнего дня, чтобы не порисовать в мастерской своей с натуры, в целях изучения, обнаженное тело, для чего он постоянно нанимал людей. В больнице Санта Мариа Нуова он сделал рисунок анатомированного трупа по просьбе отличного флорентийского медика магистра Андреа Пасквали, что сильно повысило качество его живописного искусства, которому он после этого отдавался все с большей и большей любовью,

Далее, в монастыре Санта Мариа Новелла он написал над дверями библиотеки в полутондо св. Фому, посрамляющего своим учением еретиков; работа эта выполнена с большой тщательностью и в доброй манере. Среди других подробностей есть там в обрамлении два мальчика, которые служат поддержкой для герба. Они весьма добротны, полны отменнейшего изящества и написаны в прекраснейшей манере.

Написал он также картину с мелкими фигурами для Джованни Мариа Бенинтенди, соревнуясь с Якопо из Понтормо, выполнившим другую картину того же размера с историей волхвов, а еще две написал для него же Франческо д'Альбертино. На своей картине Франча изобразил, как Давид подглядывает за купающейся Вирсавией, и написал там нескольких женщин в манере чересчур уж прилизанной и сладкой, а также здание в перспективе, в котором Давид, чтобы добиться смерти Урии Этейца, передает гонцу письмо для отправки его на поле битвы, а под лоджией он изобразил великолепнейший царский пир. История эта много способствовала славе и чести Франчи, который, достигнув многого в изображении крупных фигур, добился еще большего в изображении мелких.

Франча написал также много прекраснейших портретов с натуры и, в частности, портрет Маттео Софферрони, ближайшего своего друга, и еще один, находящийся в палаццо Сан Джироламо во Фьезоле, где изображен как живой управляющий у Пьер Франческо деи Медичи, а также много других. А так как он вообще работал в любой области, не стыдясь занятий своим искусством, то и брался за всякую работу, что бы ему ни заказали, и среди многих незначительных работ он для Арканджело, ткача, живущего у Порта Росса на башне, что служит ему и балконом, написал прекраснейшее Noli me tangere, а также бесчисленное множество подобных же мелочей, о которых говорить не стоит. Франча был человеком по природе добрым и мягким и очень услужливым. Он любил жить тихо и по этой причине так и не женился, повторяя постоянно известную поговорку: «Кто завел жену, завел горе и нужду».

Из Флоренции он выезжать никуда не хотел, так как, увидев некоторые творения Рафаэля Урбинского и решив, что ни за таким человеком, ни за многими другими, заслуживающими самую громкую известность, ему не угнаться, он не хотел равнять себя с художниками, столь превосходными и редкостными. Да ведь, по правде говоря, величайшее благоразумие и мудрость, какие только доступны человеку, и состоят в том, чтобы познать самого себя и не воображать о себе больше того, чем ты стоишь. В конце концов, упорным трудом добившись многого, ибо от природы он не обладал ни смелостью выдумки, ни чем-либо другим, чего не приобрел бы путем долгих занятий, он скончался в 1524 году сорока двух лет от роду.

Учеником Франчи был его брат Аньоло, который умер. Он написал фриз во дворе церкви Сан Бранкацио и еще кое-что другое. Тот же Аньоло написал для торговца благовониями Чано, человека с прихотями, но среди своих почтенного, на вывеске мастерской цыганку, с большим изяществом предсказывающую судьбу некоей женщине; эта выдумка Чано была не лишена ароматности.

У него же учился живописец Антонио ди Доннино Мацциери, смелый рисовальщик, обладавший большой выдумкой в изображении лошадей и пейзажей и расписавший светотенью двор монастыря Санто Агостино в Монте Сансовино, где он изобразил ветхозаветные истории, получившие большое одобрение. В аретинском епископстве он расписал капеллу св. Матфея и, между прочим, как он крестит короля, изобразив там немца так хорошо, что он кажется живым. Для Франческо дель Джокондо он написал за хором церкви сервитов во Флоренции в одной из капелл историю мучеников, но она не удалась ему настолько, что он подорвал всякое к себе доверие и начал браться за любую работу.

Обучал Франча искусству и одного юношу по имени Визино, который, по-видимому, сделал бы успехи, если бы не пришлось умереть ему юным, а также и многих других, упоминать о которых не приходится.

Погребен был Франча сообществом св. Иова в церкви Сан Бранкацио, что насупротив его дома, к большому огорчению добрых художников, ибо был он мастером способным и опытным и во всех своих поступках в высшей степени скромным.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ МОРТО ИЗ ФЕЛЬТРЕ ЖИВОПИСЦА И АНДРЕА ДИ КОЗИМО ФЕЛЬТРИНИ

Морто, живописец из Фельтре, был необычен в жизни и необычными были его воображение и те новшества, введенные им в гротески, благодаря которым его высоко ценили. Он смолоду перебрался в Рим еще в то время, когда Пинтуриккио расписывал для Александра VI папские покои, а в замке Св. Ангела – лоджии и нижние комнаты и другие покои наверху. Ведь, будучи человеком мрачным, он все время занимался изучением древностей: ему нравились гротескные росписи сводов кессонами и стен ордерами, и он изучал их постоянно и перенял античные способы сплетения листвы настолько, что в свое время в этом деле не уступал никому. Посему он не преминул осмотреть в Риме под землей все, что было возможно: все древние гроты с бесчисленным множеством сводов. Он провел много месяцев и в Тиволи на вилле Адриана, зарисовывая все полы и гроты, сохранившиеся там под землей и на земле. Когда же он услышал, что в Поццуоло в Королевстве, в десяти милях от Неаполя, целиком сохранились стены, покрытые древними гротесками, рельефами, стуками и росписями, почитающимися прекрасными, он, изучая их, провел несколько месяцев и в этой местности, а в Кампанье, на тамошней древней дороге, изобилующей древними гробницами, он не успокоился, пока не зарисовал в них каждую мелочь. Точно так же и в Трулло, близ морского побережья, он изобразил много тамошних храмов и гротов и на земле, и под землей. Ездил он и в Байи, и в Меркато ди Сабато, места, изобилующие разрушенными постройками с росписями, делая там изыскания так, что, потрудившись долго и с любовью в этой области, он увеличил намного свое мастерство и свои знания.

После этого он воротился в Рим, где работал многие месяцы, занимаясь фигурами, так как видел, что в этом деле он не был таким, каким был признан как мастер гротесков. Охваченный этим желанием, он прослышал о славе, какую завоевали в этом искусстве Леонардо и Микеланджело своими сделанными во Флоренции картонами, и тотчас же собрался во Флоренцию. Когда же он увидел эти творения, он понял, что не может ввести в этой области таких же улучшений, какие он ввел в своем первоначальном деле, и потому возвратился к своим гротескам.

Во Флоренции проживал тогда Андреа ди Козимо Фельтрини, молодой и прилежный флорентийский живописец. Он принял Морто в своем доме, оказав ему очень любезный прием. И так как ему очень понравилось его занятие, он и сам увлекся этим делом, сделав большие успехи, и со временем превзошел Морто, за что его во Флоренции очень ценили, как об этом будет рассказано ниже. Благодаря ему Морто расписал для Пьеро Содерини, который тогда был гонфалоньером, опочивальню во дворце картинами с гротесками, которые были признаны прекраснейшими, теперь же при отделке помещений для герцога Козимо они уничтожены и записаны. Для мастера Валерио, брата-сервита, он расписал панель, и работа эта была прекраснейшей, и подобным же образом для Аньоло Дони в одном из покоев он написал много разнообразных и причудливых картин. А так как он занимался и фигурами, он выполнил несколько тондо с Мадоннами, пытаясь и этим оправдать ту славу, которой он пользовался.

Когда же ему надоело жить во Флоренции, он переехал в Венецию, где помогал Джорджоне из Кастельфранко, работавшему тогда в Фондако деи Тедески, выполняя орнамент для этих росписей, и так прожил он много месяцев в этом городе, где его привлекали телесные наслаждения и развлечения.

После этого он отправился работать в Фриули, но пробыл там недолго, так как венецианские синьоры набирали там солдат, и он, получив деньги и недолго прослужив рядовым, был назначен начальником над двумя сотнями солдат. Венецианское войско было тогда отправлено в Зару в Скьявонии, где однажды завязалась крупная перестрелка, и Морто, захотев в этом занятии прославиться больше, чем в живописи, храбро пошел вперед и, сражаясь в этой стычке, остался лежать мертвым, каким был всегда по имени, в сорокапятилетнем возрасте. Но слава его никогда мертвой не будет, ибо те, творения рук которых увековечивает их память, никогда и ни в какое время не испытывают смерти своих трудов, ибо благодарные писатели остаются свидетелями их талантов. И потому художникам нашим надлежало бы всячески себя подстегивать постоянным трудом, дабы достичь того, чтобы память о них сохранилась в их работах и в сочинениях писателей. Ибо, поступая таким образом, они могли бы даровать жизнь и душу как самим себе, так и тем творениям, которые они оставляют после своей смерти. Морто создавал гротески, более сходные с древней манерой, чем у какого-либо другого живописца, и за это он заслуживает бесконечных восхвалений, так как он положил начало тому, что руками Джованни да Удине и других художников гротески доведены до той красоты и добротности, какие мы ныне видим. Но если названный Джованни и другие довели их до высшего совершенства, все же первым похвалить следует Морто за то, что он первым открыл их вновь и вложил все свои усилия в этот род живописи, именуемый гротесками потому, что большая часть его была найдена в гротах римских развалин, не говоря уже о том, что, как всякому известно, добавить к тому, что уже найдено, не так уж трудно.

Занятия гротесками во Флоренции продолжал Андреа Фельтрини, прозванный ди Козимо, так как он учился фигурам у Козимо Росселли, который отлично их выписывал, а затем гротескам учился у Морто, как об этом только что было сказано. Андреа этот был одарен природой в этой области такой изобретательностью и таким изяществом, что научился писать фризы более крупные, богатые и обильные и в другой манере, чем древние, более строго связывая их друг с другом и дополняя их фигурами, чего не увидишь ни в Риме, ни в других местностях, за исключением Флоренции, где он написал их огромное количество; и не было никого, кто бы превзошел его в этой области качеством, как мы это видим по написанному им в Санта Кроче во Флоренции обрамлению в виде мелких цветных гротесков на пределле вокруг Оплакивания, исполненного Пьетро Перуджино для алтаря Серристории. Эти гротески сначала проложены красным, смешанным с черным, а сверху оттенены различными красками и написаны легко, с грацией и смелостью величайшими.

Он первым начал расписывать стены домов и дворцов по штукатурке из извести, смешанной с черной краской из толченого угля или жженой соломы. По этой сырой штукатурке, прибавив к ней белил и нарисовав гротески на нескольких картонах в соответствии с задуманными их членениями, а затем, припорошив эти рисунки на штукатурку, он железным орудием процарапывал их по ней так, что весь фасад оказывался нарисованным этим железом. А потом, соскоблив белила с фона этих гротесков, который в этих местах оставался темным, он накладывал тени или тем же железом выправлял рисунок. Затем он всю эту работу в целом отмывал жидкой акварелью, разведенной в воде черной краской, и получалось нечто на взгляд красивое, изящное и богатое, как об этом рассказано в теоретической части, в 26-й главе, озаглавленной «сграффито».

Первым фасадом, расписанным Андреа в этой манере, был в Борго Оньиссанти фасад дома Гонди, очень красивый и изящный; на набережной Арно между мостами Санта Тринита и Каррайя, в сторону Санто Спирито; очень наряден и разнообразен по своим членениям фасад Ланфредино Ланфредини; у Сан Микеле на площади Паделла он отделал также способом сграффито дом Андреа и Томмазо Сертини в еще более разнообразной и широкой манере, чем те два. Светотенью он отделал фасад церкви братьев-сервитов, где в двух нишах живописец Томмазо ди Стефано написал ангела, благовествующего Деве, а во дворе, там, где истории из жития св. Филиппа и Богоматери, работы Андреа дель Сарто, он между двумя дверьми написал прекраснейший герб папы Льва X, а по случаю прибытия этого первосвященника во Флоренцию он украсил фасад Санта Мариа дель Фьоре многочисленными прекрасными гротесками. Это устроил ему Якопо Сансовино, на одной из сестер которого он был женат. Им же был сделан балдахин, под которым шел папа, с сенью, расписанной прекраснейшими гротесками и знаменами, с гербом этого папы и другими эмблемами церкви. Позднее он был подарен флорентийской церкви Сан Лоренцо, где его можно видеть и поныне, так же как и многочисленные хоругви и знамена, сделанные по случаю этого приезда в честь многих рыцарей, посвященных названным первосвященником и другими князьями, и развешанные в разных церквах этого города.

Андреа постоянно обслуживал семейство Медичи во время бракосочетания герцога Джулиано и герцога Лоренцо, участвуя в их свадебном убранстве, которое заполнялось всякими гротескными украшениями, а также и во время погребения этих князей, когда много поручений давали ему, и Франчабиджо, и Андреа дель Сарто, Понтормо и Ридольфо Гирландайо, а для триумфов и прочих праздничных украшений – Граначчо, так что ничего хорошего без него невозможно было создать. Был Андреа самый лучший человек из всех бравшихся за кисть, от природы был он очень робким и никогда не принимался сам ни за какую работу, так как он боялся просить заработанные деньги и предпочитал работать весь день напролет, лишь бы не вмешиваться в какие-либо дрязги. И потому объединился он с Мариотто ди Франческо, позолотчиком, человеком в своем деле самым стоящим и опытным, какие только бывали во всем этом ремесле, и весьма бойким в добывании работы и очень ловко получавшим деньги и заключавшим сделки. Он привлек в их сообщество также позолотчика Рафаэлло ди Бьяджо, и так и работали они втроем все вместе и делили на три части весь заработок за выполненные работы, и сотрудничество это продолжалось до их смерти.

Возвращаясь же к работам Андреа, скажу, что для Джован Мариа Бенинтенди он в его доме расписал все потолки и разукрасил все передние, там, где находятся истории, написанные Франчабиджо и Якопо из Понтормо. С Франчей он ездил в Поджо, где написал обрамления этих историй терретой так, что лучшего увидеть невозможно. Для кавалера Гвидотти на Виа Ларга он отделал фасад его дома сграффито, а равным образом и еще один красивейший фасад дома Бартоломео Панчатики, выстроенного на площади дельи Альи и принадлежащего ныне Роберто деи Риччи. Не расскажешь об узорах, кессонах, сундуках и большом числе потолков, выполненных собственноручно Андреа: так как весь этот город ими переполнен, перечислять их не буду. Не умолчу о написанных им тондо с разнообразными гербами, ибо не проходило ни одной свадьбы, чтобы вся мастерская его не была завалена заказами того или другого горожанина, и никогда не выполнялось ни одного узора для парчи или льняной и шерстяной ткани без того, чтобы не получить от него рисунок, настолько изящный, разнообразный и красивый, что он придавал душу и жизнь всем этим вещам, и если бы Андреа сознавал, каким он обладает даром, он приобрел бы великие богатства, но для него достаточно было и того, что он живет и любит искусство.

Не могу не рассказать и о том, как в бытность мою на службе у герцога Алессандро Медичи, когда я был еще молод, мне, по случаю приезда Карла Пятого, во Флоренции заказаны были знамена для замка, или же, как его теперь называют, цитадели. И была там одна хоругвь в восемнадцать локтей по древку и в сорок в длину, малинового сукна, расшитая кругом золотыми узорами с эмблемами императора Карла V и дома Медичи, а в середине был герб его величества, на который ушло сорок пять тысяч листков золота. В помощники я пригласил Андреа для узора и Мариотто как позолотчика. И от этого человека, относящегося с присущими ему любовью и добротой к тем, кто обучается искусству, я научился многому. Опытность Андреа была такова, что я не только сам часто пользовался его услугами, когда сооружались арки по случаю приезда его величества, но и когда прибыла дочь Карла V мадама Маргарита для бракосочетания с герцогом Алессандро, я пригласил его и Триболо для убранства, которое я соорудил в доме великолепного Оттавиано деи Медичи у Сан Марко и которое гротесками украшал он, статуями – Триболо, а фигурами и историями – я.

Наконец, много работ было им сделано при погребении герцога Алессандро и еще больше на свадьбе герцога Козимо, ибо все придворные эмблемы, написанные мессером Франческо Джамбуллари, сочинившим праздничные украшения для этой свадьбы, были выполнены Андреа с различными и разнообразными украшениями. Между тем Андреа при своем мрачном умонастроении, которое часто его мучило, не раз собирался лишить себя жизни, но друг его Мариотто следил за ним зорко и охранял его так, что закончил он свой жизненный путь только в старости, шестидесяти четырех лет от роду, оставив по себе в наши дни славу мастера гротесков доброго, превосходного и редкостного, почему все занимающиеся этим ремеслом, не только во Флоренции, но и в других местах, постоянно и все больше и больше подражают его манере.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАРКО КАЛАБРИЙЦА ЖИВОПИСЦА

Когда в мире рождается великий светоч в какой-либо науке, сияние его, где большим пламенем, а где меньшим, но повсеместно озаряет собою все, да и чудеса, им творимые, бывают в зависимости от места и воздуха то большими, то меньшими. Ведь поистине такие-то таланты, в таких-то местах всегда бывают способны к делам невозможным для других, которые, сколько бы они ни трудились, никогда тем не менее не могут достигнуть величайшего совершенства. Но когда мы видим, что какой-либо плод возрос в месте для его произрастания необычном, мы этому дивимся и тем более можем радоваться доброму таланту, когда находим его в таких краях, где люди подобного склада не рождаются.

Вот таким и был живописец Марко калабриец, который, покинув свою родину, выбрал своим местожительством Неаполь, как город приветливый и полный приятностей, хоть путь держал он в Рим, дабы найти там цель, к которой ведут занятия искусством. Но столь сладким было для него пение сирены, ведь сам он больше всего любил играть на лютне, а мягкие волны Себето так его разнежили, что оставался он всем телом пленником этого города до той поры, когда душу он отдал небу, а прах – земле.

Марко выполнил бесчисленное множество работ маслом и фреской и на этой своей родине проявил себя больше любого другого из занимавшихся в его время тем же искусством, о чем свидетельствует сделанный им в Аверсе, в десяти милях от Неаполя, и в особенности в церкви Сант Агостино написанный им маслом на дереве образ главного алтаря в огромнейшей раме с разными историями и фигурами, где он изобразил св. Августина в споре с еретиками, а сверху и по сторонам истории Христа и святых в разных положениях. В этом произведении видна очень последовательно выдержанная манера, в которой использовано все лучшее из вещей, написанных в манере современной, и которая включает великолепный и испытанный колорит. Это одна из многочисленных его работ, выполненных им в упоминавшемся городе и разных местах королевства.

Жил он всегда весело и проводил время отличнейшим образом. А так как с другими мастерами живописи он не соревновался и не спорил, местные синьоры всегда его обожали и за работы его вознаграждали ценой наилучшей. Так и дожил он до пятидесятишестилетнего возраста, когда самая простая болезнь пресекла его жизнь.

После него остался ученик Джован Филиппо Крешоне, неаполитанский живописец, который сообща с зятем Лионардо Кастеллани написал много картин, да и продолжает их писать, но о них говорить не приходится, поскольку они еще живы и непрерывно работают. Работы свои мастер Марко писал от 1508 до 1542 года.

Товарищем Марко был другой калабриец, имя которого мне не известно, тот, который долгое время работал в Риме с Джованни да Удине, а кроме того, выполнял в Риме много работ и самостоятельно, и в частности расписывал светотенью фасады. В церкви Тринита он расписал также с большой опытностью и старанием капеллу Зачатия.

В те же времена работал Никола, которого обычно все звали мастером Кола из Матриче, написавший в Асколи, в Калабрии и в Норче много весьма примечательных произведений, благодаря которым он заслужил славу мастера редкостного, лучшего из когда-либо работавших в этих краях. А так как он занимался и архитектурой, то все сооружения, воздвигавшиеся в те времена в Асколи и во всей той области, были выстроены им. Он жил постоянно в Асколи и не помышлял о поездке в Рим или перемене местожительства. Так жил он некоторое время беззаботно со своей женой, которая происходила из хорошей почтенной семьи и была одарена исключительным благородством духа. Она проявила его во времена папы Павла Третьего, когда в Асколи произошли столкновения между партиями. В самом деле, когда ей пришлось бежать вместе с мужем, которого солдаты преследовали больше из-за нее, так как была она очень красивой молодой женщиной, чем из-за чего-нибудь другого, и когда она увидела, что другим путем не спасти ей своей части и жизнь мужа, она решилась броситься с высочайшего обрыва в пропасть. И когда всем стало ясно, что она не только убилась насмерть, но и вся изуродовалась, как это действительно и было, они оставили ее мужа в покое и воротились в Асколи.

После смерти этой исключительной женщины, достойной вечного восхваления, мастер Кола прожил остаток своей жизни безрадостно. Короткое время спустя синьор Алессандро Вителли, ставший владельцем Матриче, вызвал мастера Колу, уже пожилым человеком, в Читта ди Кастелло, где заказал ему фресковые росписи в одном из своих дворцов и многие другие работы. Покончив с этим заказом, он вернулся кончать свою жизнь в Матриче.

Он бесспорно поступил бы разумно, если бы занимался своим искусством в тех местностях, где соревнование и соперничество заставили бы его вложить большое старание в живопись для упражнения прекрасного таланта, которым он, как это видно, был одарен от природы.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРАНЧЕСКО МАЦЦУОЛИ ПАРМСКОГО ЖИВОПИСЦА

Среди многих ломбардцев, одаренных изящной способностью к рисунку и некоей живостью духа в выдумках, а также особой манерой создавать в живописи прекраснейшие пейзажи, никому не уступает, вернее, всех других превосходит Франческо Маццуоли из Пармы, щедро одаренный небом всеми свойствами, необходимыми для превосходного живописца: ибо, помимо того, что говорилось и о многих других, он придавал своим фигурам некую прелесть, сладость и нежность совсем особенные и только ему свойственные. По тому, как он писал головы, равным образом видно, что он учитывал все необходимое настолько, что его манере подражали и ее придерживались бесчисленные живописцы за то, что он осветил свое искусство таким приятным изяществом, что творения его будут всегда цениться, а сам он будет почитаться всеми изучающими рисунок. О, если бы только Господь пожелал, чтобы он продолжал заниматься живописью, а не увлекался мечтой заморозить ртуть, ради приобретения богатств, больших, чем какими наделили его природа и небо! Ведь в таком случае он стал бы в живописи поистине единственным и несравненным. Он же в поисках того, чего найти никогда не мог, потерял время, опозорил свое искусство и погубил жизнь свою и славу.

Родился Франческо в Парме в 1504 году и, так как отца он лишился малолетним ребенком, он остался на попечении двух своих дядей, братьев отца. Оба они были живописцами и воспитали его с величайшей любовью, преподав ему все похвальные обычаи, какие надлежит иметь христианину и человеку приличному.

И как только он подрос и взялся за перо, чтобы учиться писать, как, понуждаемый природой, предназначившей его от рождения рисунку, начал в этой области творить чудесные вещи. Это заметил учитель, обучавший его писать, и, видя, как со временем может возвыситься дух мальчика, убедил его дядьев учить его рисовать и писать красками. И хотя они были уже стариками и живописцами не весьма знаменитыми, они тем не менее понимали толк в произведениях искусства и, сознавая, что Бог и природа были уже первыми учителями молодого человека, они, дабы он приобрел хорошую манеру, не преминули весьма исправно обучать его рисованию под руководством превосходных мастеров. Считая, что он, можно сказать, родился с кистями в руках, они в дальнейшем, с одной стороны, его поощряли, но опасаясь, как бы чрезмерное учение не испортило ему здоровье, они иной раз его и сдерживали.

В конце концов, дожив до шестнадцатилетнего возраста и совершив чудеса в рисовании, он по собственному желанию написал образ св. Иоанна, крестящего Христа, в такой манере, что и теперь всякий, кто его видит, поражается тем, что подобная вещь была так хорошо выполнена мальчиком. Образ этот был поставлен в пермской Нунциате, обители братьев-цокколантов. Однако, не удовлетворившись этим, Франческо пожелал испытать себя в работе фреской и в Сан Джованни Эванджелиста, обители черных монахов св. Бенедикта, в одной из капелл он написал до семи фресок, так как и эта работа ему удавалась.

В это время, однако, папа Лев X послал синьора Просперо Колонна в поход на Парму, и дяди Франческо, опасаясь, что он будет терять время или собьется с истинного пути, отправили его вместе с его двоюродным братом Джироламо Маццуоли, тоже молодым живописцем, в Виадану, поместье герцога мантуанского, где они провели все время этой войны, и Франческо написал там два образа темперой: один из них, со св. Франциском, обретающим стигматы, и св. Кларой, был поставлен в церкви братьев-цокколантов, другой же – многофигурный, – с обручением св. Екатерины, был помещен в Сан Пьеро. И никто не верит, что написал это не старый мастер, а начинающий юноша.

Когда война кончилась и Франческо воротился с двоюродным братом в Парму, он первым делом закончил несколько картин, которые он из-за отъезда оставил незавершенными и которые находятся у разных лиц, а затем написал на дереве маслом Богоматерь с младенцем на руках со св. Иеронимом с одной стороны и блаженным Бернардином из Фельтро – с другой, а рядом в лице одного из названных он изобразил заказчика образа так отменно, что не хватает ему только дыхания. И все работы эти он выполнил, когда ему не было еще и девятнадцати лет. После этого, когда начал он зарабатывать порядочно, когда он услышал, как восхваляли творения добрых мастеров и в особенности Рафаэля и Микеланджело, его охватило желание увидеть Рим, и он высказал это желание и свои намерения своим престарелым дядям, которые остались этим довольны, так как признали подобное желание похвальным, но посоветовали ему взять с собой кое-что из своих работ, которые могли бы ему открыть доступ к тамошним синьорам и художникам его профессии. Совет этот Франческо понравился, и он написал три картины – две малые и одну довольно большую, на которой изобразил Богоматерь с младенцем на руках, которая благосклонно принимает от ангела некие плоды, а также старца с волосатыми руками, и было выполнено это искусно и толково, с прекрасным колоритом.

Помимо этого, дабы углубиться в тонкости искусства, начал он однажды писать самого себя, глядясь в зеркало, состоящее из двух полушарий, какие бывают у цирюльников. Занимаясь этим, он обратил внимание на несообразности, которые образуются из-за круглости зеркала на закруглениях: как изгибаются балки потолка, как странно сокращаются двери и целые здания, и захотелось по собственной причуде ему все это воспроизвести. И потому, заказав точеный деревянный шар и расколов его пополам, он на одном из полушарий, равном по величине зеркалу, с большим искусством начал воспроизводить все, что видел в зеркале, и в особенности самого себя так близко к натуре, что и оценить это и поверить этому было бы невозможно, а так как все предметы, приближающиеся к зеркалу, увеличиваются, а удаляющиеся уменьшаются, он изобразил рисующую руку несколько более крупной, как видно в зеркале, и настолько хорошо, что она казалась совсем настоящей. А так как Франческо был очень красив и лицо его, и наружность были очень изящными, скорее ангельскими, чем человеческими, то и изображение его в этом шаре казалось божественным, и так счастливо удалась ему вся эта работа, что написанное не отличалось от действительного, так как блеск стекла, все подробности отражений, свет и тени были столь подлинными и верными, что большего от человеческих способностей ожидать было невозможно.

Закончив эти работы, признанные редкостными не только его стариками, но изумительными и чудесными многими другими, знавшими толк в искусстве, он уложил картины и портрет и в сопровождении одного из дядей отправился в Рим. Там увидел картины датарий, оценил их по достоинству, и юноша с дядей тотчас же были представлены папе Клименту, который, увидев работы и столь юного Франческо, был поражен, а вслед за ним и весь двор. И его святейшество тут же, оказав ему много милостей, заявил, что желает передать Франческо роспись Папской залы, все своды которой в свое время отделал лепниной и живописью Джованни из Удине.

И вот, после того как Франческо поднес картины папе и получил от него не только обещания, но и всякие милости и подарки, он, побуждаемый славой и похвалами, которые он слышал, и пользой, на которую он мог возлагать надежды при подобном первосвященнике, написал прекраснейшую картину Обрезания, признанную папой вещью весьма редкостной по выдумке из-за необычайного тройного освещения этой картины, ибо первые фигуры были освещены сиянием лика Христова, на вторые падал свет от фигур, приносивших жертвенные дары и поднимавшихся по лестницам с зажженными факелами в руках, а задних обнаруживала и освещала заря, раскрывавшая прекрасный пейзаж с многочисленными постройками. Законченную картину он поднес папе, поступившему с ней не так, как с другими, ибо картину с Богоматерью он подарил кардиналу Ипполито Медичи, своему племяннику, а портрет в зеркале мессеру Пьетро Аретино, поэту, находившемуся у него на службе. Обрезание же он оставил у себя, а со временем, как говорят, оно перешло к императору. Но портрет с зеркалом я помню: в юные годы я видел его в Ареццо, в доме названного мессера Пьетро Аретино, где его показывали проезжающим через город иностранцам как редкостную вещь; позднее он попал, а как, не знаю, в руки вичентинца Валерио, резчика по хрусталю, ныне же он находится у венецианского скульптора Алессандро Витториа, ученика Якопо Сансовино.

Возвратимся, однако, к Франческо: обучаясь в Риме, он пожелал увидеть все находившиеся в этом городе древние и новые произведения как скульптуры, так и живописи. Но особенно преклонялся он перед творениями Микеланджело Буонарроти и Рафаэля Урбинского, и, как потом говорили, дух Рафаэля вселился в тело Франческо, так как видели, что юноша этот был столь же редкостным в искусстве и благородным и приятным в обращении, каким был Рафаэль, а главное, потому, что стало известно, насколько он старался во всем ему подражать, и больше всего в живописи. Старания эти были не напрасны, ибо многочисленные мелкие картины, написанные им в Риме, большая часть которых попала затем в руки кардинала Ипполито Медичи, были поистине чудесны; таким же было и тондо с прекраснейшим Благовещением, написанное им для мессера Аньоло Чезис, находящееся ныне в его доме и почитающееся редкостной вещью. Равным образом написал он картину с Мадонной, Христом, несколькими ангелочками и св. Иосифом, исключительно прекрасную по выражению лиц, по колориту и по изяществу и тщательности, с каким они явно написаны; произведение это раньше было у Луиджи Гадди, теперь же должно быть у его наследников.

Прослышав о его славе, синьор Лоренцо Чибо, начальник папской гвардии и человек очень красивый, заказал свой портрет Франческо, который, можно сказать, не написал его, а воссоздал его во плоти и живым. После этого Франческо, получив заказ от Мадонны Марии Буффалини из Читта ди Кастелло на образ, предназначавшийся для одной из капелл, той, что возле дверей в Сан Сальваторе дель Лауро, он изобразил на нем читающую Богоматерь в воздухе с младенцем у ног; внизу же в необычайной и прекрасной позе стоит на одном колене св. Иоанн и, повернувшись всем телом, указывает на младенца Христа, а на земле в сокращении изображен спящий кающийся св. Иероним.

Однако завершить эту работу ему помешали разгром и ограбление Рима в 1327 году, что стало причиной не только тому, что на некоторое время искусства были заброшены, но также и тому, что у многих художников отнята была жизнь, и чуть не лишился ее и Франческо, ибо, когда начался разгром, он так был поглощен работой, что, когда солдаты ломились в дома и несколько немцев было уже в его доме, он, не смотря на производимый ими шум, не отрывался от работы. Когда же они ворвались и увидели, как он работает, они были так поражены его творением, что повели себя как люди благородные, какими им и полагалось быть, и оставили его в покое. Итак, в то время как нечестивейшей жестокостью этих варварских народов разрушался и несчастный город, и творения светские наравне со священными, без почтения ни к Богу, ни к людям, те же самые немцы его охраняли и весьма уважали и защищали от всякой обиды. Одной докукой для него было тогда лишь то, что один из них оказался большим любителем живописных произведений, и пришлось делать ему бесконечное количество рисунков пером и акварелью, которыми он как бы расплачивался. Когда же солдаты сменились, Франческо чуть было не угодил в беду, а именно, когда он пришел разыскивать каких-то там друзей, его забрали другие солдаты и ему пришлось уплатить выкуп теми немногими скудо, которые при нем были. Дядя был огорчен и этим, а также и тем, что такая беда лишила Франческо надежды приобрести знания, славу и состояние, и потому решил, видя, что Рим почти что совсем разрушен, а папа взят в плен испанцами, увезти его обратно в Парму. И вот, отослав его на родину, сам он остался на несколько дней в Риме и передал образ, написанный для Марии Буффалини, монахам делла Паче, где он находился много лет в монашеской трапезной, а затем мессером Джулио Буффалини перенесен в их церковь в Читта ди Кастелло.

А Франческо приехал в Болонью и в общении с многочисленными друзьями прожил в этом городе несколько месяцев, и главным образом в доме близкого своего приятеля, одного пармского седельника, так как помещение это ему понравилось. В это же время он передал для гравировки несколько рисунков светотенью и, между прочим, Усекновение глав св. Петра и св. Павла, а также Диогена крупных размеров. Он подготовил и много других для гравировки на меди и печати, имея для этого дела при себе некоего мастера Антонио из Тренто, но осуществления подобные замыслы тогда не получили, ибо ему пришлось приступить к работе над многими картинами и другими заказами для болонских дворян, и его первой живописной работой, какую он показал в Болонье, был очень крупный св. Рох для капеллы де Монсиньори в Сан Петронио. Он придал ему прекраснейшее выражение лица и написал его прекраснейшим во всех подробностях, изобразив его как бы преодолевшим ту боль, которую ему причиняет чумная язва на бедре; он выражает это тем, что воздевает голову к небу, благодаря Господа, как поступают праведники даже и при несчастиях, их постигающих. Работу эту он выполнил для некоего Фабрицио из Милана, полуфигуру которого со сложенными руками он изобразил на этой же картине как живую; естественной кажется также изображенная там же собака, равно как и великолепные пейзажи, в чем Франческо всегда особенно отличается. После этого он написал для пармского врача д'Альбио Обращение св. Павла со многими фигурами и пейзажем, – произведение редкостнейшее, для своего же друга седельника еще одну исключительно прекрасную Богоматерь, повернувшуюся в прекрасной позе боком, с несколькими другими фигурами. Для графа Джорджо Маццуоли он написал еще одну картину и два полотна гуашью для магистра Луки деи Леути, где несколько изящных фигурок выполнены очень хорошо.

В это время названный Антонио из Тренто, состоявший при нем для гравировки, однажды утром, когда Франческо был еще в постели, открыл один из его сундуков и выкрал все гравюры на меди и на дереве, а также все рисунки, какие у него были, и, убравшись с ними к чертям, никогда больше ничего о себе знать не давал. Тем не менее гравюры Франческо получил обратно, ибо тот оставил их у одного из своих друзей в Болонье, предполагая, вероятно, забрать при удобном случае. Рисунки же так никогда и не были получены. Поэтому он в полном почти отчаянии возвратился к живописи, нарисовал для заработка какого-то там болонского графа, а затем написал образ Богоматери с Христом, который держит земной шар: у Мадонны прекраснейшее

выражение лица, очень естествен равным образом и младенец, ибо он имел обыкновение вкладывать в лица детей чисто детскую живость, в которой проявляются острота и лукавство, часто присущие мальчикам. Он и Богоматерь одел необычайным образом, надев на нее платье с желтоватыми кисейными рукавами, как бы затканными золотом, и это платье было действительно исключительно изящным, так как просвечивающее тело казалось живым и очень нежным, не говоря о том, что нигде нет лучше написанных волос. Картина эта предназначалась для мессера Пьетро Аретино, но в это время в Болонью прибыл папа Климент, и Франческо поднес ее ему. После этого она каким-то образом попала в руки мессера Диониджи Джанни, ныне же ею владеет его сын, мессер Бартоломео, который приспособил ее так, что с нее уже сделано пятьдесят копий (так она ценится).

Он же для монахинь св. Маргариты в Болонье написал образ с Богоматерью, св. Маргаритой, св. Петронием, св. Иеронимом и св. Михаилом, высоко почитаемый по заслугам, ибо в выражении лиц и во всех подробностях есть то, что отличает как одно все творения этого живописца. Он выполнил также много рисунков и, в частности, несколько для Джироламо дель Лино, а также для Джироламо Фаджуоли, золотых дел мастера и резчика, который попросил их у него, дабы отгравировать на меди, и рисунки эти почитаются изящнейшими. Для Бонифацио Гоццадино он написал с натуры его портрет и оставшийся неоконченным портрет его жены. Набросок же картины с Мадонной впоследствии был продан в Болонье аретинцу Джорджо Вазари, который хранит его в Ареццо в своих новых домах, им самим построенных, вместе с многими другими знатными картинами, скульптурами и древними мраморами.

Когда император Карл V находился в Болонье, где его короновал Климент VII, Франческо, ходивший не раз взглянуть на него за обедом, но не писавший с него портрета, изобразил этого Цезаря маслом на огромнейшей картине; на ней же он написал Славу, коронующую его лавром, и мальчика в виде ребенка Геркулеса, подающего ему земной шар, как бы предлагая ему владеть им. Работу эту в законченном виде он показал папе Клименту, и она понравилась ему так, что он отправил ее вместе с Франческо и в сопровождении епископа вазонского, который тогда был датарием, к императору, которому она весьма понравилась, и его величество дало понять, что ее следует ему оставить, однако Франческо, по дурному совету одного ненадежного и мало сведущего приятеля, заявил, что она не закончена, и оставить ее не пожелал. Так его величество ее и не получило, он же остался без вознаграждения, которое несомненно получил бы. Картина эта попала впоследствии в руки кардинала Ипполито деи Медичи и была им подарена кардиналу Мантуанскому, ныне же она находится в гардеробной тамошнего герцога вместе со многими другими прекрасными и знатнейшими живописными работами.

После того как Франческо, как было рассказано, столько лет провел вне родины и приобрел в искусстве большой опыт, не нажив, однако, никаких богатств, кроме разве только друзей, он воротился наконец в Парму, к удовлетворению многочисленных друзей и родных. Приехав туда, он тотчас же получил заказ расписать фреской в церкви Санта Мариа делла Стекката довольно обширный свод; но так как перед сводом проходила закруглявшаяся по своду плоская арка, как лицевая его сторона, он сначала принялся за нее, как за более легкую работу, и написал там шесть отменно прекрасных фигур – две красками и четыре светотенью, а между ними проходят весьма красивые украшения с рельефными розетками посредине, которые он по собственной прихоти сам делал с величайшей тщательностью из меди. В то же время для кавалера Баярдо, пармского дворянина и своего ближайшего друга, он написал картину с Купидоном, мастерящим лук; у ног его сидят два мальчика, один из которых схватил другого за руку и, смеясь, подстрекает, чтобы он дотронулся до Купидона пальцем, а тот не хочет его трогать и плачет от страха обжечься об любовное пламя. Эта картина, прекрасная по колориту, остроумная по замыслу и изящная по своей манере, служившая и служащая предметом подражания и изучения со стороны художников и любителей искусства, находится ныне в кабинете синьора Марк Антонио Кавалька, наследника кавалера Баярдо, вместе со многими собранными им разного рода прекраснейшими и тщательно отделанными собственноручными рисунками Франческо. Не менее хороши также и те, что находятся на многих листах в нашей Книге и выполнены рукою того же Франческо, и в частности Усекновение глав св. Петра и св. Павла, которое, как уже говорилось, было выпущено им на листах, гравированных на меди и на дереве в бытность его в Болонье. Для церкви сервитов Санта Мариа он написал на дереве Богоматерь со спящим младенцем, а сбоку несколько ангелов, один из которых держит в руке хрустальный сосуд, в котором сияет крест, созерцаемый Богоматерью. Работа эта не вполне его удовлетворяла и потому осталась незавершенной; тем не менее вещь эта, написанная в его манере, полной красоты и изящества, весьма достойна похвалы.

Между тем Франческо начал пренебрегать работой в Стеккате или, во всяком случае, работал там так вяло, что становилось ясно, что дело идет плохо. А происходило это потому, что начал он заниматься алхимией и забросил совершенно живопись, рассчитывая, что если он заморозит ртуть, то скоро разбогатеет. И потому, забив себе голову этим, а не думами о прекрасных вымыслах и не мыслями о кистях или красках, он проводил весь день в хлопотах об угле, дровах, стеклянных колбах и тому подобной чепухе, на которую он в один день тратил больше, чем зарабатывал в капелле Стеккаты за неделю, а так как других доходов у него не было, а жить было нужно, он так постепенно и разорялся с этими своими горнами, а еще хуже было то, что члены сообщества Стеккаты, видя, что он совершенно забросил работу, а они, как полагается, случайно ему переплатили, возбудили против него тяжбу. Поэтому он счел за лучшее удалиться и удрал однажды ночью с несколькими своими друзьями в Казаль Маджоре, где, когда у него алхимия из головы немного выветрилась, он для церкви Сан Стефано написал на дереве Богоматерь в воздухе, внизу же св. Иоанна Крестителя и св. Стефана, а после этого написал (и это была последняя его живописная работа) картину с римлянкой Лукрецией, которая была творением божественным, одним из лучших когда-либо им написанных. Однако она как-то была украдена и где находится – неизвестно.

Его же работы и картина с несколькими нимфами, та, что ныне в доме мессера Никколо Буффалини в Читта ди Кастелло, а также колыбель с младенцами, выполненная для синьоры Анджолы де Росси из Пармы, супруги синьора Алессандро Вителли, и находится она равным образом в Читта ди Кастелло.

В конце концов Франческо, все еще увлекаясь этой своей алхимией, превратился, как и все другие, однажды на ней помешавшиеся, из человека изящного и приятного в бородатого, с волосами длинными и всклокоченными, опустился и стал нелюдимым и мрачным, напали на него тяжкая горячка и жестокий понос, вследствие чего через несколько дней он отошел к лучшей жизни, положив тем самым конец тягостям мира сего, в котором не познал он ничего, кроме тоски и докуки. Он пожелал быть погребенным в церкви братьев-сервитов, прозванной Ла Фонтана и расположенной на расстоянии одной мили от Казаль Маджоре, и как завещал, так и был похоронен голым с архипастырским крестом на груди. Он закончил свой жизненный путь 24 августа 1540 года, и было это большой потерей для искусства из-за того изящества, единственного в своем роде, какое руки его придавали всему, что он писал.

Франческо любил играть на лютне, и рука его, и талант настолько этому соответствовали, что он обладал и в этой области не меньшим превосходством, чем в живописи. И, по правде сказать, если бы он работал не просто как Бог на душу положит и если бы забросил все глупости алхимиков, он стал бы поистине одним из самых редкостных и превосходных живописцев нашего времени. Я не отрицаю, что лучше всего работать с увлечением и когда есть охота, но всячески упрекаю тех, кто работает мало или не работает вовсе, теряя время на размышления; а тот, кто хочет пустить пыль в глаза, показать то, на что он неспособен тот, стремясь к невозможному, теряет и то, что умеет.

Если бы Франческо, одаренный от природы изящной и прекрасной манерой и весьма живым духом, приучился работать ежедневно, он усовершенствовался бы постепенно в искусстве настолько, что, подобно тому как он умел придавать своим лицам прекрасное и изящное выражение и большую миловидность, точно так же он в совершенстве, в основательности и в добротности рисунка превзошел бы и себя самого и других.

После него остался его двоюродный брат Джироламо Маццуоли, постоянно подражавший его манере к большой для себя чести, о чем свидетельствуют его работы, находящиеся в Парме, а также в Виадане, куда он бежал с Франческо из-за войны. Он написал на дереве в Сан Франческо, обители цокколантов, несмотря на свой юный возраст, небольшое прекраснейшее Благовещение, а другое выполнил для Санта Мариа в Борго. В Парме для братьев францисканцев-конвентуалов он написал многофигурный образ для главного алтаря с Изгнанием из храма Иоакима, а в Сант Алессандро, монастыре тамошних монахинь, он написал на дереве возносящуюся на воздух Мадонну с младенцем Христом, протягивающим пальмовую ветвь св. Иустине, и несколькими ангелами, приподнимающими полог, а также со святым папой Алессандром и св. Бенедиктом. В церкви братьев-кармелитов он написал прекрасный алтарный образ, а в Сан Сеполькро еще один довольно большой образ. В Сан Джованни Эванджелиста, церкви монахинь, в том же городе есть две очень красивые картины на дереве Джироламо, но не настолько красивые, как створки органа или образ главного алтаря с прекраснейшим Преображением, написанным весьма тщательно.

Он же в трапезной названных монахинь написал фреской перспективу и картину маслом с Тайной вечерей, Христа с апостолами; а в соборе расписал фреской капеллу главного алтаря. Для мадамы Маргариты Австрийской, герцогини Пармской, он написал портрет князя дон Алессандро, ее сына, в латах, с мечом над земным шаром и с коленопреклоненной перед ним вооруженной фигурой, олицетворяющей город Парму.

В пармский Стеккате в одной из капелл он написал фреской апостолов, на которых нисходит Святой Дух, на арке же, подобной той, какую расписал его родич Франческо, он изобразил шесть сивилл – двух красками и четырех светотенью; а в нише насупротив упомянутой арки он написал Рождество Христово с поклоняющимися пастухами; весьма прекрасная живопись эта осталась незавершенной.

В Чертозе, за Пармой, он написал образ для главного алтаря с тремя волхвами, и еще один образ в Сан Пьеро в Павии, аббатстве монахов-бернардинцев, и еще один в мантуанском соборе для кардинала, а в Сан Джованни, в том же городе, еще один с Христом во славе в окружении апостолов и со св. Иоанном, будто произносящим: Sic eum volo manere (С вами хочу пребывать я) и т. д.; вокруг же этого образа на шести больших картинах чудеса названного св. Иоанна Евангелиста. В церкви братьев-цокколантов по левую руку большой образ его же работы с Обращением св. Павла, творение прекраснейшее, а в Сан Бенедетто, что в Поллироне, местечке в двенадцати милях от Мантуи, он написал для главного алтаря образ с Христом в яслях, поклоняющимися пастухами и поющими ангелами.

Еще он написал, точно не знаю когда, прекраснейшую картину с пятью амурами, один из которых спит, остальные же его грабят, отнимая у него кто лук, кто стрелы, а кто факел. Картина эта принадлежит герцогу Оттавио, который ее очень ценит за талант Джироламо, который нисколько не отстает от своего родича Франческо ни как превосходный живописец, ни как человек, сверх меры учтивый и приятный. А так как он жив еще, то надо от него ждать и других прекраснейших работ, пока еще им не созданных. Ближайшим другом названного Франческо был мессер Винченцио Каччанимичи, болонский дворянин, занимавшийся живописью и старавшийся подражать, насколько мог, манере того же самого Франческо Маццуоли. Он превосходно писал красками, и потому его вещи, написанные им для собственного удовольствия и для подарков разным господам и своим друзьям, поистине весьма заслуживают похвалы, но в особенности одна написанная маслом картина с Усекновением главы Иоанна Крестителя, находящаяся в их семейной капелле в Сан Петронио. Доблестный дворянин этот (несколько отменно прекрасных рисунков которого есть в нашей Книге) скончался в 1542 году.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖАКОМО ПАЛЬМЫ И ЛОРЕНЦО ЛОТТО ВЕНЕЦИАНСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

Искусность и добротность одной или двух работ, выполненных в совершенстве в том искусстве, которым человек занимается, могут значить так много, что какими бы малыми они ни были, но художникам и людям сведущим приходится их восхвалять, а писателям их прославлять, вознося хвалы художнику, их создавшему. Подобным же образом поступаем и мы в отношении венецианца Пальмы, который хотя и не был ни превосходным, ни редкостным, но был тем не менее столь рачительным и старательным и приверженным к трудам в искусстве, что творчество его, если не все, то в некоторой своей части, содержит в себе немало достоинств, ибо оно очень близко передает человеческую живость и естественность. Пальма обладал цельностью, плавностью и выдержкой в колорите в гораздо большей степени, чем смелостью в рисунке, и обращался он с красками с величайшим изяществом и тщательностью, что мы видим по многочисленным картинам и портретам, которые написаны им в Венеции для разных господ и о которых распространяться не стану, ибо, как я считаю, достаточно будет упомянуть о некоторых лишь досках и об одной голове, почитаемой нами божественной и дивной. Одну из этих досок он расписал в венецианской церкви Сант Антонио, что возле Кастелло, а другую в Санта Элена, поблизости от Лио, там, где монастырь монахов Монте Оливето. На этой последней, находящейся на главном алтаре названной церкви, он изобразил волхвов, приносящих Христу дары, с порядочным числом фигур, и головы некоторых поистине достойны похвалы, как равным образом и ткани, одевающие фигуры и выполненные с красиво падающими складками.

В церкви Санта Мариа Формоза для алтаря Бомбардьери Пальма написал помимо того святую Варвару в натуральный рост, с двумя фигурами меньших размеров по сторонам, а именно св. Себастьяна и св. Антония; однако же святая Варвара принадлежит к лучшим фигурам, когда-либо написанным этим живописцем, расписавшим в церкви Сан Моизе, неподалеку от площади Сан Марко, еще одну доску с Богоматерью, взнесенной на воздух, и св. Иоанном у ее ног.

Помимо этого, для помещения, где собираются члены скуолы Сан Марко, что на площади Санти Джованни э Паоло, соревнуясь со сделанным ранее Джан Беллино, Джованни Мансуети и другими живописцами, Пальма написал прекраснейшую историю, где был изображен корабль, везущий в Венецию мощи св. Марка. На ней Пальма изобразил ужасную морскую бурю с несколькими гонимыми яростью ветров судами, которые выполнены с большим пониманием и с острой наблюдательностью, равно как группа фигур, поднятых на воздух, и различного вида демоны, под видом ветров дующие на корабли, при помощи весел всячески стремящиеся сломить напор грозных и высочайших волн, но, того и гляди, потонут. В общем же творение это, говоря по правде, столь прекрасно и по выдумке, и в других отношениях, что почти невозможно представить, чтобы краски и кисть, пусть даже в руках превосходного мастера, могли выразить нечто более близкое к правде или более естественное, ибо здесь и ярость ветров, и мощь, и ловкость, напор волн, зарницы и молнии в небе, вода, рассекаемая веслами, и весла, которые гнутся от ударов волн и усилий гребцов. Чего же больше? Что до меня, то не помню, чтобы когда-нибудь видел я живопись более потрясающую, чем эта, ибо выполнена она так и с таким соблюдением рисунка, композиции и колорита, что кажется, будто сотрясается вся картина, словно все, что там написано, настоящее. За эту работу Джакомо Пальма заслуживает величайшей хвалы и должен быть назван в числе тех, кто владеет искусством и своими способностями настолько, что может в своих картинах выразить все трудности, которыми чреваты их замыслы. Ведь при таких трудностях у многих живописцев при первом наброске работы, когда ими овладевает некая ярость, получается нечто доброе и смелое, потом исчезающее при отделке, когда то хорошее, что было вложено в нее порывом, уничтожается. А происходит это потому, что тот, кто приближается к концу, смотрит нередко на части, а не на целое, и постепенно иссякает (ибо дух охлаждается) источник его смелости. Пальма же всегда твердо придерживался одной цели и доводил свой замысел до совершенства, за что был в свое время и всегда будет достоин бесконечных похвал.

Хотя работ его было много и все они очень ценились, однако несомненно, что лучше всех других и, конечно, самая поразительная та, где он, глядя на себя в сферу, изобразил себя самого с натуры, с разбросанными кругом разными верблюжьими шкурами, с отдельными прядями волос, написанными настолько живо, что лучшего и вообразить невозможно. Ибо в этой исключительной вещи дух Пальмы достиг такой мощи, что создал он вещь чудеснейшую и безмерно прекрасную, и это скажет всякий, кто видит ее почти каждый год на выставке в Вознесенье. И поистине достойна она прославления за рисунок, за искусство и за колорит и за всякое другое совершенство более любого произведения, написанного каким-либо венецианским живописцем до того времени. Ведь помимо всего прочего вращение глазного яблока передано в ней так, что ни Леонардо да Винчи, ни Микеланджело Буонарроти иначе этого и не сделали бы. Но об изяществе, строгости и других частностях этого портрета лучше умолчать, ибо, сколько ни говори о его совершенстве, больше того, чего он заслуживает, все равно не скажешь. И если бы по велению судьбы Пальма после этой работы скончался, за ним одним осталась бы заслуга превзойти всех тех, кого мы прославляем за редкостную и божественную одаренность. Между тем жизнь его, которая длилась и заставляла его работать, сложилась так, что он, не удержав того, с чего начал, свел в себе на нет все то, что, по мнению очень многих, должно было в нем возрастать. В конце концов ему, умершему в Венеции сорока восьми лет, достаточно и того, если одно-два совершенных его произведения частично затмят те упреки, которые он мог бы навлечь на себя остальными.

Товарищем и другом Пальмы был венецианский живописец Лоренцо Лотто, который, подражавший некоторое время манере Беллини, примкнул впоследствии к манере Джорджоне, о чем свидетельствуют многочисленные картины и портреты, находящиеся в Венеции в дворянских домах. В доме Андреа Одони находится очень красивый его портрет кисти Лоренцо, а в доме флорентинца Томмазо да Эмполи картина с Рождеством Христовым, изображенным в ночном освещении, которая особенно хороша потому, как сияние Христово в прекрасной манере озаряет эту сцену, где Мадонна стоит на коленях, а в фигуре, изображенной в рост и поклоняющейся Христу, представлен мессер Марко Лоредано. У братьев-кармелитов он же написал на доске св. Николая, вознесенного на воздух в епископском облачении с тремя ангелами, у ног же его св. Лючия и св. Иоанн, наверху облака, а внизу прекраснейший пейзаж с многочисленными мелкими фигурами и животными в разных местах, сбоку св. Георгий на коне убивает змея, а неподалеку Дева перед городом и кусочек моря. В Санти Джованни э Паоло в капелле св. Антонина, архиепископа флорентийского, Лоренцо написал на доске этого святого, восседающего с двумя подначальными ему священниками, внизу же много народу.

Когда этот живописец был еще молодым и подражал отчасти манере Беллини и отчасти манере Джорджоне, он в Сан Доменико в Риканати написал на дереве образ главного алтаря, разделенный на шесть частей. В средней изображена Богоматерь с сыном на руках, передающим через ангела облачение св. Доминику, стоящему на коленях перед Девой; там же и два путта, один из которых играет на лютне, а другой на маленькой скрипке. Во второй части папы св. Григорий и св. Урбан, в третьей св. Фома Аквинский и еще один святой, который был епископом в Риканати. Над ними остальные три клейма: в среднем над Мадонной – усопший Христос, которого поддерживает ангел, мать, целующая его руку, и св. Магдалина. Над св. Григорием – св. Мария Магдалина и св. Викентий, а в другом клейме, то есть над Фомой Аквинским, – св. Сигизмунд и св. Екатерина Сиенская. На пределле с мелкими фигурами и редкостной работы, в середине, св. Марию Лоретскую ангелы переносят из Скьявонии туда, где она находится и ныне; на двух же боковых историях – на одной проповедующий св. Доминик с самыми изящными на свете фигурками, а на другой – папа Гонорий, утверждающий устав ордена св. Доминика. В середине той же церкви рукой того же написан фреской св. Викентий, а в церкви Санта Мариа, что в Кастель Нуово, находится доска, написанная маслом, с Преображением Господним и тремя мелкофигурными историями на пределле: с Христом, ведущим апостолов на гору Фавор, молящимся в саду и возносящимся на небо.

Выполнив эти работы, Лоренцо отправился в Анкону, где Мариано из Перуджи закончил как раз образ главного алтаря в Сант Агостино с большим обрамлением. Образ этот не очень понравился, и потому ему в той же церкви было заказано написать на другой доске, стоящей посредине, Богоматерь с младенцем на коленях и двух летящих ангелов, венчающих Деву.

В конце концов, когда Лоренцо состарился и почти совсем потерял голос, он, выполнив в Анконе кое-какие другие не очень значительные работы, отправился к Мадонне в Лорето, где он раньше написал маслом на дереве один образ, тот, что в капелле по правую руку, как войдешь в церковь. Там порешил он закончить жизнь свою в служении Мадонне, поселившись в Санта Каза, и приступил к выполнению историй с фигурами высотой в один локоть и меньших размеров, вокруг хора над сиденьями священнослужителей. На одной истории он изобразил там Рождество Христово, а на другой Поклонение волхвов. Далее следует Встреча с Симеоном, а потом Крещение Иоанном в Иордане, изображена там и приведенная к Христу прелюбодейка; все они исполнены с изяществом. Равным образом написал он и еще две истории с многочисленными фигурами: на одной из них был Давид, приносящий жертву, на другой св. архангел Михаил в борьбе с низвергнутым с небес Люцифером. После их завершения он по прошествии недолгого времени отдал душу Господу Богу, и как жил он благопристойно добрым христианином, таким он и умер. Эти последние годы своей жизни он прожил весьма счастливо и с душой, исполненной спокойствия, и, более того, он заслужил ими, надо полагать, блага вечной жизни, чего, возможно, и не было бы, если бы под конец своей жизни он не был сверх меры опутан светскими делами, которые, излишне отягощая тех, кто полагает их целью, не дают духу подняться до истинных благ иной жизни и до высшего блаженства и счастья.

Процветал в те времена в Романье Рондинелло, живописец превосходный, которого мы слегка коснулись в жизнеописании Джован Беллини, ибо он был его учеником, услугами которого тот в своих работах пользовался немало. Уйдя от Джован Беллини, он продолжал заниматься искусством и, будучи весьма прилежным, создал много произведений, достойных похвалы, о чем в соборе в Форли свидетельствует образ главного алтаря, написанный им на дереве: на нем очень хорошо показано, как Христос причащает апостолов. А выше, в полутондо образа, он написал усопшего Христа, в пределле же с большой тщательностью – несколько мелкофигурных историй с деяниями св. Елены, матери императора Константина, когда она обретает крест. Там же, в той же самой церкви, он изобразил св. Себастьяна, одиночную очень красивую фигуру в раме. В Равеннском соборе для алтаря св. Марии Магдалины он написал маслом образ с одной лишь фигурой названной святой, а внизу в пределле он изобразил весьма изящно три мелкофигурные истории: Христа, являющегося Марии Магдалине под видом садовника, а на другой – как Петр, выйдя с корабля, направляется по водам к Христу, а между той и другой – Крещение Иисуса Христа; они очень красивы. В Сан Джованни Эванджелиста, в том же городе, он написал на дереве два образа: на одном освящающий церковь св. Иоанн, на другом прекраснейшие фигуры трех мучеников: св. Канция, св. Канциана и св. Канцианиллу. В Сант Аполлинаре, в том же городе, весьма одобряются две его картины с двумя фигурами: св. Иоанна Крестителя и св. Себастьяна. В церкви Спирито Санто находится его образ с Богоматерью посредине, со св. Екатериной-мученицей и Девой и со св. Иеронимом по бокам. Равным образом написал он на дереве два образа и в Сан Франческо: на одном он написал св. Екатерину и св. Франциска, а на другом Богоматерь со многими фигурами, а также св. апостола Иакова и св. Франциска. Подобным же образом написал он на дереве два образа и в Сан Доменико: один из них с Богоматерью и многими фигурами по левую руку от главного алтаря, другой очень красивый на одной из стен церкви. В церкви Сан Никколо монастыря св. Августина он написал на дереве еще один образ со св. Лаврентием и св. Франциском. Так он прославился этими работами, что высоко ценился не только в Равенне, но и по всей Романье. Прожил Рондинелло до шестидесятилетнего возраста и погребен в Равенне в Сан Франческо.

Оставил он после себя Франческо из Котиньуолы, живописца, которого в том городе также почитали. Этот выполнил много работ и, в частности, в церкви аббатства Класси, что в городе Равенне, весьма большой образ на дереве для главного алтаря с многофигурным Воскрешением Лазаря. Насупротив его в 1548 году Джорджо Вазари написал по заказу дона Ромуальдо веронского, тамошнего аббата, другой многофигурный образ на дереве со Снятием Христа со креста. В Сан Никколо Франческо выполнил еще один образ с Рождеством Христовым, на доске очень больших размеров, и равным образом два образа с разнообразными фигурами в Сан Себастьяно. В больнице св. Екатерины он написал на дереве образ с Богоматерью, св. Екатериной и со многими другими фигурами, а в Санта Агата написал получивший одобрение образ с распятым Христом, стоящей Богоматерью и многими другими фигурами. В Сант Аполлинаре, в том же городе, он написал на дереве три образа: на одном из них, на том, что для главного алтаря, – Богоматерь со св. Иоанном Крестителем и св. Аполлинарий со св. Иеронимом и другими святыми, на другом также Мадонна со св. Петром и св. Екатериной, на третьем и последнем, который помешала ему закончить смерть, – Христос, несущий крест.

Колоритом он обладал прекрасным, но в рисунке уступал Рондинелло; тем не менее равеннцы ценили его высоко. Он пожелал, чтобы после смерти его похоронили в Сант Аполлинаре, где он создал столько фигур, ибо ему хотелось, чтобы кости его покоились после смерти там, где он трудился и жил.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ФРА ДЖОКОНДО, ЛИБЕРАЛЕ И ДРУГИХ ВЕРОНЦЕВ

Если бы те, кто пишет историю, могли хотя бы на несколько лет прожить больше того срока, которым обычно бывает ограничено течение человеческой жизни, они имели бы, а в этом я нисколько не сомневаюсь, многое, что добавит к тому, что ими было уже написано о прошлом. В самом деле, подобно тому как невозможно одному, даже самому прилежному человеку в точности и в короткое время установить истину и все подробности того, что он описывает, точно так же ясно как день, что время, именуемое отцом истины, ежедневно открывает перед ученым новые факты. Если бы, когда я много лет тому назад писал те жизнеописания живописцев и других художников, которые тогда были изданы, я располагал более полными сведениями, впоследствии мною полученными о веронце фра Джокондо, человеке исключительном и знающем во всех наиболее ценимых науках, я несомненно по достоинству упомянул бы о нем так, как я сейчас и намереваюсь это сделать, и не только о нем, но и о многих других поистине выдающихся веронцах. И пусть никто не удивляется, если я объединю все их жизнеописания под портретом только одного из них. Я вынужден был это сделать, так как не смог получить изображения всех остальных, но это вовсе не значит, что я не приложу все свои усилия к тому, чтобы не умалить таланты каждого из них и не лишить их того, что им по праву принадлежит. Поскольку же этого требуют и временная последовательность, и его заслуги, я в первую очередь поведу речь о фра Джокондо, которого, после того как он облачился в рясу св. Доминика, стали именовать не просто фра Джокондо, а фра Джованни Джокондо, однако, откуда на него свалился этот Джокондо, я, право, не знаю; только одно я твердо знаю, что каждый всегда называл его фра Джокондо. Хотя главная профессия его была словесность, так как он был не только отличным философом и богословом, но и прекраснейшим знатоком греческого языка, что в те времена было редкостью, поскольку в Италии только тогда начала возрождаться хорошая словесность, тем не менее как человек, питавший неизменную и величайшую склонность к архитектуре, он был в то же время и выдающимся архитектором, как об этом рассказывают Скалигер в своем сочинении «Против Кардана», а также ученейший Будео в своих книгах «О земной оси» и в своих «Замечаниях к Пандектам».

И вот, будучи крупным литератором, знатоком архитектуры и отличнейшим перспективистом, фра Джокондо провел много лет при императоре Максимилиане и преподавал латинский и греческий языки ученейшему Скалигеру, который пишет о том, что он сам слышал, как фра Джокондо спорил о тончайших материях в присутствии означенного Максимилиана. Некоторые люди, ныне здравствующие и отлично это помнящие, рассказывают, что, когда чинился мост делла Пьетро в Вероне, которая в те времена находилась под властью императора Максимилиана, и когда надо было сделать новый фундамент под средним быком, который уже не раз разрушался, фра Джокондо предложил способ закладки фундамента под этим быком, чтобы таким образом уберечь его от разрушений на будущее время. Способ же этот заключался в следующем: фра Джокондо распорядился, чтобы этот бык был всегда кругом обвязан под водой рядом спаренных длинных брусьев, забитых в дно реки таким образом, чтобы она не могла поднимать самый бык, так как в этом месте проходит главное русло реки, дно которой настолько размягчено, что нельзя найти достаточно прочной почвы для закладки фундамента. И действительно, совет, поданный фра Джокондо, оказался наилучшим, в чем легко было убедиться, так как с тех пор бык этот стоял и продолжает стоять, ни разу не дав ни малейшей трещины, и можно надеяться, что так и будет навеки, если только будут соблюдены заветы этого доброго монаха.

В молодости своей фра Джокондо провел много лет в Риме, где, посвятив себя познанию античности, а именно не только строений, но и античных надписей, сохранившихся в гробницах, и других древностей, и не только в самом Риме, но и в его окрестностях, а также и по всей Италии, он в прекраснейшей книге собрал все эти надписи и памятники и, согласно утверждению самих веронцев, послал ее в дар великолепному Лоренцо деи Медичи-старшему, как своему большому другу и покровителю всех талантов, по отношению к которому он вместе со своим товарищем и земляком Домицио Кальдерино всегда проявлял величайшую преданность. Об этой книге упоминает Полициано в своих «Муджеланах», в которых он кое в чем опирается на авторитет этой книги, называя фра Джокондо величайшим знатоком всех античных древностей. Фра Джокондо написал также некоторые замечания к «Запискам» Юлия Цезаря, находящимся в настоящее время в печати, и он был первым, кто предложил рисунок моста, построенного Цезарем через реку Рону, описанного им в его Записке и плохо понятого во времена фра Джокондо. Упомянутый выше Будео признает, что фра Джокондо был его наставником в области архитектуры, и благодарит Бога за то, что он даровал ему столь ученого и ревностного истолкователя Витрувия, каким был этот монах, исправивший в этом авторе бесчисленное множество до того никем еще не замеченных ошибок. Все это и многое другое утверждает упомянутый нами Будео, восхваляя в лице фра Джокондо отменнейшего архитектора и добавляя, что благодаря его стараниям была вновь открыта в одной старой парижской библиотеке большая часть «Писем» Плиния, которые, давно уже никому не доступные, были напечатаны Альдом Мануцием, как об этом можно прочесть в его послании, напечатанном вместе с этими «Письмами».

В бытность свою в Париже на службе у короля Людовика XII фра Джокондо соорудил через Сену два величественнейших моста с лавками, достойными великодушия короля и удивительного дарования фра Джокондо, заслужившего себе этим помимо хвалебной надписи, которую можно и сейчас видеть на этих постройках, также и то, что исключительнейший поэт Саннадзаро почтил его нижеследующим прекраснейшим двустишием:

locundus geminum imposuit tibi, Sequana, pontem:

Hunc tu jure potes dicere Pontificem.

(Мост не простой, а двойной воздвиг тебе.

Сена, Джокондо, «Мостостроитель» его можешь по праву назвать.)

Кроме этого, он создал для этого короля и по всему королевству множество других произведений, о которых я ничего говорить не буду, упомянув об этих двух, как о самых значительных.

Впоследствии, оказавшись в Риме, он вместе с Рафаэлем Урбинским и с Джулиано да Сангалло был поставлен во главе строительства храма св. Петра с обязательством продолжить это строительство, начатое в свое время Браманте. А так как вследствие спешки, с которой производились работы, а также по причинам, указанным в другом месте, постройка эта во многих местах грозила обрушиться, большая часть ее фундамента была заменена новым по совету фра Джокондо, Рафаэля и Джулиано. По словам некоторых ныне еще здравствующих и присутствовавших при этом людей, работы эти производились следующим способом. Под старыми фундаментами было вырыто на точном расстоянии друг от друга много больших ям наподобие колодцев, но прямоугольной формы, которые вручную были заложены кладкой, а затем между каждыми двумя такими столбами или, вернее, заполненными ямами, были на уровне земли переброшены прочнейшие арки, так что можно было возводить всю постройку на новых фундаментах, не боясь ее разрушения и не опасаясь более того, что она даст какие-либо трещины.

Однако мне кажется, что наивысшей заслугой фра Джокондо была одна работа, за которую не только венецианцы, но вместе с ними и весь мир должны быть навеки ему обязаны. А именно, приняв во внимание, что вечность венецианской республики в значительной степени зависит от сохранения неприступности ее местоположения на лагунах, на которых, подобно некоему чуду, построен этот город, а также что в случае, если лагуны эти обмелеют или воздух сделается заразным или чумным, жизнь в городе вследствие этого станет невозможной или, по меньшей мере, подверженной всем тем опасностям, которые угрожают городам, построенным на суше, он начал обдумывать, каким способом можно было бы содействовать сохранению лагун и того состояния, при котором изначально был выстроен этот город. И, найдя этот способ, фра Джокондо заявил синьорам, что следует принять срочное решение, чтобы предотвратить большое бедствие, ибо, судя по тому, что на глазах у всех отчасти уже произошло, они если и заметят свою ошибку, то уже не смогут ее исправить. Предупреждение это заставило синьоров опомниться, и, после того как были заслушаны убедительные доводы фра Джокондо и создано совещание самых выдающихся инженеров и архитекторов, какие только были в Италии, было высказано множество всяких соображений и представлено множество разных проектов. Однако проект фра Джокондо был признан самым лучшим и был приведен в исполнение. И вот, вычерпывая огромное количество земли, начали отводить две трети или, во всяком случае, половину всей воды, которая образует течение реки Бренты, более длинным кружным путем в лагуны Кьоджи. И таким образом, поскольку эта река больше уже не имела доступа в лагуны самой Венеции, она не наносила туда ила, который мог бы их заполнить так же, как он заполнил лагуну Кьоджи, закрепив и осушив ее настолько, что там, где была вода, возникло множество владений и поместий с великой пользой для города Венеции. Недаром многие, в особенности же венецианский дворянин великолепный мессер Луиджи Корнаро, человек, умудренный долгим опытом и наукой, утверждают, что, не будь предупреждения, сделанного фра Джокондо, все обмеление, происшедшее в названных лагунах Кьоджи, произошло бы и, быть может, в еще большей степени в лагунах Венеции, что повлекло бы за собой невероятные убытки и чуть ли не гибель этого города. Тот же Луиджи Корнаро, который был ближайшим другом фра Джокондо и всех даровитых людей, утверждает также, что за это его родина Венеция всегда хранила вечную благодарность памяти фра Джокондо, который в этом отношении по справедливости мог бы именоваться вторым основателем Венеции и, можно сказать, заслуживает еще большей хвалы за то, что он этими мерами сохранил величие и достоинство столь чудесного и могущественного города, чем те, кто попервоначалу построил его слабым и невзрачным. Ибо это благодеяние и навеки будет служить на пользу Венеции, сохраняя ее преимущество перед другими городами поистине невероятное.

Немного лет спустя после того, как фра Джокондо совершил это святое дело, в Венеции, на великую беду венецианцев, сгорел Риальто, где сосредоточены самые ценные товары, образуя как бы сокровищницу этого города. А так как это случилось как раз в то время, когда это государство, после долгих и непрерывных войн и после потери большей части, вернее почти всех владений на материке, было доведено до самого жалкого состояния, синьоры, управляющие государством, сомневались и колебались, не зная, что предпринять. Между тем, поскольку восстановление этой части города было делом величайшей важности, было решено восстановить ее во что бы то ни стало, и при этом наидостойнейшим образом, отвечавшим могуществу и великолепию этой республики. Уже испытав талант фра Джокондо и зная, на что он способен как архитектор, они распорядились, чтобы он сделал проект этого строительства, каковой и был им нарисован в следующем виде.

Он предполагал отвести под него все пространство, заключенное между бойнями на канале Риальто и речкой, где находится Мучная биржа, заняв между двумя речками площадь, образующую в точности квадрат, а именно так, чтобы длина каждого фасада всего сооружения равнялась нынешнему расстоянию между устьями упомянутых двух речек, впадающих в Большой канал. Далее, согласно его рисунку, обе речки должны были с противоположной стороны впадать в общий для них канал, соединяющий их устья так, чтобы эта постройка была со всех сторон окружена водой, а именно, чтобы по одной стороне ее проходил Большой канал, по двум другим – обе речки, а по четвертой – предполагавшаяся новая речка. Кроме того, он хотел, чтобы кругом всего квадрата между водой и постройкой была сооружена или, вернее, оставалась незастроенной достаточно широкая набережная или насыпь в виде улицы, на которой в заранее определенных местах продавались бы овощи, фрукты, рыба и другие продукты, отовсюду привозимые в город. Предполагалось также, что вокруг всего сооружения, снаружи его, будут построены лавки, выходящие на упомянутую улицу и отведенные только для продажи всякой снеди.

На рисунке фра Джокондо все четыре фасада имели четыре портала, по одному на середине каждого фасада и на той же оси, что и портал на противолежащем фасаде. Однако при входе на центральную площадь, на которую можно было войти со всех четырех сторон, справа и слева были выходы на улицу, опоясывающую весь квадрат и имевшую по обе стороны ряды лавок в великолепнейших помещениях со складами, их обслуживавшими, причем лавки эти отводятся под ткани как тонкие шерстяные, так и шелковые, соответственно двум главным цехам этого города, словом, здесь помещаются все лавки, которые называются «тосканскими» и «шелковыми». Из этих улиц с двойным рядом лавок можно было выйти на середину всего сооружения, то есть на огромнейшую площадь, окруженную красивыми и большими аркадами, устроенными для удобства торговцев и для обслуживания несметного количества людей, которые для своих торговых сделок съезжаются в этот город-таможню Италии, вернее – всей Европы. Под этими аркадами вокруг всей площади размещаются лавки банкиров, золотых дел мастеров и ювелиров, а посередине ее, в великолепнейшем храме, посвященном св. Матфею, дворяне могут по утрам присутствовать при божественной службе.

Тем не менее некоторые утверждают, что в отношении этого храма фра Джокондо изменил свое намерение и хотел построить два храма под аркадами, чтобы они не загромождали площадь. Помимо всего это величественнейшее сооружение должно было иметь столько других удобств, красот и особых украшений, что всякий, кто ныне посмотрит на прекраснейший рисунок, сделанный для него фра Джокондо, будет утверждать, что даже самое счастливое дарование или самый выдающийся художник никогда не сможет ни вообразить, ни изобразить ничего более прекрасного, более великолепного и более стройного, чем это произведение. По мнению автора, оно к тому же должно было быть завершено постройкой каменного моста через Риальто, покрытого лавками и обещавшего быть чудесным сооружением.

Однако, если из всего этого ничего не получилось, на то были две причины: во-первых, республика была в денежном отношении обескровлена тягчайшими расходами, которые она понесла в последней войне, во-вторых, некий дворянин, как говорят, из дома

Валерезо, человек в то время могущественный и пользовавшийся большим авторитетом, начал, плохо разбираясь в этом деле, быть может, из каких-либо соображений личного порядка, покровительствовать некоему мастеру Дзанфраньино, который, как мне сообщили, до сих пор еще жив и который состоял у него на службе по строительству собственных его домов. Вот этот-то Дзанфраньино (имя, подходящее и достойное столь выдающегося мастера) и составил проект того ублюдка, который впоследствии был построен и который и поныне стоит у всех на глазах. Об этом глупом выборе все еще безмерно жалеют многие, которые до сих пор здравствуют и прекрасно об этом помнят. Убедившись, насколько для синьоров и сильных мира сего лицеприятие нередко имеет большую силу, чем заслуги, и видя, что его прекраснейшему проекту предпочли до такой степени беспомощный, фра Джокондо пришел в такое негодование, что уехал из Венеции и, сколько его ни просили, так и не захотел туда вернуться.

Этот проект вместе с другими его рисунками остался в доме Брагадини, что насупротив Санта Марина, и находится у члена этого семейства, доминиканского монаха брата Анджело, который впоследствии, за многочисленные свои заслуги, стал епископом города Виченцы.

Фра Джокондо был человеком многосторонним и помимо всего упомянутого выше занимался лекарственными растениями и сельским хозяйством. В связи с чем флорентинец мессер Донато Джаннотти, который много лет тому назад был его близким другом во Франции, рассказывает, что однажды, когда он жил во Франции, фра Джокондо вырастил в глиняном горшке персиковое дерево и на этом крошечном деревце было столько плодов, что просто диво. Как-то раз, по совету своих друзей, он поставил его в том месте, где должен был проследовать король, так что тот не мог его не видеть. Некоторые придворные прошли мимо первыми и, как это обычно для господ подобного рода, к великому огорчению фра Джокондо, оборвали все плоды с деревца, но не съели их, а, потешаясь, таскали их повсюду с собой. Услыхав об этом, король отнесся снисходительно к шутке своих придворных, а монаха поблагодарил за доставленное ему удовольствие, наградив после этого таким подарком, что тот утешился.

Фра Джокондо был человеком святой и добродетельнейшей жизни, горячо любимый всеми крупными литераторами своего времени, в особенности такими, как Домицио Кальдерино, Маттео Боссо и Паоло Эмилио, написавший Историю Франции, все трое – его соотечественники. Равным образом ближайшими его друзьями были Саннадзаро, Будео, Альд Мануций, да и вся Римская академия. Учеником его был Юлий Цезарь Скалигер, начитаннейший человек нашего времени. В конце концов он скончался в глубокой старости, но в точности неизвестно, когда и где, а следовательно, неизвестно и место его погребения.

Если правда, что город Верона по своему местоположению, по своим обычаям и во всех других отношениях очень похож на Флоренцию, то правда и то, что и в том и в другом городе всегда расцветали прекраснейшие таланты во всех наиболее редких и похвальных профессиях. Не говоря о литераторах, ибо это дело не мое, и продолжая говорить о людях нашего искусства, во все времена находивших себе в этом знатнейшем городе достойное пристанище, я скажу, что Либерале, веронец, ученик своего соотечественника Винченцио ди Стефано (о котором уже говорилось в другом месте и который в 1483 году написал в Мантуе в церкви Оньисанти бенедиктинских монахов Мадонну, для того времени весьма похвальную), подражал манере Якопо Беллини, так как в ранней своей юности, когда Беллини работал в Вероне в капелле Св. Николая, он, находясь у него под началом, тем самым начал упражняться в рисунке и, забыв о том, чему он научился у Винченцио ди Стефано, усвоил себе манеру Беллини, которой он впредь всегда придерживался.

Первые живописные произведения Либерале были созданы им в его родном городе в капелле дель Монте делла Пьета в церкви Сан Бернардино, где он на картине главного алтаря представил Снятие со креста в окружении ангелов; некоторые из них держат в руках так называемые «таинства» страстей и все их лица изображают плач и горе о смерти Спасителя. В этих лицах и в самом деле много жизни, как, впрочем, и в других произведениях этого мастера, который часто старался показать, что он умеет заставить свои фигуры заплакать, как это можно видеть в той же Вероне в доминиканской церкви Санта Настазиа, где на фронтоне капеллы семейства Буонавери он написал мертвого Христа, оплакиваемого Мариями. В той же живописной манере, как и другое вышеназванное произведение, он написал много картин, рассеянных по всей Вероне в домах тамошних дворян. В той же только что упомянутой капелле он изобразил Бога Отца, окруженного сонмом играющих и поющих ангелов, а по бокам он написал по три фигуры с каждой стороны, а именно, с одной стороны – св. Петра, св. Доминика и св. Фому Аквинского, а с другой – св. Лючию, св. Агнессу и какую-то другую святую, однако первые три фигуры лучше написаны и более рельефны. На стене означенной капеллы он изобразил Богоматерь и младенца Христа, обручающегося со св. Екатериной, девой и великомученицей, и тут же поместил портрет хозяина капеллы, мессера Пьеро Буонавери, а кругом написал разных ангелов, которые подносят цветы и отдельные лица которых изображены смеющимися и радующимися, с большой грацией, чем он показал свое умение передавать смех не хуже, чем передавал плач в других своих фигурах. На алтарном образе этой капеллы он изобразил св. Магдалину, парящую в небесах и поддерживаемую ангелами, а внизу – св. Екатерину, и вещь эта была признана хорошей.

На алтаре Мадонны в сервитской церкви Санта Мариа делла Скала на двух створках, закрывающих изображение этой Мадонны, которая пользовалась в этом городе величайшим почитанием, он написал историю волхвов. Однако створки эти долго не простояли на своем месте, так как пострадали от свечной копоти и потому были сняты и перенесены в ризницу, где привлекали к себе внимание веронских живописцев, высоко их ценивших. В трансепте церкви Сан Бернардино, над капеллой братства Магдалины, он написал фреску с Обрезанием, на которой очень хвалят фигуры Симеона и младенца Христа, который очень выразительно целует этого старца, держащего его на руках. Очень хорош также стоящий рядом священник, который со взором, обращенным ввысь, и с распростертыми руками как бы благодарит Бога за спасение мира. Рядом с этой капеллой рукой того же Либерале написана на дереве история волхвов, а на фронтоне этого образа – Успение Богоматери с маленькими весьма хвалеными фигурами.

Да и в самом деле, он очень охотно писал мелкие вещи и делал это всегда настолько тщательно, что они производят впечатление миниатюр, а не живописи, как это можно видеть в соборе этого города, где находится его картина с историей волхвов и с бесчисленным множеством человеческих фигур, лошадей, собак и всяких других зверей, и тут же группа херувимов красного цвета, поддерживающих Богоматерь. В этом произведении лица выписаны старательно, да и вообще все выполнено настолько тщательно, что, как я уже говорил, кажется миниатюрой. Написал он также в соборе для капеллы вышеупомянутой Мадонны, на небольшой пределле, столь же миниатюрные истории из жизни Богородицы. Однако впоследствии веронский епископ, монсиньор мессер Джован Маттео Джиберти, убрал оттуда эту пределлу и перенес ее в капеллу епископского дворца, в котором находится резиденция епископов и где они каждое утро слушают обедню. В этой капелле пределлу поместили рядом с великолепнейшим резным распятием работы веронского скульптора Джован Баттисты, ныне проживающего в Мантуе.

Либерале написал также на дереве алтарный образ для капеллы семьи Аллегри в церкви Сан Витале, на котором изображен св. Метроний, исповедник и уроженец Вероны, человек великой святости, а по обе стороны от него св. Франциск и св. Доминик. В Виттории, церкви и обители некиих монахов-отшельников, а именно в капелле св. Иеронима, он для семейства Скальтрительи написал алтарный образ, на котором изображен св. Иероним в кардинальском облачении, а также св. Франциск и св. Павел, фигуры, удостоившиеся всяческих похвал. В трансепте же церкви Сан Джованни ин Монте он написал Распятие и другие вещи, не так давно уничтоженные потому, что они якобы умаляли красоту этой церкви.

Когда же после всего этого Либерале был приглашен в Сиену генералом монашеского ордена Монте Оливето, он для этого ордена украсил много книг миниатюрами, которые настолько хорошо ему удались, что по этой причине ему было поручено сделать миниатюры в некоторых еще не законченных, а только написанных книгах библиотеки Пикколомини. Также и для собора этого города были изготовлены им миниатюры в некоторых сборниках церковных песнопений. Он и дольше там оставался бы и закончил бы много вещей, которые были у него в руках, если бы не зависть и преследования, заставившие его уехать из Сиены и вернуться в Верону с восемьюстами скудо, которые он заработал и которые он позднее одолжил монахам Санта Мариа ин Органо в Монте Оливето с тем, чтобы получить с них кое-какие деньги на повседневные расходы.

Итак, вернувшись в Верону, он весь остаток жизни своей посвятил преимущественно миниатюре. В Бардолино же, местечке на озере Гарда, он написал алтарный образ, находящийся в местной приходской церкви, а также и другой алтарный образ в тамошней церкви св. апостола Фомы и еще один в капелле св. Бернарда в церкви Сан Фермо при францисканском монастыре. Этот святой изображен на самом образе, а на пределле он написал несколько историй из его жития. В этом же месте, а также в других он расписал много сундуков для невест, один из них находится в Вероне в доме мессера Винченцио деи Медичи и изображает Богоматерь с младенцем на руках, обручающимся со св. Екатериной. В Вероне же на углу, где дом семьи Картаи, по дороге к Новому мосту у церкви Санта Мариа дель Органо, он написал фреску с изображением Богоматери и св. Иосифа, удостоившуюся больших похвал. Либерале охотно взялся бы расписать в церкви Санта Эуфемиа капеллу семейства Риви, построенную в память Джованни Риви, начальника наемных войск в сражении при Таро, но не получил этого заказа, который был отдан каким-то иногородним мастерам, ему же было сказано, что у него по старости лет якобы ослабело зрение, на что, после открытия капеллы, роспись которой была полна бесчисленных ошибок, Либерале ответил, что у тех, кто ее заказывал, зрение было еще хуже, чем у него.

В конце концов, достигнув восьмидесятичетырехлетнего возраста или около того, Либерале перешел на иждивение родственников и, в частности, одной из своих замужних дочерей, которая, как и другие, обращалась с ним прескверно. И вот осердился он на нее и на всю свою родню, а так как в это время он опекал некоего Франческо Торбидо, по прозванию иль Моро, человека молодого и горячо им любимого, он завещал ему дом и сад, которыми владел в приходе Сан Джованни ин Вилла, самой приятной части города, и с ним и поселился, заявив, что предпочитает, чтобы добром его пользовался тот, кто признает добродетель, а не те, кто ненавидит ближнего. Однако не прошло много времени, как он преставился в день св. Клары в 1556 году и был похоронен в церкви Сан Джованни ин Балле на восемьдесят шестом году своей жизни. Учениками его были Джован Франческо и Джованни Карото, Франческо Торбидо и Паоло Каваццуола, о каждом из которых, так как они действительно великолепные мастера, будет упомянуто в своем месте.

Джован Франческо Карото родился в Вероне в 1470 году. Овладев первоначальными основами словесности, но имея склонность к живописи, он бросил грамматику и начал обучаться живописи под руководством Либерале, веронца, которому он обещал быть помощником в его трудах. Таким образом, будучи еще совсем юнцом, он предался изучению рисунка с такой любовью и с таким рвением, что в течение первых нескольких лет своего обучения он немало помог Либерале как в рисунке, так и в колорите. Однако спустя немного лет, приобретя с годами большую зрелость суждения, он увидел в Вероне творения Андреа Мантеньи и, так как ему показалось – а так оно и было в действительности, – что они написаны в другой манере и лучше, чем произведения его учителя, он добился у своего отца разрешения перейти к Мантенье с благословения Либерале. И вот, переехав в Мантую и устроившись у Мантеньи, он за некоторое время преуспел настолько, что Андреа стал выпускать его вещи под своим именем. Словом, не прошло много лет, как он оказался мастером своего дела.

Первые произведения, которые он создал, выйдя из-под начала Мантеньи, были написаны им в Вероне в церкви госпиталя Сан Козимо для алтаря Трех Волхвов, а именно створки этого алтаря, на которых он изобразил Обрезание Христа и его бегство в Египет со всякими другими фигурами. В церкви братьев во Христе, именуемой Сан Джироламо, он по двум углам одной из капелл написал с одной стороны Мадонну, а с другой – ангела, приносящего ей благую весть. Для настоятеля монастыря Сан Джорджо он на небольшой доске написал Рождество Христово, по которому видно, что манера его значительно улучшилась, ибо головы пастухов и всех других фигур имеют настолько прекрасное и нежное выражение лица, что эту вещь много и заслуженно хвалили, и если бы плохо замешенный гипсовый грунт ее не начал лупиться и она от этого постепенно не разрушилась, одной этой картины было бы достаточно, чтобы Карото навеки сохранился живым в памяти своих сограждан. Когда же после этого лица, руководившие сообществом архангела Рафаила, поручили ему роспись своей капеллы в церкви Санта Эуфемиа, он внутри этой капеллы написал фреску с двумя историями об архангеле Рафаиле, а на алтарном образе, написанном маслом по дереву, он изобразил трех больших ангелов – посередине Рафаила, а по бокам Гавриила и Михаила, и все они отлично нарисованы и хороши по-своему колориту. Тем не менее ему ставилось на вид, что ноги этих ангелов слишком тонкие и недостаточно мягкие, на что он с непосредственностью очаровательной отвечал, что, поскольку ангелы изображаются крылатыми и с телами вроде как небесными и воздушными, наподобие птиц, вполне допустимо изображать их с тонкими и сухими ногами, чтобы им удобнее было летать и подниматься ввысь.

В церкви Сан Джорджо на алтаре, где изображен Христос, несущий свой крест, он написал св. Роха и св. Себастьяна, а на пределле – несколько мелкофигурных и прекраснейших историй. Для сообщества Мадонны в церкви Сан Бернардино он на пределле алтаря этого сообщества написал Рождение Богоматери и Избиение младенцев, отличающееся разнообразием поз в фигурах убийц и в живых группах детей, защищаемых их матерями. Это произведение пользуется почетом и занавешено для лучшей его сохранности. Оно послужило причиной тому, что члены сообщества св. Стефана заказали ему написать для их алтаря в древнем Веронском соборе, на трех подобных фигурных картинах небольшие истории из жития Богородицы, а именно ее обручение, Рождество Христово и историю волхвов.

После чего, полагая, что он уже приобрел в Вероне достаточную известность, Джован Франческо собрался было уехать в поисках другого места, но родственники и друзья его так на него насели, что заставили его в конце концов жениться на молодой и знатной девице, дочери мессера Браллиасарти Грандони, которая, обвенчавшись в 1503 году и вскоре прижив с ним сына, умерла от родов. Оказавшись, таким образом, свободным, Джован Франческо покинул Верону и отправился в Милан, где синьор Антонио Мариа Висконти взял его к себе в дом и занял его многочисленными работами для украшения своих домов.

Между тем некий фламандец привез в собой в Милан написанный маслом головной портрет юноши, которым в этом городе любовался каждый. Увидев его, Джован Франческо рассмеялся и сказал: «Я не побоюсь сделать еще лучший». За это и фламандец поднял его на смех, но все же после долгих препирательств сошлись на том, что Джован Франческо попробует свои силы и что если он проиграет, то проиграет написанную им картину и двадцать пять скудо в придачу, а если победит, то заработает портрет фламандца и те же двадцать пять скудо. И вот, взявшись за работу со всем присущим ему знанием дела, Джован Франческо изобразил старого бритого дворянина с соколом на руке, и хотя он у него получился очень похожим, тем не менее голова, написанная фламандцем, была признана лучшей. Дело в том, что Джован Франческо выбрал для своего портрета не такую модель, которая могла бы его прославить: в самом деле, если бы он взял красивого юношу и изобразил его так же хорошо, как он изобразил старика, то, даже не превзойдя своего соперника, он по крайней мере с ним сравнялся бы. Однако это не помешало тому, что все похвалили портрет Джован Франческо, которому фламандец оказал любезность: удовольствовался головой бритого старика и, как человек благородный и вежливый, наотрез отказался от двадцати пяти скудо. Картина эта со временем попала в руки госпожи Изабеллы д'Эсте, мантуанской маркизы, которая очень хорошо за нее заплатила фламандцу и как редкостную вещь поместила в свой кабинет, где ею хранится бесчисленное множество великолепнейших мраморов, монет, картин и бронз.

Побывав на службе у Висконти, Джован Франческо был приглашен Гульельмо, маркизом Монферрато, к которому он охотно перешел на службу, тем более что сам Висконти его очень об этом просил. И вот, как только он туда прибыл, ему было назначено отличнейшее содержание и он, принявшись за работу, написал в Казале для одной капеллы, где этот синьор слушал мессу, ровно столько картин, сколько требовалось, чтобы целиком ее заполнить и со всех сторон украсить историями из Ветхого и Нового Завета, которые и были им исполнены с крайней тщательностью, не говоря об образе, написанном им на дереве для главного алтаря.

После этого он написал также и для покоев тамошнего замка много вещей, доставивших ему величайшую славу, а в церкви Сан Доменико он, по приказу названного маркиза, всю главную капеллу украсил росписью в качестве обрамления для гробницы, которую предстояло в ней соорудить. В этом произведении Джован Франческо проявил себя так, что удостоился от щедрости названного маркиза признания в виде почетных наград, а именно маркиз даровал ему привилегию, возведя его в звание камергера, как это подтверждается документом, хранящимся в Вероне у его наследников. Он написал, кроме того, портрет этого синьора и его супруги и много картин, посланных ими во Францию, а также портрет их первенца Гульельмо – младшего в детском возрасте и портреты его дочерей и всех придворных дам, находившихся на службе у маркизы.

После смерти маркиза Гульельмо Джован Франческо покинул Казале, предварительно распродав имущество, приобретенное им в этих краях, и отправился в Верону, где он так устроил свои дела и дела своего сына, которого он женил, что в короткое время оказался обладателем более чем четырех тысяч дукатов. Однако из-за этого он не бросил живопись, мало того, стал заниматься ею так, как никогда, и притом со спокойной душой, поскольку ему уже не приходилось больше ломать голову над тем, как бы заработать себе на хлеб. Правда, то ли из зависти, то ли по какой другой причине, но о нем стали говорить как о живописце, который ничего, кроме маленьких фигур, делать не умеет. Вот почему, расписывая доску алтарного образа для капеллы Мадонны в церкви Сан Фермо францисканского монастыря, он, чтобы доказать, что на него клевещут, сделал фигуры больше натуры и настолько хорошо, что они оказались лучше всех, когда-либо им написанных. В воздухе парит Богоматерь на коленях у св. Анны в окружении ангелов, опирающихся на облака, внизу – св. Петр, св. Иоанн Креститель, св. Рох и св. Себастьян, а неподалеку, на фоне прекраснейшего пейзажа, св. Франциск, приемлющий стигматы. И по заслугам произведение это считается отличным.

В церкви Сан Бернардино в обители монахов-цокколантов, а именно в капелле св. Креста, он изобразил Христа, который, став на одно колено, прощается со своей матерью. Этим произведением он вступил в соревнование со многими знаменитыми картинами, находившимися в этом месте и написанными другими мастерами, и постарался всех их превзойти, с чем он, безусловно, отличнейшим образом и справился, и за это его и хвалил каждый, кто это видел, за исключением настоятеля этого монастыря, который, как невежда и напыщенный дурак, стал в самых обидных выражениях осуждать Джован Франческо, говоря, что он изобразил Христа, непочтительно склонившего только одно колено перед своей матерью. В ответ на это Джован Франческо сказал ему: «Отче, вы, прежде чем говорить, сделайте одолжение – станьте на колени и поднимитесь, а тогда я скажу, почему я так написал Христа». Настоятель, который после долгих уговоров наконец решил встать на колени, сначала опустил правое колено, а за ним левое, а вставая, сначала поднял левое, а за ним правое. Когда он все это проделал, Джован Франческо сказал: «Разве вы теперь не видели, отец настоятель, что вы опускались не сразу на оба колена, а также и вставали? Так вот я и говорю вам, что с моим Христом все в порядке, так как, глядя на него, можно сразу сказать, либо что он опускается на колени перед своей матерью, либо что он, простояв некоторое время на коленях, уже поднял одно колено, чтобы встать». На этом настоятель вроде как успокоился, но, уходя, все еще продолжал бормотать себе что-то под нос.

Да и вообще Джован Франческо за ответом в карман не лазил. Недаром про него еще рассказывают, что, когда какой-то священник сказал ему как-то, будто его алтарные фигуры чересчур любострастны, он ему ответил: «Плохи ваши дела, если даже картины вас возбуждают. Посудите же сами, как же можно будет на вас положиться, когда вы будете иметь дело с живыми, которых можно пощупать?»

В Изоле, местечке на Гардском озере, он написал на дереве два образа в церкви монахов-цокколантов, а в Мальсессино, городе на том же озере, он над дверью одной из местных церквей написал превосходнейшую Богоматерь, в самой же церкви – несколько святых по настоянию знаменитейшего поэта Фракасторо, который был его ближайшим другом. Для графа Джован Франческо Джусти он написал, следуя замыслу этого синьора, юношу, совершенно обнаженного, за исключением срамных мест, который полулежа не то собирался подняться, не то нет, и рядом с которым очень красивая молодая женщина в облике Минервы одной рукой указывает ему на фигуру Славы, изображенную вверху, а другой приглашает его следовать за собой, в то время как две фигуры, олицетворяющие Безделие и Лень и стоящие за спиной юноши, стараются удержать его. Внизу же – мужская фигура с тем собачьим выражением лица, какое бывает скорее у людей подневольных и из простонародья, чем у благородных; к локтям ее присосались две огромные улитки, а сидит она на реке и рядом с ней еще фигура с руками, полными маков. Эта выдумка, в которой есть и другие прекраснейшие фантазии и особенности и которая была выполнена рукой Джован Франческо с предельной любовью и старательностью, написана на спинке ложа этого синьора и находится в его очаровательнейшем поместье в окрестностях Вероны, по прозванию Санта Мариа ин Стелла.

Для графа Раймондо делла Торре он же целиком расписал его маленькую спальню разными мелкофигурными историями. А так как он любил лепить из глины и не только нужные ему для работы модели, на которые он примерял одежды, но также и другие вещи собственной выдумки, кое-какие его скульптуры можно видеть в доме его наследников, в частности полурельефную историю, которую иначе как толковой не назовешь. Делал он и портретные медали, из которых некоторые и до сих пор можно видеть, как, например, портрет Гульельмо, маркиза Монферрато с Геркулесом, убивающим… (Пропуск в печатном издании.) на обороте и нижеследующим девизом: Monstra domat. Его же работы – живописные портреты графа Раймондо делла Торре, мессера Джулио, его брата, и мессера Джироламо Фракасторо.

Когда Джован Франческо состарился, он стал сдавать в своем искусстве, как это видно по дверцам органа в церкви Санта Мариа делла Скала и по алтарному образу, написанному им на дереве для семейства деи Мови с изображением Снятия со креста, а также по святой Анастасии в капелле св. Мартина. Джован Франческо был всегда о себе высокого мнения и потому ни за что на свете никогда не хотел использовать в своих вещах что-либо, что кем-нибудь было уже когда-то изображено. Вот почему, когда однажды епископ Джован Маттео Джиберти хотел поручить ему расписать главную капеллу в соборе несколькими историями из жития Богородицы, но рисунки к этой росписи заказал своему большому другу Джулио Романо, в бытность свою в Риме в должности датария при папе Клименте VII, Джован Франческо по возвращении епископа в Верону так и не пожелал воспользоваться этими рисунками, а разгневанный епископ передал их к исполнению живописцу Франческо по прозванию иль Моро. Джован Франческо считал, и в этом он был не далек от истины, что живопись на дереве портится от лака и преждевременно от него стареет, и поэтому он в своей работе применял лак только в тенях и пользовался определенными очищенными маслами, и таким образом он оказался первым, кто в Вероне хорошо писал пейзажи, превосходнейшие образцы которых, написанные его рукой, и можно видеть в этом городе. В конце концов в возрасте семидесяти шести лет Джован Франческо умер как добрый христианин, оставив отличное состояние своим племянникам и своему брату Джованни Карото, который после некоторого времени, проведенного им в Венеции, где начал заниматься искусством под руководством брата, вернулся в Верону как раз тогда, когда Джован Франческо отошел в жизнь иную. Вступив вместе с племянниками во владение завещанных им предметов искусства, они в числе их обнаружили портрет старика в воинских доспехах, великолепный по исполнению и по колориту, лучшую вещь из всех когда-либо написанных Джованни Франческо, а также небольшую картину с изображением Снятия со креста, которая была подарена синьору Спитек, человеку, пользовавшемуся большим доверием польского короля и приехавшему в то время в эти края для лечения ваннами на водах в Веронской области.

Джован Франческо был похоронен в церкви Мадонна дель Органо в собственной капелле, посвященной св. Николаю и украшенной им своей живописью.

Джованни Карото, брат только что названного Джован Франческо, хотя и придерживался манеры брата, все же занимался живописью с меньшим успехом. Он написал на дереве образ в вышеназванной капелле св. Николая, на котором изобразил Мадонну на облаках, а внизу собственный портрет с натуры и портрет своей жены Плачиды. В церкви Сан Бартоломео на алтаре капеллы семьи Скьоппи его же руки – небольшие фигуры святых жен, а также портрет госпожи Лауры делли Скьоппи, заказчицы этой капеллы, весьма прославленной тогдашними писателями за свои добродетели не меньше, чем за свои красоты. В церкви Сан Джованни ин Фонте, что около собора, Джованни написал на небольшой дощечке св. Мартина, а также юношеский портрет мессера Маркантонио делла Торре, из которого впоследствии вышел литератор, читавший публичные лекции в Падуе и Павии, а также портрет мессера Джулио делла Торре; обе головы находятся ныне в Вероне у их наследников. Для приора церкви Сан Джорджо Джованни написал на холсте Богоматерь, которая, как картина отличного качества, всегда находилась и сейчас находится в комнате приоров. На другом холсте он изобразил превращение Актеона в оленя для органиста Брунетто, который затем подарил эту картину некоему Джироламо Чиконья, отменному краснобаю и выдумщику при епископе Гиберти; ныне же ею владеет мессер Винченцио Чиконья, сын Джироламо.

Джованни нарисовал планы всех древностей города Вероны, триумфальных арок и амфитеатра, проверенные затем веронским архитектором Фальконетто и предназначавшиеся для украшения книги веронских древностей, описанных и снятых с натуры мессером Торелло Сараина, который и напечатал эту книгу, присланную мне Джованни Карото в Болонью, где я в то время работал над трапезной монастыря Сан Микеле ин Боско, вместе с портретом досточтимого отца дона Чиприано из Вероны, дважды состоявшего генералом монашеского ордена Монте Оливето. Книга эта была послана мне для того, чтобы я, как это, впрочем, и сделал, воспользовался ею для одной из картин на дереве, которые я написал для вышеназванной трапезной. Портрет же, который мне прислал Джованни, находится ныне в моем доме во Флоренции с другими картинами разных мастеров.

В конце концов Джованни в возрасте около шестидесяти лет умер, прожив жизнь бездетно, не честолюбиво и зажиточно и испытав великую радость при виде некоторых своих учеников, находившихся на хорошем счету, таких, как Ансельмо Каннери и Паоло Веронезе, который в настоящее время работает в Венеции и почитается хорошим мастером. Антонио много писал маслом и фреской, в частности, в Соранцо, что на Тессино, и в Кастельфранко во дворце семьи Соранцо, а также во многих других местах, но больше всего в Виченце. Однако, возвращаясь к Джованни, скажу, что похоронили его в церкви Санта Мариа дель Органо, где его рукой была расписана капелла.

Франческо Торбидо, по прозванию иль Моро, – веронский живописец, смолоду обучался началам своего искусства у Джорджоне из Кастельфранко, которому он потом всегда и подражал как в колорите, так и в мягкости письма. Однако Морю, как раз в то время, когда он только что начинал входить в силу, с кем-то, уж не знаю с кем, повздорил и так его разукрасил, что ему пришлось покинуть Венецию и вернуться в Верону, где он забросил живопись, а так как он имел некоторую склонность к рукоприкладству и водился с дворянской молодежью, то он, как человек, принадлежавший к самому лучшему обществу, некоторое время не занимался ровно ничем. И вот, продолжая в том же духе, он настолько стал своим человеком в числе прочих и у графов Санбонифаци, и у графов Джусти, именитых веронских семейств, что не только живал в их домах, как в родных, но и не прошло много времени, как граф Дзеновелло Джусти выдал за него одну из своих побочных дочерей, предоставив ему в собственных своих домах целые апартаменты, удобные для него, для его жены и для будущих их детей. Говорят, что Франческо в бытность свою на службе у этих синьоров всегда носил с собой в мешочке карандаш и всюду, где только ни бывал, и всякий раз, как это ему удавалось, рисовал на стенах какую-нибудь голову или что-нибудь еще. Поэтому названный граф Дзеновелло, видя, насколько он увлечен живописью, освободил его от других обязанностей и как великодушный синьор дал ему возможность целиком посвятить себя искусству. А так как Франческо за это время почти что все уже забыл, он при поддержке этого синьора устроился к знаменитому тогда живописцу и миниатюристу Либерале и отныне уже не прерывал своих занятий у этого мастера, изо дня в день делая такие успехи, что не только в нем снова проснулись давно забытые им навыки, но он в краткий срок приобрел столько новых, сколько ему было нужно, чтобы сделаться мастером своего дела. Правда, хотя он с тех пор всегда и придерживался манеры Либерале, он тем не менее подражал и своему первому учителю Джорджоне как в мягкости письма, так и в дымчатости колорита, так как ему казалось, что вещи Либерале, как бы хороши они ни были в других отношениях, все же не лишены некоторой сухости.

Между тем Либерале, убедившись в ясности ума Франческо, настолько к нему привязался, что, чувствуя приближение смерти, завещал ему все свое состояние и всегда любил его как своего родного сына. И вот после смерти Либерале Франческо, направленный им по правильному пути, написал много вещей, которые находятся в разных частных домах; однако из всех его произведений, находящихся в Вероне, особого одобрения заслуживает в первую очередь главная капелла в соборе, написанная им фреской и на своде которой изображены на четырех больших картинах Рождество Богородицы, Введение во храм и на средней, которая кажется углубленной, три парящих ангела, сокращающихся снизу вверх и держащих звездный венец, которым они венчают Мадонну. Она же изображена в нише в окружении сонма ангелов и апостолов, взирающих на нее снизу, каждый по-своему и в разных положениях, причем апостолы эти вдвое больше натуральной величины. Все эти росписи были исполнены Моро по рисункам Джулио Романо, как этого пожелал епископ Джован Маттео Джиберти, который и был его заказчиком и, как уже говорилось, ближайшим другом названного Джулио. После этого Моро расписал фасад дома семьи Мануэлли, что у Понте Нуово, а также фасад дома доктора Торелло Сараина, составителя вышеназванной книги веронских древностей.

Равным образом и во Фриули расписал он фреской главную капеллу аббатства в Розаццо для епископа Джован Маттео, который был попечителем этого аббатства и который, будучи благонамеренным и по-настоящему набожным синьором, его восстановил, так как оно было безбожно заброшено, как это случилось и с большинством тех обителей, которые пришли в запустение при попечительстве его предшественников, стремившихся только к тому, чтобы получать с них доход, не тратя ни гроша на служение Богу и церкви. Кроме этого, Моро многое написал маслом в Вероне и в Венеции. Так, в церкви Санта Мариа ин Органо на первой же стене он написал фреской все фигуры, которые там изображены, за исключением архангелов Михаила и Рафаила, написанных рукою Паоло Каваццуолы, маслом же он написал на дереве алтарный образ названной выше капеллы, где он в облике св. Якова изобразил заказчика мессера Якопо Фонтани, не говоря о Богоматери и других великолепнейших фигурах. А над этим образом в полукруге, равном по величине всему проекту капеллы, он написал Преображение со стоящими внизу апостолами, которые почитались лучшими фигурами, когда-либо им написанными.

В церкви Санта Эуфемиа в капелле Бомбардьери он на алтарном образе изобразил парящую в воздухе св. Варвару, а посередине внизу св. Антония, касающегося рукой до своей бороды, – прекраснейшую голову, а с другой стороны св. Роха, почитающегося также отличной фигурой; и по заслугам признается, что вся эта вещь исполнена с предельной тщательностью и что она обладает большой цельностью в отношении цвета. В церкви Мадонна делла Скала для алтаря Освящения он написал картину с изображением св. Себастьяна, соревнуясь с Паоло Каваццуолой, который на другой картине написал св. Роха, а после этого на дереве – алтарный образ, перенесенный в Баголино, местечко в Брешианских горах. Морю написал много портретов, и его портретные головы в самом деле удивительно хороши и очень похожи на свои модели. В Вероне он изобразил графа Франческо Санбонифацио, которого из-за его большого роста называли Длинным графом, а также одного из членов семейства Франки – голову поразительнейшую. Написал он также портрет мессера Джироламо Верита; однако, так как Моро был в своих работах весьма медлительным, портрет этот остался незаконченным, но даже незаконченный он все же хранится у сыновей этого доброго синьора. Помимо многих других он изобразил и синьора деи Мартини, венецианца и РОДОССКОГО рыцаря, ему же он продал удивительную по красоте и качеству исполнения голову, которую он за много лет до того написал с одного венецианского дворянина, сына тогдашнего веронского военачальника. Голова эта, за которую тот по скупости своей так и не заплатил, оставалась на руках у Моро, пока он не пристроил ее к названному синьору Мартини, заставившему его переделать венецианскую одежду на пастушескую. Эта вещь, которая по своей исключительности может соперничать с любой, созданной другими художниками, находится ныне в доме названного монсиньора, где она пользуется заслуженным почетом. В Венеции он написал портреты мессера Алессандро Контарини, прокуратора св. Марка и проведитора флота, и мессера Микеле Санмикели, для одного из ближайших своих друзей, который увез портрет в Орвието. Говорят, что он написал и другой портрет этого же мессера Микеле, архитектора, находящийся в настоящее время у мессера Паоло Рамузио, сына мессера Джованбаттисты. Он написал портрет знаменитейшего поэта Фракасторо по настоянию монсиньора Джиберти, пославшего его Джовио, который поместил его в свой музей.

Написал Моро много и других вещей, которых не стоит называть, хотя все они в высшей степени достойны упоминания, поскольку он был колористом не менее отменным, чем любой из его современников, и поскольку он вложил в свои произведения много времени и много труда, мало того, в нем была такая старательность, какую редко встретишь в других, но для него она стала скорее предосудительной, так как он соглашался на все работы и с каждого заказчика брал задаток, а затем дай Бог когда-нибудь их заканчивал, и если он так поступал в молодости, легко представить себе, что он должен был делать в последние годы, когда его природная медлительность усугублялась тем, что приносит с собой старость. Вот почему этот способ работы нередко доставлял ему множество затруднений и неприятностей и в гораздо большей степени, чем он на это рассчитывал. И вот, сжалившись над ним, мессер Микеле Санмикели взял его к себе в свой венецианский дом, где обходился с ним как с другом и большим мастером.

Наконец, снова вызванный в Верону графами Джусти, его старыми покровителями, он у них и умер в их великолепнейшем дворце, что в Санта Мариа ин Стелла, и был похоронен в этом же поместье, провожаемый к месту погребения этими преданнейшими ему синьорами, более того, собственноручно опущенный ими в могилу с той безграничной любовью, которую они, родившиеся и выросшие за те годы, что он проживал у них в доме, питали к нему, как к родному отцу. В молодости Моро был человеком ловким и сильным и великолепнейшим образом владел всеми видами оружия. Он был в высшей степени предан своим друзьям и своим покровителям и был очень решительным во всех своих поступках. Особенно дружил он с архитектором мессером Микеле Санмикели, с отличнейшим скульптором Данезе из Каррары и почтеннейшим и ученейшим монахом Марко деи Медичи, который после занятий часто заходил к Моро, чтобы посмотреть, как он работает, дружески с ним побеседовать и отвести душу после утомительных занятий.

Учеником и зятем Моро (он имел двух дочерей) был Баттиста д'Аньоло, которого впоследствии прозвали Баттиста дель Моро и которому пришлось немало повозиться с наследством, оставленным ему Моро в состоянии весьма запутанном. Тем не менее он создал много произведений, по меньшей мере, толковых. В Вероне он написал Иоанна Крестителя в монастыре Сан Джузеппе, а в церкви Санта Эуфемиа, на алтарной преграде над алтарем св. Павла, он написал фреской историю этого святого, когда он, обращенный Христом, является перед Ананией; вещь эта, хотя и написанная им в юности, весьма одобряется. Для синьоров Каносса он расписал две комнаты, а в одной из зал написал два красивых и хваленых фриза с изображением всяких сражений. В Венеции им расписан фасад одного дома неподалеку от монастыря Кармине, сравнительно небольшой, но очень расхваленный, на котором он изобразил Венецию, венчанную и восседающую на льве, эмблеме этой республики. Для Камилло, тревизанца, он расписал фасад его дома в Мурано, а вместе со своим сыном Марко – весь внутренний двор этого дома, изобразив в нем светотенью великолепнейшие истории. В соревновании же с Паоло Веронезе он расписал в том же доме большую спальню, которая получилась настолько красивая, что заслужила ему много чести и выгоды.

Он же создавал много миниатюр, и так он напоследок на великолепнейшем листке изобразил св. Евстахия, поклоняющегося Христу, который явился ему между оленьими рогами, и тут же как нельзя лучше двух собак, не говоря о пейзаже, полном деревьев, постепенно удаляющихся и уменьшающихся, – вещь совершенно исключительную.

Этот лист превозносило до небес бесчисленное множество людей, его видевших, и в особенности Данезе из Каррары, который его видел, когда находился в Вероне, работая над капеллой синьоров Фрегози, которая – редчайший образец капеллы из всех существующих ныне в Италии. Итак, Данезе, увидев этот лист, был поражен его красотой и убедил вышеназванного фра Марко деи Медичи, своего старого и отменного друга, ни за что на свете не выпускать его из рук, дабы включить его в число тех редких вещей, которыми он владеет и в которых представлены все искусства. Когда же Баттиста узнал, что монах этот имеет желание его получить, он, опять-таки ради той дружбы, которую, как ему было известно, тот поддерживал с его тестем, отдал ему своего Евстахия и, в присутствии Данезе, вроде как заставил его принять от него этот подарок; однако и добрый монах не уступил ему в любезности и не остался перед ним в долгу. Но, поскольку названный Баттиста и сын его Марко благополучно здравствуют и продолжают работать, о них пока ничего больше сказано мною не будет.

Был у Моро еще один ученик, по имени Орландо Фьякко, из которого получился хороший мастер и опытный портретист, как это видно по многим прекраснейшим и очень похожим написанным им портретам. Он изобразил кардинала Караффа, когда тот вернулся из Германии, поглядев его при свете факелов, когда он ужинал в веронском епископстве, и портрет получился настолько похожим, что лучше сделать невозможно. Очень живо изобразил он также кардинала Лотарингского, когда тот возвращался с Тридентского собора, был проездом в Вероне по дороге в Рим, и равным образом двух веронских епископов: Луиджи Липпомани, дядю, и Агостино Липпомани, племянника; оба портрета ныне хранит у себя в кабинете граф Джован Баттиста делла Торре. Написал он, кроме того, портреты мессера Адамо Фумани, каноника и ученейшего веронского дворянина, мессера Винченцио деи Медичи, веронца, и его супруги госпожи Изотты в образе св. Елены, а также их племянника мессера Никколо. Равным образом изобразил он графа Антонио делла Торре, графа Джироламо Каносса и его братьев – графа Лодовико и графа Паоло, и, наконец, синьора Асторре Бальони, главнокомандующего всей венецианской легкой кавалерии, в великолепнейших белых доспехах, а также его супругу, госпожу Джиневру Сальвиати. Его же портрет редкостнейшего архитектора Палладио, не говоря о многих других. Словом, он находится на пути к тому, чтобы действительно сделаться некиим Роландом живописного искусства, уподобляясь в нем первому великому Палладину Франции.

Так как после смерти фра Джокондо в Вероне всегда уделялось исключительное внимание искусству рисунка, в этом городе неизменно процветали выдающиеся представители живописи и архитектуры, как мы это уже видели и сейчас увидим в нижеследующих жизнеописаниях Франческо Бонсиньори, Доменико Морони и сына его Франческо, Паоло Каваццуолы, архитектора Фальконетто и, наконец, миниатюристов Франческо и Джованни.

Итак, Франческо Бонсиньори, сын Альберто, родился в Вероне в 1455 году. Как только он подрос, его отец, большой любитель живописи, посоветовал ему заняться рисунком. Посему, отправившись в Мантую к Мантенье, который в те времена работал в этом городе, Франческо, воодушевляемый славой своего учителя, проявил такое усердие, что не прошло много времени, как уже мантуанский герцог Франческо II, безмерно увлекавшийся живописью, привлек его к своей особе, подарил ему в 1487 году в Мантуе дом для жилья и назначил ему достаточное содержание. За все эти благодеяния Франческо не оставался у этого синьора в долгу и всегда служил ему верой и правдой, зато он и пользовался неизменной любовью и милостями маркиза, который даже не был способен выехать из города, не имея при себе Франческо, и как-то раз будто бы сказал, что Франческо ему дорог не меньше, чем его собственное государство.

Для этого синьора Франческо много написал во дворце Сан Себастьяно в Мантуе, а за ее пределами в замке Гонзага и в роскошнейшем дворце Мармироло, где после бесчисленного количества других живописных произведений он в 1499 году написал несколько триумфов и много портретов придворных особ, и маркиз подарил ему в канун Рождества, в тот самый день, когда Франческо закончил эту работу, имение с сотней угодьев, расположенное в Мантуанской области, в месте, именуемом Мардзотта, включавшем господский дом, сад, луга и прочие отменнейшие удобства. А так как он превосходнейшим образом умел писать с натуры, маркиз заказал ему множество портретов: самого себя, своих детей и многих других синьоров из дома Гонзага, которые были отправлены во Францию и в Германию в подарок многим государям. Многие из этих портретов остались в Мантуе, как то: портреты императора Фридриха Барбароссы, венецианского дожа Барбариго, миланского герцога Франческо Сфорцы, Максимилиана, тоже миланского герцога, умершего во Франции, императора Максимилиана, будущего кардинала герцога Эрколе Гонзага, его брата Федериго юношей, синьора Джованфранческо Гонзага, живописца мессера Андреа Мантенья и многие другие, копии которых, выполненные светотенью на бумаге, Франческо оставлял у себя, и ныне они находятся в Мантуе у его наследников.

В этом городе в церкви Сан Франческо ордена цокколантов Франческо написал на кафедре св. Людовика и св. Бернардина, держащих большой круг, в котором начертано имя Иисуса, а в трапезной названных братьев на холсте размером во всю торцовую стену он написал Спасителя в окружении двенадцати апостолов, изображенных в перспективах; они очень хороши и написаны с большой наблюдательностью, а среди них находится Иуда-предатель в необычной позе и с лицом совершенно отличным от остальных, жадно внимающих Иисусу, который к ним обращается со словами, предрекающими его близкую крестную муку. Справа от этой картины находится великолепная фигура св. Франциска, который изображен в натуральную величину и в лике которого выражена сама святость, свойственная этому святейшему мужу. Этот святой представляет Иисусу маркиза Франческо, который, изображенный с натуры, склонил колена у его ног и одет в длинный плащ, весь, по обычаю того времени, в мелких сборках и с белыми вышивками на нем крестами, потому, должно быть, что он как раз в это время состоял военачальником у венецианцев. Перед названным маркизом изображен, также с натуры, с молитвенно сложенными руками его первенец, будущий герцог Федериго, который был в то время очень красивым мальчиком. С другой стороны написаны св. Бернардин, по качеству ничем не уступающий фигуре св. Франческо и равным образом представляющий коленопреклоненного кардинала Сиджизмондо Гонзага, брата названного маркиза, точно так же написанного с натуры и одетого в кардинальскую одежду с белой накидкой. А перед великолепнейшей фигурой этого кардинала изображена с натуры синьора Леонора, дочь названного маркиза и будущая герцогиня Урбинская, в то время еще молоденькая девочка. Все самые выдающиеся живописцы считают эту вещь чудесным произведением.

Он же написал на дереве св. Себастьяна, которого впоследствии поставили в церковь Мадонны делле Грацие в окрестностях Мантуи и к которому он приложил необыкновенные старания, многое изобразив в нем с натуры. Говорят, что маркиз, зайдя к нему, чтобы посмотреть, как он работает над этой вещью (как он это часто делал), сказал ему: «Франческо, необходимо для изображения этого святого взять в качестве модели красивое тело». На это Франческо ответил: «Я и пишу все время с одного грузчика, который очень хорошо сложен и которого я привязываю, как мне кажется, лучше, чтобы вещь получилась натуральнее». Маркиз добавил: «Члены у твоего святого не похожи на настоящие, так как не видно, чтобы они были насильно перевязаны, да и в нем самом не видно страха, который нужно представить себе у человека, связанного и обстреливаемого стрелами. Но, если хочешь, я не побоюсь показать тебе, что ты должен сделать, чтобы завершить эту фигуру». «Не только хочу, но и прошу Вас об этом, синьор», – сказал Франческо. А тот: «Как только ты привяжешь своего грузчика, позови меня, и я тебе покажу, что надо делать». И вот, когда на следующий день Франческо привязал грузчика так, как ему хотелось, он потихоньку вызвал маркиза, не подозревая, однако, того, что тот задумал сделать. Тогда маркиз выскочил из соседней комнаты с заряженным арбалетом в руках и будто объятый гневом бросился на грузчика, закричав истошным голосом: «Предатель, несдобровать тебе! Вот я и накрыл тебя на этом самом месте!» – и тому подобные слова, услыхав которые несчастный грузчик, решивший, что ему пришел конец, стараясь разорвать веревки, которыми он был связан, налегал на них изо всех сил и сам не свой от страха явил собою образ как раз того человека, которого вот-вот расстреляют и который с лицом, искаженным от ужаса перед смертью, пытается избежать опасности, напрягаясь и изворачиваясь всеми частями своего тела. Проделав это, маркиз, обращаясь к Франческо, сказал: «Вот теперь он таков, каким он должен быть. Остальное ты сделаешь сам». Обдумав все это, наш живописец придал своей фигуре все то совершенство, какое только можно себе представить.

Помимо многих других вещей Франческо написал во дворце Гонзага посвящение первых синьоров Мантуи и ристалища, устроенные по этому поводу на площади Сан Пьеро, которую он изобразил в перспективе. А когда Великий Турка через своего посланца преподнес маркизу великолепнейшего пса, лук и колчан, маркиз приказал изобразить в названном дворце Гонзага этого пса, турку, его привезшего, и многое другое. А когда это было сделано и когда захотели посмотреть, действительно ли написанный пес похож на настоящего, маркиз распорядился привести одного из своих придворных псов, который жестоко ненавидел турецкого пса, туда, где написанный пес стоял на написанной же каменной приступке. И вот, когда живой пес там появился, едва он увидел написанного, не иначе как живого и того самого, которого он смертельно ненавидел, он, вырвавшись у того, кто его держал, с такой силой бросился на написанного, чтобы в него вцепиться, что, ударившись об стену, размозжил себе голову насмерть.

Некоторые люди, бывшие свидетелями этого, рассказывают, что у племянника Франческо Бенедетто Барюни была маленькая картина, написанная его дядей, в которой было лишь немного больше двух пядей и на которой была написана маслом поясная фигура Богоматери, почти что в натуру, а в нижнем углу – младенец по плечи, с поднятой рукой, которой он ласкает свою мать. Рассказывают, что, когда император захватил Верону и в городе находились дон Алонзо кастильский и Аларкон, знаменитейший военачальник его величества, сражавшийся на стороне католического короля, синьоры эти, находясь в доме веронского графа Лодовико да Сессо, выразили горячее желание посмотреть на эту картину. Поэтому за ней и послали; и вот однажды вечером они все разглядывали ее при хорошем освещении и любовались ее мастерством. В это время синьора Катерина, супруга графа, вошла туда, где были эти синьоры, вместе с одним из своих сыновей, и тот держал на руке одну из тех зеленых птичек, которых в Вероне называют «земляными», так как они гнездятся в земле, и которых, как сокола, можно приучить к тому, чтобы они садились на кулак. И вот случилось так, что в то время как она вместе с остальными разглядывала картину, птичка, увидев кулак и протянутую руку написанного младенца, вспорхнула, стараясь на него вскочить, не смогла уцепиться за расписанную доску и, упав на землю, дважды возвращалась, пытаясь усесться на кулачок написанного младенца, принимая его за одного из тех живых ребят, которые всегда носили ее на кулачке. Пораженные этим случаем, синьоры решили заплатить Бенедетто огромную сумму за его картину, только бы он им ее уступил, однако им никакими силами не удалось вырвать ее у него из рук. А некоторое время спустя они решили украсть у него эту картину в день св. Власия на празднике в церкви Сан Надзаро; однако замысел их не удался, так как хозяин ее был об этом предупрежден.

В веронской церкви Сан Поло Франческо написал гуашью очень красивый алтарный образ, другой же, исключительно красивый, – для капеллы семейства Банди в церкви Сан Бернардино. Находясь в Мантуе, он написал для Вероны алтарный образ на дереве, который находится в капелле, где погребен св. Власий, в церкви Сан Надзаро, принадлежащей черным монахам; на нем изображены две великолепные обнаженные фигуры, а также парящая в воздухе Мадонна с младенцем на руках и несколько фигур ангелов, удивительно хорошо написанных.

Был Франческо человеком святой жизни и ненавистником всякого порока настолько, что никогда не соглашался писать любострастных вещей, не говоря о худшем, хотя маркиз не раз просил его об этом. Столь же добронравными были и его братья, как об этом будет сказано в своем месте. В конце концов, состарившись и страдая от мочи, он, с разрешения маркиза и по совету врачей, отправился вместе с женой и слугами на воды в Кальдерю Веронской области и там, в один прекрасный день, его после ванны одолел сон и он некоторое время проспал, что жена его из жалости ему разрешила, хотя сон имеет губительное действие на всякого, кто подвергался этому водолечению; и вот, охваченный сильным ознобом, он и завершил свой жизненный путь второго июля 1319 года. Как только об этом сообщили маркизу, он через нарочного тотчас же приказал перенести тело Франческо в Мантую. Так и было сделано, хотя и вроде как против воли веронцев. В Мантуе его с величайшими почестями похоронили в церкви Сан Франческо в усыпальнице «тайного сообщества». Франческо прожил шестьдесят четыре года, портрет же, находящийся у мессера Фермо, был написан с него, когда ему было пятьдесят лет. В честь его было написано много хвалебных сочинений, и каждый, кто его знал, оплакивал в нем человека добродетельного и святого, каковым он и был при жизни. Женат он был на веронке, госпоже Франческе Джоаккини, но детей у них не было.

Старшего из трех его братьев звали Монсиньоре, а так как он был человеком образованным в области изящной словесности, маркиз из-за любви к Франческо давал ему весьма доходные служебные поручения. Прожил он восемьдесят лет и оставил после себя сыновей, продолжателей рода Монсиньоре в Мантуе. Другой брат Франческо именовался в миру Джироламо, а среди францисканских монахов-цокколантов – братом Керубино. Он был прекраснейшим писателем и миниатюристом. Третий брат, который был доминиканским монахом-обсервантом и именовался братом Джироламо, из смирения пожелал оставаться в миру и был не только человеком святой и добродетельной жизни, но и толковым живописцем, как это можно видеть в Мантуе в обители св. Доминика, где помимо других вещей он написал в трапезной отличнейшую Тайную вечерю и Страсти Господни, оставшиеся после его смерти незаконченными. Им же написана великолепнейшая Тайная вечеря в трапезной бенедиктинских монахов в богатейшем аббатстве, которым они владеют в Мантуанской области. В церкви Сан Доменико он расписал алтарь Четок и в Вероне в монастыре Санта Настазиа написал фреской во втором дворе Мадонну, св. епископа Ремигия и св. Анастасию, а над второй дверью звонницы в небольшой арке Мадонну, св. Доминика и св. Фому Аквинского, и все это – со знанием дела.

Фра Джироламо был человеком совсем простым и не от мира сего. Во избежание всякого шума и суеты он жил в деревне в монастырском имении и те деньги, которые он выручал за свои работы и тратил на покупку красок и других вещей, он держал в коробке без крышки, подвешенной к потолку посередине его кельи так, что каждый желавший мог ими пользоваться, а чтобы каждый день не заботиться о своем пропитании, он по понедельникам варил себе на целую неделю котел фасоли. Когда же в Мантуе вспыхнула чума и больные, как это и бывает в таких случаях, оказались всеми заброшенными, фра Джироламо, побуждаемый исключительно безграничной своей любовью к ближним, ни на шаг не отходил от несчастных больных монахов, более того, собственными руками неизменно их обслуживал. Так, не щадя своей жизни ради любви к Богу, он заразился этой болезнью и умер шестидесяти лет от роду, к великому огорчению всех, кто его знавал.

Возвращаясь, однако, к Франческо Монсиньори, я добавлю, так как я забыл сказать об этом выше, что он написал портрет веронского графа Эрколе Джусти в натуральную величину, в золотой мантии, которую тот любил носить. Портрет этот, который можно видеть в доме его сына, графа Джусто, очень хорош.

Доменико Морони, родившийся в Вероне около 1430 года, научился искусству живописи у некоторых из учеников Стефано и по произведениям названного Стефано, Якопо Беллини, Пизано и других, которые он видел и копировал. Умалчивая о многих картинах, которые он написал в манере того времени и которые находятся в монастырях и в частных домах, я скажу только, что он расписал зеленой землей и светотенью фасад одного из домов веронской Коммуны, расположенного на площади Синьории, на котором можно видеть много всяких узоров в античном духе с отлично подобранными фигурами и старинными одеждами. Но лучшее, что можно видеть написанным его рукой, это Несение креста с великим множеством людей и коней, находящееся в церкви Сан Бернардино на стене над капеллой Монте делла Пьета, как раз там, где Либерале написал алтарный образ Снятие со креста с плачущими ангелами.

Кавалер мессер Никколо деи Медичи, считавшийся в те времена первым богачом Вероны, поручил ему же расписать снаружи и внутри соседнюю капеллу с богатым применением позолоты и за большие деньги, да и вообще он тратил огромные средства и на другие богоугодные дела, питая к этому природную склонность. Этот дворянин, построив много монастырей и церквей и не оставив в этом городе почти что ни единого сооружения, в которое он не вложил бы внушительные суммы во славу Божию, выбрал себе вышеназванную капеллу для своей усыпальницы, воспользовавшись для ее украшения услугами Доменико, самого знаменитого в то время живописца Вероны, поскольку Либерале находился в Сиене. И вот Доменико написал внутри этой капеллы Чудеса св. Антония Падуанского, которому она посвящена, и изобразил там означенного кавалера в виде бритого старика, седого, с обнаженной головой и в длинном золотом кафтане, который в то время обычно носили кавалеры. Как фреска, вещь эта отлично нарисована и исполнена. На наружной стороне свода, которая вся позолочена, он написал в отдельных тондо четырех евангелистов, а на столбах, изнутри и снаружи, он поместил фигуры разных святых, и в том числе св. Елизавету из францисканского ордена терциариев, св. Елену и св. Екатерину, фигуры очень красивые и получившие высокую оценку за их рисунок, привлекательность и колорит. Все это произведение может, таким образом, служить свидетельством мастерства Доменико и щедрости названного кавалера.

Умер Доменико в глубокой старости и был похоронен в церкви Сан Бернардино, где находятся упомянутые его произведения. Он оставил после себя сына Франческо Мороне, унаследовавшего от отца и имущество его, и его талант и обучившегося у него первым началам искусства. Франческо проявил в нем такое усердие, что в короткое время из него получился гораздо лучший мастер, чем был его отец, как это ясно видно по тем произведениям, которые он создал, с ним соревнуясь. Так, непосредственно под живописью последнего на алтаре дель Монте в названной церкви Сан Бернардино он расписал маслом створки алтарного образа работы Либерале, а именно, с внутренней стороны он на одной из них изобразил Богоматерь, а на другой св. евангелиста Иоанна в натуральную величину, в которых великолепны и плачущие лица, и одежды, и все прочее. В той же капелле на нижней части стены, упирающейся в алтарную преграду, он изобразил чудо, совершенное Господом с пятью хлебами и двумя рыбами, насытившими толпу, где много прекрасных фигур и портретов, написанных с натуры, но больше всего хвалят фигуру св. Иоанна Крестителя, очень стройную и частично обращенную спиной к народу. После этого в той же капелле в пролетах стены, к которой она прислонена, он написал по обе стороны от алтарного образа св. Людовика, епископа и францисканского монаха, а также другую фигуру, а на своде в углубленном тондо – несколько голов, изображенных в ракурсе. Веронские живописцы очень хвалят все эти вещи. В той же церкви, между этой капеллой и капеллой семейства Медичи, на алтаре Креста, где множество других картин, он написал еще одну, очень красивую, посередине над всеми остальными, с изображением Распятия, Мадонны и св. Иоанна, а слева от названного алтаря на другой картине, которая находится над той, что написал Карото, написал Христа, омывающего ноги апостолам, изображенным в самых разных положениях; говорят, что он в ней изобразил самого себя под видом слуги, помогающего Христу разносить воду. В городском соборе, в капелле семейства Эмили, Франческо написал св. Якова и св. Иоанна, стоящих по обе стороны Христа, который несет крест, и обе фигуры так красивы и так хороши, что лучшего и пожелать невозможно.

Многое написал он и в Лонико, в одном из аббатств монахов ордена Монте Оливето, куда стекается множество народа для поклонения чудотворному изображению Мадонны. А так как Франческо был большим другом и вроде как братом живописца и миниатюриста Джироламо деи Либри, они совместно расписали створки органа в церкви Санта Мариа ин Органо монахов Монте Оливето, на наружной стороне одной из которых Франческо написал св. Бенедикта в белой рясе и св. евангелиста Иоанна, а на внутренней – пророков Даниила и Исайю с двумя порхающими в воздухе ангелочками и на фоне прекраснейшего пейзажа. После чего он написал икону алтаря делла Мулетта, изобразив на ней св. Петра и св. Иоанна вышиной немного больше локтя, но исполненных так хорошо и так тщательно, что они кажутся миниатюрами. Резьбу же на этой вещи сделал фра Джованни из Вероны, мастер интарсии и резьбы по дереву. Там, на стене хора, Франческо написал фреску с историей о том, как Господь въезжает на осляти в Иерусалим, и о том, как он молится в саду, где в стороне видна вооруженная толпа, которая под предводительством Иуды собирается схватить его. Однако прекраснее всего сводчатая ризница, целиком расписанная им, за исключением св. Антония, истязаемого демонами, который, как говорят, написан рукой его отца Доменико. Итак, в этой ризнице помимо Христа, изображенного на своде вместе с несколькими ангелочками в ракурсе снизу вверх, он написал в люнетах разных пап, по два в каждой нише, в первосвященническом облачении, а именно тех, которые приняли сан первосвященника, состоя в ордене св. Бенедикта. А вокруг всей ризницы под названными люнетами свода проведен фриз шириной в четыре фута и разделенный на несколько прямоугольников, в которых изображены в монашеских одеяниях разные императоры, короли, герцоги и иные государи, отказавшиеся от своих государств и владений и принявшие монашество. В этих фигурах Франческо изобразил с натуры многих из тех монахов, которые во время его работы состояли или останавливались проездом в этом монастыре. В числе их изображены также многие послушники и разного рода монахи, и все это – великолепнейшие головы, старательным образом им написанные. И действительно, благодаря этим украшениям эта ризница была в то время самой красивой во всей Италии, ибо помимо красивой кропильницы, обладавшей отличной соразмерностью и подходящей величиной, там по низу стен проходил ряд сидений, так хорошо обработанных резьбой и интарсией с красивыми перспективами, что чего-либо и сколько-нибудь лучшего в то время, да и, пожалуй, в наше, увидеть нельзя. Да это и не удивительно, так как фра Джованни из Вероны, создавший это произведение, был превосходнейшим мастером этого искусства, как было уже раз сказано в жизнеописании Рафаэля Урбинского и как это доказывают, помимо многих вещей, написанных им для обителей своего ордена, также и те, что находятся в Риме в папском дворце, в Монте Оливето ди Кьюзури в Сиенской области и в других местах. Однако лучшее из всего, что сделал фра Джованни, это работы в этой ризнице, и можно утверждать, что если в других своих произведениях он победил своих соперников, то в этом он превзошел самого себя. Для этого же монастыря фра Джованни в числе других вещей вырезал из орехового дерева с невероятным усердием подсвечник высотой более четырнадцати футов для пасхальной свечи, лучше которого в этом роде, пожалуй, и не увидишь.

Вернемся, однако, к Франческо, который в этой церкви написал на дереве алтарный образ, находящийся в капелле графов Джусти и изображающий Мадонну, св. Августина и св. Мартина в первосвященнических облачениях. А в монастырском дворе он написал Снятие со креста с Мариями и другими святыми, которые как фрески очень ценятся в Вероне. В церкви делла Витториа он расписал капеллу семейства Фуманелли, что под алтарной преградой, поддерживающей хор, выстроенный по распоряжению кавалера Никколо деи Медичи, после чего он написал с натуры портрет мессера Антонио Фуманелли, врача, получившего величайшую известность за книги, написанные им о своей профессии. А на одном доме, который, когда опускается корабельный мост, виден слева по дороге в церковь Сан Поло, он написал фреской Мадонну со многими святыми, почитающуюся очень красивой по рисунку и колориту. И другую, подобную ей, он написал в Бра, на доме семейства Спарвьери, против сада монахов Сан Фермо.

Франческо написал еще много вещей, которые можно не перечислять, поскольку лучшие нами уже упомянуты. Достаточно сказать, что он не хуже всякого другого умел придавать своим живописным произведениям привлекательность, строгость рисунка, цельность, а также красивый и яркий колорит. Прожил он пятьдесят пять лет и умер 16 мая 1524 года. Похоронили его в церкви Сан Доменико рядом с его отцом, и он захотел быть опущенным в могилу в облачении францисканского монаха. Человеком он был настолько благонравным, набожным и честным, что из уст его никогда нельзя было услышать слова хотя бы сколько-нибудь непристойного.

Учеником Франческо, знавшим гораздо больше своего учителя, был веронец Паоло Каваццуола, который очень многое написал в Вероне; я говорю в Вероне, ибо неизвестно, работал ли он когда-нибудь в другом месте. В церкви Сан Надзаро веронского монастыря черных монахов он написал много фресок рядом с фресками своего учителя Франческо и все благодаря благочестивым щедротам дона Мауро Лоники, знатного веронца и аббата этой обители. Также фреской написал он на старом доме семейства Фуманелли, что на улице дель Парадизо, Сивиллу, показывающую Августу Господа нашего Иисуса Христа, парящего в воздухе в объятиях своей матери; вещь эта, как одна из первых, написанных Паоло, очень хороша. На наружной стороне капеллы семейства Фонтани в церкви Санта Мариа ин Органо он написал еще одну фреску с изображением двух архангелов, а именно св. Михаила и св. Рафаила. В церкви Санта Эуфемиа на уличном ее фасаде против того места, где находится капелла архангела Михаила, он написал над окном, освещающим закоулок лестницы в этой капелле, этого самого архангела, а рядом с ним и Товита, которым он руководит в его странствии, – прелестную вещицу. В церкви Сан Бернардино над дверью звонницы он написал фреской в тондо изображение св. Бернардина, а на той же стене, но пониже, над входом в одну из исповедален, тоже в тондо – великолепного св. Франциска, написанного не хуже, чем св. Бернардин. И это все, что мы знаем из фресок, написанных Паоло.

Маслом же на холсте он написал на алтаре Освящений в церкви Мадонна делла Скала св. Роха, соревнуясь с Моро, который там же насупротив написал св. Себастьяна; его св. Рох – великолепнейшая фигура. Однако лучшие фигуры, когда-либо написанные этим живописцем, находятся в церкви Сан Бернардино, где его рукой написаны все большие картины, расположенные вокруг главного образа на алтаре Креста, кроме той, на которой изображены Распятие, Мадонна и св. Иоанн и которая висит над всеми остальными и написана рукой его учителя Франческо. Рядом с ней Паоло написал наверху две большие картины, на одной из которых изображено Бичевание Христа у столпа, а на другой – его Венчание, причем и на той, и на другой фигуры несколько больше натуры. Ниже, в первом ряду, а именно на главной картине, он изобразил Снятие со креста, Мадонну, Магдалину, св. Иоанна, Никодима и Иосифа, а в фигуре юноши, стоящего около древа креста, с рыжей бородой и в шапочке, какие носили в то время, самого себя. На картине справа он написал Христа в саду и рядом с ним трех апостолов, а слева – его же, ведомого на Голгофу, с крестом на плечах. Благодаря высокому качеству этих картин, даже слишком выделяющихся по сравнению с теми, которые в том же самом месте написаны рукой его учителя, Паоло на все времена займет место в числе художников самых лучших. Внизу же он поместил поясные изображения нескольких святых, которые все написаны им с натуры. Первая фигура, в облачении францисканца и изображающая какого-то блаженного, – портрет брата Джироламо Рекальки, в миру знатного веронца, рядом, в образе св. Бонавентуры, – портрет брата Бонавентуры Рекальки, родного брата названного брата Джироламо, а голова св. Иосифа – это просто портрет доверенного лица маркизов Малеспини, которому в то время сообщество Креста поручило заказать это произведение. И все эти головы написаны великолепно. В той же церкви Паоло написал алтарный образ в капелле Сан Франческо, в котором напоследок превзошел самого себя. В нем шесть фигур больше натуральной величины: св. Елизавета из францисканского ордена терциариев, великолепнейшая фигура со смеющимся выражением и прелестными чертами лица и с подолом, полным роз, и, кажется, что она ликует при виде Божья чуда, превратившего в розы те хлеба, которые она, знатная госпожа, сама относила беднякам, чуда, совершившегося в ознаменование того, насколько ее смиренные благодеяния, которые она собственноручно оказывала убогим, были угодны Господу; фигура эта – портрет знатной вдовы из семейства Сакки. Следующие фигуры – кардинал св. Бонавентура и епископ св. Людовик, и тот и другой францисканцы, а рядом с ними – св. Людовик, король Франции, св. Элиазар в темном и св. Ив в священническом облачении. А затем – Мадонна в облаке над ними вместе со св. Франциском в окружении других фигур, которые, как говорят, написаны не самим Паоло, а кем-то из его друзей, помогавших ему в работе над этим образом, и действительно, видно, что эти фигуры по качеству уступают нижним. На этом алтарном образе изображена с натуры и заказчица, госпожа Катерина деи Сакки.

И вот Паоло, который собирался стать великим и знаменитым и потому подвергал себя непосильным трудам, захворал и умер молодым, тридцати одного года от роду, как раз тогда, когда он только начинал давать образцы того, на что можно было от него надеяться в лучшие его годы. И, конечно, если бы судьба не пресекла талантливой деятельности Паоло, он, без сомнения, достиг бы той вершины признания, выше и лучше которой в живописи пожелать едва ли возможно. Поэтому утрата его огорчила не только его друзей, но и всех мастеров и каждого, кто его знавал, тем более что он был юношей благонравнейшим и не запятнанным ни единым пороком. Погребен он был в церкви Сан Поло, оставаясь бессмертным в тех великолепнейших произведениях, которые он после себя оставил.

У Стефано, веронца, как уже говорилось, редкостнейшего живописца своего времени, был родной брат по имени Джованантонио, который хотя и обучался живописанию у названного Стефано, но живописец вышел из него, пожалуй, даже ниже среднего, как видно по его работам, о которых и упоминать не стоит. От него родился сын, живописец столь же заурядный, по имени Якопо, а от Якопо родился Джованмария, по прозванию Фальконетто, жизнь коего мы сейчас опишем, а также Джованантонио.

Этот последний, занявшись живописью, многое написал в Роверето, очень видном городке в Трентино, и много картин в Вероне, рассеянных по частным домам. Писал он также в долине реки Адидже, выше Вероны, много вещей, а в Сакко, против Роверето, написал на дереве св. Николая, окруженного множеством всяких зверей, и еще многое. В конце концов он умер в Роверето, куда переселился на постоянное житье. Особенно хороши у него звери и плоды, многие и очень красивые листы, миниатюрные изображения с которых были вывезены во Францию веронцем Монделлой, а многие были подарены его сыном Аньоло мессеру Джироламо Лиони, венецианскому дворянину.

Переходя, наконец, к его брату Джованмарии, скажем, что началам живописи он научился у своего отца, но сильно расширил и углубил их, хотя и не был живописцем из видных, как это подтверждается капеллой семейств Маффеи и Эмили в Веронском соборе, верхней частью купола в церкви Сан Надзаро и работами в других местах.

И вот, убедившись в недостаточном совершенстве своей работы в области живописи и увлекаясь превыше всякой меры архитектурой, он с величайшей тщательностью стал наблюдать и зарисовывать все древности своего родного города Вероны. Решив, наконец, что ему необходимо повидать Рим и научиться архитектуре от его удивительных развалин, которые и являются истинными наставниками в этой области, он отправился туда и провел там целых двенадцать лет, проводя большую часть этого времени в рассмотрении и срисовывании тамошних удивительных древностей, всюду разрывая землю настолько, чтобы он мог разглядеть планы и определить все их размеры, и он не оставил в Риме ни одной постройки и ни одного облома, будь то карнизы, колонны или капители любого ордера, которые он не зарисовал бы собственноручно со всеми их размерами. Зарисовал он и все скульптуры, какие были открыты в те времена, так что по прошествии этих двенадцати лет он вернулся на родину, бесконечно обогащенный всеми этими сокровищами искусства. И, не довольствуясь самим городом Римом, он зарисовал и все, что было красивого и стоящего в окрестностях Рима, вплоть до Неаполитанского королевства, герцогства Сполето и других мест. А так как по бедности своей Джованмария не очень-то имел возможность прокормиться и прожить в Риме, он, как говорят, два или три дня в неделю кому-нибудь помогал в живописных работах и на этот заработок мог, поскольку в те времена мастера хорошо оплачивались и хорошо жили, проводить остальные дни за своими архитектурными занятиями. И вот он изобразил все эти названные древности так, как если бы они были целы, и представил их в рисунках, восстанавливая на основании отдельных частей и обломов истинное и неповрежденное состояние всего остального состава постройки, пользуясь при этом такими мерами и соразмерностями, что не мог ошибиться ни в чем,

Итак, вернувшись в Верону, Джованмария, не имея случая применить себя в архитектуре, так как родной город его пребывал в смутах из-за перемены правления, он на время занялся живописью и создал много произведений. Так, на доме семьи делла Торре он написал большой герб, увенчанный всякими трофеями, а для некиих немецких синьоров, советников императора Максимилиана, он на одном из фасадов маленькой церкви Сан Джорджо изобразил кое-что из Священного Писания, включив туда портреты двух из этих немецких синьоров, изображенных коленопреклоненными, один с одной, а другой – с другой стороны. Он много поработал и в Мантуе для синьора Луиджи Гонзага, а также в Озимо в Анконской марке. А пока город Верона находился под властью императора, он на всех общественных зданиях написал имперский герб и получил за это от императора хорошее вознаграждение и привилегию. Уже из этого одного явствует, что император ему всячески благоволил и оказывал ему всякие поблажки и не только за его хорошую службу в области искусства, но и потому, что он был человеком очень смелым, отважным и с оружием в руках опасным, так, что в этой области можно было ожидать от него ревностной и верной службы, в особенности же еще и потому, что он благодаря доверию, которым он пользовался у своих соседей, способен был увлечь за собой всю толпу народа, проживающего в Сан Дзено, особенно густо населенном квартале этого города, квартале, в котором он родился и взял себе жену из семейства деи Провали. А так как по этим причинам он держал в повиновении всех жителей своего околотка, его в городе иначе не называли, как Рыжий из Сан Дзено.

Зато, когда в городе изменилось правление и он вернулся под начало своих старых венецианских синьоров, Джованмария, примыкавший к имперской партии, был вынужден покинуть город, чтобы спасти свою жизнь, но, в конце концов, когда все улеглось, он перебрался в Падую, где с ним сначала познакомился, а потом взял его под свое покровительство досточтимейший монсиньор Бембо, который вскоре, в свою очередь, познакомил его с великолепным мессером Луиджи Корнаро, венецианским дворянином, обладавшим духом возвышенным и душою поистине царственной, как о том свидетельствуют многочисленные и достойнейшие его начинания. И вот, так как он помимо прочих благороднейших своих занятий увлекался архитектурой, знание которой достойно любого великого государя, и потому был знаком с творениями Витрувия, Леон-Баттисты Альберти ч других, писавших в этой области, ему и захотелось применить на деле то, чему он научился. А когда он увидел рисунки Фальконетто и убедился, насколько основательно тот рассуждал об этих вещах и разъяснял все трудности, могущие возникнуть в связи с применением разнообразных архитектурных ордеров, он так в него влюбился, что взял его к себе в дом, где с почетом содержал его в течение двадцати одного года, то есть ровно столько, сколько Джованмарии оставалось еще жить на этом свете. Последний же за этот срок создал много вещей вместе с названным мессером Луиджи, который, желая увидеть древности Рима в действительности, так же как он их видел в рисунках Джованмарии, взяв его с собой, отправился в Рим, где, имея его постоянно при себе, он старался все осмотреть подробнейшим образом. А затем, когда они вернулись в Падую, они приступили, по проекту и модели Фальконетто, к строительству великолепнейшей и достойнейшей лоджии в доме Корнаро, что около собора, с тем чтобы после этого приняться за самый дворец по модели, сделанной самим мессером Луиджи. В этой лоджии на одном из столбов высечено имя Джованмарии. Он же построил очень большой и величественный дорический портал во дворце капитана этого города. Этот портал пользуется всеобщей похвалой за его строгость. Сделал он также двое прекраснейших городских ворот: одни, так называемые ворота Сан Джованни, по дороге на Виченцу, очень хороши и удобны для солдат, их охраняющих, а другие – ворота Савонаролы были отлично задуманы. Равным образом сделал он проект и модель церкви Санта Мариа делле Грацие братьев св. Доминика и начал ее строить. Как видно по модели, это произведение настолько хорошо сделано и настолько прекрасно, что вплоть до сегодняшнего дня, пожалуй, еще нигде не было видно подобной церкви таких же размеров.

Им же была сделана для синьора Джироламо Саворньяно модель роскошнейшего дворца в его неприступнейшем замке в Узопо Фриульской области. Фундаменты этого дворца были тогда же целиком заложены и стены выведены над уровнем земли, однако из-за смерти этого синьора на этом остановились и дальше не пошли, но, будь оно закончено, сооружение это было бы чудесным.

В это же время Фальконетто ездил в Полу, в Истрию только ради того, чтобы зарисовать и осмотреть театр, амфитеатр и арку, находящиеся в этом древнейшем городе, и он был первым, кто зарисовывал театры и амфитеатры и снимал их планы, и те обмеры их, которые мы видим, восходят к его рисункам, с которых другие люди их и напечатали. Джованмария обладал величием духа, свойственным человеку, который никогда ничего другого не делал, как рисовал величественные древности, и никогда ни о чем другом не мечтал, как о том, чтобы ему представился случай создать нечто подобное им по величию, и потому он то и дело рисовал планы и проекты таких сооружений с тем же усердием, какое к этому прилагал бы, если бы ему приходилось тут же приступать к их осуществлению, и он настолько, если можно так выразиться, был этим одержим, что даже не нисходил до того, чтобы проектировать для дворян частные дома, загородные или городские, сколько его об этом ни просили.

Джованмария бывал в Риме не раз, кроме упомянутых случаев, и поэтому путешествие это сделалось для него настолько привычным, что он, когда был молод и здоров, пускался в него при малейшей возможности, и некоторые еще поныне здравствующие очевидцы рассказывают о том, как он, поспоривши однажды с одним чужестранным архитектором, случайно оказавшимся в Вероне, о размерах уже не помню какого античного римского карниза, после долгих разговоров в конце концов заявил: «Я сейчас это выясню» – и тут же, зайдя только домой, отправился в Рим.

Создал он два великолепнейших проекта гробниц для дома Корнарю, которые должны были быть сооружены в Венеции в церкви Сан Сальваторе и одна из которых была предназначена для королевы Кипра из этого же дома Корнаро, а другая – для кардинала Марко Корнаро, первого, кто в этом семействе удостоился такого сана. Для осуществления этих проектов большое количество мрамора было заготовлено в Карраре и перевезено в Венецию, где неотесанные куски до сих пор еще находятся в домах названных Корнаро. Джованмария был первым, кто ввел правильный способ строительства и хорошую архитектуру в Вероне, в Венеции и во всех этих краях, ибо до него там никого не было, кто умел бы сделать карниз или капитель и кто разбирался бы в мерах и соразмерностях колонны или вообще какого-либо ордера, в чем можно убедиться при виде сооружений, которые были там построены до него. Такого рода познания, получившие немалую помощь от жившего в это же время фра Джокондо, были до конца восполнены мессером Микеле Санмикели так, что эти края должны быть за это навеки обязаны веронцам, на чьей родине увидели свет и в одно время жили эти три превосходнейших архитектора, наследником же их впоследствии был Сансовино, принесший туда помимо архитектуры, которую он застал уже созданной и прочно обоснованной тремя вышеназванными мастерами, также и скульптуру, с тем чтобы постройки получили все приличествующие им украшения, и всем этим мы обязаны, если только будет дозволено так выразиться, разгрому Рима, ибо, поскольку мастера оказались повсеместно рассеянными, красоты этих искусств сделались достоянием всей Европы.

Джованмария руководил кое-какими лепными работами в Венеции и научился обращаться со стуком. Некоторые же утверждают, что он еще в молодости руководил Тицианом из Падуи и многими другими, украшавшими лепниной свод капеллы в Падуанском соборе, а также лепными работами в доме Корнаро, которые очень красивы. Он обучил этому двух своих сыновей, а именно Оттавиано, который также был и живописцем, и Проволо. Алессандро же, его третий сын, смолоду был оружейником, а потом, поступив на службу в наемные войска, он трижды был победителем в боевых состязаниях на огороженной площади и, наконец, в чине капитана пехоты он в сражении под Турином в Пьемонте пал смертью храбрых, раненный выстрелом из пищали.

Равным образом и Джованмария, искалеченный подагрой, закончил свой жизненный путь в Падуе в доме названного мессера Луиджи Корнаро, который всегда любил его как родного брата, вернее, как самого себя, а дабы тела их, которые на этом свете были связаны с их душами узами дружбы и добродетели, не были разобщены после их смерти, мессер Луиджи распорядился, чтобы в заказанной им для себя гробнице вместе в ним покоились Джованмария и почтеннейший поэт Рудзанте, который был самым близким ему человеком и жил, и умер в его доме, но было ли осуществлено это намерение великолепного синьора Корнаро, я не знаю.

Джованмария был очень красноречивым и острым на язык собеседником, а в обращении человеком приветливым и приятным, настолько, что Корнаро уверял, что из острот Джованмария можно было бы составить целую книгу. А так как он жил беззаботно, невзирая на то, что был покалечен подагрой, дожил он до семидесяти шести лет и умер в 1534 году. Было у него шесть дочерей, пятерых из которых он сам повыдавал замуж, шестая же после его смерти была выдана братьями за веронца Бартоломео Ридольфи, который вместе с ними выполнил много лепных работ и был гораздо лучшим мастером, чем они, как это можно видеть во многих местах, в частности в Вероне, в доме Фьорио делла Сета, что у Нового моста, где им обработано несколько великолепнейших комнат и еще несколько других, поразительных, в доме синьоров графов Каносса. Таковы же помещения, отделанные им для синьора Джованбаттисты делла Торре в доме деи Мурати, рядом с церковью Сан Надзаро, для веронского банкира Козимо Монета и многих других в разных местах, все до одной очень красивые. Редчайший архитектор Андреа Палладио утверждает, что он не знает никого, кто обладал бы лучшей выдумкой и кто лучше умел бы украшать комнаты великолепнейшей лепниной, чем это делал Бартоломео Ридольфи, которого не так много лет тому назад Спитек Иордан, знатнейший вельможа при особе польского короля, привез на почетных для него условиях к названному королю Польши, где он выполнил и продолжает выполнять много лепных работ, больших портретов, медалей, а также много проектов дворцов и других построек, имея при себе помощником одного из своих сыновей, нисколько не уступавшего отцу.

Франческо – старший, деи Либри, веронец, хотя год его рождения в точности неизвестен, жил несколько раньше, чем Либерале, и был прозван книжником, «деи Либри», так как он владел искусством украшать книги миниатюрами и жил в то время, когда сначала еще не было изобретено книгопечатание и когда потом оно как раз начало входить в употребление. И вот, поскольку к нему со всех концов стекались книги, чтобы он расписал их миниатюрами, его иначе не называли, как «деи Либри», ибо он был выдающимся мастером этого дела и расписал множество книг. Ведь всякий, истратив сумму денег, и немалую, на переписку, требовал, чтобы в книге было как можно больше миниатюр. Итак, он расписал множество книг с церковными песнопениями, хранящихся в Вероне в церквах Сан Джорджо, Санта Мариа ин Органо и Сан Надзаро, и все они очень хороши, но лучше всех одна книжица, вернее две четвертушки, связываемые вместе наподобие книжки, на которых с одной стороны изображен св. Иероним мельчайшей работы и написанный с большим старанием, а с другой – св. Иоанн, представленный на острове Патмосе, собирающийся приступить к написанию своей книги об Апокалипсисе. Вещь эта была унаследована графом Агостино Джусти от отца и находится ныне в церкви Сан Лионардо регулярных каноников при монастыре, к которому причастен преподобный отец Тимотео Джусти, сын названного графа. В конце концов, после того как Франческо создал множество произведений, он скончался удовлетворенным и счастливым, ибо помимо того душевного спокойствия, которое ему даровало его мастерство, он оставил после себя сына по имени Джироламо, который был так велик в этом искусстве, что Франческо перед смертью убедился, что он намного его превосходит.

Джироламо же этот родился в Вероне в 1472 году и в возрасте шестнадцати лет написал в церкви Санта Мариа ин Органо алтарный образ капеллы семейства Лиски, который, после того как он был открыт и установлен на свое место, вызвал у всех такое изумление, что сбежался весь город, чтобы расцеловать его отца Франческо и вместе с ним порадоваться. На этом образе изображено Снятие со креста со многими фигурами, и среди многих прекрасных горюющих лиц лучше всех Богоматерь и св. Бенедикт, весьма одобряемые всеми художниками.

На нем же он написал пейзаж и часть города Вероны, очень хорошо изображенные с натуры. Воодушевленный похвалами, которые ему приходилось слушать, Джироламо после этого мастерски расписал в церкви Сан Поло алтарь Богоматери, а в церкви делла Скала написал картину с изображением Мадонны и св. Анны, помещенную между св. Себастьяном и св. Рохом работы Моро и Каваццуолы. В церкви делла Витториа Джироламо написал образ главного алтаря по заказу семейства Дзокколи, а поблизости от нее на дереве образ св. Онуфрия для семейства Чиполли, почитающийся лучшим его произведением по рисунку и по колориту.

Написал он также в церкви Сан Лионардо дель Монте, в окрестностях Вероны, образ главного алтаря для семейства Картьери, большую вещь со многими фигурами, высоко ценимую всеми, в особенности за великолепнейший пейзаж. Однако одно обстоятельство, не раз повторявшееся и в наше время, заставило считать это произведение чудесным, а именно на этой доске Джироламо изобразил дерево с прислоненным к нему большим креслом, на котором восседает Мадонна, а так как это дерево, видимо, лавровое, сильно возвышается над креслом, за ним, между не очень густыми его ветвями, видно небо, настолько светлое и прекрасное, что дерево кажется живым, стройным и в высшей степени натуральным, почему не раз наблюдалось, что птицы, теми или иными путями проникавшие в церковь, слетались к этому дереву, чтобы на него присесть, и в особенности ласточки, гнездившиеся на балках кровли, а также и их птенцы, и это утверждали люди, в высшей степени заслуживающие доверия, в том числе преподобный отец дон Джузеппе Манджуоли, веронец, дважды состоявший генералом этого ордена, и человек святой жизни, который ни за что на свете не утверждал бы ничего, что не было бы в высшей степени достоверно, а также преподобный отец Джироламо Вольпини, тоже веронец, да и многие другие.

Также и в церкви Санта Мариа ин Органо, где он сделал первое свое произведение, Джироламо написал на одной из створок органа (другая была расписана его товарищем Франческо Мороне) снаружи двух святых жен, изнутри же – Вертеп, а потом написал на дереве алтарный образ, который находится насупротив его первого образа и изображает Рождество Христово с великолепно написанными пастухами, пейзажами и деревьями, но особенно живы и натуральны два кролика, так тщательно выписанные, что на них, кроме всего прочего, видна каждая шерстинка. Далее, на алтаре Св. Даров он на раме работы фра Джованни из Вероны написал три маленькие картинки миниатюрного письма. На средней изображено Снятие со креста с двумя ангелочками, а на боковых – шесть мучеников, по три на каждую картинку, коленопреклоненных перед Св. Дарами. Мощи этих святых покоятся в этом самом алтаре. Из них первые три – Канций, Канциан и Канцианел, племянники императора Диоклетиана, а другие три – Прот, Грисогон и Анастасий, замученные ad aquas около Аквилейи. Все эти фигуры, написанные как миниатюры, очень хороши, так как Джироламо владел этой техникой лучше, чем все другие его современники в Ломбардии и в государстве венецианском.

Джироламо украсил миниатюрами много книг для монахов Монтескальозо в Неаполитанском королевстве, несколько книг для церкви Санта Джустина в Падуе, много других для аббатства Прайа в Падуанской области и еще несколько для Кандианы, очень богатого монастыря регулярных каноников Сан Сальваторе. В эту обитель он самолично ездил на работу, на что он никогда не соглашался в других местах, и, находясь там, он научил первым началам искусства миниатюры преподобного Джулио Кловио, который был иноком этого монастыря и сделался потом величайшим из всех мастеров этого искусства, живущих в наше время в Италии. В Кандиане же Джироламо расписал миниатюрами лист с Kirye eleison Kirye eleison – Господи помилуй (греч.)- произведение редчайшее, и для этой же обители – первую страницу Псалтыри для хора и многое другое в Вероне для церкви Санта Мариа ин Органо и для монахов Сан Джорджо. Несколько других великолепных миниатюр он написал в той же Вероне для черных монахов Сан Надзаро. Но превыше всех других божественных его творений был лист с миниатюрой, изображавшей земной рай с Адамом и Евой, изгоняемыми из него ангелом, который преследует их с мечом в руках. Невозможно передать все неисчерпаемое и несравненное разнообразие деревьев, плодов, цветов, зверей, птиц и всего прочего, что изображено на этом поразительном произведении, заказанном преподобным Джорджо Каччамале из Бергамо, тогдашним настоятелем церкви Сан Джорджо в Вероне, который помимо многих других любезностей, оказанных им Джироламо, подарил ему шестьдесят золотых скудо. Впоследствии названный отец подарил эту вещь одному римскому кардиналу, состоявшему в то время покровителем этого ордена и показавшему ее в Риме многим синьорам, которые признали ее лучшей миниатюрой из всех когда-либо виденных.

Джироламо изображал цветы с такой тщательностью, и они получались у него настолько живыми, прекрасными и натуральными, что казались зрителю настоящими, а всякие маленькие камеи и другие резные камни он передавал так, что ничего более похожего и более подробного представить себе невозможно. В числе же его фигурок есть такие, как, например, на тех же камеях, которые не больше крохотной мурашки, но на которых тем не менее все члены их тела и все их мускулы так хорошо видны, что поверить этому может только очевидец. Глубоким стариком Джироламо не раз говорил, что он сейчас больше, чем когда-либо раньше, понимает в этом искусстве и знает, куда положить мазки, но что стоит ему взяться за кисть, как все идет кувырком, так как ни глаз, ни рука его больше не слушаются. Умер Джироламо в 1555 году второго июля восьмидесяти трех лет от роду и был погребен в церкви Сан Надзаро в усыпальнице сообщества св. Власия. А был он человеком в высшей степени порядочным, никогда ни с кем не пререкался и не ссорился и прожил свою жизнь, ни в чем не провинившись.

В числе прочих своих детей имел он сына по имени Франческо, который научился искусству у него и смолоду совершал чудеса как миниатюрист так, что даже Джироламо утверждал, что он в этом возрасте столько не знал, сколько знает его сын. Однако один из братьев его матери, человек очень богатый и бездетный, сбил его с этого пути, взяв его к себе и приставив к стеклодувной печи, которой он промышлял в Виченце. Потратив на это лучшие свои годы, Франческо после смерти тетки оставил всякую надежду и понял, что упустил драгоценное время, так как дядя его женился на другой и прижил с ней детей, и, таким образом, Франческо лишился наследства, на которое он рассчитывал.

И вот, вернувшись к искусству после шестилетнего перерыва, он, кое-чему подучившись, принялся за работу. Между прочим, он сделал большой деревянный шар диаметром в четыре фута, полый изнутри, а снаружи покрытый клеем из бычьих жил, замешенным так, что он достигал величайшей прочности и исключал всякую возможность поломки или каких-либо иных повреждений. После чего этот шар, который должен был изображать земную сферу, был тончайшим образом разграфлен и размерен под руководством и в присутствии Фракасторо и Берольди, редкостнейших физиков, космографов и астрологов, и должен был быть расписан рукой Франческо для мессера Андреа Наваджеро, венецианского дворянина и ученейшего поэта и оратора, намеревавшегося подарить его французскому королю Франциску, к которому он должен был отправиться в качестве посла своей республики. Однако Наваджеро, едва успев добраться до Франции на почтовых, скончался, и произведение это так и осталось незаконченным, а было бы оно вещью редчайшей, будучи выполненной рукой Франческо и по совету, и под наблюдением таких великих мужей. И так оно и осталось незаконченным, но, хуже того, то, что было уже сделано, получило в отсутствие

Франческо какие-то повреждения, какие точно не знаю. Тем не менее в этом поврежденном состоянии его купил мессер Бартоломео Лоники, который никогда не соглашался его кому-нибудь уступить, сколько бы его об этом ни просили и какую бы цену за это ни предлагали.

До этого шара Франческо сделал два других, меньших размеров, один из которых находится в руках Маццанти, архипастыря Веронского собора, а другой заполучил граф Раймондо делла Торре, ныне же им владеет его сын, граф Джованбаттиста, который им очень дорожит, так как и этот шар был изготовлен по размерам и при содействии Фракасторо, который был близким другом графа Раймондо.

В конце концов Франческо, тяготясь непомерной кропотливостью, требуемой миниатюрой, занялся живописью и архитектурой, в которых он приобрел величайший опыт и создал много произведений в Венеции и в Падуе. В то время знатнейший и богатейший епископ фламандского города Турнэ посетил Италию для изучения словесности, для знакомства с этими краями и для того, чтобы приобщиться здешнему воспитанию и образу жизни. И вот, находясь в Падуе и обладая большой склонностью к строительству, он увлекся итальянскими строительными приемами и задумал перенести в свои края отличительные особенности наших построек, а чтобы легче этого достигнуть, узнав о достоинствах Франческо, привлек его к себе приличным вознаграждением, чтобы увезти его с собой во Фландрию, где он собирался возвести много достойных сооружений. Однако когда настало время отъезда и он уже заказал рисунки с самых значительных, лучших и наиболее знаменитых здешних построек, бедняга Франческо помер во цвете лет и полный наилучших надежд, оставив своего хозяина глубоко опечаленным его смертью. Франческо оставил после себя единственного брата, в лице которого, поскольку он был священником, пресекся род деи Либри, имевшего трех своих представителей, живших один непосредственно после другого и отличавшихся в этой профессии. Других учеников, которые поддержали бы жизнь этого искусства, они не имели, за исключением вышеназванного преподобного Джулио Кловио, обучившегося ему, как мы уже говорили, у Джироламо, когда тот работал в Кандиане, в бытность свою иноком в этой обители, и возвысившегося впоследствии до той высшей ступени, которой достигали лишь очень немногие и выше которой никто никогда не поднимался.

Хотя мне кое-что и было известно о вышеназванных превосходных и отменных веронских художниках, однако я никогда во всех подробностях не знал бы всего того, что я о них рассказал, если бы не великая доброта и расторопность почтенного и ученейшего брата Марко деи Медичи, уроженца Вероны и человека весьма сведущего во всех самых благородных искусствах и науках, а также если бы превосходнейший скульптор Данезе Каттанео из Каррары и ближайшие мои друзья не дали мне тот полный и исчерпывающий обзор, который я, как сумел, только что изложил на пользу и для удобства будущих читателей настоящих моих жизнеописаний, при составлении коих великую помощь мне всегда оказывали и продолжают оказывать любезности многих друзей, утруждавших себя розысками этих сведений ради меня и на всеобщую пользу.

И пусть на этом закончатся жизнеописания перечисленных веронцев, портреты каждого из которых я достать не смог, так как эта исчерпывающая сводка попала в мои руки лишь тогда, когда я без малого уже подошел к завершению своего труда.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРАНЧЕСКО ГРАНАЧЧИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Велико счастье тех художников, которые либо от рождения, либо благодаря завязавшимся с детства узам товарищества сближаются с мужами, отмеченными небом как избранники, превосходящие других в наших искусствах, ибо прекрасная и добрая манера приобретается особливо тогда, когда видишь работу и творения выдающихся людей, не говоря уже о той великой силе, с какой, как было сказано в другом месте, соревнование и соперничество воздействуют на наши души.

Франческо Граначчи, о котором повествовалось выше, был, стало быть, одним из тех, кого великолепный Лоренцо деи Медичи принял в свои сады для обучения, а потому и случилось, что, познав еще ребенком мощь и доблесть Микеланджело и то, какие величайшие плоды он принесет в дальнейшем своем росте, Граначчи так и не смог никогда с ним расстаться, более того, он с невероятной преданностью и почтительностью всегда старался идти по стопам этого гения. Так что и Микеланджело пришлось полюбить его больше всех других своих друзей и доверять ему настолько, что никому так охотно, как Граначчи, не рассказывал о разных вещах и не сообщал обо всем, что знал тогда в искусстве. И вот, когда они вместе были в мастерской Доменико Гирландайо, вышло так, что Граначчи, считавшийся лучшим из учеников Гирландайо, как обладавший наибольшим изяществом в работе темперой и наилучшим рисунком, помог Давиду и Бенедетто Гирландайо, братьям Доменико, закончить образ главного алтаря в Санта Мариа Новелла, оставшийся после смерти названного Доменико незавершенным, и в этой работе Граначчи приобрел очень много. И после этого он выполнил в той же манере, что и названный образ, много картин, одни из которых находятся в домах граждан, другие же ушли из города. А так как он был весьма обходительным и знал толк в разного рода убранстве, каким во время масленичных празднеств обряжался весь город, великолепный Лоренцо Медичи всегда пользовался его услугами во многих подобных вещах, и в особенности в маскараде, представлявшем триумф Павла Эмилия по случаю победы, одержанной над некиими чужими народами. В этом маскараде, изобиловавшем прекрасными выдумками, Граначчи, хоть и был еще молод, проявил себя так, что удостоился наивысших похвал. Не умолчу здесь о том, что названный Лоренцо деи Медичи был первым изобретателем этих маскарадов, представляющих то или другое и именуемых во Флоренции «Песнями», какие раньше в иные времена не устраивались.

Подобным образом и в 1515 году для великолепного и пышнейшего убранства по случаю приезда папы Льва X деи Медичи Граначчи был занят ученейшим и талантливейшим мужем Якопо Нарди, который, по поручению правительства Восьми, устроил прекраснейший маскарад, представлявший триумф Камилла. Все, что в этом маскараде касалось живописи, Граначчи осуществил так красиво и нарядно, что никто лучшего и вообразить не мог бы. Слова же, сочиненные Якопо, начинались так:

Смотрите все: как бы с небес нисходит, Сияя славою, Флоренция родная – и так далее. Граначчи придумал также для того же убранства, а также и потом, и раньше много постановок для комедий и, работая с Гирландайо, делал флаги для галер, знамена и гербы для нескольких кавалеров золотой шпоры по случаю их публичного въезда во Флоренцию – и все это за счет капитанов гвельфской партии, как это было в обычае тогда и как это было принято еще недавно и в наши дни. Равным же образом, когда собирались дружины и устраивались турниры, он придумал много красивых одеяний и доспехов. Все такого рода развлечения, свойственные флорентинцам и отменно забавные (там можно было видеть, как всадники, почти что прямо стоя на своих коротко подтянутых стременах, ломают копья с такой же непринужденностью, как воины, крепко притороченные к луке седла), устраивались и по случаю упоминавшегося посещения Львом Флоренции.

Помимо другого, Граначчи соорудил также насупротив дверей аббатства прекраснейшую триумфальную арку со множеством историй, выполненных светотенью, и великолепнейших фантазий. Арка эта получила большое одобрение в особенности за продуманную архитектуру и за то, что он представил при входе на Виа даль Паладжо в перспективе изображение тех самых дверей аббатства с лестницами и всякими другими вещами так, что перспективно построенная написанная дверь не отличалась от подлинной и настоящей. А для украшения этой самой арки он собственноручно вылепил из глины несколько прекраснейших рельефных фигур, на верху же арки поместил большую надпись со следующими словами:

Leoni X Pont. Max. Fidei cultori (Льву X, первосвященнику, блюстителю веры.).

Переходя же теперь к некоторым, еще сохранившимся работам Граначчи, скажу, что, изучая картоны Микеланджело, когда этот самый Буонарроти делал их для Большой залы дворца, он приобрел столько и такая от этого была ему польза, что, когда Микеланджело был вызван в Рим папой Юлием II для росписи потолка дворцовой капеллы, Микеланджело предложил Граначчи одному из первых помочь ему выполнять фреской эту работу по картонам самого Микеланджело. Правда, так как ничья манера и ничье исполнение ему не понравились, он, не распустив их, но заперев для всех них двери и никому не показываясь, добился того, что все они вернулись во Флоренцию. Там Граначчи написал для Пьерфранческо Боргерини в его флорентийском доме в Борго Санто Апостоло в одной из комнат (там, где Якопо да Понтормо, Андреа дель Сарто и Франческо Убертини изобразили много историй из жития Иосифа) на спинке кровати маслом мелкофигурную историю из его же деяний весьма чисто и тщательно с отменно прекрасным колоритом и изобразил в перспективе Иосифа на службе у фараона так, что во всех мелочах лучше сделать невозможно. Для того же самого он написал также маслом в тондо Троицу, а именно Бога Отца, держащего распятие. А в церкви Сан Пьер Маджоре на доске его рукой написано Успение со многими ангелами и св. Фомой, которому Богоматерь передает пояс. Фигура его весьма изящна, и поворот ее так хорош, словно написана она рукой Микеланджело, и так же сделана и Богоматерь; рисунок двух этих фигур, принадлежащих Граначчи, есть в нашей Книге вместе с другими, также выполненными его рукой. По бокам этой доски св. Павел, св. Лаврентий, св. Иаков и св. Иоанн, и все эти фигуры так прекрасны, что работа эта считается лучшей из всех, когда-либо сделанных Франческо. И поистине за нее одну, если бы он никогда не сделал ничего другого, следует считать его превосходным живописцем, каким он и был.

А еще он написал на доске в церкви Сан Галло, в обители братьев-отшельников св. Августина, находившейся некогда за воротами того же названия, Богоматерь с двумя путтами, св. Зиновия, флорентийского епископа и св. Франциска. Доска эта, находившаяся раньше в капелле Джиролами, из рода которых названный св. Зиновий, теперь в Сан Якопо тра и Фосси во Флоренции.

Одна из племянниц Микеланджело Буонарроти была монахиней в Санта Аполлониа во Флоренции, и потому ему принадлежат рама и рисунок образа и главного алтаря; Граначчи же написал там маслом несколько мелкофигурных и несколько крупнофигурных историй, которые очень тогда понравились монахиням, да и самим живописцам. Там же внизу он написал еще один образ, который из-за оставленных по недосмотру на алтаре нескольких свечей однажды ночью сгорел вместе с утварью большой ценности, что было, разумеется, большим ущербом, ибо художники эту работу очень хвалили.

Монахиням Сан Джорджо ин сулла Коста он написал образ главного алтаря с Богоматерью, св. Екатериной, св. Иоанном Гуальбертом, св. кардиналом Бернардом Уберти и св. Фиделем. Подобным же образом Граначчи работал над многочисленными картинами и тондо, которые рассеяны в городе по дворянским домам, и нарисовал много картонов для витражей, выполненных затем братьями во Христе во Флоренции. Он очень любил расписывать ткани и один, и вместе с другими и потому помимо вышеназванных вещей выполнил много хоругвей, а так как он занимался искусством больше для времяпрепровождения, чем по необходимости, работал не спеша и со всеми удобствами, избегая по возможности всяких неприятностей. Тем не менее свои интересы он соблюдал всегда, а на чужие и не зарился, а так как ни над чем много не задумывался, был человеком приятным и проводил время весело.

Прожил он шестьдесят семь лет, в заключение коих завершил свой жизненный путь от обыкновенной болезни и горячки, и был погребен в церкви Санта Амбруоджо во Флоренции, в день св. апостола Андрея, в 1543 году.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БАЧЧО Д'АНЬОЛО ФЛОРЕНТИЙСКОГО АРХИТЕКТОРА

Великое наслаждение испытываю подчас, когда, взглянув на первые шаги наших художников, вижу, как иной раз многие из них, поднявшись сразу, достигают вершин, в частности, в архитектуре, наукой, которой еще несколько лет тому назад занимались лишь резчики по дереву да люди хитроумные, которые кичились своим пониманием перспективы, не зная даже ни ее положений, ни ее первых начал.

Но ведь и вправду, в совершенстве усвоить архитектуру могут лишь те, кто обладает наиболее верным вкусом, хорошо владеет рисунком, или же те, кто много работал в живописи, скульптуре и резьбе по дереву, ибо тела фигур, изображаемых в этих искусствах, измерены архитектурой, а именно колоннами, карнизами, базами и всеми ее ордерами, созданными лишь для украшения этих фигур, а не для чего-либо другого. Потому-то резчики по дереву, постоянно их применяя, и становятся с течением времени архитекторами и подобным же образом и скульпторы, расставляя свои статуи и украшая гробницы и другие круглые вещи, начинают со временем это понимать, живописец же, пользуясь перспективой, воплощая свои разнообразные замыслы и строя изображения зданий, не может не составить плана этих построек, ведь нельзя же расставить на картине дома, лестницы и этажи, где размещаются фигуры, не вычертив предварительно все построение и всю архитектуру.

Так вот и Баччо, с юных лет отличавшийся в наборной работе, выполнил на спинках кресел для главной капеллы хора в церкви Санта Мариа Новелла великолепнейшие фигуры св. Иоанна Крестителя и св. Лаврентия. Резьбой он украсил обрамления той же капеллы и главного алтаря церкви Нунциаты, а также обрамление органа в церкви Санта Мариа Новелла, не говоря о бесчисленном множестве других заказов, как общественных, так и частных, у себя на родине, во Флоренции, откуда он уехал в Рим, где весьма прилежно занимался архитектурой, вернувшись же, соорудил к приезду папы Льва X в разных частях Флоренции деревянные триумфальные арки. Однако при всем этом он никогда не выходил из мастерской, где помимо многочисленных граждан подолгу просиживали лучшие и первейшие мастера нашего искусства и где поэтому велись, в особенности в зимнюю пору, прекраснейшие беседы и важные споры. Первым среди них был Рафаэль Урбинский, тогда еще юноша, затем Андреа Сансовино, Филиппино, Майано, Кронака, Антонио и Джулиано Сангалло, Граначчи, а иной раз, правда не часто, и Микеланджело, а также многие флорентийские и иногородние молодые люди.

Итак, после того как Баччо таким способом приобщился архитектуре и кое в чем уже испробовал свои силы, он приобрел во Флоренции такую известность, что даже самые великолепные постройки, возводившиеся в его время, поручались ему и он ими руководил. Когда гонфалоньером был Пьеро Содерини, Баччо вместе с Кронакой и другими, как об этом рассказывалось выше, принимал участие в обсуждении Большой залы дворца и собственноручно украсил большой стол деревянной резьбой, нарисованной Филиппино по наброску фра Бартоломео. С ними же вместе он соорудил лестницу, ведущую в названную залу, с очень красивой каменной резьбой, а также колонны из мискио и мраморные двери залы, именуемой ныне залой Двухсот.

На площади Санта Тринита он выстроил дворец для Джованни Бартолини, богато украсив его внутри, а также сделал несколько проектов сада, принадлежавшего ему же, в Гвальфонде. А так как дворец этот был первой постройкой, где прямоугольные окна имели наличники с фронтоном, а двери имели колонны, несущие архитрав, фриз и карниз, флорентинцы начали все это так охаивать и словами, и сонетами, и тем, что навешивали на фасад гирлянды из веток, какие вешают в праздники на церкви, говоря, что фасад этот имеет вид скорее церковного, чем дворцового, что Баччо чуть в уме не повредился; тем не менее, поняв, что он подражает доброй архитектуре и что постройка его удалась, он успокоился. Правда, карниз, венчающий весь дворец, получился великоватым, как об этом говорилось в другом месте, все же всю постройку в целом всегда очень хвалили.

Для Ланфредино Ланфредини под его руководством был построен дом на набережной Арно, между мостами Санта Тринита и Каррайя, а на площади Моцци он начал, но не закончил дом семейства Нази, выходящий на песчаный берег Арно. Построил он также признанный красивым и очень удобным дом Таддеи для Таддео из этого семейства. Он представил Пьерфранческо Боргерини проекты дома, который и был выстроен в предместье Санто Апостоло и украшен под его руководством прекраснейшими, дорого стоящими дверными наличниками и каминами, а особым украшением одной из комнат были сундуки орехового дерева с резными путтами, выполненными весьма тщательно; исполнить эту работу теперь с таким совершенством, с каким он ее выполнил, было бы невозможно. Ему же он составил проект виллы, которая под его руководством была выстроена на холме Беллосгуардо и которая отличалась красотой и большим удобством и бесконечно дорого стоила. Для Джованмарии Бенинтенди он сделал вестибюль и окружил его редкостным по красоте обрамлением для историй, написанных выдающимися мастерами. Он же сделал модель церкви Сан Джузеппе, около госпиталя Сант Онофрио, где им был сооружен портал, который был последней его работой.

Он руководил строительством колокольни флорентийской церкви Санто Спирито, оставшейся недостроенной, ныне же она, по повелению герцога Козимо, завершается по тому же проекту Баччо. Им же построена и колокольня церкви Сан Миньято аль Монте, поврежденная, но так и не разрушенная полевой артиллерией и потому не менее прославившаяся отпором неприятелю, чем красотой и добротностью, с какими строил и завершил ее Баччо.

После этого Баччо, назначенный за свои добрые качества, а также потому, что граждане очень его любили, архитектором попечительства Санта Мариа дель Фьоре, представил рисунок галереи, окружающей купол, которую не успел выстроить застигнутый смертью Пиппо Брунеллеско, и хотя рисунки были им сделаны, они по нерадивости служащих попечительства были испорчены и потеряны. Баччо же, выполнив рисунок и модель этой галереи, выстроил лишь ту ее часть, которая выходит на Канто деи Бискери. Однако Микеланджело Буонарроти, увидев, по возвращении из Рима, как при выполнении этой работы обрубались перевязи, которые преднамеренно выпустил наружу Филиппо Брунеллеско, поднял такой шум, что работы приостановились. Он говорил, что, по его мнению, Баччо сделал клетку для сверчков, что сооружение это, столь огромное, нуждается в чем-то более крупном, сделанном по другому проекту и с большими искусством и изяществом, которыми, как ему казалось, проект Баччо не обладал, и что он показал бы, как это нужно делать. Когда же сделал модель и Микеланджело, дело это долгое время обсуждалось многочисленными художниками и сведущими гражданами в присутствии кардинала Джулио деи Медичи, и в конце концов ни та, ни другая модель не была осуществлена. Проект Баччо порицали по многим причинам: не только потому, что он по размерам сам по себе был уж очень неудачен, но и потому, что казался очень мелким по сравнению с такой громадой, и по этим-то причинам галерея эта так никогда и не была закончена.

После этого Баччо занимался мощением пола в Санта Мариа дель Фьоре и другими своими постройками, которых было немало, так как особому его вниманию были поручены все главные монастыри и обители Флоренции и многочисленные дома граждан как в городе, так и за городом. В конце концов отошел он в 1543 году бодрым и в здравом уме к лучшей жизни, не дожив немного до восьмидесяти трех лет и оставив сыновей Джулиано, Филиппо и Доменико, коими был погребен в церкви Сан Лоренцо.

Все эти сыновья его занимались после Баччо резным и столярным искусством, а второй из них, Джулиано, с наибольшим прилежанием занимался архитектурой при жизни отца и после его смерти. И потому, по милости герцога Козимо, он унаследовал место отца в попечительстве Санта Мариа дель Фьоре и продолжал начатое не только в этом храме, но и на всех других постройках, не завершенных из-за его смерти.

А так как в это время мессер Бальдассаре Турини из Пешии собирался в главной церкви города, попечителем которой он был, поместить образ, собственноручно написанный Рафаэлем Урбинским, и сделать для него каменное обрамление, более того, целую капеллу с гробницей, все же по собственным рисункам и моделям это осуществил Джулиано, который снабдил его дом в Пешии многими прекрасными и полезными удобствами. За Флоренцией, в Монтуги, он же построил для мессера Франческо Кампана, бывшего первого секретаря герцога Алессандро, а затем герцога Козимо деи Медичи, домик возле церкви, небольшой, но настолько нарядный и расположенный так прекрасно, что, поскольку он стоит на возвышенном месте, из него можно любоваться всем городом Флоренцией и окрестной равниной. Был построен и в Колле, на родине того же Кампаны, удобнейший и красивый дом по проекту названного Джулиано, начавшего вскоре после этого для мессера Уголино Грифони, монсиньора Альтопашо, дворец в Сан Миньято аль Тедеско, получившийся великолепным, а сэру Джованни Конти, одному из секретарей названного синьора герцога Козимо, он прекрасно и удобно отделал, богато его украсив, дом во Флоренции, но, по правде сказать, устроив два лежачих окна, выходящих на улицу, Джулиано отступил от обычной своей манеры, настолько перегрузив их выступами, консольками и раскреповками, что в них больше от немецкой манеры, чем от истинной и доброй, будь она древней или новой. Ведь, говоря по правде, архитектуру следует создавать мужественной, крепкой и простой, а затем обогащать ее изяществом рисунка и разнообразием композиционных тем так, чтобы ни строй архитектуры, ни понимающий глаз не страдали от недостатка или от избытка.

Между тем, когда Баччо Бандинелли возвратился из Рима, где он закончил гробницы Льва и Климента, он убедил синьора герцога Козимо, который был тогда юношей, отделать в большой зале герцогского дворца торцовую стену многочисленными колоннами и нишами с рядом богатых мраморных статуй так, чтобы стена эта выходила на площадь окнами из мрамора и мачиньо. После того как герцог решил это сделать, Бандинелли приступил к проекту. Однако, так как он обнаружил, как об этом говорилось в жизнеописании Кронаки, что названная зала не была прямоугольная, и так как архитектурой он никогда не занимался, то он считал это искусство малозначащим и с удивлением подсмеивался над своими заказчиками, но, увидев трудности этой работы, принужден был поделиться своим проектом с Джулиано и просить его, чтобы он как архитектор руководил этой работой.

И вот, собрав всех каменотесов и резчиков, какие работали на строительстве собора Санта Мариа дель Фьоре, приступили к отделке залы, и Бандинелли, посоветовавшись с Джулиано, решил сохранить ее неправильную форму, частично следуя существующему направлению стен, почему и пришлось ему все камни отесывать косо, обрабатывая их с большим трудом при помощи пифферелло, представляющего собою инструмент с непрямыми углами, вследствие чего вся работа получилась настолько нескладной, что, как об этом будет рассказано в жизнеописании Бандинелли, трудно было привести ее в вид, соответствующий остальному. И этого не случилось бы, если бы Бандинелли владел архитектурой так, как он владел скульптурой, не говоря уже о том, что большие ниши, находящиеся на тех заворотах, где торцовая стена переходит в продольные, получились приземистыми, и эта средняя ниша тоже оказалась не без изъяна, как об этом будет сказано в жизнеописании названного Бандинелли. Постройка эта после десятилетней работы была отложена, и так продолжалось некоторое время. Надо сказать правду, что камни и колонны из пещерного камня, как из мрамора, были обтесаны каменщиками и резчиками под присмотром Джулиано с величайшей тщательностью, а после этого были поставлены на место так отменно, что более ровных и до одного выверенных швов увидеть невозможно. За такую работу можно прославить Джулиано, как мастера превосходнейшего, а закончена была она, как будет рассказано на своем месте, через пять месяцев с добавлением аретинца Джорджо Вазари. Джулиано же между тем не покидал мастерской, выполняя вместе с братьями многочисленные работы по теске камней и резьбе, и всячески продвигал мощение пола в соборе Санта Мариа дель Фьоре, где он оставался производителем работ и архитектором. Потому-то к нему и обратился упомянутый Бандинелли с просьбой набросать планы и сделать деревянные модели для некиих фигурных фантазий и других украшений, которыми должно было завершиться мраморное убранство главного алтаря названного собора Санта Мариа дель Фьоре. Джулиано сделал это охотно, так как был человеком покладистым и дельным и любил архитектуру в такой же степени, в какой Бандинелли ею пренебрегал, к тому же привлекали его и посулы почестей и пользы, щедро раздававшиеся этим самым Бандинелли.

Итак, Джулиано, приступив к работе над моделью, сделал ее очень похожей на то, что в общих чертах задумал Бандинелли, разве что побогаче, удвоив колоннами верхнюю арку, и довел ее до конца. Когда же Бандинелли вместе со многими рисунками представил ее герцогу Козимо светлейшее его превосходительство с царственным величием постановил сделать не только алтарь, но и мраморную отделку вокруг хора, следуя его первоначальным восьмигранным очертаниям, и со всеми теми богатыми украшениями, которые впоследствии были выполнены в соответствии с величием и великолепием этого храма. Поэтому Джулиано при участии Бандинелли начал отделывать этот хор, не изменив в нем ничего, кроме главного входа, который расположен насупротив названного алтаря и который ему хотелось сделать точно таким же, как самый алтарь, и с такими же аркой и украшениями. Равным образом сделал он еще две подобные же арки, которые вместе с алтарем и входом образуют крест и предназначены для двух возвышений, служивших, как и в прежнем хоре, для музыки и других надобностей хора и алтаря. В этом хоре Джулиано кругом по всем сторонам восьмигранника поставил ионический ордер, а в каждом углу по сломанному пополам пилястру и еще по одному на каждой грани. А так как самый пилястр по мере приближения к своему излому на середине сокращался, то с внутренней стороны он был весьма узким и согнутым, а с наружных сторон – острым и широким. Выдумку эту люди рассудительные не весьма одобряли и красивой не считали: в самом деле, в произведении, столь дорого стоившем и вместе столь знаменитом, следовало Бандинелли, пусть не ценил и не понимал он архитектуру, пригласить из живших тогда мастеров того, кто мог бы и сумел бы сделать лучше. Что же касается Джулиано, то он заслуживает в этом снисхождения, ибо сделал, как умел, и этого было уже немало, хотя более чем очевидно, что, если кто не владеет рисунком и не способен к самостоятельным широким замыслам, тому в больших архитектурных композициях всегда будет не хватать изящества, совершенства и понимания.

Для Филиппо Строцци Джулиано сделал ложе из ореха, находящееся ныне в Читта ди Кастелло, в доме наследников синьора Алессандро Вителли, а также весьма богатое и красивое обрамление для образа, написанного Джорджо Вазари для главного алтаря аббатства камальдульцев в Казентино, по рисунку названного Джорджо, а в церкви Санто Агостино в Монте Сансовино он сделал еще одну резную раму для большого образа, написанного тем же Джорджо. В Равенне, в аббатстве Класси монахов-камальдульцев, для другого образа, написанного рукой Вазари, тот же Джулиано выполнил еще одну красивую раму, а для монахов аббатства Сант Фьоре в Ареццо он в трапезной сделал обрамления картин, которые написаны там рукой названного аретинца Джорджо. В Епископстве того же города он, опять-таки по рисунку Джорджо, сделал за главным алтарем хор из орехового дерева, куда алтарь должен был быть передвинут, и, наконец, незадолго до смерти сделал над главным алтарем церкви Нунциаты прекрасный и роскошнейший киворий и двух деревянных ангелов в круглом рельефе, стоящих по обе его стороны. И это было последнее созданное им произведение, так как он отошел к лучшей жизни в 1555 году.

Не менее рассудителен был Доменико, брат названного Джулиано, ибо, помимо того что он гораздо лучше резал по дереву, он был также весьма изобретателен в архитектуре, как о том можно судить по дому, который по его проекту выстроил Бастиано из Монтагуто на Виа деи Серви и в котором находится также много деревянных предметов, выполненных рукой Доменико. Он же на Пьяцца деи Моцци обработал для Агостино дель Неро углы его дома и построил великолепнейшую террасу в тех домах семейства Нази, которые были начаты его отцом Баччо, и если бы он так рано не умер, он, как полагают, далеко превзошел бы и своего отца, и своего брата Джулиано.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ВАЛЕРИО ВИЧЕНТИНЦА ДЖОВАННИ ИЗ КАСТЕЛЬ БОЛОНЬЕЗЕ МАТТЕО ДАЛЬ НАССАРО ВЕРОНЦА, А ТАКЖЕ ДРУГИХ ПРЕВОСХОДНЫХ РЕ3ЧИКОВ КАМЕИ И ГЕММ

Раз уже греки столь божественно владели резьбой по восточным камням и в совершенстве обрабатывали камеи, я, конечно, считал бы, что совершаю немалую ошибку, если бы умолчал о тех, кто в наше время подражал этим дивным талантам. Правда, говорят, что в нынешнюю счастливую эпоху никто из покойных наших современников не превзошел упомянутых древних по тонкости и по рисунку, кроме тех, о ком мы расскажем ниже. Однако, прежде чем начать, я должен вкратце поговорить об этом искусстве резьбы по твердым и драгоценным камням, которое после падения Греции и Рима так же было позабыто, как и другие искусства рисунка. Образцы этой выпуклой и углубленной резьбы ежедневно попадались мне на глаза в Риме, где среди развалин часто находят камеи, корналины, сердолики и другие превосходнейшие резные камни. И много-много лет искусство это было потеряно, и не находилось никого, кто бы им занялся, а если это и делалось, то не стоило внимания, и, насколько известно, хорошо работать и создавать хорошее начали лишь во времена пап Мартина V и Павла II, шаг за шагом совершенствуясь, пока Великолепный Лоренцо деи Медичи, очень любивший древние резные камеи, вместе с сыном Пьеро не собрали большое их количество, и главным образом халцедоны, корналины и другие виды редкостнейших камней с разнообразной причудливой резьбой на них, и по этой причине, дабы ввести это. искусство в свой город, они стали приглашать из разных стран мастеров, которые не только приводили им эти камни в порядок, но в то же время сами делали для них редкостные вещи.

У них-то через Лоренцо Великолепного этому мастерству глубокой резьбы и обучился молодой флорентинец, прозванный Джованни дель Корниоле и получивший прозвище это потому, что отличнейшим образом резал по корналинам, о чем свидетельствует бесчисленное множество таковых, как крупных, так и мелких, в особенности же один крупный, на котором он вырезал изображение фра Джироламо Савонаролы, возносимого в свое время во Флоренции до небес за его проповеди, и резьба эта была редкостнейшей.

Его соперником был миланец Доменико деи Каммеи, вырезавший углубленной резьбой при жизни герцога Лодовико Моро его портрет на рубине размером в золотую монету чеканки папы Юлия II, вещь редкостную и одну из лучших резных работ, какие только видывали у современных мастеров.

Искусство это достигло наивысшего совершенства в понтификат папы Льва X талантом и работами Пьермарии из Пешии, замечательно подражавшего древностям, а с ним соревновался Микелино, не уступавший ему ни в больших, ни в малых работах и почитавшийся мастером изящным. Они-то и открыли путь этому искусству, столь трудному потому, что при резьбе вглубь работаешь, собственно говоря, вслепую, так как лишь при помощи воска вместо очков ты можешь шаг за шагом следить за тем, что ты делаешь, – и в конце концов довели его до того, что и Джованни из Кастель Болоньезе, и Валерио вичентинец, и Маттео из Нассаро, и другие стали делать столько прекрасных вещей, о которых мы упомянем.

Сначала я скажу о том, как Джованни Бернарди из Кастель Болоньезе, состоявший в юности при герцоге Альфонсе Феррарском, сделал ему за три года верной службы много мелких вещей, перечислять которые не стоит, из крупных же вещей он прежде всего прекраснейшим образом вырезал вглубь на куске хрусталя все сражение при Бастии, а затем на стали портрет герцога для медалей, на оборотной же стороне – Иисуса Христа, схваченного толпой. После этого он отправился в Рим и, ободряемый Джовио, получил через кардинала Ипполито деи Медичи и кардинала Джованни Сальвиати возможность сделать портрет Климента VII, с которого он вырезал великолепнейший штамп для медалей, а на обороте Иосифа, открывающегося своим братьям, за что он его святейшеством был вознагражден жезлом, то есть должностью, за которую он затем, во времена Павла III, перепродав ее, выручил двести скудо.

Тому же Клименту он вырезал на четырех хрустальных тондо четырех евангелистов, получивших большое одобрение и стяжавших ему милость и дружбу многих высоких духовных особ, но в особенности кардинала Сальвиати и названного кардинала Ипполито деи Медичи, который был единственным в своем роде прибежищем талантов, портрет которого он вырезал на стали для медалей и для которого он вырезал на хрустале, как Александру Великому представляют дочь Дария. Когда же Карл V прибыл в Болонью на коронацию, он сделал и его портрет из стали и, вычеканив золотую медаль, тут же поднес ее императору, который подарил ему сто золотых дублонов и предложил поехать с ним в Испанию, от чего Джованни отказался, заявив, что не может уйти со службы от Климента и кардинала Ипполито, для которых начал работу, не доведенную им до конца.

Вернувшись в Рим, Джованни сделал для названного кардинала деи Медичи Похищение сабинянок, вещь прекраснейшую. За эти вещи кардинал, чувствуя себя перед ним в огромнейшем долгу, осыпал его бесчисленными милостями и дарами, однако из всех этих даров самым ценным было то, что, когда кардинал уезжал во Францию в сопровождении многочисленных синьоров и дворян, он обратился к Джованни, находившемуся среди прочих, и, сняв с шеи небольшую цепь, на которой висела камея, стоившая свыше шестисот скудо, он передал ее ему с просьбой сохранить ее до его возвращения и с намерением вознаградить его после этого в той мере, какой, по его мнению, заслуживал талант Джованни. После кончины этого кардинала камея эта попала в руки кардинала Фарнезе, для которого Джованни сделал затем много работ на хрустале и, в частности, на хрустальном кресте Распятие с Богом Отцом наверху, Богоматерью и св. Иоанном по сторонам и Магдалиной у ног, а в треугольнике, у основания креста, он изобразил три истории Страстей Христовых, то есть по одной в каждом углу. Для двух же серебряных подсвечников он вырезал шесть хрустальных тондо: на первом, как сотник умоляет Христа исцелить его дочь, на втором – Пробатику Писцину, на третьем – Преображение на горе Фавор, на четвертом – Чудо с пятью хлебами и двумя рыбами, на пятом – Изгнание торгующих из храма и на последнем – Воскрешение Лазаря; и все они были на редкость хороши.

Тот же кардинал Фарнезе, пожелав, чтобы ему сделали богатейшую серебряную шкатулку, заказал эту работу флорентийскому ювелиру Манно, о котором речь пойдет в другом месте, поручив Джованни все хрустальные стенки, которые он покрыл историями, и все мраморные вставки, которые он выполнил полурельефом; круглые же фигуры и орнаменты он сделал из серебра с такой тщательностью, что большего и подобного совершенства ни одно произведение никогда еще не достигало. В теле этой шкатулки рукою Джованни с дивным искусством врезаны в овалы следующие истории: Охота Мелеагра на калидонского вепря, Вакханки и Морская битва, а также Битва Геркулеса с амазонками и другие отменнейшие выдумки по законченным рисункам, заказанным им Перино дель Ваге и другим мастерам. Тогда же он вырезал на хрустале Победоносное взятие Голетты, а на другом куске Тунисскую войну. Тому же кардиналу он вырезал опять-таки на хрустале Рождество Христа, Его моление о чаше, как его хватают иудеи, как ведут его к Анне, Ироду и Пилату, как Его бичуют, а затем венчают тернием, как Он несет крест, как Его распинают и поднимают на кресте, а в заключение святейшее и славное Его Воскресение. Все эти произведения были не только прекрасны, но и выполнены с такой быстротой, что все этому дивились. Когда же названному кардиналу деи Медичи Микеланджело сделал рисунок (я забыл упомянуть об этом выше), где коршун выклевывает некоему человеку сердце, Джованни отличнейшим образом вырезал его на хрустале, как и другой рисунок того же Буонарроти, где Фаэтон, не справившись с солнечной колесницей, падает в По и где плачущие сестры превращаются в деревья.

Соревнуясь с Валерио вичентинцем, Джованни сделал портрет мадамы Маргариты Австрийской, дочери императора Карла Пятого, которая вышла замуж за герцога Алессандро деи Медичи, а в то время была придворной дамой герцога Оттавио Фарнезе. За работы, выполненные им для кардинала Фарнезе, он был включен в свиту этого синьора, что приносило ему порядочные деньги, а кроме того, названный синьор полюбил его так, что осыпал его бесчисленными другими милостями, и всякий раз, когда кардинал бывал в Фаэнце, где Джованни построил себе весьма удобный дом, он останавливался у него.

Итак, остановив свой выбор на Фаэнце, дабы обрести успокоение после того, как он много потрудился на этом свете, Джованни остался там навсегда. Когда же у него умерла первая жена, от которой у него не было детей, он взял себе другую, родившую ему двух мальчиков и девочку, и, владея имуществом и другими доходами, приносившими ему больше четырех сотен скудо, он прожил с ними в довольстве до шестидесяти лет, дожив же до этого возраста, он отдал душу Богу в Троицын день 1555 года.

Маттео даль Нассаро, родившийся в Вероне от сапожника Якопо даль Нассаро, занимался смолоду не только рисунком, но и музыкой, в которой сделал выдающиеся успехи, так как его учителями были веронцы Марко Карра и Тромбончино, состоявшие в то время при мантуанском маркизе. В разных работах большую пользу принесли ему два веронца из знатных семейств, с которыми он постоянно общался. Один из них был Никколо Аванци, обрабатывавший в Риме частным образом камеи, корналины и другие камни, которые доставлялись разным государям. Из тех, которые я видел, запомнилось его многофигурное Рождество Христово на ляпис-лазури шириной в три дюйма, проданное герцогине Урбинской как вещь единственная в своем роде. Вторым был Галеаццо Монделла, который не только резал по драгоценным камням, но и отлично рисовал.

И вот, когда от них обоих Маттео уже научился всему тому, что они знали, и когда ему попал в руки отличный кусок зеленой яшмы с красными крапинками, какие бывают на хорошей яшме, он вырезал на ней Снятие со креста с такой тщательностью, что даже приноровил язвы к тем частям яшмы, где были кровавые пятнышки, и это придало работе исключительную ценность и доставило ему большую известность. Яшму эту Маттео продал маркизе Изабелле д'Эсте.

После этого, отправившись во Францию и захватив с собой много своих работ, которые должны были ему пригодиться при дворе короля Франциска I, он был представлен этому государю, который всегда считался с талантами любого рода. Названный король, приобретя многие из его резных камней, приняв его к себе на службу и назначив ему хорошее содержание, полюбил его не только за его искусство резать камни, но и за то, что он отлично играл на лютне и был превосходным музыкантом. И поистине, ни при каких обстоятельствах в душах людей не разгорается с такой силой стремление к достижениям, как при виде того, что достижения эти и ценятся и вознаграждаются синьорами и государями, подобно тому, как всегда поступал сиятельнейший дом Медичи и прежде и ныне больше, чем когда-либо, и как поступал названный поистине великодушный король Франциск.

И вот Маттео, состоя на службе у этого короля, сделал много редкостных вещей не только для его величества, но и почти для всех благороднейших синьоров и баронов этого двора. Не было почти что никого из них, кто не обладал бы его произведениями: тогда очень было принято носить камеи и тому подобные драгоценности на шее или на шляпах. Для названного короля он сделал алтарный образ капеллы его величества, который брали с собой в путешествия и который был весь полон золотых фигур, частью круглых, частью же полурельефных с многочисленными разными драгоценными камнями, рассыпанными по частям тела названных фигур. Равным образом резал он много и по хрусталю; образцы этих работ из серы и гипса можно видеть в разных местах, но в особенности в Вероне, где имеются все планеты, прекраснейшие работы, а также Венера с повернувшимся к ней спиной Купидоном, красивее какого не бывает. На великолепнейшем халцедоне, найденном в реке, Маттео божественно вырезал почти круглую голову Деяниры с львиной шкурой на голове и цвета львиной шерсти, а красную прожилку, которая была на этом камне, Маттео поместил у края львиной головы так ловко, что она казалась изнанкой шкуры, только что содранной. К другому пятну на камне он приноровил волосы, а к белым его частям – лицо и грудь, и все это с чудесным мастерством. Эту голову вместе с другими вещами приобрел названный король Франциск, а оттиск ее принадлежит ученику Маттео ювелиру Дзоппо.

Был Маттео человеком весьма щедрым и широкой души, настолько, что охотнее подарил бы свои работы, чем согласился продать их по слишком низкой цене: так, он сделал однажды одному барону ценную камею, и когда тот собирался уплатить за нее какую-то жалкую сумму, Маттео начал убедительно просить благосклонно принять от него эту камею, а тот, отказываясь от подарка, продолжал предлагать ничтожную сумму. Маттео же разгневался и в его присутствии разрубил камею молотком. Для того же короля он выполнил много картонов с рисунками для ковров, и с этими картонами он по повелению короля должен был ехать во Фландрию и оставаться там, пока ковры ткались из шелка и золота; когда же они были закончены и привезены во Францию, их там признали отменно красивыми. В конце концов Маттео поступил так, как делают почти все, то есть возвратился на родину и привез с собой из тех краев много редкостных вещей, в частности несколько полотен с пейзажами, которые были написаны во Фландрии маслом и гуашью лучшими мастерами и которыми теперь еще в Вероне очень дорожат в память о нем синьоры Луиджи и Джироламо Стоппи. Когда Маттео вернулся в Верону, он устроил себе жилье в гроте, вырытом под скалой, на которой расположен сад братьев во Иисусе; помимо того что в этом месте очень тепло зимой и очень прохладно летом, оттуда открывается великолепнейший вид. Однако Маттео не удалось насладиться так, как ему этого хотелось бы, жильем, которое он создал себе по своему вкусу, так как король Франциск, освобожденный из плена, тотчас же нарядил посланного, наказав ему привезти Маттео обратно во Францию и уплатить ему содержание даже и за то время, которое он провел в Вероне, и, когда тот приехал, он сделал его начальником чеканщиков на Монетном дворе. Поэтому Маттео, женившись во Франции, в этой стране и обосновался, как это угодно было королю, его господину, и тамошняя жена родила ему несколько человек детей, настолько, однако, на него не похожих, что большой радости он от этого не получил.

Маттео был так любезен и приветлив, что всякого, кто попадал во Францию не только из Вероны, с его родины, но и вообще всякого ломбардца, принимал с необыкновенным радушием. Его ближайшим другом в тех краях был веронец Паоло Эмилио, написавший на латинском языке историю Франции. У Маттео было много учеников, и среди них его земляк веронец, брат живописца Доменико Вруша Сорци, два его племянника, переселившиеся во Фландрию, и много других итальянцев и французов, называть которых нет надобности. В конце концов он умер вскоре после кончины короля французского Франциска.

Перейдем теперь к превосходным талантам Валерио вичентинца, о котором и пойдет речь. Он выполнил столько разных работ крупных и мелких, углубленных и рельефных, и с такой легкостью и чистотой, что трудно этому поверить. И если бы природа создала Валерио столь же отменным мастером в рисунке, сколь исключительно превосходным он был в резьбе и старательным и терпеливейшим в работе, почему и пробудил такую сноровку, он намного обогнал бы древних, с которыми он и так сравнялся, но при всем своем умении он пользовался всегда для своих работ либо рисунками других мастеров, либо резьбой древних. Для папы Климента VII Валерио изготовил шкатулку из хрусталя, проявив дивное мастерство, и получил от названного первосвященника за свою работу две тысячи скудо золотом. Валерио вырезал там на хрустале по рисункам других мастеров все страсти Иисуса Христа. Шкатулка эта была затем поднесена папой Климентом королю Франциску в Ницце, когда тот выдавал свою племянницу замуж за герцога Орлеанского, ставшего потом королем Генрихом.

Для того же папы Валерио сделал несколько прекраснейших образов для «поцелуя Мира» и божественное хрустальное распятие, а также штамп для чеканки медалей с портретом папы Климента и прекраснейшими оборотами. Вот почему в его время это искусство незадолго до взятия Рима обогатилось столькими мастерами, что из Милана и других краев их приехало такое количество, что только диву можно было даваться. Валерио сделал медали всех двенадцати императоров с оборотами по древним образцам, но красивее, а также большое число греческих медалей. А из хрусталя он вырезал столько вещей, что ими полны все ювелирные лавки, да и всюду можно видеть его произведения, отлитые в формах, которые изготовляются из гипса, серы и других сплавов, на которых он делал углубленные изображения историй, фигур и голов. Он обладал такой потрясающей сноровкой, что в его ремесле не было еще никого, кто создал бы большее количество произведений, чем он.

Для папы Климента он сделал также много хрустальных сосудов, часть которых он подарил разным государям, часть же их была помещена во Флоренции, в церкви Сан Лоренцо, вместе со многими сосудами, находившимися ранее в доме Медичи и принадлежавшими Великолепному Лоренцо старшему и другим членам этого сиятельнейшего рода. Там они служат для хранения мощей многих святых, пожертвованных названным первосвященником на память о себе названной церкви, и трудно представить большее разнообразие форм, чем в этих сосудах, которые частично были сделаны из сердоликов, агатов, аметистов и ляпис-лазури, частично же из литой массы, из гелиотропов и яшмы, из хрусталя и корналинов так, что по красоте и ценности лучшего и не пожелаешь.

Для папы Павла III он изготовил из хрусталя крест и два подсвечника, вырезав на них историю страстей Иисуса Христа в разных рамках, с бесконечным количеством крупных и мелких камней, перечислять которые было бы слишком долго. Много вещей Валерио находятся и у кардинала Фарнезе, не упускавшего также и вещей, изготовленных упоминавшимся выше Джованни. А к семидесяти восьми годам его глаза и руки все еще создавали поразительные чудеса, и он обучил искусству одну из своих дочерей, работавшую как нельзя лучше.

Валерио так увлекался добыванием древних мраморов и также древних и новых гипсовых отпечатков, а также рисунков и картин редкостных мастеров, что не жалел никаких расходов, и потому дом его в Виченце прямо поражаешься до чего переполнен многочисленными, украшающими его вещами. И по правде, приходится признать, что, когда человек любит свое мастерство, он до самой могилы не найдет себе покоя, что ставится ему в заслугу и за что его хвалят при жизни и за что после смерти он становится бессмертным.

Труды Валерио вознаграждались сторицей, ибо от государей, которым служил, он получил всякие должности и бенефиции, благодаря чему и его наследники могли сохранять почетное положение. Когда же тягости, несомые старостью, положили конец и занятиям искусством, и жизни его, он отдал душу Господу в 1546 году.

В прошедшие времена жил в Парме Мармита, который некоторое время занимался живописью, а затем обратился к резьбе по камню и стал величайшим подражателем древних. Можно видеть множество прекраснейших произведений его руки. Он обучил искусству одного из своих сыновей по имени Лодовико, находившегося продолжительное время в Риме при кардинале Джованни деи Сальвиати, и сделал для этого синьора четыре весьма отменных хрустальных овала с фигурной резьбой, которые были вставлены в прекраснейшую серебряную шкатулку, поднесенную позднее сиятельнейшей госпоже Леоноре Толедской, герцогине флорентийской. Между прочими многочисленными своими вещами он сделал очень красивую камею с головой Сократа и был большим мастером воспроизводить древние медали, что приносило ему немалую выгоду.

Во Флоренции по его стопам пошел Доменико ди Поло, флорентинец, превосходный мастер гемм, ученик Джованни делле Корниоле, о котором говорилось выше. В наши дни Доменико этот божественно нарисовал герцога Алессандро деи Медичи для стального штампа, которым он чеканил прекраснейшие медали с фигурой Флоренции на обороте. Он нарисовал также и герцога Козимо в первый год его избрания правителем Флоренции, на обороте же он поместил знак Козерога, а также выполнил много других мелких работ, о которых упоминать не приходится. Умер он шестидесяти пяти лет.

После смерти Доменико, Валерио, Мармиты и Джованни из Кастель Болоньезе остались многие, значительно их превзошедшие: таков в Венеции феррарец Луиджи Аникини, вещи которого настолько тонки по резьбе и настолько остры по отделке, что кажутся чудом. Но гораздо дальше опередил всех остальных изяществом, добротностью, совершенством и разносторонностью Алессандро Чезари, прозванный Греком, который в камеях и полированных камнях выполнял рельефную и углубленную резьбу в такой прекрасной манере, работая же резцом над углубленными стальными штампами, он с исключительной тщательностью добивался таких тонкостей искусства, что большего и вообразить невозможно. Кто же хочет подивиться его чудесам, пусть взглянет на медаль с портретом словно живого папы Павла III и с Александром Великим на обороте, павшим ниц перед иерусалимским великим жрецом, поразительными фигурами, лучше которых сделать невозможно. Сам Микеланджело Буонарроти, глядя на них в присутствии Джорджо Вазари, сказал, что для искусства настал смертный час, ибо ничего лучшего не увидишь.

Он же сделал очень красивую и редкостную медаль для папы Юлия III в святой 1550 год, с пленниками на обороте, освобождавшимися во времена древних по случаю их юбилеев, а также много других штампов и портретов для римского Монетного двора, где он работал в течение многих лет. Изобразил он Пьерлуиджи Фарнезе, герцога ди Кастро и его сына герцога Оттавио, а для кардинала Фарнезе он сделал его портрет на медали, редкостнейшую вещь, ибо голова там золотая на серебряном поле. Он же сделал углубленной резьбой на корналине для кардинала Фарнезе голову короля Генриха французского несколько крупнее, чем золотой чеканки Юлия, вещь, которая по рисунку, изяществу, добротности и тщательности была одной из лучших новых резных работ, когда-либо виденных. Из его резных работ сохранилось также много камей, среди которых высоким совершенством отличается нагая женщина, выполненная с большим искусством, а также другая камея со львом и еще одна с путтом и много мелких, о которых говорить не приходится. Превзошла же все остальное голова афинянина Фокиона, чудесная камея и лучшая, какую только можно увидеть.

В наше время камеями занимается также и превосходный мастер, миланец Джованантонио деи Росси, который помимо прекрасных рельефных и углубленных работ, выполненных им разной резьбой, сделал для светлейшего герцога Козимо деи Медичи огромнейшую камею, а именно в треть локтя высотой и такой же ширины, где он вырезал два поясных портрета его превосходительства и светлейшей герцогини Леоноры, его супруги, причем оба они держат в руках тондо, на котором фигура Флоренции, а рядом с ними он изобразил с натуры всех их детей: князя Франческо с кардиналом доном Джованни, доном Грациа, доном Арнандо и доном Пьетро вместе с доньей Изабеллой и доньей Лукрецией. Более поразительной и более крупной камеи увидеть невозможно, и, так как она превосходит все другие выполненные им камеи и мелкие работы, упоминать о них я не стану, поскольку их можно и увидеть.

Много работ, достойных этого ремесла, выполнил и Козимо из Треццо, который за редкие свои качества заслужил того, что состоял при великом католическом короле Филиппо Испанском, вознаграждавшем и почитавшем его таланты в углубленной и рельефной резьбе, несравненной в области портрета с натуры, в которой он, как и во всем прочем, имеет бесконечные заслуги.

О миланце Филиппо Негроло, который резцом гравировал на железном оружии листву и фигуры, распространяться не буду, так как его работы по меди, доставившие ему, как мы видим, величайшую славу, явно не имеют отношения к его основному делу.

Миланцами были также резчики Гаспаро и Джироламо Мизурони, прекраснейшие хрустальные вазы и блюдца которых нам приходилось видеть, и, в частности, две чудесные работы такого рода были ими сделаны для герцога Козимо, не говоря о вырезанной из куска гелиотропа вазе удивительных размеров с чудесной резьбой, а также о большой вазе из ляпис-лазури, заслужившей бесконечные похвалы. Тем же занимается в Милане и Якопо из Треццо, и все они поистине придали этому искусству большую красоту и легкость.

Я мог бы перечислить многих, сравнявшихся с древними и их превзошедших в искусстве углубленной резьбы для медалей, голов и оборотов. Так, например, Бенвенуто Челлини, занимаясь ювелирным искусством в Риме при папе Клименте, сделал две медали, где помимо головы папы Климента, так похожего, что он кажется живым, он изобразил на обороте фигуру Мира, связывающую Ярость и сжигающую оружие, а на другой – Моисея, высекающего воду из камня для жаждущего своего народа так, что большего в этом искусстве сделать невозможно; таковы же и монеты, и медали, сделанные им во Флоренции для герцога Алессандро. О кавалере Леоне аретинце, занимавшемся тем же, будет упомянуто в другом месте, а также о произведениях, которые он создал и продолжает создавать.

Римлянин Пьетро Паоло Галеотто также делал и делает при герцоге Козимо медали с его изображением, штампы монет и выполняет наборные работы, подражая приемам превосходнейшего мастера Сальвестро, создавшего в Риме в этой области дивные вещи.

Пасторино из Сиены занимался тем же, изображая головы с натуры, и, можно сказать, изобразил всех на свете: людей знаменитых и доблестных, а также и низких. Он придумал твердый стук для портретов, чтобы их можно было раскрашивать; естественными цветами передавал он тени бород, волос и тела, благодаря чему они казались у него живыми. Однако еще больших похвал заслужил он за работы на стали, из которой он делал превосходные штампы для медалей. Слишком долго было бы рассказывать о тех, кто делает портретные медали из воска, ибо каждый ювелир теперь этим занимается и взялись за это и многие дворяне, как, например, Джованбаттиста Соццини в Сиене, и Россо деи Джуньи во Флоренции, и бесчисленное множество других, о которых сейчас я больше говорить не стану, и, дабы покончить с этим, вернусь к резчикам по стали, каковы болонец Джироламо Фаджуоли, работающий резцом по меди, и во Флоренции Доменико Поджини, который изготовлял и изготовляет из мрамора статуи, подражая в этом, насколько может, самым редкостным и превосходным мастерам, когда-либо создавшим в этой области редкостные вещи.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАРКАНТОНИО БОЛОНЦА И ДРУГИХ

Поскольку нами в теории живописи мало говорилось об эстампах на меди, ибо тогда достаточно было показать способ гравирования по серебру при помощи резца, квадратного в сечении инструмента, со срезанным под углом и очень тонким лезвием, мы, пользуясь настоящим жизнеописанием, скажем о них сейчас ровно столько, сколько нам это покажется достаточным. Так вот, начало гравирования эстампов восходит к флорентинцу Мазо Финигверра, а именно к 1460 годам от года нашего спасения. Действительно, все свои вещи, которые он гравировал по серебру, заполняя узоры чернью, он отпечатывал с глины, заливая узоры расплавленной серой, смешанной с сажей: эта маслянистая смесь имела тот же вид, что и чернь на серебре. Затем он делал отпечатки на влажной бумаге, пользуясь такой краской и нажимая на бумагу круглым, но совершенно ровным валиком так, что узор казался не только напечатанным, но как бы нарисованным пером.

Последователем его был флорентийский золотых дел мастер Баччо Бальдини, который, плохо владея рисунком, все свои работы выполнял по замыслам и рисункам Сандро Боттичелли. А так как об этом способе проведал находившийся в Риме Андреа Мантенья, он и стал гравировать многие свои произведения, как о том говорится в его жизнеописании.

Когда же это изобретение проникло и во Фландрию, некий Мартин, почитавшийся тогда в Антверпене отличнейшим живописцем, многое сделал этим способом и послал в Италию большое количество напечатанных рисунков, которые все были помечены буквами М. С., и в первую очередь пять неразумных дев с потухшими светильниками и пять разумных с зажженными, а также Распятие Христа с предстоящим св. Иоанном и Богоматерью у его ног. Последняя была настолько хорошей гравюрой, что флорентийский миниатюрист Герардо принялся ее копировать также резцом, что ему великолепно и удалось, однако он этим ограничился, так как жил очень недолго.

После этого Мартин выпустил четыре тондо с изображением четырех евангелистов и на двух небольших листах – Иисуса Христа с двенадцатью апостолами и Веронику с шестью святыми того же размера, а также гербы нескольких немецких господ, поддерживаемые обнаженными и одетыми мужчинами и женщинами. Равным образом выпустил он и св. Георгия, разящего змия, Христа перед Пилатом, умывающим руки, и довольно большое Успение Богоматери, на котором изображены все апостолы и которое было одним из лучших листов, когда-либо им награвированных. А еще на одном листе он изобразил св. Антония, терзаемого дьяволами и поддерживаемого в воздухе целой их толпой в самых разнообразных и причудливых формах, какие только можно себе представить. Лист этот настолько понравился юному Микеланджело, что он стал писать его красками.

После этого Мартина такими же гравюрами, но с лучшим рисунком, более осмысленно и с более богатой выдумкой стал заниматься в Антверпене Альбрехт Дюрер, пытаясь подражать природе и приблизиться к итальянской манере, которую он всегда очень высоко ценил. Так, будучи еще совсем юношей, он сделал много вещей, понравившихся не меньше Мартиновых, и гравировал их собственноручно, подписываясь своим именем. В 1503 году он выпустил маленькую Богоматерь, в которой превзошел и Мартина, и самого себя, а затем на многих других листах – великолепных лошадей, нарисованных с натуры по две на каждом листе, а еще на одном листе – блудного сына в образе мужика, стоящего на коленях со сложенными на груди руками и смотрящего в небо, в то время как несколько свиней едят из корыта, и тут же изображены красивые дощатые дома, какие бывают в немецких деревнях. Напечатал он и небольшого св. Себастьяна, привязанного с поднятыми руками, и сидящую Богоматерь с младенцем на руках перед окном, освещающим ее со спины, – для маленькой вещи лучшего себе и представить нельзя.

Выпустил он женщину, одетую по-фламандски, которая едет верхом в сопровождении пешего слуги, а на большой медной доске он вырезал нимфу, уносимую морским чудовищем, в то время как другие нимфы купаются. Достигнув совершенства и вершины этого искусства, он с тончайшим мастерством изобразил на доске того же размера Диану, избивающую палкой нимфу, которая ищет защиты на коленях у сатира. На этом листе Альбрехт решил показать, насколько он владеет обнаженным телом. Однако хотя мастера эти и пользовались большой славой у себя на родине, у нас произведения их ценятся только за мастерство гравюры, и я готов поверить, что Альбрехт, пожалуй, и не сумел бы сделать лучшего, так как, не имея другой возможности, он был вынужден, изображая обнаженное тело, срисовывать своих же учеников, у которых наверняка, как у большинства немцев, были безобразные тела, хотя одетыми люди этих стран и кажутся очень красивыми.

Напечатал он также множество всяких бытовых сцен во фламандском духе на листах с очень маленьким полем тиснения и с изображением крестьян и крестьянок, играющих на волынке, пляшущих, а то и торгующих птицей и прочим добром и на всякие другие лады. Награвировал он также и человека, задремавшего в бане, которого во сне соблазняет Венера, Амур же забавляется тем, что влезает на ходули, дьявол же дувалом, вернее маленькими ручными мехами, надувает спящего через ухо.

Выпустил он также дважды и по-разному изображенного св. Христофора, несущего младенца Христа, причем оба они великолепны и мастерски выполнены в передаче прядей волос и всего остального. Придя к убеждению, после всех этих произведений, насколько медленно он гравирует по меди, а также располагая множеством замыслов, нарисованных по-разному, он стал резать по дереву, так как этот способ представляет тем, кто лучше рисует, больше возможностей показать совершенство своего мастерства. В этой манере он и выпустил в 1510 году два небольших эстампа, на одном из которых – Усекновение главы св. Иоанна Крестителя, а на втором – Поднесение этой главы на блюде пирующему Ироду, на других же листах – св. Христофор, св. папа Сикст и св. Лаврентий.

И вот, убедившись, что резать по дереву гораздо легче, чем по меди, он, продолжая работать по дереву, сделал св. Григория, справляющего мессу в сопровождении диакона и его служки. Наконец, осмелев, он в 1500 году награвировал на листе королевской бумаги часть Страстей Христовых, а именно, предполагая со временем выполнить также и остальное, четыре вещи, как-то: Тайную Вечерю, Ночное моление Христа в Гефсиманском саду, Нисхождение его во ад и вызволение оттуда праотцов и его Воскресение во славе. Вторую же сцену он изобразил также маслом на превосходнейшей маленькой картине, находящейся ныне во Флоренции у синьора Бернардетто деи Медичи.

А если впоследствии и были выпущены гравюры остальных восьми частей, напечатанные с подписью Альбрехта, нам кажется неправдоподобным приписывать их ему, так как вещи эти – плохие и, судя по головам, одеждам и всему приему, на манеру его не похожи, почему и полагают, что они были выполнены другими после его смерти ради барыша, когда можно было уже не считаться с самим мастером и не давать ему этого заказа. А подтверждается это тем, что он в 1511 году сделал в том же размере на двадцати листах все житие Богородицы и настолько хорошо, что лучшего и сделать нельзя в отношении выдумки, построения перспективы и изображения построек, одежд и голов стариков и юношей.

И, в самом деле, если бы этот исключительный человек, столь деятельный и разносторонний, родился в Тоскане, а не во Фландрии, и если бы он имел возможность изучить все, что есть в Риме, так, как изучили это мы, он сделался бы лучшим живописцем всех стран, подобно тому как он был самым исключительным и самым прославленным художником из всех, которыми когда-либо обладали фламандцы.

В том же году, продолжая искать выход для воплощения своих фантазий, он решил создать пятнадцать разных деревянных досок одного размера, чтобы передать страшное видение, записанное на острове Патмосе св. Иоанном Евангелистом в его Откровении. И вот, приступив к работе со всем свойственным ему необузданным воображением, весьма подходящим для такого сюжета, он изобразил все эти небесные и земные явления настолько хорошо, что это было просто чудом, а всех зверей и чудовищ – с таким разнообразием приемов, что это оказалось великим откровением для многих из наших художников, которые впоследствии воспользовались изобилием и богатством его великолепных фантазий и выдумок.

Его же руки можно видеть резанного на дереве обнаженного Христа, который окружен эмблемами страстей и, приложив руки к лицу, оплакивает наши грехи. Вещь эту, как она ни мала, нельзя не похвалить.

Засим, достигнув еще большего умения и еще большей смелости и видя, что произведения его в цене, он сделал несколько листов, поразивших весь мир, а также принялся за резьбу доски эстампа в пол-листа с изображением олицетворенной Меланхолии со всеми инструментами, от которых всякий, кто ими пользуется, становится меланхоликом, и удалась она ему столь отменно, что более тонкой работы резца представить себе невозможно. А на трех маленьких листах он изобразил три Богоматери, друг от друга отличных и исполненных в тончайшей резьбе. Однако было бы слишком долго, если бы я стал перечислять все произведения, вышедшие из рук Альбрехта. Достаточно, если читатель узнает, что, нарисовав тридцать шесть историй для серии Страстей Христовых и вырезав их, он договорился с Маркантонио о совместном выпуске этих листов. И вот, попав в Венецию, произведение это явилось причиной того, что в Италии стали делать удивительные образцы таких эстампов, как об этом будет сказано ниже.

В то время как Франческо Франча в Болонье занимался живописью, из числа многих его учеников выдвинулся, как самый изобретательный из них, некий юноша по имени Маркантонио, который получил прозвище деи Франчи, так как он много лет находился при Франче и очень был им любим. И вот, владея рисунком лучше, чем его учитель, и пользуясь резцом с большой легкостью и изяществом, он обрабатывал чернью пояса и всякие другие серебряные предметы, которые были в то время в большом ходу и которые получались у него исключительно красивыми, так как он был в этом деле поистине неподражаем. А когда у него, как и у многих в свое время, возникло желание постранствовать по свету и кое-что повидать, в частности – приемы других художников, он, с благословения Франчи, отправился в Венецию, где был хорошо принят в среде художников этого города. В то самое время кое-кто из приехавших в Венецию фламандцев привез с собой много листов, гравированных и отпечатанных на дереве и на меди Альбрехтом Дюрером, и Маркантонио увидел их на площади св. Марка. Пораженный манерой этих работ и приемами Альбрехта, он истратил на эти листы почти все деньги, которые он взял с собой из Болоньи, в частности, он купил Страсти Иисуса Христа, резанные на тридцати шести деревянных досках в размере четверти листа, недавно отпечатанные названным Альбрехтом и включавшие все, начиная от грехопадения Адама и изгнания его ангелом из рая и кончая сошествием св. Духа. Сообразив, сколько чести и пользы извлек бы для себя всякий, кто занялся бы в Италии этим искусством, Маркантонио решил отдаться ему возможно более тщательно и ревностно. И вот он стал подделывать эти гравюры Альбрехта, изучая способ ведения черты и общий характер купленных им эстампов, которые настолько славились своей новизной и своей красотой, что каждый стремился их приобрести.

Подделал же он все тридцать листов страстей и жизни Христа, но на меди и грубой резьбой, подобной той резьбе, которой Альбрехт резал по дереву, и подписывал их той монограммой, которой Альбрехт подписывал свои произведения, а именно буквами А. Д. Он добился при этом такого сходства, что листы эти, о которых никто не знал, что их сделал Маркантонио, приписывались Альбрехту и продавались и покупались как его произведения. Когда же об этом написали Альбрехту во Фландрию и послали ему одну из Страстей, подделанных Маркантонио, Альбрехт пришел в такую ярость, что, покинув Фландрию, прибыл в Венецию и, обратившись в Синьорию, подал жалобу на Маркантонио, однако ничего не добился, кроме того, что Маркантонио было запрещено впредь помечать свои вещи именем или вышеприведенной монограммой Альбрехта.

После всего этого Маркантонио, переехав в Рим, полностью отдался рисунку, Альбрехт же, вернувшись во Фландрию, застал там нового соперника, который уже приступил к изготовлению многих тончайших гравюр, соревнуясь в этом с Альбрехтом. Это был Лука из Голландии, который, хотя и не владел рисунком так, как владел им Альбрехт, тем не менее во многом не уступал ему в умении пользоваться резцом. В числе многих больших и красивых листов, им выполненных, первыми в 1509 году появились два тондо, в одном из которых – Несение креста, а в другом – Распятие. Затем он выпустил Самсона, конного Давида и св. Петра-мученика с его убийцами. После чего он напечатал гравированный на меди лист с изображением сидящего Саула и юного Давида, играющего перед ним. А немного времени спустя он, уже значительно созрев, изобразил на огромнейшей, тончайшим образом гравированной, картине Вергилия, подвешенного за окном в корзине, и тут же разные головы и фигуры, настолько удивительные, что Альбрехт, изощрив свой талант в этом соревновании, выпустил несколько листов, превосходнее которых и быть не может. В том числе, желая показать все свое умение, он изобразил вооруженного всадника, олицетворяющего человеческое мужество с такой законченностью, что мы видим блеск на доспехах и на шерсти вороного коня, столь трудно передаваемый в рисунке. Рядом с этим человеком шла Смерть с песчаными часами в руках, а за ним дьявол и тут же мохнатая собака, выполненная с самыми трудными тонкостями, какие только доступны гравюре.

В 1512 году были выпущены шестнадцать маленьких историй Страстей Христовых, им же выполненные на меди так хорошо, что более красивых, нежных, живых и к тому же более объемных фигурок и не увидишь. И опять-таки тот же Лука из Голландии, воодушевленный тем же духом соревнования, вырезал двенадцать подобных же досок, очень красивых, но далеко не столь совершенных по резьбе и по рисунку, а также св. Георгия, утешающего девушку, которая плачет, так как ей суждено быть растерзанной змием, Соломона, поклоняющегося идолам, Крещение Христа, Пирама и Физбу и Ассура с царицей Эсфирь, склонившей перед ним колена.

Со своей стороны, и Альбрехт, не желая уступить Луке ни по количеству, ни по качеству своих произведений, вырезал обнаженную женскую фигуру, сидящую на облаках, а также Умеренность, держащую в руках золотую чашу и узду, на фоне пейзажа, изображенного с мельчайшими подробностями, а затем и св. Евстахия, коленопреклоненного перед оленем с крестом между рогами. Этот лист – просто чудо, но особенно хороши собаки, которые изображены в разных положениях и прекрасней которых и быть не может. А в числе многих путтов, выполненных им в различных манерах для украшения гербов и эмблем, он сделал несколько, держащих щит с черепом в шлеме, увенчанном петухом, перья которого так распущены, что более тонкой работы при помощи резца, казалось бы, выполнить невозможно. И в конце концов он выпустил лист с изображением пишущего св. Иеронима в кардинальском облачении, со спящим львом у его ног. На этом листе Альбрехт изобразил комнату с застекленными окнами, освещаемую солнцем, лучи которого падают как раз в то место, где пишет святой, так живо, что это поистине чудо, и тут же книги, часы, рукописи и всякие другие предметы, как нельзя лучше подходящие для такого рода занятий. Вскоре после чего, а это было чуть ли не последним его произведением, он в 1523 году изобразил в маленьком размере Христа с двенадцатью апостолами. Можно также видеть многие его эстампы с портретными головами, как-то: Эразма Роттердамского, имперского курфюрста, кардинала Альбрехта Бранденбургского, а также и собственный его портрет. Однако, сколько бы он ни гравировал, он никогда не бросал живописи, но продолжал писать на дереве и на холсте и создавал всякие иные живописные произведения, все без исключения – выдающиеся. Мало того, он оставил после себя много писаний, касающихся гравюры, живописи, перспективы и архитектуры.

Вернемся, однако, к гравированным эстампам. Творения Дюрера послужили для Луки из Голландии толчком к тому, что он по мере сил стал следовать по его стопам и, после упомянутых выше вещей, вырезал на меди четыре истории из деяний Иосифа, четырех евангелистов, трех ангелов, явившихся Аврааму в долине Мамврийской, Купание Сусанны, молящегося Давида, Мардохея, торжествующего на коне, Лота, опьяненного дочерьми, сотворение Адама и Евы, которым Бог запрещает вкушать от плода на дереве, указывая на него, Каина, убивающего своего брата Авеля. Все эти листы были выпущены в 1529 году.

Но больше всего известности и славы доставил Луке большой лист с изображением Распятия Иисуса Христа и другой, где Пилат на него указует, говоря: «Се человек». Эти листы, большие и многофигурные, ценятся очень высоко, равно как и Обращение св. Павла, где его, ослепшего, ведут в Дамаск. Произведения эти достаточно говорят о том, что Лука может быть причислен к тем, кто превосходно владел резцом.

Композиции историй Луки очень выразительны и выполнены с такой ясностью и до такой степени лишены всякой путаницы, что и в самом деле кажется, что изображаемые им события и не могли произойти иначе. К тому же в композициях этих в большей степени соблюдены законы искусства, чем у Альбрехта. Мало того, по ним видно, что, гравируя свои произведения, он проявлял большую сообразительность, тщательно все обдумывал, ибо у него все постепенно удаляющиеся предметы изображены все с меньшим нажимом резца, теряясь вдали, так же как они и в природе постепенно теряются для глаза, смотрящего на них издали. Принимая это во внимание, он и изображал их дымчатыми и настолько нежными, что и в цвете этого иначе не изобразишь. Эти его наблюдения открыли глаза многим живописцам.

Им же были выпущены и многие небольшие эстампы, как-то: разные Мадонны, двенадцать апостолов с Христом, многие святые мужи и жены, шлемы и т. п. Очень хорош мужик, который дает вырвать себе зуб и испытывает от этого такую боль, что не замечает, как в это время женщина опустошает его кошелек. Все эти произведения Альбрехта и Луки послужили толчком к тому, что после них многие другие фламандские и немецкие художники стали печатать подобные же превосходные гравюры.

Пора нам, однако, вернуться к Маркантонио. По приезде в Рим он вырезал на меди великолепнейшую гравюру по рисунку Рафаэля Урбинского, изображавшую самоубийство римлянки Лукреции и выполненную настолько умело и в такой прекрасной манере, что некоторые его друзья тотчас же отнесли ее Рафаэлю, который решил выпустить в печать некоторые рисунки своих произведений, и в первую очередь прежний свой рисунок с изображением Суда Париса, на котором ему захотелось нарисовать также и колесницу солнца, и нимф, обитающих в рощах, в источниках и реках, и всякие сосуды, кормила и прочие красивые выдумки. И вот, после того как это было решено, Маркантонио так награвировал рисунки Рафаэля, что весь Рим был этим ошеломлен. Вслед за этими листами было им гравировано Избиение младенцев с великолепными обнаженными фигурами женщин, мужчин и детей, вещь совершенно исключительная, и далее: Нептун, обрамленный маленькими историями с похождениями Энея, великолепнейшее Похищение Елены, также нарисованное Рафаэлем, и еще другой лист, на котором мы видим смерть св. Фелицитаты в кипящем масле и обезглавливание ее сыновей. Работы эти принесли Маркантонио такую известность, что гравюры его ценились за их хороший рисунок гораздо выше, чем фламандские, и купцы отлично на них наживались.

Рафаэль долгие годы держал при себе для растирания красок некоего подмастерью по прозванию Бавьера. А так как этот человек кое-что умел делать, Рафаэль распорядился, чтобы Маркантонио гравировал, а Бавьера занимался печатанием, и чтобы таким образом можно было напечатать все его истории, продавая их любому желающему как оптом, так и в розницу. Взявшись таким образом за дело, они напечатали бесчисленное множество вещей, которые им принесли величайшую прибыль. Подписаны же были листы нижеследующими монограммами: вместо полного имени Рафаэля Санцио из Урбино – RS, вместо имени Маркантонио – MF. Произведения же эти следующие: Венера, обнимающая Амура, по рисунку Рафаэля, и история, в которой изображен Бог Отец, благословляющий семя Авраама, а также служанка с двумя детьми. После чего были вырезаны все тондо, которые были выполнены Рафаэлем в покоях папского дворца, а именно – Познание природы, Каллиопа с лирой в руках, Провидение и Правосудие, далее – маленький рисунок истории, написанной Рафаэлем в той же комнате и изображающей Парнас с Аполлоном, музами и поэтами, а также Эней с Анхизом на спине в пылающей Трое – рисунок, сделанный Рафаэлем для маленькой картины.

Вслед за этим была напечатана Галатея того же Рафаэля, изображенная на колеснице, влекомой по морю дельфинами, с тритонами, похищающими нимфу. По окончании всего этого Маркантонио также по рисункам Рафаэля и тоже на меди вырезал много отдельных фигур, как-то: Аполлона с лирой в руках, фигуру Мира, которой Амур подносит масличную ветвь, три богословских добродетели и три нравственных, а также в том же размере – Иисуса Христа с двенадцатью апостолами и на полулисте Мадонну, которую Рафаэль написал на алтарном образе в Арачели, и ту, которая была отправлена в Неаполь в церковь Сан Доменико и на которой кроме Богоматери изображены св. Иероним и Архангел Рафаил с Товием, а на маленьком листе сидящую в кресле Мадонну, которая обнимает полуобнаженного младенца Христа, не говоря о многих других Мадоннах, срисованных с картин, которые были написаны Рафаэлем для разных лиц.

После чего он вырезал младенца Иоанна Крестителя, сидящего в пустыне, и далее – алтарный образ, написанный Рафаэлем для церкви Сан Джованни ин Монте и изображающий св. Цецилию с другими святыми, лист, считавшийся исключительно прекрасным. А так как Рафаэль выполнил для папской капеллы все картины для ков ров, впоследствии выгнанных шелком и золотом и изображавших истории из деяний св. Петра, св. Павла и св. Стефана, Маркантонио награвировал из всех этих историй Проповедь св. Павла, Избиение камнями св. Стефана и Исцеление слепого. Эстампы эти были так хороши, благодаря замыслам Рафаэля, а также живости рисунка и тщательности резьбы Маркантонио, что лучшего увидеть было невозможно.

А потом он вырезал прекраснейшее Снятие со креста по композиции Рафаэля и с удивительной фигурой лишившейся чувств Богоматери и несколько позже великолепный эстамп с образа Рафаэля, попавшего в Палермо и изображающего Несение креста, а также большой и прекраснейший эстамп с рисунка Рафаэля, на котором был изображен Христос, парящий в воздухе, а на земле – коленопреклоненные Богоматерь, св. Иоанн Креститель и св. Екатерина и предстоящий св. апостол Павел. Эта доска погибла, как и другие, почти совсем стертые от долгого употребления и увезенные немцами и другими войсками во время разграбления Рима.

Тот же Маркантонио вырезал в профиль портрет папы Климента VII, бритого, как на медалях, а после него императора Карла V в молодости, а затем его же в более зрелом возрасте; равным образом и Фердинанда, короля римлян, унаследовавшего империю от упомянутого выше Карла V. В Риме же он сделал с натуры портрет знаменитейшего поэта мессера Пьетро Аретино, самый лучший из всех портретов Маркантонио, и немногим позднее – двенадцать древнеримских императоров в медалях. Некоторые из этих листов Рафаэль послал во Фландрию Альбрехту Дюреру, который очень похвалил Маркантонио и взамен послал Рафаэлю кроме многих других листов также и свой собственный портрет, который был признан прекрасным во всех отношениях.

И вот, по мере того как слава Маркантонио все возрастала, а самое производство эстампов приобретало более высокую оценку и более широкое признание, многие стали договариваться с ним о том, чтобы у него этому научиться. Но особенно, в числе прочих, преуспели в этом деле Марко из Равенны, подписывавший свои листы монограммой Рафаэля – RS, и Агостино Венецианец, помечавший свои произведения монограммой – AV. Оба они воспроизвели в своих эстампах много рисунков Рафаэля, как-то: Богородицу перед распростертым телом Иисуса Христа, у ног которого находятся Иоанн, Магдалина, Никодим и остальные Марии, и они же награвировали другой лист больших размеров с изображением Богоматери, распростертые руки которой и взоры, воздетые к небу, выражают безутешное ее горе, и Христа, лежащего и мертвого, как на первом эстампе. После этого Агостино напечатал Рождество Христово в хижине, вокруг которой толпятся пастухи и над которой парят ангелы и фигура Бога Отца, а кроме того, он выпустил множество всяких ваз, как античных, так и современных, и в том числе сосуд для благовоний в виде двух женщин, несущих на голове вазу со сквозным узором. Вырезал он также лист с изображением человека с волчьей головой, который подходит к другому, спящему на ложе, с намерением его убить, и далее Александра с Роксаной, которой он подносит царский венец в то время, как кругом порхают амуры: одни ее причесывают, а иные играют с оружием Александра. Оба они вырезали на очень большом листе Тайную Вечерю с двенадцатью апостолами, а также Благовещение – и то и другое по рисункам Рафаэля, а затем две истории бракосочетания Психеи, незадолго до того написанные Рафаэлем. В конце концов, упомянутые выше Агостино и Марко между собой вырезали и напечатали почти все, что было когда-либо нарисовано или написано Рафаэлем, а также многое из того, что было написано Джулио Романо, затем было ими воспроизведено. А так как из всех произведений Рафаэля не осталось почти ни одного, которое не было бы напечатано, они под конец вырезали истории, написанные Джулио в Лоджиях по рисункам Рафаэля. До сих пор встречаются некоторые из первых листов, помеченные монограммой MR, т. е. Марко Равенский, или монограммой AV, т. е. Агостино Венецианец, перегравированные поверх другими. Таковы: Сотворение мира; Сотворение животных, Жертвоприношение Каина и Авеля и смерть Авеля; Жертвоприношение Авраама; Ноев ковчег и Потоп; Выход животных из ковчега; Переход через Чермное море; Передача Моисею скрижалей Завета на горе Синай; Манна; Давид, убивающий Голиафа, в свое время награвированный Маркантонио; Соломон, сооружающий храм; Суд Соломона над женщинами; Посещение царицы Савской; из Нового Завета – Рождество, Воскресение, Сошествие Св. Духа. И все это было напечатано при жизни Рафаэля, а так как после его смерти Марко и Агостино разошлись, Агостино попал на службу к флорентийскому скульптору Баччо Бандинелли, заставившему его вырезать анатомический рисунок, который Баччо сделал с высушенных трупов и костей мертвецов, а затем его же Клеопатру, причем оба листа были признаны очень хорошими, после чего, набравшись смелости, Баччо нарисовал и отдал в гравировку большой лист (один из самых больших когда-либо до того гравировавшихся), полный одетых женщин и обнаженных мужских фигур, которые, по приказу Ирода, убивают невинных младенцев.

Маркантонио между тем продолжал гравировать и сделал на нескольких листах двенадцать апостолов, небольших по размеру и в различных манерах, а также много святых мужей и жен, и все это на пользу бедным живописцам, не очень-то хорошо владеющим рисунком. Вырезал он также обнаженного юношу, у ног которого находится лев и который пытается установить стяг, раздуваемый противным ветром, а также другого обнаженного юношу, несущего на спине базу, и, наконец, св. Иеронима, который, размышляя о смерти, вложил свой перст во впадину черепа, находящегося у него в руках, и это – по замыслу и рисунку Рафаэля. А потом он выпустил фигуру Правосудия, скопированную им с ковров папской капеллы, и далее – Аврору, которую везут две лошади, взнуздываемые Орами, трех Граций по античному образцу и Богоматерь, восходящую по ступеням храма.

После появления всех этих эстампов Джулио Романе, который при жизни своего учителя Рафаэля ни разу из скромности не пожелал напечатать ни одного из своих произведений, теперь, после его смерти, дал Маркантонио вырезать на большом листе два великолепнейших конских сражения, а также все истории Венеры, Аполлона и Гиацинта, которые были им написаны в бане на вилле мессера Бальдассаре Турини из Пеши, равно как и четыре истории из жития Магдалины и четыре евангелиста со свода капеллы Св. Троицы, где они были написаны для некоей блудницы, хотя капелла эта ныне и принадлежит мессеру Аньоло Массими. Им же был изображен и напечатан прекраснейший античный саркофаг из Майано, который находится ныне во дворике при соборе Св. Петра и на котором изваяна львиная охота, а после этого – одна из античных мраморных историй, находящихся в пролете арки Константина; и, наконец, – много историй, нарисованных в свое время Рафаэлем для коридора и Лоджий дворца и впоследствии перегравированных Томмазо Барлакки, вместе с историями на коврах, нарисованных Рафаэлем для Сикстинской капеллы.

После этого Джулио Романо поручил Маркантонио вырезать по его рисункам на двадцати листах все возможные способы, положения и позы, в каких развратные мужчины спят с женщинами, и, что хуже всего, мессер Пьетро Аретино написал для каждого способа неприличный сонет, так что я уж и не знаю, что было противнее: вид ли рисунков Джулио для глаза или слова Аретино для слуха. Произведение это было строго осуждено папой Климентом, и если бы, когда оно было опубликовано, Джулио уже не уехал в Мантую, он заслужил бы суровое наказание от разгневанного папы. А так как некоторые из этих рисунков были найдены в местах, где это меньше всего можно было ожидать, они не только были запрещены, но и сам Маркантонио был схвачен и заключен в тюрьму, и плохо бы ему пришлось, если бы кардинал Медичи и Баччо Бандинелли, находившиеся в Риме на службе у папы, его не выручили. Да и в самом деле не следовало бы, как это, однако, часто делается, злоупотреблять божьим даром на позор всему миру в делах омерзительных во всех отношениях. Выйдя из тюрьмы, Маркантонио закончил для Баччо Бандинелли уже начатый им большой лист, полный обнаженных фигур, которые поджаривают лежащего на решетке св. Лаврентия. Лист этот был тогда же признан поистине прекрасным, да и гравирован он с мастерством необычайным. А Бандинелли, в то время как Маркантонио резал лист, пожаловался папе, но понапрасну, что Маркантонио делает много ошибок. И получил Бандинелли в благодарность именно ту награду, которую он заслужил своим неблагородством. Закончив лист, Маркантонио, прежде чем Баччо об этом узнал, но будучи сам обо всем осведомлен, отправился к папе, который весьма ценил успехи в области рисунка, и показал ему оригинал, нарисованный Бандинелли, а затем – только что отпечатанный лист, после чего папа убедился в том, что Маркантонио весьма рассудительно не только не допустил никаких ошибок, но и исправил многие и притом весьма существенные ошибки, допущенные Бандинелли, и что он обнаружил гораздо больше знаний и уменья в гравюре, чем Баччо в рисунке. И папа очень его похвалил и после этого всегда охотно видел его при себе и, как полагается, почтил его своими благодеяниями. Однако, когда случилось разграбление Рима, Маркантонио стал чуть ли не нищим, так как он не только потерял все свое имущество, но, желая вырваться из рук испанцев, был вынужден заплатить хороший выкуп. Сделав это, он покинул Рим и никогда больше туда не возвращался, да и не так много можно увидеть вещей, выполненных им с тех пор. Многим обязано наше искусство Маркантонио за то, что он в Италии положил начало эстампу на потребу и на пользу искусству и в помощь всем его мастерам, почему многие и создали после него произведения, о которых будет сказано ниже.

Так, Агостино Венецианец, о котором уж говорилось выше, переехал после описанных нами событий во Флоренцию, намереваясь вступить в содружество с Андреа дель Сарто, считавшимся после Рафаэля одним из лучших живописцев Италии. И вот Андреа, уступив его уговорам, согласился печатать свои произведения и нарисовал усопшего Христа, поддерживаемого тремя ангелами. Но так как Андреа это не удалось в точности так, как он это задумал, он с тех пор больше никогда не соглашался что-либо напечатать из своих произведений. Правда, после его смерти кем-то были выпущены гравюры с Посещением св. Елизаветы и Крещением народов св. Иоанном, заимствованные из одноцветных историй, которые Андреа написал во Флоренции в помещении Сообщества делло Скальцо.

Равным образом и Марко из Равенны помимо вышеупомянутых вещей, выполненных им совместно с Агостино, сделал и единолично много хороших и похвальных гравюр, помеченных уже упоминавшейся его монограммой.

После них было еще много превосходнейших гравюр, так что каждая провинция могла наслаждаться, глядя на почтенные работы отмеченных мастеров. Среди них оказался один, которому хватило смелости печатать с деревянных досок листы, на которых светотени казались написанными кистью, дело хитрое и трудное. А был это не кто иной, как Уго да Карпи, хотя и посредственный живописец, однако в других областях человек острейшего ума на всякие выдумки. Как уже говорилось в тридцатой главе теоретического введения, он же и оказался первым, кто попробовал и кому посчастливилось это сделать при помощи двух досок, одна из которых подобно медной служила ему для определения границ теней, а другая – для передачи тона краски, причем резцом углублялось все, кроме светов, которые на бумаге оставались белыми, так что после непечатания они казались высветленными при помощи белил. В этой манере Уго отпечатал лист с рисунка Рафаэля, выполненного светотенью и изображавшего сидящую Сивиллу и одетого отрока, который светит ей факелом. После того как это ему удалось, Уго, расхрабрившись, попытался печатать листы при помощи трех деревянных досок и в тритона: первая доска давала тень, вторая, с более нежным оттенком, – полутон, третья, с более глубокими вырезами, давала светлый тон фона и белые света бумаги. Этот способ также ему удался, и он отпечатал лист, на котором Эней выносит на своей спине Анхиза из пылающей Трои. А затем он сделал Снятие со креста и историю Симона Мага, в свое время представленную Рафаэлем на коврах в упоминавшейся уже капелле. Бегство филистимлян по рисунку Рафаэля, предназначавшемуся для росписей папских Лоджий, а после многих других вещей, также выполненных светотенью, он тем же способом изобразил Венеру со многими резвящимися амурами. А так как он, как уже говорилось, был живописцем, не умолчу я и о том, что написал он маслом, не пользуясь кистью, а только пальцами и частично всякими другими диковинными своими инструментами, алтарный образ на дереве, находящийся в Риме над алтарем Святого Лика. Однажды утром, слушая обедню перед этим алтарем вместе с Микеланджело и увидев надпись, говорившую, что образ написан Уго да Карпи без применения кисти, я, рассмеявшись, указал на эту надпись Микеланджело, который, тоже рассмеявшись, отвечал мне: «Было бы лучше, если бы он все-таки воспользовался кистью и написал все это в лучшей манере».

Итак, благодаря изобретенному Уго способу печатанья гравюр с двух разных деревянных досок для изображения светотени, многие другие, следуя по его стопам, стали выпускать множество превосходнейших листов. Так, уже после него, сиенский живописец Бальдассаре Перуцци напечатал подобным же светотеневым способом великолепнейший лист с изображением Геркулеса, который гонит фигуру Алчности, нагруженную золотыми и серебряными сосудами, с горы Парнаса, где собрались Музы в разнообразных и красивых позах. Франческо же Пармиджано вырезал на развернутом королевском листе Диогена – эстамп, по красоте своей превосходивший любой, когда-либо исполненный Уго. Показав этот способ печатания эстампов с трех досок Антонио из Тренто, тот же Пармиджано заставил его выполнить на большом листе светотенью Усекновение главы св. Петра и главы св. Павла, а затем на другом листе, но только с двух досок, – Тибуртинскую Сивиллу, показывающую императору Октавиану новорожденного Христа на лоне Богоматери, а также сидящую обнаженную мужскую фигуру с красивым поворотом в плечах, равно как и возлежащую Богоматерь в овале, не говоря о многих других листах, которые были напечатаны не им самим, а после его смерти гравером Джоанниколо из Виченцы. Однако самые красивые листы после смерти означенного Пармиджано были выполнены сиенцем Доменико Беккафуми, как о том будет подробно сказано в жизнеописании этого самого Доменико.

Не менее, впрочем, похвальным было изобретение более легкого, хотя и менее отчетливого, чем резцом, способа гравирования эстампов, а именно при помощи травления, когда прежде всего медную доску покрывают воском, лаком или масляной краской, а затем по ней рисуют остроконечным инструментом, процарапывающим воск, лак или краску. И действительно, если после этого залить доску крепкой жидкостью, выедающей медь и образующей на ней углубления, можно приступить к печатанию с такой доски. Этим способом Франческо Пармиджано выполнил множество небольших, но очень изящных вещей, как-то: Рождество Христово, Плач Марий над телом, один из ковров папской капеллы, вытканный по рисункам Рафаэля, и многие другие.

После этих мастеров вичентинский живописец Баттиста совместно с веронцем Баттистой дель Моро сделал пятьдесят гравюр с разнообразными и красивыми пейзажами, а во Фландрии Иероним Кок изобразил семь свободных искусств, в Риме же венецианец фра Бастиано воспроизвел Посещение, написанное для церкви Санта Мариа делла Паче, а также Посещение, написанное Франческо Сальвиати в Мизерикордии к празднику Усекновения главы, не говоря о многих других гравюрах, выполненных в Венеции как живописцем Баттистой Франко, так и многими другими мастерами.

Вернемся, однако, к простым гравюрам на меди. После того как Маркантонио уже выполнил все то, что было перечислено нами выше, Россо приехал в Рим, и Бавьера убедил его доверить печати некоторые из его произведений. Тогда Россо обратился к веронцу Джан Якопо дель Каральо, у которого была превосходнейшая рука и который всячески пытался подражать Маркантонио, и поручил ему вырезать нарисованную им анатомическую фигуру с высушенного трупа, держащую в руках череп и сидящую на земле рядом с поющим лебедем. Лист этот удался настолько, что Россо после этого заказал на листах должных размеров гравюры с нескольких своих рисунков, изображавших подвиги Геркулеса, а именно: Поражение Гидры, Бой с Цербером, Убиение Кака, Укрощение быка, которому Геркулес переламывает рога, Бой кентавров и, наконец, кентавра Несса, уносящего Деяниру. Листы эти получились настолько красивыми и настолько отменной резьбы, что тот же Якопо, опять-таки по рисункам Россо, выполнил историю сорок, которые были обращены в ворон за то, что они вздумали соперничать с Музами, состязаясь с ними в пении.

Когда же после этого Бавьера заказал Россо нарисовать для одной книги двадцать богов в нишах, каждого го своими атрибутами, Якопо Каральо вырезал их в изящной манере, а вскоре – и их превращения, к которым, однако, Россо, поссорившись с Бавьерой, дал только два рисунка, десять же других Бавьера заказал Перино дель Вага. Два рисунка Россо изображали Похищение Прозерпины и Филиру, ласкающую Сатурна, превратившегося в коня. Все рисунки были награвированы Каральо с таким мастерством, что они всегда очень высоко ценились. Засим Каральо начал резать для Россо Похищение сабинянок, из которого получилась бы вещь исключительная; однако он не смог ее закончить, так как началось разграбление Рима, Россо уехал, и все эстампы пропали. Правда, эта вещь впоследствии и попала в руки печатников, однако она оказалась плохой, так как гравирована она была кем-то ничего в этом деле не смыслящим и все ради денег.

Потом Каральо вырезал для Франческо Пармиджано гравюру с изображением Обручения Богоматери и другие вещи по его же рисункам, а для Тициана Вечеллио – великолепнейший лист с Рождеством, которое в свое время и было написано Тицианом. Создав множество гравюр на меди, этот Джакомо Каральо, как человек пытливый, занялся резанием камней и кристаллов. Отличившись в этом не меньше, чем в гравировании эстампов, он впоследствии, состоя при польском короле, гравированием по меди для печати, как делом низменным, уже больше не занимался, но увлекся драгоценными камнями, их резьбой, а также архитектурой. И вот, получая щедрые награды от этого великодушного короля, он накопил много денег и пересылал их в Пармскую область, чтобы под старость в тиши насладиться родиной, друзьями, учениками и плодами многолетних своих трудов.

После них в медной гравюре отличался Ламберто Суаве, резцу которого принадлежит, как мы видим, тринадцать листов с изображениями Христа и двенадцати апостолов, выполненные в отношении резьбы с тонким совершенством, и, будь его рисунок столь же основательным, сколько им во всем остальном проявлено труда, старания и уменья, он оказался бы мастером удивительным во всех отношениях, как это ясно видно по небольшому листу с изображением пишущего св. Павла, а также по Воскрешению Лазаря на другом листе большого размера, на котором отменно великолепны виды, в особенности отверстие в скале той пещеры, где похоронен Лазарь, и свет, освещающий некоторые фигуры со спины, ибо передан он с прекрасной и смелой выдумкой.

Высокое качество в работах такого рода обнаружил в равной мере также и Джованбаттиста Мантуанец, ученик Джулио Романо, между прочим, в Богоматери, изображенной с лунным серпом под ногами и с младенцем на руках, в нескольких очень красивых мужских головах в античных шлемах и в двух листах, на одном из которых изображен пеший знаменосец, а на другом – конный, и, равным образом, еще в одном листе, в котором много хорошего и на котором вооруженный Марс сидит на ложе, в то время как Венера любуется Купидоном, которого она кормит грудью. Весьма смело задуманы также два больших листа, где пожар Трои изображен с большой выдумкой, отличным рисунком и исключительным блеском. Эти и многие другие выполненные им листы помечены литерами: I. В. М.

Нисколько не менее отменным любого из упомянутых выше мастеров был Энеа Вико из Пармы, который, как мы видим, вырезал на меди Похищение Елены Россо, а также по его же рисунку еще один лист с изображением Вулкана и толпы Амуров, кующих стрелы в его кузнице при участии Циклопов, лист – поистине великолепный. Он воспроизвел на другом листе Леду Микеланджело, вырезал Благовещение по рисунку Тициана, а кроме того, историю Юдифи, написанную Микеланджело в Сикстинской капелле, портрет герцога Козимо деи Медичи в молодости и в полном вооружении по рисунку Бандинелли, портрет самого Бандинелли и, наконец, единоборство Купидона и Аполлона в присутствии всех богов. Вообще, если бы Энеа попал к Бандинелли и получил от него признание за свои труды, он вырезал бы для него еще много других превосходнейших листов. Засим отличнейший живописец Франческо, питомец кардинала Сальвиати, находясь во Флоренции и пользуясь щедростями герцога Козимо, заказал Энеа тот самый большой лист с изображением обращения св. Павла и множества всяких коней и солдат, который получил величайшее признание и доставил Энеа широкую известность. После этого последний сделал портрет синьора Джованни деи Медичи, отца герцога Козимо, в раме, полной всяких фигур. Равным образом вырезал он и портрет императора Карла V в раме, полной фигур побед и соответствующих трофеев, за что он заслужил награду от его величества и хвалу от каждого зрителя. А на другом, отлично выполненном им листе он изобразил победу его величества, одержанную им на Альбио, для Дони же он вырезал в форме медалей в очень красивых обрамлениях несколько головных портретов, а именно: Генриха, короля Франции, кардинала Бембо, мессера Лодовико Ариосто, синьоры Лауры Террачины, мессера Чиприано Морозино и, наконец, самого Дони.

А для редчайшего миниатюрного дона Джулио Кловио он сделал св. Георгия, верхом на коне, поражающего змия, на листе, в котором он показал себя с наилучшей стороны, хотя это и была, можно сказать, одна из первых его гравюр.

Наконец, обладая талантом ко всему возвышенному и желая перейти к начинаниям более значительным и более похвальным, он предался изучению античности, в особенности же античных медалей, о которых он выпустил в печать немало книг с доподлинными изображениями многих императоров и их жен, сопровождаемыми надписями и разного вида оборотами, могущими сообщить каждому любителю необходимые познания и разъяснения в области истории. Этим он заслужил и заслуживает величайшего признания, и всякий, кто порицал его за его сочинения о медалях, был не прав, ибо, если принять во внимание затраченный им труд и то, насколько книги эти полезны и красивы, нельзя не извинить, если он кое в чем несущественном иногда и ошибался, да и ошибки эти, проистекавшие не иначе как от плохой осведомленности, от излишней доверчивости или от инакомыслия, так или иначе обоснованного, и в самом деле достойны извинения, тем более что такого рода ошибки допускали и Аристотель, и Плиний, и многие другие.

Нарисовал Энеа также ко всеобщему удовлетворению и на пользу всем костюмы разных народностей, а именно то, как принято было одеваться в Италии, во Франции, в Испании, в Португалии, в Англии, во Фландрии и других частях света, причем как у мужчин, так и у женщин, как у крестьян, так и у горожан, и вещь эта получилась талантливая, красивая и смелая. Выполнил он также очень красивое родословное древо всех императоров. И, наконец, он ныне, после стольких трудов и работ, отдыхает под сенью Альфонса II, герцога Феррарского, для которого он сделал геральдическое древо всех маркизов и герцогов дома Эсте. Ради всего этого и многого другого, что было им создано и что он продолжает создавать, мне и захотелось достойно помянуть о нем в числе стольких выдающихся мастеров.

Над гравюрой на меди работали и многие другие, которые хотя и не достигли такого же совершенства, однако немало потрудились на пользу человечества, выпустили в свет много историй и иных произведений лучших мастеров, дали возможность увидеть различные замыслы и манеры живописцев тем, кто не может побывать в местах, где находятся главнейшие их творения, и познакомили заальпийских жителей со многими вещами, им дотоле неизвестными. Правда, хотя многие листы и пострадали от нерадения печатников, все же в некоторых гравюрах, не говоря уже об упоминавшихся, можно обнаружить кое-что и хорошее, как, например, в большом рисунке со Страшного суда Микеланджело, написанного на стене папской капеллы, гравированного Джорджо Мантуанцем, или в Распятии св. Петра и Обращении св. Павла, написанных в капелле Паолина в Риме и гравированных Джованбаттистой Кавальери, который по рисункам других мастеров впоследствии вырезал на меди и напечатал такие вещи, как св. Иоанн Креститель в пустыне, как Снятие со креста, которое Даниелло Риччарелли из Вольтерры написал в капелле церкви Тринита в Риме, как Богоматерь в окружении ангелов и как множество других.

Позднее и другие гравировали многое, заимствованное у Микеланджело, по требованию Антонио Ланферри, который для этой работы содержал нанятых им печатников, выпустивших в свое время книги с изображением всякого рода рыб, а затем и гравюры по рисункам Микеланджело, сделанным им для маркизы Пескара, а именно: Фаэтона, Тития, Ганимеда, Стрелков, Вакханалию, Сон, Оплакивание и Распятие, а также четыре пророка из капеллы и другие истории и рисунки, награвированные и напечатанные настолько плохо, что я почту за благо не называть имена этих граверов и печатников.

Однако о вышеупомянутых Антонио Ланферри и Томмазо Барлакки я не могу умалчивать, поскольку и они, а также и другие содержали множество молодых людей для гравирования эстампов с подлинных рисунков стольких мастеров, что лучше, во избежание длиннот, их и не перечислять, тем более что в этой манере были выпущены помимо всего прочего всякие гротески, античные храмы, карнизы, базы, капители и тому подобное, снабженное всеми необходимыми размерами. И вот, видя, насколько все это постепенно свелось к наихудшей манере исполнения, болонский архитектор Себастьян Серлио, болея об этом, вырезал на дереве и на меди две книги об архитектуре, в которых, между прочим, имеются тридцать рустованных и двадцать гладких порталов и которые посвящены Генриху, королю Франции. Равным образом и Антонио Аббако выпустил в свет в прекрасной манере все древности и достопримечательности Рима с соответствующими размерами в тонкой и отличной гравировке, выполненной… (Здесь и в дальнейшем пропуск означает аналогичное отсутствие текста в ранее вышедших изданиях. – Прим. ред.) из Перуджи. Не меньше в этой области проработал и архитектор Якопо Бароцци из Виньолы, который в гравированной на меди книге выпустил наставление о том, как при помощи предложенного им легкого правила можно увеличивать и уменьшать в соответствии с расстановкой пять архитектурных ордеров. Произведение это принесло величайшую пользу искусству, за что мы и должны быть ему обязаны, равно как и Жану Кузену из Парижа за его гравюры и писания об архитектуре.

В Риме же, кроме вышеуказанных граверов, лотарингец Николо Беатричо столько положил труда на эти резцовые гравюры, что создал много похвальных листов, как, например, напечатанные с медных досок два фрагмента саркофагов с конными сражениями и другие листы, полные всяких отлично сделанных зверей, не говоря об истории воскрешенной Иисусом Христом дочери вдовы, лихо сделанной по рисунку брешанского живописца Джироламо Мошано. Он же вырезал Благовещение по рисунку Микеланджело и выпустил в печать мозаичный корабль, сделанный Джотто в портике св. Петра.

Равным образом и из Венеции пришло к нам множество прекраснейших листов, гравированных как на дереве, так и на меди: с Тициана на дереве – Рождество Христово, св. Иероним и св. Франциск, а на меди – Тантал, Адонис и много других листов, вырезанных болонцем Джулио Буоназона, наряду с несколькими другими по оригиналам Рафаэля, Джулио Романо, Пармиджано и других мастеров, рисунки которых он мог получить. Венецианский же живописец Баттиста Франко награвировал частью резцом, а частью травлением много произведений руки различных мастеров, как-то: Рождество Христово, Поклонение волхвов и Проповедь св. Петра, а также несколько листов из Деяний апостольских и многое из Ветхого Завета. И эти способы и приемы печати настолько усовершенствовались, что те, кто сделал это своим ремеслом, постоянно держат при себе в работе своих рисовальщиков, которые, воспроизводя все, что делается хорошего, выпускают это в печать. Недаром мы видим, как после смерти Россо из Франции к нам пришли отпечатки всего того, что можно было найти из его произведений, как, например: Клелия и сабинянки, переходящие через реку, кое-какие маски, похожие на Парок, и выполненное им для короля Франции странное Благовещение, десять танцующих женщин, король Франциск, в одиночестве вступающий в храм Юпитера, оставляя позади Невежество, и другие подобные фигуры. Все это было вырезано на меди еще при жизни Россо гравером Ренато. Но гораздо большее их число было нарисовано и вырезано после его смерти, как, помимо всего прочего, все похождения Улисса, не говоря о сосудах, светильниках, подсвечниках, солонках и бесчисленных подобных предметах, которые были сработаны из серебра по рисункам Россо.

Лука Пенни выпустил двух Сатиров, поящих Бахуса, Леду, вынимающую стрелы из колчана Купидона, Сусанну в бане и многие другие по рисункам того же Россо и болонца Франческо Приматиччо, ныне аббата св. Мартина во Франции, как, например, Суд Париса, Жертвоприношение Авраама, Богоматерь, Обручение Христа со св. Екатериной, Юпитер, обращающий Калисто в медведицу, Синклит богов, Пенелопа за пряжей со своими служанками и бесчисленное множество других, напечатанных на дереве, но выполненных по большей части резцом. Вот почему таланты настолько изощрились, что граверы стали вырезать крохотные фигурки и так хорошо, что довести их до большей тонкости не представляется возможности.

Кого не удивят гравюры Франческо Марколини из Форли? Помимо многого другого, он напечатал на дереве книгу «Вертоград мыслей», поместив в начале ее астрономическую сферу и свою голову по рисунку Джузеппе Порта из Кастельнуово делла Гарфаньяна. В этой книге изображены разные фантазии – Рок, Зависть, Беда, Робость, Хвала и многие другие подобные вещи, почитавшиеся очень удачными. Также не иначе как похвальными были фигуры, помещенные книгопечатником Габриэлем Джолито в книге «Неистовый Роланд», ибо выполнены в хорошей гравировальной манере, каковы были и одиннадцать больших анатомических листов, составленные Андреем Везалием, а нарисованы фламандским живописцем Джованни Калькаре. Впоследствии они были воспроизведены на листах меньшего размера и вырезаны на меди рукой Вальверде, который писал об анатомии после Везалия.

В числе же многих листов, вышедших за последние десять лет из рук фламандцев, очень красивы некоторые, нарисованные неким живописцем Микеле, который работал много лет в Риме в двух капеллах, находящихся в немецкой церкви. На этих листах – история Моисеевых змиев и тридцать две истории Психеи и Амура, почитавшиеся очень красивыми. Равным образом Иероним Кок, тоже фламандец, вырезал по рисунку и замыслу Мартина Эмскирка большой лист с изображением Далилы, отрезающей волосы у Самсона, поблизости от храма филистимлян, в котором среди рушащихся башен видны убитые и изуродованные под обломками и разбегающиеся в страхе живые. Он же на трех меньших листах изобразил Сотворение Адамы и Евы, Вкушение ими плода и Ангела, изгоняющего их из Рая, а на четырех других листах того же размера: Диавола, вписывающего в человеческое сердце алчность и тщеславие, и на всех остальных все прочие пороки, следующие за первыми двумя вышеупомянутыми. Его же руки можно видеть двадцать семь историй того же размера из Ветхого Завета, начиная от изгнания Адама из Рая, нарисованные Мартином с блеском и очень смелым мастерством, весьма схожим с итальянской манерой. После этого Иероним вырезал на шести тондо историю Сусанны и еще двадцать три истории из Ветхого завета, подобных первым из жизни Авраама, а именно: на шести листах – подвиги Давида, на восьми досках – деяния Соломона, на четырех – историю Валаама, а на пяти – про Юдифь и Сусанну. Из Нового же Завета он вырезал двадцать девять листов, начиная от Благовещения и кончая всеми Страстями и Смертью Иисуса Христа; сделал он также по рисункам того же Мартина все дела милосердия, а также Лазаря богатого и Лазаря бедного, на четырех же листах – притчу о самаритянине, раненном разбойниками, и, наконец, еще на четырех листах – все, что написано о талантах в восемнадцатой главе от Матфея.

А в то самое время, пока Лиэ Фринк, соревнуясь с ним, резал на десяти листах житие и смерть св. Иоанна Крестителя, он на стольких же листах изобразил все двенадцать колен иудейских, олицетворив Похоть в образе Рувима верхом на свинье, Смертоубийство – в образе Симеона с мечом в руке и равным образом и других родоначальников колен со знаками, свойственными природе каждого из них. Затем в более мягкой резьбе он на десяти листах представил истории и деяния Давида, начиная от его помазания Самуилом и кончая его шествием перед Саулом, а на шести других – любовь Амона к своей сестре Фамари, ее изнасилование и смерть Амона. И немного времени спустя он в том же размере выпустил десять историй из жизни Иова, а из тринадцати глав притч Соломона он извлек пять историй, изобразив их на таких же листах. Далее он сделал также волхвов, а затем на шести досках притчу из двенадцатой главы от Матфея, о тех, кто по разным причинам отказался от званого царского пира, и о том, кто на него пошел, не имея брачной одежды; того же размера на шести листах – некоторые из Деяний Апостольских, на восьми таких же – восемь женщин, каждая в разных одеждах и по-своему совершенная: шесть листов из Ветхого Завета, а именно – Ябиль, Руфь, Абигайль, Юдифь, Эсфирь и Сусанна, а из Нового – Дева Мария, Мать Господня, и Мария Магдалина. Потом он отдал в гравировку шесть листов с изображением триумфа Терпения с разными фантазиями. На первом листе – фигура Терпения восседает на колеснице, держа в руке знамя, на котором изображена роза с шипами. На втором – пылающее сердце на наковальне, по которой ударяют три молота, колесницу же на этом втором листе влекут две фигуры, а именно Вожделение с крыльями за спиной и Надежда с якорем в руке, ведущая за собой плененную ею Фортуну со сломанным колесом. На третьем – на колеснице восседает Христос, держащий стяг с изображением креста и страстей, а вокруг него – Евангелисты в зверином обличье, колесницу же влекут два агнца, а к ней прикованы пленные Диавол, Мир, сиречь Плоть, Грех и Смерть. На четвертом листе – обнаженный Исаак на верблюде, а на знамени, которое он держит в руке, – кандалы. За собой же он влечет алтарь с ягненком, ножом и пламенем. На пятом он изобразил на триумфальной колеснице, запряженной быком, увенчанным колосьями и плодами, Иосифа, который держит стяг с изображением пчелиного улья; прикованные же к колеснице пленники – Гнев и Зависть, пожирающие человеческое сердце.

На другом триумфе – Давид на льве, держащий в руках кифару и стяг, на котором изображена узда, а за ним плененные им семей с высунутым языком. А еще на одной Товий на колеснице, запряженной ослом, и со стягом, украшенным изображением источника, а сзади скованные пленники – Бедность и Слепота. Последний из шести триумфов изображает святого первомученика Стефана на слоне, а на стяге его изображена Любовь, пленники же – его мучители. Все эти гравюры исполнены причудливой фантазии и таланта, и все они гравированы Иеронимом Коком, рука которого отличается смелостью, твердостью и большим размахом.

Он же вырезал с отличной выдумкой лист, на котором изображены Обман и Алчность, а также другой с великолепнейшей Вакханалией и пляшущими путтами. А еще на одном листе он изобразил Моисея, переходящего через Чермное море, по картине флорентийского живописца Анджело Бронзино, находящейся в верхней капелле дворца герцога Флоренции. Соревнуясь с ним и также по рисунку Бронзино Джорджо Мантуанец награвировал Рождество Христово, оказавшееся очень красивым. После этих вещей Иероним вырезал для автора этих композиций двенадцать листов с победами, сражениями и ратными подвигами Карла V. А для живописца Березе, большого мастера перспективы, – двадцать листов с архитектурными видами. Для Иеронима же Босха – лист с изображением св. Мартина и ладьи, переполненной диаволами самой диковинной формы, и другой лист, с алхимиком, который, разными способами растрачивая свое добро и истощая свои мозги, в конце концов лишается всего и попадает в больницу вместе с женой и детьми. Лист этот был для него нарисован одним живописцем, который заказал ему гравюры с изображениями семи смертных грехов в образе разных демонов (вещь причудливую и забавную), Страшного суда, старика с фонарем, ищущего и не находящего покой среди мирской суеты, большой рыбы, пожирающей маленьких рыб, Масленицы, пирующей за многолюдным столом и прогоняющей Великий пост, а на другой – изображение Великого поста, прогоняющего Масленицу, да и столько других причудливых и замысловатых выдумок, что перечислять их было бы скучно.

Многие другие фламандцы подражали манере Альбрехта Дюрера, подработав ее до тончайших мелочей, как это видно по их эстампам, в особенности же по эстампам… который в прекраснейших мелкофигурных гравюрах изобразил четыре сцены из истории Адама, четыре из деяний Авраама и Лота и еще четыре из истории Сусанны. Равным образом некий СР. награвировал в семи маленьких тондо семь дел милосердия, восемь историй из книги Царств, Регула, заключенного в бочку, полную гвоздей, и, наконец, великолепнейший лист с изображением Артемиды. Со своей стороны J. В. вырезал четырех евангелистов настолько мелко, что большего в этом отношении достигнуть едва ли возможно, и, далее, пять других очень красивых листов, на первом из которых изображена молоденькая девица, уводимая Смертью в могилу, на втором – Адам, на третьем – крестьянин, на четвертом – епископ, а на пятом – кардинал, причем каждого из них, как и девицу, Смерть увлекает за собой навстречу последнему дню. На некоторых же других листах он изобразил много немцев, развлекающихся со своими женщинами, а также всяких сатиров, красивых и забавных. Можно также увидеть четырех евангелистов, отменно награвированных… и нисколько по красоте не уступающих двенадцати историям блудного сына, тщательно исполненным гравером М.

Наконец, знаменитый в этих краях живописец Франческо Флорис исполнил большое количество рисунков и других произведений, большая часть которых была впоследствии гравирована Иеронимом Коком; таковы десять листов с подвигами Геркулеса, большой лист со всеми действиями человека за всю его жизнь, на другом – Горации и Куриации, сражающиеся на огороженном для единоборства поле, суд Соломона, битва между пигмеями и Геркулесом, и, наконец, он вырезал Каина, убившего Авеля, над телом которого плачут Адам и Ева, и Авраама, собирающегося принести в жертву Исаака на алтарь, не говоря о бесчисленном множестве других листов, полных таких разнообразных фантазий, что поражаешься и диву даешься при мысли, что это сделано всего-навсего на эстампах по меди или по дереву.

Наконец, достаточно будет взглянуть на гравюры, помещенные в настоящей Книге и изображающие портреты живописцев, скульпторов и архитекторов, нарисованные Джорджо Вазари и его учеником и гравированные мастером Кристофано… который создал и продолжает создавать в Венеции множество вещей, достойных упоминания. В заключение же всего мы должны быть обязаны болонцу Маркантонио, главным образом за всю ту пользу, которую заальпийские жители через посредство эстампов получили от знакомства с итальянскими мастерами, а итальянцы – с манерами иностранцев и заальпийских жителей, ибо, помимо того, что он, как уже говорилось, с первых же шагов поддерживал это занятие, не было еще никого, кто бы его в нем сколько-нибудь превзошел, хотя некоторые, правда, кое в чем и смогли с ним сравниться. Вскоре после своего отъезда из Рима Маркантонио умер в Болонье. В нашей Книге есть несколько его рисунков пером с изображением росписей Рафаэля Урбинского в папских залах. В этих залах Рафаэль изобразил молодого еще Маркантонио в облике одного из тех конюшенных, которые несут папу Юлия II в той части, где изображен молящийся первосвященник Ония.

И да послужит это концовкой для жизнеописания болонца Маркантонио и перечисленных выше граверов эстампов, которым мне захотелось посвятить это длинное, но необходимое рассуждение, чтобы угодить этим не только тем, кто обучается нашим искусствам, но и всем любителям такого рода произведений.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНТОНИО ДА САНГАЛЛО ФЛОРЕНТИЙСКОГО АРХИТЕКТОРА

Сколько знаменитых и великих государей, владевших несметными богатствами, оставили бы после себя светлую память о своем имени, если бы наряду с изобилием благ, дарованных им судьбой, они обладали также величием духа, обращенного к тем вещам, кои не только украшают мир, но и повсеместно приносят всем людям бесконечную пользу и отраду. И что могли бы или должны были бы главным образом создавать государи и сильные мира сего, как не огромные и великолепные сооружения и постройки, воздвигаемые по-разному участвующими в их созидании людьми, и едва ли не на веки вечные? Ведь из всего, на что столько тратились древние римляне, достигнув высочайшей вершины своего величия, что же еще до нас дошло, на вечную славу римского имени, кроме тех остатков сооружений, которые мы почитаем как некие святыни и которым мы пытаемся подражать, как единственным образцам высшей красоты? А насколько все это поглощало внимание некоторых государей, живших во времена флорентийского архитектора Антонио Сангалло, будет ясно видно из его жизнеописания, к которому мы и приступаем.

Итак, был Антонио сыном бочара Бартоломео Пиккони из Муджелло и, обучившись в юности своей столярному искусству, он покинул Флоренцию, прослышав, что его дядя Джулиано да Сангалло работает в Риме вместе со своим братом Антонио, так как, будучи решительнейшим образом увлечен всем тем, что касается искусства архитектуры, и занимаясь им, он подавал надежды, с избытком осуществившиеся в его зрелом возрасте, в чем убеждаемся мы по многочисленным произведениям, созданным им по всей Италии.

И вот случилось так, что, когда Джулиано, вследствие затруднений, которые ему причиняла его каменная болезнь, принужден был возвратиться во Флоренцию, Антонио познакомился с архитектором Браманте из Кастель Дуранте, и так как Браманте был уже стар и от паралича, сковавшего ему руки, не мог больше работать, как раньше, Антонио стал помогать ему в тех проектах, которые были у него в работе, и делал это с такой точностью и чистотой, что Браманте, находя правильными все соответствующие размеры, волей-неволей переложил на него все заботы о бесчисленных порученных ему работах и, сообщая ему свои намерения, передавал ему все замыслы и все композиции для каждой предстоящей постройки. Антонио же обслуживал его в этом с таким толком, сноровкой и старанием, что в 1512 году Браманте возложил на него заботы о подземном коридоре, ведущем к Замку Св. Ангела. За работу эту он начал получать ежемесячное содержание в десять скудо, но умер папа Юлий II, и работы остались незаконченными.

Однако Антонио завоевал себе уже известность как человек изобретательный в архитектуре и владеющий отличнейшими приемами в каменном строительстве, по какой причине Алессандро Фарнезе, который был сначала кардиналом, а потом стал папой Павлом III, захотел поручить ему восстановление своего старого дворца на Кампо ди Фьоре, где он проживал со своим семейством. Желая отличиться этой работой, Антонио составил несколько проектов в разных манерах, из которых его преподобнейшему превосходительству понравился тот, где были предусмотрены два апартамента, так как он собирался поселить там двух сыновей – синьора Пьерлуиджи и синьора Рануччо, которым он считал своим долгом завещать соответствующие помещения в этом дворце. Так и приступили к строительству, которое, согласно установленной очередности, ежегодно несколько продвигалось. В это же время Антонио с прекраснейшей отделкой завершил церковь под названием Санта Мариа ди Лорето, строившуюся на Мачелло де'Корби близ колонны Траяна.

А после этого мессер Маркионе Бальдассини выстроил по модели и под руководством Антонио близ церкви Санто Агостино дворец, устроенный так, что, несмотря на свои малые размеры, он считается, и таков он есть, самым удобным и первым жилым домом Рима, причем лестницы, двор, лоджии, двери и камины отделаны в нем с величайшим изяществом. Мессер Маркионе был удовлетворен им в высшей степени и решил, что одну из лестниц в нем распишет цветными историями и иными фигурами флорентийский живописец Перино дель Вага, о чем будет рассказано в его жизнеописании, и украшения эти придали этому дворцу изящество и красоту бесконечные.

Возле Торре ди Нона он спроектировал и выстроил дом семейства Чентелли, небольшой, но очень удобный, и прошло немного времени, как он отправился в Градоли, что во владениях преподобнейшего кардинала Фарнезе, где он и для него выстроил прекраснейший и удобный дворец. Во время этой поездки он оказался в высшей степени полезен при восстановлении крепости Капо ди Монте, которая была обнесена низкими и отлично сложенными стенами, тогда же он составил и проект замка Капрарола.

Преподобнейший монсиньор Фарнезе, весьма удовлетворенный тем, как Антонио его обслуживал в стольких его заказах, волей-неволей к нему привязался, любил его все крепче и, где только мог, оказывал ему предпочтение во всех своих начинаниях.

Вскоре после этого кардинал Альборенсе, пожелав оставить по себе память в церкви испанской колонии, поручил Антонио построить и отделать в церкви Сан Якопо дельи Спаньуоли мраморную капеллу и гробницу для самого себя. Все простенки между пилястрами в этой капелле расписал, как было сказано, Пеллегрино да Модена, для алтаря же Якопо Сансовино высек из прекраснейшего мрамора св. Иакова. Это архитектурное произведение по справедливости особенно восхваляется за мраморный свод с прекраснейшими восьмиугольными кессонами. Короткое время спустя мессер Бартоломео Ферратино для собственного удобства и для блага друзей, а также дабы оставить по себе почетную и вечную память, поручил Антонио построить на Пьяцца д'Амелиа дворец, оказавшийся произведением достойнейшим и прекрасным и принесшим Антонио славу и немалую пользу.

Проживающий в это время в Риме Антонио ди Монте, кардинал св. Прасседии, пожелал, чтобы он же выстроил ему дворец, в котором он потом и жил и который выходит на Агоне там, где статуя мастера Пасквино. Средняя часть этого дворца выходит на площадь, где кардинал выстроил башню, которую с ее прекраснейшей композицией пилястров и окон, повторяющихся в каждом из ее трех ярусов, спроектировал и закончил для него Антонио с изяществом и пониманием рисунка, а Франческо дель Индако светотенью расписал фигурами и историями внутри и снаружи.

Между тем Антонио, вступив в тесные служебные отношения с кардиналом Риминийским, получил от этого синьора заказ на постройку дворца в Толентино делла Марка, за что Антонио не только получил вознаграждение, но и пользовался постоянным благоволением кардинала, чувствовавшего себя перед ним обязанным.

Пока все это происходило и растущая слава Антонио все ширилась, случилось, что Браманте по старости, а также из-за всяких неприятностей переселился в мир иной. И потому во главе строительства св. Петра папой Львом были тогда же поставлены три архитектора: Рафаэль Урбинский, Джулиано да Сангалло, дядя Антонио, и фра Джокондо из Вероны. Но вскоре фра Джокондо уехал из Рима, а Джулиано получил по старости разрешение возвратиться во Флоренцию. Вследствие чего Антонио, находясь на службе у преподобнейшего Фарнезе, весьма настоятельно просил его замолвить за него слово у папы Льва, чтобы тот назначил его на место дяди его Джулиано. Получить это место ему было очень легко, во-первых, из-за его заслуг, достойных этого места, а затем – благодаря расположению, которое папа и преподобнейший Фарнезе питали друг к другу, и так, совместно с Рафаэлем Урбинским, они с прохладцей продолжали это строительство.

После этого папа отправился в Чивиттавеккиа для фортификационных работ и вместе с ним бесчисленное множество синьоров и среди них Джован Паоло Бальони и синьор Вителло, из инженеров же Пьетро Наварра и Антонио Маркизи, тогдашний архитектор-фортификатор, приглашенный папой из Неаполя. При обсуждении, как укрепить это место, высказывалось бесчисленное множество разнообразных мнений, и кто предлагал один проект, а кто – другой, и среди многих и Антонио разъяснил им свой, который и был утвержден папой и названными синьорами и архитекторами как наилучший по красоте и мощности и как подкрепленный прекраснейшими и полезными доводами, вследствие чего Антонио приобрел величайшее уважение при дворе.

Вскоре же после этого, благодаря способностям Антонио, была предотвращена большая неприятность по следующему случаю. Рафаэль Урбинский, строя папские Лоджии и станцы, нагружающие фундаменты, угождая кому-то, оставил большие простенки, которые из-за слишком большой тяжести, перегружающей фундамент, наносили большой ущерб всему зданию. И вся постройка угрожала уже обрушиться из-за перегрузки сверху и обрушилась бы, если бы не способности Антонио, который при помощи подкосов и затяжек заложил изнутри все эти комнатки и переложил под ними весь фундамент так, что они стали устойчивыми и очень прочными, каковыми они вначале никогда не были.

Между тем флорентийская колония начала строить по проекту Якопо Сансовино церковь на Виа Джулиа, позади Банки. Ее заложили на дне реки, слишком далеко от берега, почему и пришлось им в силу необходимости затратить двенадцать тысяч скудо на подводный фундамент, который Антонио выложил очень красивым способом и очень прочно, и способ этот, до которого Якопо не мог додуматься, был найден Антонио, который выложил фундамент на несколько локтей выше уровня воды и сделал модель столь редкостную, что, если бы сооружение было доведено до конца, оно было бы изумительным. Однако среди тех, кто в то время возглавлял в Риме флорентийскую колонию, при большом беспорядке было мало толка; ведь они ни в коем случае не должны были допустить, чтобы архитекторы закладывали фундаменты столь большого храма в такой бурной реке, и только ради того, чтобы отстоять лишних двадцать локтей его длины, они выбросили на фундамент много тысяч скудо, обрекая себя на вечную борьбу с этой рекой. В то же время церковь эту отлично можно было построить, отступив от воды, на материке, придав ей другую форму, более того – можно было бы завершить ее строительство, истратив почти столько же. Они же положились на богатство купцов этой колонии, но со временем обнаружилось, насколько обманчивыми были их расчеты, ибо за много лет, когда папами были Лев и Климент Медичи, Юлий III и Марцелл, проживший, правда, очень недолго, которые все были родом из Флоренции, строительство это оставалось и остается в том состоянии, в каком оно было завещано нашим Сангалло, несмотря на величие стольких кардиналов и на богатства стольких купцов. Вот почему и строителям зданий, и их заказчикам надлежит очень хорошо обдумать общую задачу и каждую мелочь, прежде чем браться за ответственные работы.

Возвратимся, однако, к Антонио. Он восстановил крепость Монтефьясконе, сооруженную некогда папой Урбаном, по поручению папы, который однажды летом взял его с собой в эти места, а на Больсенском озере по желанию кардинала Фарнезе он на острове Визентина выстроил два небольших храмика, один из которых снаружи восьмигранный, а внутри круглый, другой же снаружи квадратный, а внутри восьмигранный, причем на угловых стенках было четыре ниши, по нише на каждой. Оба эти храмика, выстроенные с прекрасной соразмерностью, свидетельствовали о том, насколько Антонио умел разнообразить архитектурные типы. В то время, когда эти храмы строились, Антонио возвратился в Рим, где начал строить на Канто ди Санта Лучиа, там, где новый Монетный двор, дворец для епископа Червии, оставшийся недостроенным. Близ Корте Савелла он выстроил церковь Санта Мариа ди Монферрато, которую считают очень красивой, а также за дворцом Чибо близ владений семьи Массими дом для одного выкреста.

В то время умер Лев, а с ним все прекрасные и настоящие искусства, возрожденные им и Юлием II, его предшественником. Ему наследовал Адриан VI, в правление которого все искусства и все таланты притеснялись так, что если бы управление апостольским наместничеством находилось в руках дольше, то за время его понтификата в Риме произошло бы то же, что происходило в другой раз, когда все статуи, уцелевшие после готских разрушений (как хорошие, так и плохие), были обречены огню. И уже начал Адриан (следуя, быть может, примеру первосвященников тех времен, о которых уже говорилось) помышлять о том, чтобы разрушить капеллу божественного Микеланджело, говоря, что это баня, полная голышей. Презирая все хорошие картины и статуи, он называл их мирской похотью и вещами постыдными и мерзкими. По этой причине не только Антонио, но и все остальные талантливые люди перестали работать настолько, что при этом первосвященнике не делалось ничего, кроме строительства Св. Петра, которому он должен был уделить внимание хотя бы для того, чтобы еще больше показать вражду к мирским вещам.

Поэтому и Антонио занимался при этом первосвященнике вещами маловажными; он восстановил малые нефы церкви Сан Якопо дельи Спаньуоли и пробил на переднем фасаде очень красивые световые проемы. Он выполнил также у дома, по прозванию Имаджине ди Понте, из травертина табернакль хотя и небольшой, но очень изящный, в котором впоследствии Перино дель Вага написал фреской прекрасную вещицу.

Плохо жилось бедным талантам при жизни Адриана, до тех пор пока небо не сжалилось над ними и не пожелало смертью одного возвратить к жизни тысячи, почему оно изъяло его из этого мира, заставив его тем самым уступить место тому, кому было должно занимать ту же должность с большим достоинством и по-другому управлять мирскими делами. И точно, когда Климент VII был избран папой и, полный великодушия, пошел по стопам Льва и других своих предшественников из своего знаменитейшего семейства, все решили, что, оставив по себе добрую память в бытность свою кардиналом, он, сделавшись папой, должен превзойти всех остальных в обновлении и украшении архитектурных сооружений. Избрание это, таким образом, стало поощрением для многих мастеров своего дела, в души же талантов робких, впавших в ничтожество, оно вдохнуло жизнь, окрылив их желания, и, возродившись, они создали те прекраснейшие произведения, которые мы видим и ныне. И прежде всего Антонио, приступив к работам по поручению святейшества, тут же перестроил дворцовый двор, тот, что перед Лоджиями, уже расписанными под руководством Рафаэля. Двор этот был в высшей степени удобен и красив, ибо там, где раньше приходилось идти по кривым и узким проходам, Антонио, расширив их и придав им лучшую форму, сделал их удобными и красивыми. Однако место это теперь не такое, каким его сделал Антонио, ибо папа Юлий III убрал оттуда находившиеся там гранитные колонны, чтобы украсить ими свою виллу, и этим все изменил.

В квартале Банки Антонио пристроил фасад к старому римскому Монетному двору, закруглив его на углу с отменнейшим изяществом, что было признано вещью удивительной и трудной, и поместил на нем герб папы. Он перестроил другие папские Лоджии, которые не были окончены из-за смерти Льва и которые по нерадивости Адриана не то что не продолжались, но к ним даже и не притрагивались, теперь же по воле Климента они были доведены до последнего завершения.

После этого его святейшество пожелало укрепить Парму и Пьяченцу, и после того, как разными людьми были сделаны многочисленные проекты и модели, туда был послан Антонио, а с ним Джулиано Лено, в чьем ведении находились укрепления. Когда же они туда прибыли, Антонио с учеником своим Аббако, с весьма дельным инженером Пьер Франческо из Витербо и с веронским архитектором Микеле Санмикели сообща полностью разработали проекты этих укреплений, по окончании чего другие там остались, Антонио же вернулся в Рим. Там, так как дворцовые помещения были не совсем удобными, папа Климент распорядился, чтобы Антонио принялся за те помещения над «Кузницей», где происходят открытые заседания консистории. Он перестроил их так, что первосвященник остался доволен и приказал надстроить еще помещения для камергеров его святейшества. И Антонио на крыше этих помещений выстроил другие, такие же весьма удобные помещения, проделав работу весьма опасную из-за столь обширной перестройки. И нужно сказать правду, Антонио оказался на высоте, ибо в его постройках никогда не обнаружилось ни одной трещины, и никогда ни один из новых архитекторов не проявлял еще такой уверенности и такой ловкости в кладке стен.

Церковь Мадонны в Лорето, которая раньше была малых размеров, с крышей на кирпичных столбах по-деревенскому, во времена Павла II была перестроена и расширена до настоящих ее размеров благодаря таланту и умению Джулиано да Майано; в дальнейшем она строилась от наружного пояса и выше, как уже рассказывалось, при Сиксте IV и других, и, наконец, во времена Климента, несмотря на то, что до того никогда не появлялось ни малейшего признака разрушения, в 1526 году обнаружилось, что угрожают не только арки купола, но во многих местах и вся церковь, так как фундамент оказался непрочным и неглубоким. Вот почему папа Климент послал Антонио для устранения подобных непорядков; прибыв в Лорето, он, как решительный и толковый архитектор, стянув арки и укрепив все остальное, перестроил всю церковь и, утолщив стены, а также наружные и внутренние столбы, придал отдельным частям соразмерность, всему же – красивую форму и прочность, способную вынести любую, самую большую нагрузку. И для крестовых сводов, и для нефов он применил тот же ордер с великолепными обломами архитрава, фриза и карниза над арками, и в особенности прекрасны и хорошо выполнены базы четырех больших столбов, расставленных у восьмигранной абсиды и несущих четыре арки, а именно три арки, перекрытые крестовыми сводами капелл, и четвертую, самую большую, среднего нефа.

Работа эта, конечно, заслуживает быть признанной лучшей из всех, когда-либо выполненных Антонио, и это не лишено разумного основания, ибо те, кто строит что-либо заново, начиная с фундаментов, имеют возможность сделать постройку выше или ниже и довести ее беспрепятственно до того наилучшего совершенства, какого они хотят и могут достичь. Не то с теми, кому приходится приводить в порядок либо восстанавливать что-либо начатое другим и приведенное в плохое состояние либо самим художником, либо случайностями судьбы. Между тем можно было бы сказать, что Антонио воскресил мертвеца и сделал почти невозможное. Проделав все это, он распорядился покрыть церковь свинцом, а также отдал распоряжение относительно того, что оставалось еще сделать. Так, благодаря его трудам, сей славный храм принял более красивый вид и приобрел изящество, каким не обладал ранее, с надеждой на то, что существовать он будет весьма долгие годы.

Он вернулся в Рим после разгрома города, когда папа пребывал в Орвието, где двор сильно страдал от недостатка воды. И потому по повелению папы Антонио заложил в этом городе каменный колодец шириной в двадцать пять локтей с двумя винтовыми лестницами, высеченными в туфе одна над другой, в соответствии с тем, как закруглялся колодец. И вниз колодца спускались по названным двум винтовым лестницам таким образом, что скот, который гнали на водопой, входил в одни ворота и опускался по одной из лестниц и, дойдя до мостика, куда подавалась вода, не поворачивая назад, поднимался по другой ветви лестницы, проходящей над спуском, и выходил из колодца через другие ворота, расположенные насупротив первых. Сооружение это, остроумное, удобное и удивительно красивое, было уже почти что закончено, когда Климент умер, а так как оставалось доделать только устье колодца, то и было это завершено при папе Павле III, однако не так, как это было начато Климентом по советам Антонио, которого столь прекрасная работа эта весьма прославила. И по заслугам, ибо и древние не создавали никогда сооружения, равного этому по разработанности замысла и искусству его выполнения, где среднее круглое отверстие было сделано так, что через несколько окон обе вышеописанные лестницы освещались сверху донизу.

В то время как там производились работы, Антонио составил проект укреплений Анконы, который с течением времени и был осуществлен. Когда же после этого, в то время, когда герцогом Флоренции был племянник папы Климента Алессандро деи Медичи, папа решил возвести в этом городе неприступную крепость, синьор Алессандро Вителли, Пьерфранческо из Витербо и Антонио спроектировали и выстроили тот замок, вернее, ту крепость, которая стоит между воротами Прато и Сан Галло, и сделали это с такой быстротой, с какой ни одно подобное сооружение, ни древнее, ни новое, не завершалось. На башне же, названной Тозо, с которой началось строительство, были помещены в торжественной обстановке многочисленные надписи и медали, и сооружение это знаменито ныне по всему миру и почитается неприступным.

По распоряжению Антонио в Лорето были вызваны скульптор Триболо, Рафаэль да Монтелупо, Франческо да Сангалло, который был тогда юношей, и Симон Чоли, окончившие мраморные истории, начатые Андреа Сансовино. Туда же Антонио вызвал флорентинца Моску, превосходнейшего резчика по камню, работавшего тогда, как будет рассказано в его жизнеописании, для наследников Пеллегрино из Фоссомброне над каменным камином, который, как резная работа, получился божественным. Моска этот, говорю я, по просьбе Антонио отправился в Лорето, где божественно выполнил гирлянды, и таким образом все украшения сего обиталища Богоматери нашей были выполнены быстро и тщательно, несмотря на то, что Антонио работал одновременно над пятью важными заказами. И ни одним из них, хотя они находились в разных местах, он не пренебрегал, так как если куда он иной раз и не мог достаточно быстро попасть, он пользовался помощью своего брата Баггисты. Этими пятью заказами были: упомянутая крепость во Флоренции, анконские укрепления, работы в Лорето, папский дворец и колодец в Орвието.

После кончины Климента и избрания верховным первосвященником Павла III Фарнезе Антонио, который был другом папы еще в бытность его кардиналом, стал пользоваться еще большим признанием. Действительно, когда его святейшество пожаловал своего сына синьора Пьерлуиджи в герцоги Кастро, он послал туда Антонио, дабы он составил проект крепости, которую герцог предполагал там возвести, а также проекты дворца, стоящего на площади, именуемого Остерия, и Монетного двора, который построили из травертина по образцу римского. Антонио в этом городе составил не только эти проекты, но и многие другие и дворцов, и иных построек для различных местных и чужеземных господ, тративших на строительство столько, что тот, кто не видел этих построек, этому не поверит, настолько нарядно и богато строили, не жалея расходов, и многие, несомненно, делали это для того, чтобы понравиться папе, ибо и такими средствами многие, угождая государям, добиваются их милостей. Впрочем, непохвальным назвать это нельзя, так как это ведет к удобству, пользе и удовольствию всего общества.

Засим, в том году, когда император Карл V победоносно возвратился из Туниса и ему были сооружены в Мессине, в Апулии и в Неаполе почетнейшие арки для прославления столь великой победы, его ждали и в Риме, и по поручению папы Антонио воздвиг у дворца Сан Марко деревянную триумфальную арку, заглубив ее так, чтобы она обслуживала сразу две улицы, настолько прекрасную, что никогда еще не видано было более величественного и более соразмерного деревянного сооружения, и если бы ради его величия на него было затрачено столько же мрамора, сколько в него было вложено знаний, мастерства и усердия в замысле и в исполнении, то за одни только статуи, живописные истории и другие украшения его можно было бы заслуженно причислить к семи чудесам света. Эта арка, поставленная на последнем углу, у поворота к главной площади, была коринфского ордера с четырьмя посеребренными круглыми колоннами по сторонам, а капители их с прекраснейшей лиственной резьбой были со всех сторон позолочены. Над каждой колонной выступали прекраснейшие архитравы, фризы и карнизы, а между каждыми двумя колоннами было по две истории так, что с каждой стороны было изображено по четыре истории, а всего с двух сторон восемь историй с деяниями императора, о которых будет рассказано, когда пойдет речь о тех, кто их писал. Ради вящего богатства фронтон этой арки был с обеих сторон завершен двумя рельефными фигурами, олицетворяющими Рим, в четыре с половиной локтя каждая, и по сторонам каждой было по два императора австрийского дома: спереди – Альберт и Максимилиан, с другой же стороны – Фридрих и Рудольф, а, кроме того, по всем углам стояли четыре пленника, по два с каждой стороны, не говоря о множестве тоже рельефных трофеев и гербов его святейшества и его величества. Все это было исполнено под руководством Антонио выдающимися скульпторами и лучшими живописцами, какие были тогда в Риме. И не только эту арку устроил Антонио, но и все праздничное убранство по случаю приема столь великого и непобедимого императора.

После этого он работал для упоминавшегося герцога Кастро над крепостью Непи и украшениями всего города, который стал и неприступным, и красивым. Он выпрямил многие улицы города и составил для его граждан проекты многих домов и дворцов. Когда же после этого по повелению его святейшества в Риме возводились весьма мощные бастионы и между ними понадобилось выстроить ворота Санто Спирито, последние были сооружены по проекту и под руководством Антонио из травертина и были украшены рустом в манере весьма прочной и весьма редкостной с таким великолепием, что могут выдержать сравнение с древними постройками. После смерти Антонио кое-кто, побуждаемый более завистью, чем какими-либо разумными соображениями, пытался, идя окольными путями, разрушить это сооружение. Однако те, в чьих руках находилась власть, этого не допустили.

По его указаниям был перестроен почти что весь папский дворец, который, помимо тех мест, о которых говорилось, грозил обрушиться и во многих других местах, и в особенности со стороны капеллы Сикста, где находятся творения Микеланджело, а равным образом и передний фасад, причем не было ни единой трещины; иными словами, все это угрожало скорее безопасности постройки, чем достоинству ее внешнего вида. Он расширил большую залу названной капеллы Сикста и пробил в двух люнетах торца знакомые нам страшно большие оконные проемы, дающие, однако, столь чудесное освещение, связанное со сводом, лепными членениями, выполненными настолько хорошо и богато, что залу эту можно причислить к самым красивым и пышным залам всего мира. А для того чтобы можно было пройти в собор, он пристроил в ней несколько лестниц, столь удобных и сделанных столь отменно, что ни среди древних, ни среди новых лучших не было еще видано. Равным образом отделал он и капеллу Паолину, где должны храниться Святые Дары, произведение прелестнейшее и столь прекрасное, хорошо соразмеренное и расчлененное, что благодаря своему изяществу она как бы встречает тебя с улыбкой и праздничным приветом.

Во время распрей, возникших между перуджинцами и папой, Антонио выстроил, разрушив при этом дома семейства Бальони, укрепления Перуджи, которые были закончены с удивительной быстротой и отлично ему удались. Он выстроил также укрепления в Асколи и в несколько дней сделал столько, что уже можно было поставить часовых, а жители Асколи, да и другие, думали, что на это потребуется много лет, а потому, когда там так быстро была поставлена охрана, люди эти были поражены и не верили своим глазам.

В Риме он, кроме того, перестроил свой дом на Страда Джулиа, дабы защитить его от наводнений при разливе Тибра, и не только заложил, но и довел благополучно до конца строительство дворца близ Сан Бьяджо, в котором он поселился и который принадлежит ныне кардиналу Риччо Монтепульчанскому, отделавшему его наряднейшими помещениями и потратившему на него огромнейшие средства сверх тех, что были вложены в него самим Антонио и что составляло много тысяч скудо.

Однако все то, что было сделано Антонио на радость и пользу всему миру, ничто по сравнению с моделью превыше всего почитаемого и изумительнейшего собора Св. Петра в Риме. Сооружение это, первоначально спроектированное Браманте, Антонио увеличил и перекомпоновал по новому проекту и в необычном виде, придав ему, однако, соразмерные композицию и убранство как в целом, так и в частях, в чем можно убедиться, взглянув на модель, вырезанную из дерева рукой его ученика Антонио Лабакко и вполне законченную. Эта модель, доставившая Антонио величайшую славу, а также план всей постройки, были после смерти Антонио да Сангалло выпущены в печать названным Антонио Лабакко, который хотел этим показать всю доблесть Сангалло и дать возможность каждому ознакомиться с его замыслом, поскольку им была предложена новая композиция в противовес Микеланджело Буонарроти и поскольку из-за этой переделки в свое время возникло много споров, о чем будет сказано в своем месте. Микеланджело, а также многие другие, видевшие модель Сангалло и то, что он успел построить, считали, что композиция Антонио получилась слишком измельченной благодаря множеству выступов и очень мелким членениям и что таковы же и колонны, арки, поставленные над арками, и карнизы – над карнизами. Кроме того, им, видимо, не нравилось, что обе введенные им колокольни, четыре малых купола и главный купол имели завершение в виде венца из множества небольших колонн, как не нравилось им и множество шпилей, так как им казалось, что во всем этом названная модель подражает скорее немецкой манере и ее строю, чем античной хорошей манере, соблюдаемой ныне всеми лучшими архитекторами. После того как Лабакко закончил все эти модели, вскоре после смерти Антонио обнаружилось, что названная модель собора Св. Петра стоила (и это только за столярные работы и за дерево) четыре тысячи сто восемьдесят четыре скудо. В этом деле Антонио Лабакко, который им руководил, проявил себя отменно, будучи большим знатоком архитектуры, как это доказывает прекраснейшая напечатанная им книга о зданиях Рима. Модель же эта, находящаяся ныне в главной капелле собора Св. Петра, имеет в длину тридцать пять пальм, в ширину – двадцать шесть и в вышину – двадцать с половиной, из чего следует, что, судя по этой модели, сама постройка имела бы в длину тысячу сорок пальм, то есть сто четыре канны, а в ширину триста шестьдесят пальм, составляющих тридцать шесть канн, так как по мерке каменщиков канна, имеющая хождение в Риме, равна десяти пальмам.

За труды по изготовлению этой модели, а также за многие сделанные им рисунки Антонио получил от уполномоченных по строительству собора тысячу пятьсот скудо, из которых наличными он выручил тысячу, остальных же так и не получил, так как вскоре после этой работы отошел к жизни иной.

Сангалло утолстил столбы названной церкви Св. Петра, с тем чтобы тяжесть свода прочно на них опиралась, а все отстоящие друг от друга участки фундаментов он заполнил прочным составом и настолько их укрепил, что, без сомнения, постройка эта больше не будет давать трещин или грозить обрушиться, как это было при Браманте, мастерство которого, если бы оно над поверхностью земли было таким же, каким оно пребывает в ее недрах, устрашило бы любого, самого неукротимого гения. Поэтому-то слава и имя этого чудесного художника всегда должны будут занимать подобающее им место.

Оказывается, что со времен древних римлян жители Терни и жители Нарни находились и продолжают находиться в непримиримой вражде друг с другом, так как подчас озеро Мармора, запрудившись, угрожает тому или другому населению. Поэтому когда нарнийцы собирались его спустить, тернийцы ни за что на это не хотели согласиться, и из-за этого между ними всегда были споры, независимо от того, правили ли в это время Римом первосвященники или он находился под властью императоров. Да и во времена Цицерона сам он был послан сенатом, чтобы уладить эти споры, но дело так и осталось нерешенным. И вот, когда по той же самой причине в 1546 году к папе Павлу III были направлены оттуда посланцы, он послал им Антонио, чтобы тот положил конец этой тяжбе. По его решению было постановлено спускать названное озеро с той стороны, где будет стена, и Антонио с величайшим трудом перекрыл озеро. Но тут случилось, что от жары, которая в то время свирепствовала, и от других невзгод Антонио, который был уже стар и немощен, схватил в Терни лихорадку и вскоре отдал Богу душу. Смерть его причинила величайшее горе его друзьям и родным, и от нее пострадало много построек, но больше всего дворец Фарнезе, поблизости от Кампо ди Фиоре.

В то время как Алессандро Фарнезе был еще кардиналом, папа Павел III довел названный дворец до отличнейшего состояния, а именно: на переднем фасаде он сделал часть первого ряда окон, внутри – одну из зал и начал одну из сторон двора. Однако постройка не была еще достаточно продвинута, чтобы можно было уже видеть ее завершенной; когда же он был избран первосвященником, Антонио изменил весь первоначальный проект, считая, что ему отныне предстоит сделать дворец уже не для кардинала, но для первосвященника. И вот, разрушив несколько соседних домов и старую лестницу, он заново ее перестроил, сделав ее более отлогой, увеличил двор во всех направлениях, а равным образом и весь дворец, расширив объем зал и умножив число комнат, которым он придал большее великолепие, снабдив их прекраснейшими резными потолками и многими другими украшениями. А так как он уже довел до конца передний фасад со вторым рядом окон, оставалось только положить большой карниз, кругом увенчивающий все здание в целом. Поскольку же папе, обладавшему величием духа и безупречным суждением, хотелось, чтобы карниз был красивее и богаче любого, когда-либо украшавшего другой дворец, он пожелал, чтобы, помимо того, что было сделано Антонио, из всех лучших архитекторов Рима каждый сделал свой проект, с тем чтобы, облюбовав лучший из них, он тем не менее поручил его осуществление тому же Антонио.

И вот однажды утром, когда он завтракал в Бельведере, ему в присутствии Антонио представили все названные проекты, авторами которых были Перино дель Вага, фра Бастиано дель Пьомбо, Микеланджело Буонарроти и Джорджо Вазари, в то время еще молодой и состоявший на службе у кардинала Фарнезе, по поручению которого, а также и папы, он для названного карниза сделал не один, а целых два разных проекта. Правда, Буонарроти сам своего проекта с собой не принес, но послал его через Джорджо Вазари, которому он его передал, когда тот приходил к нему показывать свои проекты, чтобы он по-дружески высказал о них свое мнение. Он попросил отнести его папе и принести извинения от его имени за то, что по нездоровью не явился самолично. И вот, после того как все проекты были представлены папе, его святейшество рассматривал их подолгу и похвалил все, признав их талантливыми и очень красивыми; но выше всех оценил он проект Микеланджело. Все происходящее не иначе как раздражало Антонио, которому это поведение папы не очень-то было по душе и которому хотелось бы все делать по-своему. Но еще более неприятно было ему видеть, что папа очень считался с неким Якопо Мелигино, феррарцем, и пользовался его услугами как архитектора в строительстве Св. Петра, хотя тот в своих произведениях не имел ни рисунка, ни вкуса, получая, однако, то же жалованье, что Антонио, на которого взваливали всю черную работу. Происходило же это потому, что этот Мелигино долгие годы состоял на личном услужении папы без всякого содержания и его святейшеству было угодно таким способом его за это вознаградить, не говоря о том, что ему была поручена охрана Бельведера и некоторых других папских построек. И вот, просмотрев все вышеназванные проекты, папа сказал, быть может, для того, чтобы испытать Антонио: «Все они хороши, но неплохо бы нам взглянуть еще на один, который сделал наш Мелигино». На что Антонио, несколько опешив и думая, что папа над ним смеется, заметил: «Святой отец, Мелигино смех, а не архитектор». Услыхав это, сидевший папа повернулся к Антонио и ответил ему, склонив голову чуть ли не до земли: «Антонио, нам угодно считать Мелигино настоящим архитектором, и вы это видите по его жалованью». И, сказав это, он удалился, отпустив всех. Этим он хотел показать, что чаще государи, чем заслуги, возносят людей до той высоты, какую им заблагорассудится. Карниз этот впоследствии сделал Микеланджело, о чем будет сказано в его жизнеописании, который почти что полностью перестроил этот дворец, придав ему другую форму.

После смерти Антонио остался его брат, Баттиста Горбун, человек способный, проводивший все свое время на постройках Антонио, который не очень хорошо с ним обходился. Баттиста этот не на много лет пережил Антонио и, умирая, завещал все свое состояние флорентийскому сообществу Мизерикордиа в Риме, поручив членам его напечатать его книгу размышлений о Витрувии. Книга эта так и не увидела свет, но существует мнение, что это было хорошее сочинение, поскольку он очень хорошо разбирался в искусстве, обладал отменным вкусом и был человеком искренним и порядочным.

Возвратимся, однако, к Антонио. Так как он умер в Терпи, его перевезли в Рим и с величайшей торжественностью проводили в могилу в сопровождении всех художников рисунка и многих других. Позднее те, кто возглавлял строительство св. Петра, распорядились перенести его тело в усыпальницу в соборе Св. Петра, неподалеку от капеллы папы Сикста, с нижеследующей эпитафией:

Antonio Sancti Calli Florentino, Urbe munienda ac publ. operibus, praecipueque D. Petri templo oman. Architectorum facile principi, dum Velini lacus emissionem parat, Paulo pont. max. auctore, interamne inetmpestive extinicto. Isabella Deta uxor moestiss. posuit MDXLVI. iij. kalend. Octobris.

«Антонио Сангалло, флорентинцу, в украшении Города и общественных работах и в особенности в укреплении храма Св. Петра зодчих главе несомненному, скончавшемуся безвременно, когда по повелению первосвященника Павла он выпуск вод из Белинского озера готовил, Изабелла Дета, скорбящая его супруга, воздвигла в третьи календы октября 1546 гада».

И надо сказать правду, что Антонио был отличнейшим архитектором, как это доказывают его произведения, и заслуживает хвалы и славы не меньших, чем любой другой архитектор, древний или современный.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖУЛИО РОМАНО ЖИВОПИСЦА

Среди многих, вернее, бесчисленных учеников Рафаэля Урбинского, большая часть которых стали мастерами своего дела, ни один не подражал лучше его манере, выдумке, рисунку и колориту, чем Джулио Романо, и ни один из них не был более его основательным, гордым, уверенным в себе, своенравным, переменчивым, щедрым и всеобъемлющим, не говоря уже о том, что он был очень приятным в обращении, веселым, приветливым и хорошо воспитанным. За все эти качества Рафаэль любил его так, что будь Джулио его сыном, он не мог бы любить его сильнее, и потому-то он всегда и пользовался его помощью в самых важных работах, в частности, когда расписывал папские Лоджии для Льва X.

А именно, сделав наброски архитектуры, украшений и историй, Рафаэль поручил Джулио многие из этих росписей и, между прочим, Сотворение животных, Строительство Ноева ковчега, Жертвоприношение и многое другое, опознаваемое по манере, как, например, Нахождение дочерью фараона и ее служанками Моисея, которого евреи, положив в корзину, бросили в реку – чудесное произведение с отлично написанным пейзажем. Он помогал также Рафаэлю во многих росписях в зале башни Борджа, где изображен пожар в Борго, в частности в цоколе, написанном под бронзу, с прекраснейшими фигурами графини Матильды, короля Пипина, Карла Великого, короля иерусалимского Готфрида Бульонского и других благодетелей Церкви. Часть этой истории, гравированная по рисунку того же Джулио, вышла недавно из печати. Им же написана большая часть фресок в лоджии Агостино Киджи, маслом же он работал над прекраснейшей картиной с изображением св. Елизаветы, которая была написана Рафаэлем и послана французскому королю Франциску вместе с другой картиной св. Маргариты, почти целиком написанной Джулио по рисунку Рафаэля, отославшего тому же королю портрет вице-королевы неаполитанской, в которой Рафаэль написал только голову с натуры, остальное же завершил Джулио. Работы эти, которые получили высокое признание названного короля, находятся и поныне во Франции в Фонтенбло, в королевской капелле. Вот таким образом Джулио и работал на службе у своего учителя Рафаэля, усваивая наитруднейшее в искусстве, преподаваемое ему Рафаэлем с такой любовью, что трудно и поверить, и не прошло много времени, как он отменнейшим образом научился строить перспективу, обмерять постройки и снимать планы. И когда иной раз Рафаэль рисовал по-своему, набрасывая на бумаге свои замыслы, он после этого заставлял Джулио увеличивать их по масштабу, чтобы пользоваться ими в архитектуре. Увлекаясь этим все больше и больше, Джулио настолько это усвоил со временем, что, благодаря упражнению, стал превосходнейшим мастером. После смерти Рафаэля наследниками его остались Джулио и Джованфранческо, прозванный Фатторе, с поручением закончить работы, начатые Рафаэлем, большую часть которых они с честью и завершили.

Когда же кардинал Джулио деи Медичи, ставший позже Климентом VII, приобрел участок в Риме, у подножия Монте Марио, где помимо красивых видов были источники, рощицы на горных склонах и прекрасная долина, которая, простираясь вдоль Тибра до Понте Молле, имела по обеим сторонам широко раскинувшиеся луга, доходившие почти что до ворот Сан Пьеро, он на площадке, находившейся в верхней части склона, решил построить дворец со всеми самыми лучшими и самыми красивыми помещениями и удобствами, какие только можно пожелать, каковы жилые комнаты, лоджии, сады, фонтаны, боскеты и прочее, и все это поручил Джулио, который, охотно взяв это на себя и приступив к делу, выстроил этот дворец, называвшийся в то время виллой Медичи, ныне же именуемой виллой Мадама, доведя его до той степени завершенности, о какой будет сказано ниже. Итак, сообразуясь с местоположением участка и пожеланиями кардинала, он сделал передний фасад в виде полукруга наподобие театра, расчленив его окнами и нишами ионического ордера, получивший столько похвал, что многие думают, будто первоначальный набросок был сделан Рафаэлем, а Джулио лишь продолжил работу и ее завершил. Кроме того, Джулио расписал там много комнат и других помещений и, в частности, прекраснейшую лоджию, в которую попадаешь, как пройдешь первый вестибюль от входа, и которая украшена кругом большими и малыми нишами, с большим количеством античных статуй; в том числе был там и Юпитер, произведение редкостное, которое позднее Фарнезе отослали французскому королю Франциску со многими другими прекраснейшими статуями. Помимо этих ниш названная лоджия отделана лепниной, и все ее стены и своды расписаны многочисленными гротесками работы Джованни из Удине. В торце этой лоджии Джулио написал фреской огромнейшего Полифема с бесчисленным количеством детей и маленьких сатиров, играющих вокруг него. За это Джулио удостоился большой хвалы, как и за все другие работы и проекты, выполненные им для этого места, которое он украсил водоемами, мощеными полами, садовыми фонтанами, боскетами и всякими другими тому подобными вещами, все до одной очень красивыми и сделанными им с большим толком и вкусом. Правда, после смерти Льва работы там так и не продолжались, так как тогда новым папой был избран Адриан, а кардинал Медичи возвратился во Флоренцию; так же как и это строительство, были приостановлены все общественные работы, начатые его предшественником.

Между тем Джулио и Джованфранческо закончили много оставшихся незавершенными работ Рафаэля и уже собирались приступить к осуществлению картонов, заготовленных Рафаэлем для росписей большой дворцовой залы, где он начал писать четыре истории из деяний императора Константина и перед смертью покрыл одну из стен смесью, чтобы работать поверх маслом, но убедились, что Адриан, не любивший ни живописи, ни скульптуры, ни других хороших вещей, не проявляет никакой заботы о том, чтобы так или иначе завершить эту работу. Пришедшие в отчаяние Джулио и Джованфранческо, а вместе с ними Перино дель Вага, Джованни из Удине, Себастьяно Венецианец и другие художники чуть не умерли с голоду, пока жив был Адриан.

Но по воле Господа Адриан скончался (в то время как двор, избалованный щедр остями Льва, пришел в полное уныние, а все лучшие художники только о том думали, где бы найти себе прибежище, ибо видели, что никакие таланты уже более не ценились), и первосвященником был избран кардинал Джулио деи Медичи, названный Климентом VII, и вместе с ним в один день были восстановлены вместе с другими доблестями все искусства рисунка. И обрадованные Джулио и Джованфранческо тотчас же по распоряжению папы приступили к завершению названной залы Константина и соскоблили всю стену, покрытую смесью для работы маслом, оставив, однако, как были, две фигуры, написанные ими ранее маслом в обрамлении изображений некоторых пап, а именно Правосудие и другую фигуру, ей подобную. Рафаэль придумал распределение этой залы, которая была низкой, с большим толком, поместив по углам над всеми дверями большие ниши, обрамленные путтами, держащими различные эмблемы Льва – лилии, алмазы, перья и другие эмблемы дома Медичи; в нишах же сидело несколько пап в облачении с тенью внутри каждой ниши, вокруг же названных пап было по несколько путтов в виде ангелочков, держащих в руках книги и другие приличествующие вещи, и по бокам каждого из пап было по две Добродетели, каких он больше заслуживал, и как у апостола Петра с одной стороны была Религия, а с другой – Любовь или Сострадание, так и при других были другие, такого же вида добродетели. Упомянутыми же папами были Дамазий I, Александр I, Лев III, Григорий, Сильвестр и некоторые другие, и всех их Джулио разместил и выполнил так хорошо, собственноручно написав фреской лучших из них, что сразу видно, сколько он положил на это труда и старания, о чем можно судить по листу, на котором он собственной рукой очень хорошо нарисовал св. Сильвестра, пожалуй, изящнее, чем на фреске. Впрочем, можно с уверенностью утверждать, что Джулио Романо всегда выражал свои замыслы лучше в рисунках, чем когда строил или писал красками, ибо в рисунках мы видим больше живости, смелости и страсти. А происходить это могло потому, может быть, что рисунок он создавал в один час, целиком увлеченный и воспламененный работой, тогда как на живопись он тратил месяцы и годы. И так как это ему надоедало, пропадало то живое и пылкое увлечение, которое испытываешь, когда что-нибудь начинаешь, и неудивительно, что он в живописи не достигал того полного совершенства, какое мы видим в его рисунках.

Возвратимся, однако, к историям. На одной из стен Джулио написал, как Константин держит речь перед солдатами, а на небе появляется знамение креста в сиянии с несколькими путтами и с надписью, гласящей: «Сим победиши», причем с большим искусством изображен у ног Константина карлик, надевающий на голову шлем. Далее, на большой стене изображено сражение всадников близ Понте Молле, где Константин нанес поражение Максенцию. Работа эта заслуживает величайших похвал за то, как смело сгруппированы и изображены на ней раненые и мертвые, и за разнообразные и необыкновенные положения сражающихся пехотинцев и всадников, не говоря уже о том, что многое изображено там с натуры. И если бы история эта не была слишком затемнена и перегружена черной краской, которой Джулио всегда увлекался в своем колорите, она была бы совершенной во всех отношениях, но эта чернота отнимает у нее много прелести и красоты. Там же изобразил он весь пейзаж Монте Марио и как в Тибре тонет Максенций на своем неистовом и смелом коне. В общем же Джулио показал себя в этом произведении так, что стал ярчайшим образцом в изображении битв такого рода для всякого, кто после него делал подобные вещи. Он столькому научился по античным колоннам Траяна и Антонина, находящимся в Риме, что широко их использовал для одеяний солдат, вооружений, знамен, укреплений, заграждений, таранов и всех других военных предметов, изображенных повсюду в этой зале. А кругом ее под этими историями он написал под цвет бронзы много красивых и достойных похвалы вещей.

На другой стене он написал св. папу Сильвестра, как он крестит Константина, изобразив ту самую купель, которая находится ныне в церкви Сан Джованни Латерано, воздвигнутой названным Константином. В облике же святого Сильвестра, который, совершая обряд крещения над толпой народа, стоит, окруженный несколькими сослуживцами, в облачении, он изобразил с натуры папу Климента и среди многочисленных приближенных папы, написанных там также с натуры, он написал там Кавальерино, который тогда был управляющим делами его святейшества, и мессера Никколо Веспуччи, Родосского рыцаря. А на цоколе под этой историей он изобразил в виде будто бронзовых фигур Константина, отдающего приказ о строительстве церкви Сан Пьетро в Риме, намекая этим на папу Климента, и в этой группе изображены архитектор Браманте и Джулиано Леми с планом названной церкви в руках; история эта отменно прекрасна.

На четвертой стене, над камином названной залы, он изобразил в перспективе церковь Сан Пьетро в Риме с папским балдахином, стоящим так, как он стоит в то время, как папа служит понтификальную мессу со свитой кардиналов и других прелатов всего его двора и с капеллой певцов и музыкантов, наконец самого папу, восседающего в облике св. Сильвестра, перед которым стоит на коленях Константин, подносящий ему золотую фигуру Рима, подобную тем, что мы видим на античных медалях, дабы показать дар Константина римской церкви. На этой истории Джулио изобразил много прекраснейших женщин, созерцающих на коленях эту церемонию, а также нищего, просящего милостыню, шалящего мальчика верхом на собаке и копейщиков папской стражи, которые, как это обычно делается, расталкивают и оттесняют народ, И среди многих портретов на этом произведении изображен с натуры сам живописец Джулио и граф Бальдассаре Кастильоне, сочинитель «Придворного» и его ближайший друг Понтано, а также Марулло и многие другие писатели и придворные. Вокруг и между окон Джулио написал много изящных и остроумных изречений и стихов, и всем этим он очень угодил папе, который щедро наградил его за такие труды.

В то время как расписывалась эта зала, Джулио и Джованфранческо, которые не успевали даже частично выполнять все просьбы своих друзей, написали прекраснейший образ Успения Богоматери, который был отослан в Перуджу и помещен в женский монастырь Монтелуччи, после чего Джулио, уединившись, написал один Богоматерь с кошкой, изображенной так естественно, что казалась совсем живой, потому-то эта картина и была прозвана картиной с кошкой. На другой же большой картине он написал бичуемого у столба Христа; она была помещена на алтарь церкви Санта Прасседиа в Риме. По прошествии недолгого времени мессер Джованматтео Джиберти, который позднее стал епископом веронским, а тогда состоял датарием при папе Клименте, заказал Джулио, который был самым его закадычным другом, проект нескольких помещений, которые были построены из кирпича недалеко от входа в папский дворец и выходили на площадь Сан Пьетро (там, где трубят трубы, когда кардиналы шествуют в консисторию), с лестницей, где ступени так удобны, что по ним можно подниматься и пешком, и на лошади. Для того же мессера Джованматтео он написал образ со св. Стефаном, побиваемым камнями, который был отослан в Геную, в его бенефицию, носящую имя св. Стефана. На образе этом, отменнейшем по замыслу, изяществу и композиции, изображено, как иудеи побивают камнями св. Стефана, а юный Савл сидит на его одеждах. В общем же Джулио никогда ничего лучшего не сделал: так смелы позы кидающих камни, и так прекрасно выражено терпение Стефана, который будто в самом деле видит божественно написанного Иисуса Христа, восседающего одесную Отца на небесах. Произведение это вместе с бенефицией мессер Джованматтео передал монахам ордена Монте Оливето, устроившим там монастырь.

Тот же Джулио написал немцу Якопо Фуггеру для капеллы в церкви Санта Мариа де Анима в Риме прекраснейший образ маслом с Богоматерью, св. Анной, св. Иосифом, св. Иаковом, с коленопреклоненным младенцем св. Иоанном и со св. Марком, у ног которого изображен лев, лежащий и держащий в лапе книгу, причем шерсть его завивается, следуя положению его тела, что представляло собой трудную задачу, разрешенную на основании прекрасных наблюдений, не говоря уже о том, что у того же льва за спиной короткие крылья с такими мягкими и пушистыми перьями, что кажется почти невероятным, что рука художника могла до такой степени приблизиться к природе. Помимо этого, он изобразил там здание, изогнутое в виде театра, со статуями, такими красивыми и так хорошо размещенными, что лучшего и не увидишь. Между прочим, есть там и женщина, которая прядет и смотрит за клушей с цыплятами, и естественней этого и быть ничего не может. А над Богоматерью несколько путтов, отлично написанных и изящных, поддерживают полог. И если бы и эта картина не была так зачернена, отчего она стала совершенно темной, она была бы, несомненно еще лучше. Но из-за этого черного цвета гибнут и идут насмарку почти все вложенные сюда труды, ибо черная краска, даже с лаком, портит хорошие вещи, обладая всегда сухостью, будь то от угля, от жженой слоновой кости, от сажи или от сгоревшей бумаги. Среди многочисленных учеников Джулио, когда он работал над этими вещами, были Бартоломео из Кастильоне, кортонец Томмазо Папачелло и Бенедетто Паньи из Пеши. Более же всего пользовался он услугами Джованни из Лионе и Рафаэля из Колле дель Борго Сан Сеполькро; оба они много помогали ему в зале Константина и других работах, о которых было рассказано. И потому, как мне кажется, не следует умолчать и о том, что поскольку оба они обладали большой сноровкой в живописи и точно соблюдали манеру Джулио в работах по его рисункам, то написали они красками по его рисунку близ старого Монетного двора в квартале Банки герб папы Климента VII с двумя фигурами по сторонам в виде герм так, что каждый написал по половине. А названный Рафаэль вскоре после этого в воротах дворца кардинала делла Балле написал фреской по картону, нарисованному Джулио, полутондо с Богоматерью, прикрывающей одеялом спящего младенца, св. апостолом Андреем с одной стороны и св. Николаем с другой. Живопись эта справедливо признана была превосходной.

Между тем Джулио, весьма подружившийся с мессером Бальдассаре Туррини из Пеши, построил для него по своему проекту и модели на Яникульском холме, там, где расположены виноградники, с которых открывается прекраснейший вид, дворец с таким изяществом и с такими удобствами для любого времяпровождения, какое только возможно в таком месте пожелать, так что большего и сказать нельзя. А помимо всего, помещения были украшены не только лепниной, но и росписями, и сам он написал несколько историй о Нуме Помпилии, погребенном на этом месте. В бане этого дворца Джулио написал, с помощью своих учеников, несколько историй о Венере и Амуре, об Аполлоне и Гиацинте, и все они гравированы и вышли из печати. Разойдясь окончательно с Джованфранческо, он выполнил в Риме несколько архитектурных работ, как, например, проект дома Альберини в квартале Банки, хотя некоторые и считают, что композиция его принадлежит Рафаэлю, а также дворец, который можно видеть и ныне на площади римской таможни, с которого за красоту его композиции сделана гравюра. Для себя же самого на углу Мачелло деи Корби, где был его дом, в котором он родился, он наметил разбивку окон, которая очень изящна, хотя сама по себе эта вещь незначительная.

За эти отличные свои качества Джулио после смерти Рафаэля был прославлен как лучший художник Италии, и граф Бальдассаре Кастильоне, который, как об этом говорилось, был ближайшим другом Джулио и который в то время был в Риме посланником маркиза Мантуанского Федериго Гонзага, получил от своего синьора маркиза поручение постараться прислать ему архитектора для обслуживания надобностей его дворца и города, причем ему особенно хотелось бы, чтобы это был Джулио. И графу удалось просьбами и обещаниями добиться того, что Джулио согласился поехать в том случае, если только получит на то разрешение папы Климента. Разрешение это было получено и, отправившись в Мантую, чтобы затем, по поручению папы, поехать к императору, граф взял Джулио с собой и по приезде представил его маркизу, который, обласкав его, приказал предоставить ему достойным образом обставленный дом и пожаловал содержание и стол ему, его ученику Бенедетто Паньи и другому, служившему ему, юноше. И, более того, маркиз послал ему несколько канн бархата и атласа и других материй и сукон, чтобы ему приодеться, узнав же, что у него не было выезда, он приказал привести любимого своего коня по имени Руджери и подарил его ему. Джулио сел на него, и оба они отправились за ворота Сан Бастьяно, туда, где на расстоянии выстрела из самострела у его превосходительства было имение с конюшнями, именуемое Те и расположенное вокруг луга, где был завод его жеребцов и кобыл. И когда они туда прибыли, маркиз заявил, что желает, не ломая старой стены, привести имение в порядок так, чтобы в нем были хотя бы небольшие помещения, куда можно было от времени до времени приезжать, чтобы с приятностью там отужинать или отобедать. Джулио, выслушав волю маркиза, все осмотрев и сняв план с участка, приступил к работам и, использовав большую часть старых стен, построил первую залу, которую мы теперь видим при входе, с помещениями, прилегающими к ней с обеих сторон, а так как в этой местности нет ни естественного камня, ни каменоломен с приспособлениями для отески и резьбы камней, которыми умелые мастера пользуются при постройке, пришлось ему пользоваться кирпичом и обожженной глиной, покрывая их потом штукатуркой. Из этого материала он сделал колонны, базы, капители, карнизы, двери, окна и другие работы в прекраснейших пропорциях, украшения же сводов он выполнил в новой и необыкновенной манере, с великолепнейшими на них кессонами и с богато украшенными вестибюлями. Так, начав с малого, маркиз в конце концов решил превратить всю эту постройку в большой дворец. Вот почему, когда Джулио сделал прекраснейшую модель, сплошь рустованную, и снаружи, и внутри во дворе, она понравилась названному синьору настолько, что он отпустил добрую толику денег, и работа была быстро закончена множеством мастеров, которых пригласил Джулио. Форма же этого дворца такова.

Здание это прямоугольное и в середине его – открытый двор, похожий на луг (или, вернее, на площадь), куда крестообразно открываются четыре входа. Первый сразу бросается в глаза, раскрывая огромнейшую лоджию, вернее, вводя в нее; она же через другую лоджию выходит в сад. Два других, украшенные лепниной и росписями, ведут в разные помещения, свод же залы, куда ведет первый вход, расчленен кессонами разного вида, расписан фреской, и на стенах написаны с натуры самые красивые и самые любимые породистые лошади маркиза, а также собаки той же масти и с такими же пятнами, как и лошади, и с их именами. Все они были нарисованы Джулио, писали же их красками по сырой штукатурке его ученики живописцы Бенедетто Паньи с Ринальдо Мантуанцем и настолько хорошо, что они кажутся живыми.

Отсюда ход ведет в комнату, которая занимает угол дворца и в которой свод отделан прекраснейшими лепными глиняными и разнообразными карнизами, тронутыми кое-где золотом; они же образуют четыре восьмиугольника, возносящих на самую шелыгу свода квадратное поле с плафоном, приподнимающим свод еще выше, где изображен Купидон, который перед лицом Зевса (осиянного в горной высоте небесным светом) сочетается браком с Психеей в присутствии всех богов. Изобразить это с большим изяществом и лучшим рисунком невозможно, ибо Джулио написал фигуры в сокращении снизу вверх настолько хорошо, что некоторые, имеющие в длину от силы один локоть, кажутся, если смотреть на них с земли, высотой в три локтя. И поистине, выполнены они с поразительным искусством и талантом, ибо Джулио удалось достичь того, что они не только кажутся живыми (настолько они реальны), но и приятным видом обманывают человеческий глаз. В восьмиугольниках же изображены все другие начальные истории о Психее, повествующие о злоключениях, постигших ее из-за гнева Венеры, и выполненные столь же красиво и совершенно, а по другим углам около окон – многочисленные амуры, которые производят разное впечатление, в зависимости от занимаемого ими пространства. Весь этот свод расписан маслом кистью вышеназванных Бенедетто и Ринальдо. Остальные же, самые большие истории о Психее расположены внизу по стенам, и на одной фреске Психея купается и амуры ее омывают и тут же ее обтирают с красивейшими телодвижениями, в другом же месте, пока она купается, Меркурий накрывает пиршественный стол, а вакханки играют на музыкальных инструментах; там же и грации, написанные в изящнейшей манере, осыпают стол цветами, и Силен со своим ослом, которому сатиры помогают перелезть на козу, чье вымя сосут два путта, в то время как сам он беседует с Вакхом, у ног которого два тигра и который стоит, облокотившись на поставец. Этот поставец, по сторонам которого стоят верблюд и слон, – полукруглый, с цилиндрическим сводом, и весь покрыт гирляндами, зеленью и цветами и обвит виноградными лозами, отягощенными гроздьями с листьями, под ними же в три ряда стоят затейливые сосуды, блюда, стаканы, чаши, кубки и другая посуда разнообразной формы и причудливого вида, сверкающая так, будто она из настоящего серебра и золота, которые переданы простым желтым цветом и другими красками столь отменно, что свидетельствуют о способностях, таланте и искусстве Джулио, который показал здесь, как разнообразны, богаты и обильны его выдумка и его мастерство. Неподалеку мы видим Психею, которая, окружена многочисленными женщинами, ей прислуживающими и ее представляющими, видим, как вдали между холмов появляется Феб на солнечной своей колеснице, влекомой четырьмя конями, а между тем возлежащий на каких-то облаках совершенно обнаженный Зефир выдувает через приставленный к губам рог нежнейшие ветерки, благодаря которым воздух вокруг Психеи становится мягким и приятным.

Истории эти недавно были напечатаны по рисункам Баттисты Франко, венецианца, который воспроизвел их так же точно, как они с больших картонов Джулио были написаны Бенедетто из Пеши и Ринальдо Мантуанцем, выполнившими все эти истории за исключением Вакха, Силена и двух сосущих козу путтов. Правда, что потом Джулио почти что заново переписал всю роспись так, что можно считать, что вся она была выполнена им. Этот способ, который он воспринял от своего учителя Рафаэля, очень полезен для молодых людей, которые этим занимаются, ибо в большинстве случаев они благодаря этому становятся превосходными мастерами. Если же некоторые из них воображают, что стали выше тех, кто их учит работать, то приходится таковым признать, что, потеряв руководителя прежде, чем они достигли цели, и не научившись ни рисунку, ни тому, как нужно работать, они, потратив время и лишившись кормчего, уподобились слепым в безбрежном море своих заблуждений.

Возвратимся, однако, к помещениям в Те. Из названной комнаты Психеи переходят в другое помещение, сплошь отделанное двойными фризами и барельефными фигурами, вылепленными по рисунку Джулио болонцем Франческо Приматиччо, который был тогда юношей, и мантуанцем Джованбаттистой. На фризах этих в прекрасной манере изображено все войско из римской колонны Траяна. А на потолке, или, вернее говоря, на плафоне одной из прихожих, написано маслом, как Икар, пройдя обучение у отца своего Дедала, из-за того, что он в полете своем поднялся слишком высоко, видев созвездие Рака и солнечную колесницу, влекомую четырьмя конями, изображенными в сокращении, и, приблизившись к созвездию Льва, остался без крыльев, воск которых растопил солнечный жар, и тут же мы видим, как он же стремительно летит по воздуху вниз головой, падая прямо на зрителя, со смертельно бледным лицом. Замысел этот Джулио обдумал и воплотил настолько хорошо, что он кажется вполне правдоподобным, ибо мы видим, как солнечный жар от трения воспламеняет крылья несчастного юноши, как дымит вспыхнувшее пламя, и будто слышим, как трещат горящие перья, и в то же время видим отпечаток смерти на лице Икара и живейшую страсть и горе Дедала. В нашей Книге рисунков различных живописцев есть собственноручный рисунок Джулио с этой прекраснейшей историей. Он изобразил в историях также двенадцать месяцев года и те ремесла, которыми в каждом из них люди больше всего занимаются; роспись эта, выполненная с тщательностью, со вкусом, в не меньшей степени отличается смелостью, а также красотой и занимательностью, проявленной в этой выдумке. Пройдя названную большую лоджию, отделанную лепниной и украшенную многочисленными доспехами и другими разнообразными причудами, мы входим в помещения, полные умопомрачительным изобилием разных фантазий. Дело в том, что Джулио, отличаясь большой смелостью и изобретательностью и желая показать, на что он способен, решил в одном из углов дворца, где можно было выкроить угловое помещение, подобное вышеописанной комнате Психеи, создать комнату, в которой архитектура должна была сочетаться с живописью так, чтобы как можно больше обмануть тех, кому доведется это видеть. Итак, под этот угол, где была болотистая почва, он подвел двойные высокие фундаменты и выстроил на них большую круглую комнату с толстейшими стенами, чтобы и снаружи все четыре угла этой постройки стали прочнее и могли выдержать двойной и круглый свод в виде печного. Сделав это, он, несмотря на наличие в этой комнате углов, заложил по своим местам, но следуя кривизне свода, двери, окна и камин из кое-как тесанных камней, как бы сдвинутых с места и перекосившихся так, что казалось, будто они валятся на один бок и рухнут в самом деле. После того как он построил эту комнату в столь необычном виде, он начал ее расписывать, проявив для изображения самую смелую выдумку, какая только может прийти в голову, а именно Юпитера, разящего гигантов своими молниями. Он изобразил на самом верху свода небо с троном и Юпитера с орлом, которого написал в сокращении снизу вверх и спереди, восседающим внутри круглого сквозного храма на колоннах ионического ордера, с балдахином в середине над седалищем, и все это утверждено на облаках. Ниже он написал того же Юпитера, мечущего в гневе молнии в гордых гигантов, еще ниже – помогающую ему Юнону, кругом же ветры, которые со странными ликами дуют вниз на землю, и тут же богиню Опис со своими львами, услышавшую страшный грохот молнии, как услышали его и другие боги и богини и в особенности Венера, стоящая радом с Марсом и Момом, который с распростертыми руками, словно сомневается, не обрушится ли и небо, но все же стоит недвижимо. Подобным же образом стоят и грации, охваченные страхом, и так же рядом с ними и Оры, в общем, каждое божество на своей колеснице готово обратиться в бегство. Луна с Сатурном и Янусом устремляются в просвет туч, дабы скрыться от этого ужасного неистовства и смятения. То же самое делается и с Нептуном, который со своими дельфинами будто старается удержаться за трезубец, а Паллада с девятью Музами стоит и смотрит, какие страшные вещи там происходят. Пан же обнимает дрожащую от страха нимфу, как будто хочет оградить ее от этого пожара и вспышек молний. Аполлон стоит на солнечной колеснице, и некоторые из Ор словно хотят задержать бег коней. Вакх и Силен с сатирами и нимфами проявляют величайший страх, а Вулкан с тяжелым молотом на плече смотрит на Геркулеса, который обсуждает происходящее с Меркурием, стоящим возле Помоны, охваченной страхом, так же и Вертумн и как и все остальные боги, рассеявшиеся по небу, по которому настолько удачно рассеялись все возможные проявления страха как в стоящих, так и в бегущих фигурах, что нет возможности не только увидеть, но и вообразить себе в живописи выдумку более прекрасную, чем эта роспись. Ниже, то есть по стенам, которые стоят прямо под примыкающим к ним остальным частям кривизны свода, изображены гиганты, некоторые из которых, находясь ниже Юпитера, вне поля его зрения, навалили на себя целые горы огромнейших скал, чтобы, поднявшись на них, построить лестницу до самого неба, в то самое время, когда им готовится гибель. Ибо Юпитер начал метать молнии, и все небо против них возмутилось, и кажется, что не только он наводит ужас на дерзостные поползновения гигантов, низвергая на них горы, но что и весь свет перевернулся вверх дном, словно наступил его последний час. В этой части Джулио изобразил в темной пещере Бриарея, почти целиком покрытого громаднейшими осколками гор, а также и других гигантов, совсем искалеченных, а некоторых уже мертвых под рухнувшими на них горами. Кроме того, через просвет в темном гроте, открывающийся на весьма хорошо написанные дали, мы видим, как убегает много гигантов, которых поражают молнии Юпитера и которых, как и других, вот-вот раздавят рушащиеся горы. В другой части этой росписи Джулио изобразил других гигантов, на которых рушатся храмы, колонны и другие обломки зданий, беспощадно калеча этих гордецов и обрекая их на погибель. В этом месте среди обрушивающихся зданий в комнате помещен камин, и когда в нем разводят огонь, кажется, что это горят гиганты. Вот почему там изображен Плутон, который, обратившись в бегство на своей колеснице, запряженной тощими конями, и сопровождаемый адскими фуриями, устремляется в самое жерло камина. Так Джулио, придумав этот огонь, не нарушил замысла истории и прекраснейшим образом украсил и самый камин. К тому же, чтобы произведение это стало еще более стройным и ужасным, Джулио изобразил там упавших на землю гигантов огромных размеров и странного телосложения, поскольку громы и молнии поражали их по-разному: одного лежащим ближе, другого – дальше, кого убитым, а кого раненым, иного же заваленным обломками гор и строений. И потому пусть никто и не надеется когда-либо увидеть творение кисти более страшное и ужасное и в то же время более естественное, чем это. И тот, кто входит в эту комнату и видит, как перекошены и того гляди обрушатся окна, двери и другие подобные им части и как падают горы и здания, не может не убояться, как бы все это на него не обрушилось, особенно когда заметит, что даже все боги, изображенные на этом небе, разбегаются кто куда. Но что в этом произведении удивительно, это то, что вся картина в целом не имеет ни начала, ни конца, что ею покрыто все и все так связно переходит одно в другое без определенных границ и без промежуточных орнаментальных украшений, что вещи рядом с постройками кажутся огромнейшими, удаленные же в пейзаже теряются в бесконечности. И потому помещение это, не превышающее пятнадцати локтей в длину, кажется открытой местностью, не говоря уже о том, что пол состоит из небольших круглых камней, поставленных ребром, а начало отвесных стен расписано под такие же камни, и потому не заметно ни одного угла и поверхность эта кажется огромнейшей. Все это было выполнено Джулио с большим толком и весьма искусно, и за выдумки подобного рода наши художники ему обязаны многим. Участвуя в этом произведении, вышеназванный Ринальдо Мантуанец стал совершенным колористом, ибо, работая по картонам Джулио, он завершил как эту роспись, так и другие помещения. И если бы он не был взят столь молодым из мира сего, он после смерти Джулио поддержал бы его честь так же, как он поддерживал ее, пока был жив.

Помимо этого дворца, где Джулио выполнил много достойных похвалы вещей, о которых мы умолчим во избежание излишнего многословия, он перестроил многие помещения мантуанского замка, в котором проживает герцог, и выстроил две огромнейшие винтовые лестницы с роскошнейшими апартаментами, украшенными повсюду лепниной, а в одной из зал он изобразил всю историю Троянской войны, в одной же из прихожих написал маслом двенадцать историй под бюстами двенадцати императоров, написанных ранее Тицианом Вечеллио и признанных редкостными. Равным образом в Мармируоло, местности, расположенной в пяти милях от Мантуи, по проекту и рисункам Джулио было построено удобнейшее здание и выполнены в нем большие росписи, не менее прекрасные, чем росписи замка и дворца Те.

Он же написал в церкви Сант Андреа в Мантуе для капеллы синьоры Изабеллы Бускетта на доске маслом Богоматерь, поклоняющуюся младенцу Иисусу, лежавшему на земле, и Иосифа, стоящего с ослом и двумя быками возле яслей, по сторонам же стоящие во весь рост фигуры св. Иоанна Евангелиста и св. Лонгина. Стены же названной капеллы Ринальдо расписал по его рисункам прекраснейшими историями, а именно: на одной из них – Распятие Иисуса Христа с разбойниками и с несколькими ангелами в воздухе, внизу же – тех, кто его распинает, а также всех Марий и множество лошадей, которых он всегда любил и изображал чудо какими прекрасными, к тому же много солдат в разных положениях. А на другой он изобразил, как во времена графини Матильды обретена была кровь Христова, и произведение это получилось прекраснейшим.

После этого Джулио собственноручно написал для герцога Федериго на картине Богоматерь, купающую младенца Иисуса Христа, стоящего ногами в тазу, в то время как юный св. Иоанн льет из сосуда воду, и обе фигуры величиной в естественный рост исключительно прекрасны, а вдали видны небольшие полуфигуры нескольких благородных женщин, которые собираются ее посетить. Картина эта впоследствии была подарена герцогом синьоре Изабелле Бускетта, прекраснейший портрет которой Джулио сделал позднее на небольшой картине высотой в один локоть с Рождеством Христовым, находящийся ныне у синьора Веспасиано Гонзага вместе с другой картиной, также руки Джулио, подаренной ему герцогом Федериго, на которой юноша и девушка, обнявшись на постели, предаются ласкам, а из-за двери за ними подсматривает старуха; фигуры эти несколько меньше натуры и весьма изящны. Есть в том же доме и еще одна превосходнейшая картина руки того же Джулио с прекраснейшим св. Иеронимом. Графу же Никола Маффеи принадлежит картина с Александром Великим в естественный рост, с Победой в руке, воспроизведенным с древней медали; вещь безусловно прекрасная.

После этих работ Джулио написал фреской для мессера Джироламо, органиста Мантуанского собора и закадычного своего друга, над камином Вулкана, который одной рукой раздувает мехи, а другой держит в щипцах одну из стрел, наконечник которой кует, а Венера закаляет в сосуде несколько других, уже готовых, и вставляет их в колчан Купидона, и это было одним из прекраснейших произведений, когда-либо созданных Джулио, мало работавшим над фресками собственноручно. В церкви Сан Доменико он написал для мессера Лодовико из Фермо на доске усопшего Христа, которого Иосиф и Никодим собираются опустить в гробницу, а рядом Богоматерь, других Марий и св. Иоанна Евангелиста; другая же небольшая картина, опять-таки с усопшим Христом, находится в Венеции в доме флорентинца Томмазо из Эмполи. В то время, когда он работал над этими и другими картинами, случилось, что синьор Джованни деи Медичи был ранен выстрелом из мушкета и перевезен в Мантую, где и скончался. Почему мессер Пьетро Аретино, преданнейший слуга этого синьора и ближайший друг Джулио, и выразил желание, чтобы Джулио изобразил его собственноручно именно мертвым. И тогда Джулио, сняв с мертвого маску, написал по ней портрет, который затем долгие годы стоял у названного Аретино.

По случаю прибытия в Мантую императора Карла V Джулио, по повелению герцога, устроил прекраснейшее убранство в виде многочисленных арок, перспектив для комедий и многого другого, в каковых выдумках Джулио не имел себе равных, и никто не был затейливее, чем он, на маскарадах и при изготовлении необычайных облачений для состязаний, празднеств и турниров, как тогда и обнаружилось, к удивлению пораженных этим императора Карла и всех до одного участников. Помимо этого, он в разное время выдал для всего этого города Мантуи столько рисунков капелл, домов, садов и фасадов и настолько был увлечен его благоустройством и его украшением, что благодаря его рачительности город стал сухим, здоровым и целиком красивым и приятным, в то время как раньше он то и дело тонул в грязи, а иной раз его заливала гнилая вода и жить в нем было почти что невозможно.

В те годы, когда Джулио находился на службе у названного герцога, река По прорвала как-то свои плотины и затопила Мантую так, что в некоторых низменных частях города вода поднялась до четырех локтей, и долгое время, почти весь год, там водились лягушки, И потому Джулио, придумав, как этому пособить, добился того, что вода вернулась в свое прежнее состояние, а чтобы это не повторилось, он с разрешения герцога поднял улицы с угрожаемой стороны настолько, что благодаря этому строения оказались выше уровня воды, а так как на этой стороне были маленькие, ветхие и незначительные домики, он отдал распоряжение в целях благоустройства снести их при поднятии улиц и построить вместо них большие по размерам и более красивые для пользы и удобства города. И хотя многие против этого восставали, жалуясь герцогу и говоря, что Джулио слишком много разрушает, герцог не пожелал никого слушать, более того, поставив Джулио во главе всего городского строительства, отдал приказ, чтобы в городе ничего без разрешения Джулио не строилось. А так как многие жаловались, а некоторые и угрожали Джулио, это дошло до ушей и герцога, который выразил свою благосклонность к Джулио словами, из которых явствовало, что если кто выразит неудовольствие или причинит вред Джулио, герцог примет это на свой счет и сделает из этого свои выводы.

Герцог этот так любил талант Джулио, что жить без него не мог, а Джулио со своей стороны относился к герцогу с таким почтением, что большего и вообразить невозможно, потому какой бы милости он для себя или для других ни попросил, ему никогда ни в чем не было отказа, а когда он умер, оказалось, что одни подарки герцога приносили ему более тысячи дукатов дохода. Джулио выстроил себе дом в Мантуе, насупротив церкви Сан Барнаба, с причудливым наружным фасадом, отделанным цветной лепниной, внутри же все было украшено росписью, а также и лепниной и заставлено многочисленными древностями, вывезенными из Рима и полученными от герцога в обмен на свои. Джулио делал столько предметов как для Мантуи, так и для других мест за ее пределами, что это кажется невероятным, ибо, как было сказано, дворцы и другие значительные сооружения, в особенности в городе, могли строиться лишь по его проектам. Он перестроил, сохранив старые стены, церковь Сан Бенедетто в Мантуе, что возле По, в огромнейшей и богатой обители черных монахов, и по его же рисункам вся церковь была украшена прекраснейшими росписями и образами. А так как работы его особенно высоко ценились в Ломбардии, веронский епископ Джан Маттео Джиберти пожелал, чтобы купол собора в Вероне расписал, как об этом рассказывалось в другом месте, Моро, веронец, по рисункам Джулио. Он же изготовил герцогу Феррарскому много рисунков для ковров, которые затем были вышиты шелком и золотом фламандскими мастерами Никколо и Джованбаттистой Россо. Рисунки эти вышли из печати, гравированные Джованбаттистой Мантуанцем, который гравировал бесчисленное множество рисунков Джулио и, в частности, помимо трех листов с битвами, гравированных другими, изображение врача, ставящего банки на спину женщине, и Бегство в Египет Богоматери с Иосифом, ведущим осла за уздечку, и с несколькими ангелами, пригибающими к Христу финиковую пальму, чтобы он мог срывать с нее плоды. Он же по рисункам Джулио награвировал волчицу, кормящую на Тибре своим молоком Ромула и Рема, и четыре истории с Плутоном, Юпитером и Нептуном, делящими по жребию небо, землю и море, а также кормящую Юпитера козу Альфею, которую держит Мелисса, а на большом листе много людей, которые в темнице подвергаются различным пыткам. По замыслу Джулио, были напечатаны также переговоры Сципиона с Ганнибалом на берегу реки перед войсками, Рождество св. Иоанна Крестителя, гравированное Себастьяно из Реджо, и многое другое, гравированное и напечатанное в Италии. Равным образом во Фландрии, а также и во Франции, по рисункам Джулио было напечатано бесчисленное множество листов, о которых, как бы хороши они ни были, упоминать не приходится, как и обо всех его рисунках, которых он сделал, как говорится, уйму. Достаточно того, что ему в искусстве все давалось так легко, и в том числе рисование, что и не припомнить, кто бы сделал больше, чем он. Джулио был человеком весьма многосторонним и мог судить обо всем, но лучше всего о медалях, на которые потратил большие деньги, а также много времени для их изучения. И хотя ему всегда давались большие поручения, ему приходилось порой приложить руку к вещам и самым незначительным, в угоду своему синьору или друзьям, и стоило только кому-либо открыть рот, чтобы высказать ему какую-либо свою мысль, как он уже ее усвоил и зарисовал. Среди многих редкостных вещей, находившихся в его доме, был и написанный на тонком полотне с натуры портрет Альбрехта Дюрера, написанный самим Альбрехтом и посланный им в дар Рафаэлю Урбинскому, о чем говорилось в другом месте. Портрет этот был вещью редкостной, ибо написан был с большой тщательностью гуашью, как акварелью, и Альбрехт закончил его, не пользуясь белилами, которые ему заменял белый цвет полотна, тончайшие нити которого так хорошо передавали волосы бороды, что ничего подобного не то что сделать, но и вообразить себе невозможно. Портретом этим, просвечивающим с обеих сторон, Джулио очень дорожил, и он мне его показывал как чудо, когда при его жизни я ездил по своим делам в Мантую.

Смерть герцога Федериго, любившего Джулио до невероятности, опечалила его так, что он уехал бы из Мантуи, если бы кардинал, брат герцога, к которому перешло управление государством, так как дети Федериго были еще совсем маленькими, не удержал его в этом городе, где у него была жена, дети, дома, поместья и все прочие удобства, потребные состоятельному дворянину. А сделал это кардинал, помимо сказанных причин, для того чтобы пользоваться советом и помощью Джулио при перестройке и почти полном обновлении городского собора. Приступив к этой работе, Джулио сильно ее продвинул в прекраснейшем виде.

В это самое время Джорджо Вазари, который был ближайшим другом Джулио, хоть и знали они друг друга понаслышке и переписке, по пути в Венецию заехал в Мантую, чтобы повидать Джулио и его работы. И вот, приехав в этот город, чтобы навестить друга, которого он никогда не видел, он с ним встретился, и они узнали друг друга не иначе, как будто виделись тысячу раз, и Джулио был этим так доволен и обрадован, что четыре дня напролет только и делал, что показывал все свои работы и, в частности, все планы древних построек Рима, Неаполя, Поццуоло, Кампаньи и всех других самых лучших древностей, о каких только сохранилась память, зарисованных частично им и частично другими. А потом он раскрыл огромнейший шкаф и показал планы всех построек, сооруженных по его проектам и под его руководством не только в Мантуе и в Риме, но и по всей Ломбардии, и были они столь прекрасны, что я лично думаю, что невозможно увидеть архитектурных замыслов ни более новых, ни более прекрасных, ни лучше обдуманных. После этого кардинал спросил Джорджо, что он думает о работах Джулио, и тот ответил (в присутствии самого Джулио), что они таковы, что заслужили, чтобы на каждом углу этого города была поставлена его статуя, а за то, что он его обновил, половины всего государства недостаточно было бы для вознаграждения трудов и талантов Джулио. На это кардинал ответил, что Джулио в большей мере хозяин этого государства, чем он. А так как Джулио был исключительно любезным, в особенности по отношению к друзьям, не было таких проявлений любви и ласки, каких не получил бы от него Джорджо. Когда же Вазари этот, покинув Мантую, съездил в Венецию и оттуда вернулся в Рим, как раз в то время, когда Микеланджело раскрыл в капелле свой Страшный суд, он отослал Джулио через мессера Нино Нини из Кортоны, секретаря упоминавшегося мантуанского кардинала, три листа с семью смертными грехами, воспроизведенными из названного Страшного суда Микеланджело, и листы эти доставили Джулио исключительное удовольствие как сами по себе, так и потому, что он собирался тогда отделывать капеллу во дворце кардинала и они возбудили его дух к вещам более возвышенным, чем те, какие он задумал. Итак, приложив величайшие старания к тому, чтобы создать как можно более прекрасный картон, он с отличной выдумкой изобразил на нем, как Петр и Андрей, призванные Христом, оставляют сети, дабы следовать за ним, и как они из ловцов рыбы становятся ловцами человеков. Картон этот, удавшийся самым красивым из всего, что когда-либо сделал Джулио, был осуществлен затем Фермо Гуизони, живописцем и учеником Джулио, сделавшимся ныне превосходным мастером.

По прошествии недолгого времени начальники строительства собора Сан Петронио в Болонье, задумавшие начать передний фасад этой церкви, с огромным трудом уговорили Джулио приехать туда вместе с одним миланским архитектором по имени Тофано Ломбардино, человеком в то время весьма ценившимся в Ломбардии за многочисленные построенные им там сооружения. И вот они сделали по нескольку проектов, так как проекты, сделанные сиенцем Бальдассаре Перуцци, были утеряны, и один среди них был так красив и так хорошо слажен, что выполнивший его Джулио заслуженно удостоился от местных жителей величайшего одобрения, возвратившись же в Мантую, был осыпан самыми щедрыми дарами.

Между тем, так как в эти дни в Риме умер Антонио Сангалло и попечители строительства Св. Петра очутились вследствие этого в немалом затруднении, не зная, к кому обратиться, дабы возложить на него обязательство довести до конца по заданному началу столь огромное сооружение, они пришли к мысли, что нет никого, кто подошел бы к этому больше, чем Джулио Романо, чье превосходство и способности были всем известны. И вот, предполагая, что поручение это он примет более чем охотно, чтобы вернуться на родину с честью и большим вознаграждением, они стали его испытать при посредстве некоторых его друзей, но безуспешно, ибо, хотя по своей доброй воле он бы и приехал, две причины его удержали: кардинал, нипочем не желавший его отъезда, и жена с друзьями и родственниками, отговаривавшие его всяческими способами. Однако, может быть, не пересилили бы и обе эти причины, если бы он сам не почувствовал себя в это время в не совсем добром здравии. Действительно, поразмыслив, какую честь и пользу могло бы принести ему и его детям принятие столь почетного предложения, он даже тогда, когда болезнь его начала ухудшаться, все еще готов был приложить все свои усилия к тому, чтобы кардинал не помешал его намерениям. Но, поскольку было предустановленно свыше, что в Рим он больше не поедет и что наступил последний предел его жизни, он по прошествии немногих дней скончался не то от огорчения, не то от болезни в Мантуе, которая должна была ему позволить украсить и почтить свой родной Рим так же, как он украсил ее. Умер Джулио пятидесяти четырех лет, оставив одного сына, которому в память о своем учителе дал имя Рафаэль. Юноша этот, едва успев обучиться первым началам искусства, подавая надежды на то, что из него выйдет дельный человек, умер немного лет спустя, как и мать его, супруга Джулио, так что от него не осталось никого, кроме одной дочери по имени Вирджиния, которая и теперь живет в Мантуе и замужем за Эрколе Малатестой. Джулио, о котором бесконечно жалел каждый, кто его знавал, похоронили в церкви Сан Барнаба с намерением соорудить какой-либо достойный памятник. Но даже дети и жена, откладывая это дело с сегодня на завтра, так ничего и не сделали, и все же грешно было, что не нашлось никого, кто посчитался бы с человеком, который так возвеличил этот город, не говоря уже о тех, кто пользовался его услугами и часто о нем вспоминает, когда приходит нужда. Однако собственные его добродетели, столь прославившие его при жизни, воздвигли ему после смерти в его творениях вечный памятник, который не разрушат ни время, ни годы.

Роста был Джулио ни высокого, ни низкого, телосложения скорей плотного, чем легкого, был черноволосым, красивым на лицо, черноглазым, веселым, весьма любезным и благовоспитанным во всех своих поступках, умеренным в еде и любившим одеваться и жить пристойно. Учеников у него было много, но лучшими из них были Джан из Лионе, Рафаэль из Колле ди Борго, Бенедетто Паньи из Пеши, Фигурино из Фаэнцы, Ринальдо и Джованбаттиста, мантуанцы, и Фермо Гуизони, который проживает в Мантуе и поддерживает его честь, будучи превосходным живописцем; впрочем, таков же и Бенедетто, выполнивший много работ у себя на родине в Пеши, а в Пизанском соборе – образ на дереве, хранящийся в Попечительстве, а также картину с Богоматерью, в которую он вложил прекрасную и благородную поэзию, изобразив там фигуру Флоренции, приносящую в дар Богоматери знаки достоинства дома Медичи; картина эта находится ныне у синьора Мондрагоне, испанца, приближенного светлейшего синьора князя Флоренции. Скончался Джулио в 1541 году, в день всех святых, и на могиле его была помещена следующая эпитафия:

«Romanus moriens secum tres Julius artes abstulit (haud mirum) quatuor unus erat».

«Юлий, от нас уходя, унес три чудесных искусства. Сам (как того не признать!) чудом четвертым он был»

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СЕБАСТИАНО ВЕНЕЦИАНЦА БРАТА-ХРАНИТЕЛЯ СВИНЦОВОЙ ПЕЧАТИ (ДЕЛЬ ПЬОМБО)

Вовсе не живопись, а музыка была, как многие утверждают, первой профессией Себастьяно, и в самом деле, не говоря уже о пении, он получал большое удовольствие от игры на инструментах самого различного вида, в особенности же на лютне, так как на ней могут быть сыграны все голоса без всякого другого сопровождения. Благодаря этому занятию он одно время пользовался величайшим благоволением венецианской знати, с которой он в качестве виртуоза в этом искусстве всегда стоял на самой короткой ноге. Когда же ему, все еще юноше, вздумалось посвятить себя живописи, он научился первым ее началам у Джованни Беллини, который в это время был уже стариком. Но после того как Джорджоне из Кастельфранко приобщил Венецию к приемам современной манеры, приемам более обобщенным и отличавшимся особым горением цвета, Себастьяно ушел от Джованни и устроился у Джорджоне, с которым он провел столько времени, что в значительной степени усвоил себе его манеру. Это видно по нескольким очень похожим портретам, написанным им с натуры в Венеции, каков, например, портрет превосходнейшего музыканта Верделотто Францезе, который в то время управлял капеллой в Сан Марко, и на той же картине портрет его товарища Уберто. Картину эту Верделотто увез с собой во Флоренцию, когда он возглавил капеллу в Сан Джованни, ныне же ею владеет скульптор Франческо Сангалло, в доме которого она находится. В те же годы он написал в Венеции в церкви Сан Джованни Кризостомо образ на дереве с фигурами, настолько близкими к манере Джорджоне, что люди, мало понимающие в искусстве, часто принимали их за произведения самого Джорджоне. Картина эта очень хороша и написана в колорите, сообщающем ей большую объемность. Недаром лишь только разнеслась молва о достижениях Себастьяно, как тотчас же Агостино Киджи, богатейший сиенский купец, имевший в Венеции крупные дела и слыхавший о нем в Риме самые похвальные отзывы, стал переманивать его к себе в Рим, тем более что, помимо его живописи, ему нравилось, что Себастьяно так хорошо играет на лютне и что он так ласков и приятен в обращении. Да и не так уже трудно было переманить его в Рим, куда он и перебрался более чем охотно, отлично зная, что эта общая для всех родина во все времена служила опорой для больших дарований.

И вот, как только Себастьяно приехал в Рим, Агостино тотчас же пустил его в работу, и первое, что он ему поручил, были люнеты в верхней части лоджии, выходящей в сад, там, где Бальдассаре, сиенец, расписал весь свод в затибрском дворце Агостино. В этих люнетах Себастьяно написал разные поэзии в манере, привезенной им с собой из Венеции и сильно отличавшейся от той, которой в то время пользовались в Риме опытные живописцы. После этого и так как Рафаэль в этом же месте написал историю Галатеи, Себастьяно тут же рядом написал по желанию Агостино фреской и Полифема, в котором он, удалось ему это или нет, но изо всех сил пытался выдвинуться, подстрекаемый соперничеством сначала с Бальдассаре, а затем и с Рафаэлем. Написал он также несколько вещей маслом, которыми он заслужил себе в Риме величайшее признание, поскольку он у Джорджоне научился очень мягкому колориту.

В то самое время, когда он в Риме работал над этими вещами, авторитет Рафаэля Урбинского как живописца настолько возрос, что друзья Рафаэля и его последователи стали утверждать, будто его живописные произведения, в порядке самой живописи, выше живописных произведений Микеланджело, прелестны по колориту, великолепны по замыслу, более привлекательны по своей выразительности и обладают соответствующим рисунком, живописные же произведения Микеланджело, кроме рисунка, всего этого якобы лишены; и на основании всех этих доводов люди эти полагали, что Рафаэль в живописи если и не превосходит Микеланджело, то по крайней мере ему равен, в отношении же колорита они ставили его безусловно выше. Такого рода настроения, распространявшиеся многими художниками, которые скорее прельщались обаянием Рафаэля, чем глубиной Микеланджело, и отвечавшие самым различным интересам, поддерживали суждения, высказавшиеся скорее в пользу Рафаэля, чем в пользу Микеланджело. Однако Себастьяно отнюдь не был их последователем, так как, обладая изысканным вкусом, он в точности знал цену как одному, так и другому.

И вот, как только в душе Микеланджело что-то пробудилось в пользу Себастьяно, так как многое ему нравилось и в его колорите, и в прирожденной ему легкости, он взял его под свое покровительство, полагая, что, если он поможет Себастьяно в рисунке, ему таким способом удастся, самому не участвуя в работе, опровергнуть тех, кто придерживался приведенного выше мнения, и что сам он, оставаясь в тени в качестве третьего лица, сумеет рассудить, кто же из них обоих лучше, Рафаэль или Себастьяно. Так обстояло дело, а между тем некоторые вещи Себастьяно из-за похвал, которые им расточал Микеланджело, стали усиленно, мало того – безмерно превозноситься и расхваливаться, не говоря о том, что они и сами по себе были достаточно хороши и похвальны. И вот, я уже не знаю, кто именно, но какой-то мессер из Витербо, пользовавшийся большим весом у папы, заказал Себастьяно для капеллы, которую он себе построил в церкви Сан Франческо в Витербо, усопшего Христа с оплакивающей его Богоматерью. И хотя Себастьяно весьма искусно завершил эту вещь, поместив в ней мрачный пейзаж, который очень хвалили, тем не менее всякий, кто видел ее, именно потому считал ее действительно прекраснейшим произведением, что замысел ее и картон принадлежали Микеланджело. Этот успех создал Себастьяно величайший авторитет и подтвердил мнение тех, кто его поддерживал. Недаром, когда флорентийский купец Пьер Франческо Боргерини приобрел капеллу, что по правую руку от входа в церковь Сан Пьетро ин Монторио, роспись ее была, при поддержке Микеланджело, заказана Себастьяно, ибо Боргерини рассчитывал, и в этом он не ошибался, что Микеланджело наверняка сделает для него рисунки всей росписи.

И вот, взявшись за эту работу, Себастьяно выполнил ее столь искусно и столь тщательно, что она не только считалась, но и является великолепнейшей живописью. А так как он с маленького наброска Микеланджело сделал несколько других, больших по размеру, то один из них, и притом очень красивый, есть в нашей Книге. Себастьяно же, думая, что он нашел способ писания маслом по стене, покрыл штукатурку этой капеллы таким составом, который казался ему наиболее для этой цели подходящим. Та часть этой росписи, где изображено Бичевание Христа, целиком выполнена масляной краской по стене. Не умолчу я и о том, что, как думают многие, Микеланджело сделал не только маленький эскиз этого произведения, но и контуры фигуры только что упомянутого бичуемого Христа, ибо между этой фигурой и остальными огромнейшая по качеству разница. Если бы Себастьяно ничего больше не написал, кроме этого произведения, он за одно это заслужил бы вечную хвалу, ибо помимо обычно написанных голов, в этой работе великолепнейшее написаны руки и ноги, и если бы не жестковатость его манеры, объясняемая тем трудом, с каким ему давалось всякое изображение, он тем не менее может быть причислен к хорошим и удачным художникам. Над этой историей он написал фреской двух пророков, а в своде – Преображение. Двое же святых, а именно св. Петр и св. Франциск, по обе стороны нижней истории, – очень живые и выразительные фигуры, и хотя он целых шесть лет трудился над этой маленькой вещью, однако если произведение совершенно, тогда уже неважно, быстро или медленно его создавали. Правда, больше хвалят того, кто быстро и хорошо доводит свои вещи до совершенства, зато тот, кто оправдывает неудовлетворительность своей работы ничем не вынужденной быстротой ее исполнения, себя не оправдывает, а только обвиняет.

Когда была открыта для обозрения эта роспись Себастьяно, отличная, несмотря на то, что с таким трудом она была выполнена, злые языки замолчали, и язвителей нашлось немного. Когда же после этого Рафаэль для посылки во Францию написал алтарный образ с изображением Преображения Господня, который после его смерти был установлен над главным алтарем церкви Сан Пьетро ин Монторио, Себастьяно, как бы соревнуясь с Рафаэлем, написал в то же самое время другой образ, точно такой же величины, с изображением четырехдневного мертвого Лазаря и его воскрешения.

Событие это было изображено и написано с величайшим искусством и под руководством, а в некоторых частях и по рисунку Микеланджело. Обе картины по их окончании были публично выставлены для сравнения в папской консистории, и обе заслужили бесконечные похвалы. И хотя образы у Рафаэля по избытку обаяния и красоты не имеют себе равных, тем не менее и труды Себастьяно нашли себе всеобщее признание. Одну из этих картин кардинал Джулио деи Медичи послал во Францию в свое епископство в Нарбонне, другая хранилась в папской канцелярии, где она и оставалась, пока ее не перенесли в Сан Пьетро ин Монторио, поместив в раму, которую для нее там изготовил Джован Бариле.

Своей работой Себастьяно оказал большую услугу кардиналу, который, сделавшись папой, удостоил его почетной награды.

Вскоре, когда Рафаэля уже не стало и когда первое место в искусстве живописи было единодушно и повсеместно присуждено Себастьяно, благодаря покровительству, которое ему оказывает Микеланджело, остальные – Джулио Романо, Джованфранческо, флорентинец, Перино дель Вага, Полидоро, Матурино, Бальдассаре, сиенец, и прочие – остались позади. Не мудрено, что и Агостино Киджи, строивший себе по проекту Рафаэля усыпальницу и капеллу в церкви Санта Мариа дель Пополо, договорился с Себастьяно о том, чтобы тот целиком ее расписал. После установки лесов капелла оставалась закрытой, и никто ее так и не увидел вплоть до 1334 года, когда Луиджи, сын Агостино, так как даже отец его не смог увидеть ее законченной, решился на нее взглянуть. Тогда и алтарный образ, и роспись капеллы были заказаны Франческо Сальвиати, который за короткий срок довел ее до того совершенства, какого медлительность и нерешительность Себастьяно никогда не смогли бы достигнуть. Последний же, как мы это видим, выполнил там лишь ничтожную долю работы, хотя и оказалось, что он от щедрот Агостино и его наследников получил гораздо больше того, что ему причиталось бы, если бы он целиком закончил всю капеллу. Не сделал же он этого то ли оттого, что он перетрудил себя ради искусства, то ли оттого, что, наслаждаясь жизнью, слишком глубоко завяз в собственном благополучии. Точно так же поступил он и с камеральным клириком мессером Филиппо из Сиены, для которого он в церкви Санта Мариа делла Паче в Риме, над главным алтарем, начал писать историю маслом на стене и так ее и не закончил, вследствие чего монахи, пришедшие в отчаяние, были вынуждены сломать леса, которые загораживали им проход через церковь, и покрыли работу Себастьяно холстами, терпеливо дожидаясь его смерти, после которой, когда они сняли холсты, обнаружилось, что то, что он успел сделать, было великолепнейшей живописью. И в самом деле, в той части, где он изобразил Посещение Богоматерью св. Елизаветы, – много написанных с натуры женщин, которые очень красивы и выполнены с величайшей непосредственностью. И в то же время видно, насколько этот человек испытывал огромнейшие затруднения во всем том, что он делал и что отнюдь не давалось ему с той легкостью, которую природа и труд нередко даруют тому, кто любит работу и постоянно в ней упражняется. А что это так, видно и из того, что в той же церкви Санта Мариа делла Паче в капелле Агостино Киджи, где Рафаэль написал Сивилл и Пророков, Себастьяно, чтобы превзойти Рафаэля, решил написать что-нибудь на камне в оставшейся внизу еще пустой нише, которую он для этой цели выложил пиперином, спаяв швы раскаленным на огне стуком. Однако он пустился в такие далекие размышления, что ограничился только кладкой, которая так и простояла десять лет, пока он не умер.

Правда, от Себастьяно легко можно было получить портрет, написанный с натуры, так как портреты давались ему гораздо легче и заканчивал он их гораздо быстрее, тогда как с историями и прочими фигурами у него получалось как раз обратное. И, по правде говоря, писать портреты с натуры было ему наиболее свойственно, как это видно по портрету Маркантонио Колонна, так хорошо написанному, что он кажется живым, а также и по великолепнейшим портретам Фердинанда, маркиза Пескара, и синьоры Виттории Колонна. Написал он также Адриана VI по приезде его в Рим и кардинала Нинкофорта, который пожелал, чтобы Себастьяно расписал ему капеллу в церкви Санта Мариа де Анима в Риме, но так как Себастьяно его задерживал, откладывая это со дня на день, кардинал в конце концов заказал ее роспись своему земляку Микеле Фламандцу, который написал в ней фрески с историями из жития св. Варвары, отлично подражая нашей итальянской манере, а на алтарном образе он сделал портрет самого кардинала.

Возвращаясь к Себастьяно, скажу, что он еще написал портрет синьора Федериго да Боццоло, а также портрет неизвестного мне полководца в латах, который находится во Флоренции у Джулио деи Нобили, и, кроме того, женщину в римской одежде, хранящуюся в доме Луки Торриджани. Джованни Баттиста Кавальканти владеет головой его же руки, не совсем законченной. На холсте им написана Мадонна, прикрывающая младенца покрывалом, – вещь исключительная, находящаяся ныне в гардеробной кардинала Фарнезе. Набросал он также, но не довел до конца, очень красивую картину на дереве с изображением св. Михаила, низвергающего большого диавола, которая должна была быть отправлена во Францию королю, уже, впрочем, имевшему одну его картину. Когда же потом кардинал Джулио деи Медичи был избран верховным первосвященником под именем Климента VII, он через епископа вазонского дал понять Себастьяно, что настало время, когда он будет облагодетельствован, и что Себастьяно при случае в этом убедится. В ожидании чего Себастьяно, питаемый этими надеждами и будучи единственным в своем роде портретистом, написал много портретов с натуры, в том числе с папы Климента, который в то время еще не носил бороды. Я хочу сказать, что сделал он с него два портрета: один из них получил епископ вазонский, а другой, гораздо больших размеров, а именно поясной и сидящий, находится в Риме в доме самого Себастьяно. Написал он также флорентинца Антона Франческо дельи Альбицци, который как раз в это время находился по своим делам в Риме. Написал же он его таким, что казался он не написанным, а живей живого, почему Антон и отправил его к себе во Флоренцию как ценнейшее сокровище. Голова и руки в этом портрете были просто чудом, не говоря уже о том, насколько хорошо были сделаны бархат, меха, атлас и все другие части этой картины. А так как Себастьяно по тонкости и качеству действительно превосходил всех остальных, вся Флоренция обомлела при виде этого портрета Антона Франческо.

В то же самое время написал он также и портрет мессера Пьетро Аретино и сделал его таким, что, помимо сходства, это поразительнейшая живопись, так как в ней видны различия пяти или шести оттенков черного цвета в его одежде: бархат, атлас, тафта, парча и сукно и на этих черных – черная как смоль борода, в которой так хорошо показан волос, что большего в живой натуре и не увидишь. На этом портрете Аретино держит в руке лавровую ветвь и листок бумаги, на котором начертано имя Климента VII, а спереди – две маски: красивая маска добродетели и безобразная маска порока. Картину эту мессер Пьетро подарил своему родному городу, граждане которого поместили ее в зале городского совета, почтив этим память своего хитроумного согражданина и получив от него взамен не меньше.

После чего Себастьяно написал портрет Андреа Дориа, вещь столь же удивительную, и голову флорентинца Баччо Валори, которая также была хороша настолько, что трудно этому поверить.

За это время умер преподобный Мариано Фетти, брат-хранитель свинцовой печати (del Piombo), и Себастьяно, вспомнив об обещаниях, полученных им от домоуправителя его святейшества епископа вазонского, возбудил ходатайство о назначении на должность брата-хранителя. И вот, хотя и Джованни да Удине, который долго служил у его святейшества in minoribus и продолжал служить, ходатайствовал о той же должности, тем не менее папа, склонившись на просьбы епископа, а также ради заслуг Себастьяно, распорядился, чтобы Бастиано получил эту должность и из доходов с нее выплачивал Джованни да Удине пенсию в размере трехсот скудо. Так Себастьяно и облекся в монашеские ризы и тотчас же почувствовал от этого полную душевную перемену. И в самом деле, видя, что он имеет возможность удовлетворить свои желания, ни разу не дотронувшись до кисти, он стал предаваться отдохновению и возмещать прежние свои разгульные ночи и трудовые дни, наслаждаясь покоем и достатком.

Когда же ему приходилось выполнять какой-нибудь заказ, он брался за работу с таким же чувством, с каким отправляются на смерть. Из всего этого явствует, насколько ошибается наше суждение, и человеческое недомыслие, которое очень часто, вернее, в большинстве случаев, стремится как раз к обратному тому, что идет нам на пользу, и, как гласит тосканская пословица, само себе тычет в глаз, думая, что перекрестилось. Люди обычно полагают, что награды и почести вдохновляют души смертных к тем занятиям, которые, как показывает опыт, получают большее вознаграждение, и что, наоборот, они пренебрегают этими занятиями и их забраковывают, когда видят, что люди, посвящающие им свои труды, не получают заслуженного признания от власть имущих. Недаром как древние, так и современные авторы единодушно порицают тех государей, которые в меру своих знаний и своих возможностей не поддерживают все виды талантов и не присуждают должных наград и почестей тем, кто в трудах проявляет свой талант. И хотя правило это по большей части и подтверждается, все же мы часто видим, как щедроты справедливых и великодушных государей обращаются в свою противоположность, ибо многие приносят миру гораздо больше пользы и выгоды, пребывая на самой низкой или на средней ступени человеческого благополучия, чем пользуясь высоким положением и изобилием мирских благ. Так и в нашем случае, великодушие и щедрость Климента VII, которому служил отличнейший живописец Себастьяно Венецианец и который вознаграждал его превыше всякой меры, были причиной того, что Себастьяно из человека старательного и деятельного превратился в беспечнейшего неряху и что, работая без устали, пока длилось его соперничество с Рафаэлем и пока он жил в нужде, он стал поступать как раз наоборот, как только приобрел достаток.

Однако, как бы то ни было, предоставляя мудрым правителям самим судить о том, как, когда именно, каким способом и руководствуясь какими правилами они должны оказывать щедрость художникам и талантливым людям вообще, я скажу, возвращаясь к Себастьяно, что он, сделавшись братом-хранителем печати, с величайшим трудом выполнил для патриарха Аквилейского полуфигуру несущего свой крест Христа, написанную на камне и получившую высокую похвалу, в особенности же за голову и за руки, ибо Бастиано всегда отличался именно в этой области.

Немного времени спустя, когда в Рим прибыла племянница папы, в то время будущая, а ныне настоящая королева Франции, фра Себастьяно начал писать ее портрет, который не был закончен и остался в гардеробной папы. Вскоре после этого, когда кардинал Ипполито деи Медичи влюбился в синьору Джулию Гонзага, проживавшую в то время в Фонди, кардинал отправил туда Себастьяно в сопровождении четырех легко вооруженных всадников, чтобы он написал ее портрет. Себастьяно это сделал в месячный срок, и из этого портрета, который был обязан своим существованием как небесной красоте этой синьоры, так и ученой кисти мастера, получилось произведение живописи божественное. А когда портрет был перенесен в Рим, труды художника получили высокое признание кардинала, который убедился в том, что этот портрет далеко превзошел все другие портреты, когда-либо до этого написанные Себастьяно, да ведь так оно и было в действительности. Впоследствии портрет этот был послан французскому королю Франциску, который переправил его к себе в Фонтенбло. Когда же, впоследствии, наш живописец начал применять новый способ живописи по камню, людям это очень понравилось, так как казалось, что таким способом картины будут вечными и что ни огонь, ни червоточина не смогут им повредить. Тогда он стал писать на камне уже много картин и вставлять их в рамы, сделанные из других пестрых камней, которые, будучи отполированы, служили красивейшим дополнением самой картины. Правда, по окончании работы и картины, и рамы были настолько тяжелы, что их только с величайшим трудом можно было сдвинуть с места или перенести. И вот многие, привлеченные новизной этого дела и красотой работы, давали ему деньги вперед, только бы он согласился для них работать, он же, который охотнее об этом рассуждал, чем этим занимался, откладывал все в долгий ящик. Тем не менее он все-таки написал на камне усопшего Христа с Богоматерью для Ферранте Гонзага, который послал эту вещь в Испанию вместе с каменной рамой. И то, и другое было признано отличной работой, и Себастьяно получил за нее пятьсот скудо от мессера Никколо из Кортоны, римского представителя мантуанского кардинала.

Однако за это свое изобретение Себастьяно был действительно достоин похвалы, ибо в то время как его соотечественник Доменико, первый писавший маслом по стене, а после него Андреа дель Кастаньо, а также Антонио и Пьеро ди Поллайоло не сумели найти такого способа, чтобы их фигуры, написанные маслом на стене, так скоро не чернели и не ветшали, Себастьяно сумел этого добиться. Поэтому-то и Бичевание Христа, написанное им в Сан Пьетро ин Монторио, и по сию пору не изменилось и имеет ту же живость цвета и тот же колорит, как и в первый день. Дело в том, что он тщательно придерживался нижеследующих приемов: в густой известковый раствор он замешивал мастику и греческую смолу и, расплавив все вместе на огне, он накладывал это на стену, а затем разглаживал поверхность раскаленной докрасна мешалкой для извести, благодаря чему живопись его и не страдала от сырости, и отлично сохраняла цвет, не подвергавшийся никаким изменениям. Той же смесью обрабатывал он такие породы камней, как пеперин, мрамор, мискио, порфир, а также твердейшие плиты, на которых живопись может держаться очень долго, не говоря о том, что он показал, как можно писать по серебру, меди, латуни и другим металлам.

Этот человек так любил размышлять и рассуждать, что занимался этим целыми днями, только бы не работать, а если и брался за работу, видно было, что это ему стоит бесконечных душевных мук. Этим в значительной степени объяснялось его представление, что не было такой цены, которой можно было оплатить его произведения.

Для кардинала Арагонского он написал великолепнейшую обнаженную св. Агату с истерзанными грудями, вещь исключительную. Картина эта ныне находится в гардеробной синьора Гвидобальдо, герцога Урбинского, и нисколько не уступает другим прекраснейшим картинам, там находящимся и написанным рукой Рафаэля Урбинского, Тициана и других.

Написал он также с натуры маслом на камне синьора Пьеро Гонзага – великолепнейший портрет, над которым мучился три года, прежде чем его закончил.

Между тем, когда во времена папы Климента Микеланджело, находясь во Флоренции, работал над новой ризницей в Сан Лоренцо, Джулиано Буджардини захотел написать для Баччо Валори картину с головой папы Климента и самого Баччо, а для мессера Оттавиано деи Медичи другую картину с головой того же папы и архиепископа капуанского.

А так как для этой цели Микеланджело послал Себастьяно запрос, не пришлет ли он ему из Рима написанную им маслом голову папы, Себастьяно написал ее и послал ее Микеланджело, получилась же она как нельзя лучше. После же того как Джулиано был таким образом обслужен и закончил свои картины, Микеланджело подарил эту голову мессеру Оттавиано, который приходился ему кумом. И не подлежит сомнению, что из всех голов, написанных Себастьяно, а их было немало, эта была лучшей и самой похожей, как это можно видеть в доме наследников означенного мессера Оттавиано деи Медичи.

Он же написал папу Фарнезе тотчас же после его избрания верховным первосвященником и начал портрет его сына, герцога Кастро, но не закончил его, так же как не сделал многих других начатых им вещей.

Неподалеку от церкви Санта Мариа дель Пополо фра Себастьяно владел очень хорошим домом, который он сам себе построил и в котором жил припеваючи, нисколько не утруждая себя живописью или какой-либо иной работой и постоянно повторяя, что в высшей степени хлопотливо, когда приходится на склоне лет укрощать в себе те порывы, которым художники обычно бывают подвержены в молодости, ради выгоды, почестей или соперничества, и что не менее разумно жить в покое, чем жить беспокойно в трудах ради того, чтобы сохранить себе имя после смерти, когда и самые труды, и плоды их в любом случае обречены на то, чтобы прекратиться и умереть. И слова эти он, по мере сил своих, и приводил в исполнение, всегда стараясь получить к своему столу самые лучшие вина и самые дорогие яства, какие только можно было достать, и больше считаясь с жизнью, чем с искусством. А так как он был большим другом всех даровитых людей, то часто приглашал к себе на ужин таких, как Мольца или мессер Гандольфо, проводя с ними время в самом наилучшем настроении.

Ближайшим его другом был также и флорентинец Берни, написавший для него шуточные терцины, на которые фра Себастьяно ответил другими великолепнейшими терцинами, так как, будучи человеком на все руки, он умел приспособиться и к писанию тосканских шуточных стихов.

А когда некоторые пытались уколоть его, говоря, что ему, имея средства к существованию, стыдно больше не работать, он отвечал им следующим образом: «Теперь, когда я имею средства к существованию, я больше ничего не хочу делать, ибо в наше время существуют таланты, которые за два месяца делают то, что я обычно делал за два года, и, если я долго проживу, то, думается мне, что не пройдет много времени, как мы увидим, что все уже написано, а так как эти самые таланты делают так много и очень хорошо, что есть и такой человек, который ничего не делает, ибо таким образом для них остается больше дела».

Подобными и другими шутками отделывался фра Себастьяно, развлекаясь как человек по-настоящему остроумный и веселый, и, по правде говоря, лучшего товарища, чем он, никогда и не бывало.

Как уже было сказано, Микеланджело очень его любил, однако надо признать, что, когда предстояла роспись той стены папской капеллы, где ныне Страшный суд Буонарроти, между ними возникла некоторая размолвка, после того как Себастьяно убедил папу заставить Микеланджело написать ее маслом, тогда как он не хотел писать ее иначе, чем фреской. А так как Микеланджело не говорил ни да, ни нет и стена была подготовлена по способу Себастьяно, Микеланджело так и не приступал к работе в течение нескольких месяцев. Однако после всяких уговоров он, наконец, заявил, что иначе как фреской делать этого не будет и что масляная живопись – искусство для женщин и для богачей и лентяев, подобных фра Себастьяно. И вот, оббив штукатурку, заготовленную по указаниям монаха, и оштукатурив все так, чтобы можно было писать фреской, Микеланджело приступил к работе, не забывая, однако, об обиде, которую, как ему казалось, он потерпел от фра Себастьяно, и возненавидев последнего чуть ли не до самой его смерти.

Когда же, наконец, фра Себастьяно дошел до того, что уже больше не хотел ни работать, ни вообще что-либо делать, кроме исполнения своих монашеских обязанностей, вернее, обязанностей, связанных с его должностью, и кроме прожигания жизни, он в возрасте шестидесяти двух лет схватил жесточайшую горячку, которая, поскольку он был человеком краснолицым и сангвинического склада, настолько воспалила его жизненные соки, что он через несколько дней отдал Богу душу, завещав и распорядившись, чтобы тело его было предано земле без обрядов, священников или монахов и свечных расходов, а чтобы сумма, которая была бы на все это истрачена, была распределена между беднотой Христа ради, и так и было сделано. Похоронили же его в церкви Санта Мариа дель Пополо в июне месяце 1547 года. Смерть его не была большой утратой для искусства, ибо едва только он облачился в ризу брата-хранителя свинцовой печати, как уже можно было причислить его к людям пропащим. Правда и то, что, помня милую его общительность, о нем погоревали многие его друзья, а также и художники.

В разное время при Себастьяно для обучения искусству состояли многие юноши, но получили от этого немного пользы, ибо, следуя его примеру, они мало чему научились, кроме как умению пожить, за исключением, однако, сицилийца Томмазо Лаурати, который, помимо многих других вещей, с блеском написал для Болоньи картину, изображавшую очень красивую Венеру и Амура, который ее обнимает и целует, и находящуюся в доме Франческо Болоньетти. Равным образом написал он портрет синьора Бернардино Савелли, заслуживший высокие похвалы, а также некоторые другие произведения, о которых упоминать не стоит.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЕРИНО ДЕЛЬ ВАГА ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Талант – поистине дар величайший. Невзирая на богатство, на власть и на благородство крови, он гораздо чаще осеняет бедняка, чем человека обеспеченного, и, заключив его душу в свои объятья, возносит ее над землей. И это делает небо, дабы показать нам, сколь сильно мы подвержены влиянию созвездий и небесных знамений, и уделяет кому большую и кому меньшую долю своих милостей. Ведь по большей части именно созвездиям обязаны мы тем, что они заставляют нас по самому складу нашему рождаться более страстными или вялыми, более слабыми или сильными, более дикими или смирными, более счастливыми или несчастными и более или менее талантливыми. Всякого же, кто хоть сколько-нибудь в этом сомневается, тотчас же переубедит жизнеописание отличнейшего и изобретательного живописца Перино дель Вага.

Родившись от бедного отца и с малых лет покинутый своими родителями, он следовал и подчинялся исключительно своему таланту, в котором он всегда признавал своего законного родителя и который он, как таковой, неизменно почитал. Искусству же живописи он отдавался с таким рвением, что в свое время и создал то столь отменное и похвальное убранство, которое приумножило славу Генуи и ее дожа Дориа. На основании этого мы и можем, нисколько не сомневаясь, поверить, что небо и одно только небо является той силой, которая приводит людей от самого низкого уровня их происхождения к вершинам достигнутого ими величия, где они, трудясь над своими произведениями, обнаруживают себя ревнителями наук, избранных ими для изучения, подобно тому, как Перино избрал для себя науку искусства рисунка и сделался ее ревнителем, отличнейшим образом и с легкостью достигнув в ней наивысшего совершенства. Он не только сравнялся с древними в своих лепных работах, но и не уступал всем современным художникам в том, что объемлет собою живопись как особый вид искусства, в чем он проявил все те достоинства, какие только можно пожелать человеческому гению, решившему показать, как, преодолевая трудности этого искусства, возможно достигнуть в нем красоты, высокого качества, а также привлекательности и легкости в колорите и в других его украшениях. Перейдем, однако, к более подробному описанию его происхождения.

Был в городе Флоренции некий Джованни Буонаккорсо, который, участвуя в войнах французского короля Карла VIII и находясь на службе у этого государя, в молодости, будучи человеком смелым и щедрым, тратил все свои средства, полученные за службу и выигранные в азартных играх, и в конце концов поплатился жизнью. У него родился сын, по имени Пьеро, который остался двухмесячным ребенком после того, как мать его умерла от чумы, и которого выкормила коза где-то в деревне в крайней нищете. Отец же в конце концов перебрался в Болонью и женился второй раз на женщине, у которой от чумы умерли дети и первый муж. Она-то своим зачумленным молоком и завершила кормление Пьеро, которого, как это обычно бывает, величали ласкательным Перино, сохранившимся за ним на всю жизнь. Отец взял его с собой во Флоренцию, а перед возвращением своим во Францию оставил его у своих родственников, которые, не имея возможности или не желая утруждать себя его содержанием или обучением какому-нибудь полезному ремеслу, определили его к аптекарю Пинадоро с тем, чтобы он научился этому ремеслу. Однако, так как оно пришлось ему не по душе, его взял к себе в мальчики при мастерской живописец Андреа деи Чери, которому приглянулись и вид, и повадки Перино и которому казалось, что он различает в нем и одаренность, и живость ума, позволявшие надеяться, что они со временем принесут хорошие плоды.

Андреа был живописцем не очень хорошим, вернее, заурядным, из тех, кто держит мастерскую с открытой на улицу дверью, выпуская ремесленные изделия. Он по привычке ежегодно к празднику св. Иоанна расписывал те самые восковые свечки (ceri), которые с другими приношениями в этот день всегда ставили и до сих пор ставят. Поэтому-то Андреа и имел прозвище деи Чери, которым некоторое время величали и Пьеро, называя его Перино деи Чери. Андреа продержал у себя Перино в течение нескольких лет, однако, когда он обучил его, как мог, начаткам искусства, ему пришлось, когда мальчику исполнилось одиннадцать лет, определить его к мастеру получше, чем был он. А так как Андреа был близко знаком с сыном Доменико Гирландайо – Ридольфо, почитавшимся весьма опытным и умелым живописцем, как об этом будет сказано ниже, он пристроил к нему Перино, чтобы тот, уже обнаруживший дарование незаурядное, занялся этим искусством и попробовал что-нибудь в нем приобрести с охотой и старанием, ему присущим. Так и случилось, что, проходя обучение в числе многих юношей, занимавшихся искусством в этой мастерской, он в короткое время превзошел всех остальных своим ревностным прилежанием.

В числе прочих был там один, который был для него как бы шпорой, постоянно его подзадоривавшей, и которого звали Тото дель Нунциата. Со временем он также поднялся до лучших умов своего времени и, покинув Флоренцию, вместе с некоторыми флорентийскими купцами переправился в Англию, где и создал все свои произведения, получившие величайшее признание от короля этой страны, которому он служил также и в области архитектуры и, в частности, построил для него главный его дворец.

Так вот, он и Перино, соревнуясь друг с другом и работая с величайшим усердием, преуспевали в своем искусстве, и не прошло много времени, как оба они сделались отличными мастерами. Перино же, вместе с другими флорентийскими и иногородними юношами, срисовывая картон Микеланджело Буонарроти, победил всех остальных и занял среди них первое место, так что от него стали ожидать того, что впоследствии и обнаружилось в прекрасных его произведениях, выполненных с таким искусством и в таком совершенстве. В это время во Флоренцию прибыл флорентийский живописец Вага, который, работая в Тосканелле Римской области, писал очень грубые вещи, так как мастером он был отнюдь не выдающимся. Будучи перегружен работой, он нуждался в помощниках и хотел увезти с собой напарника и молоденького юношу, который помогал бы ему в рисунке, которым он не владел, и в других областях искусства. Поэтому, когда он увидел в мастерской Ридольфо, как рисует Перино вместе с другими людьми и насколько он превосходит всех остальных, Вага обомлел; мало того, как вид и поведение Перино ему приглянулись, – а Перино был очень красивым, очень обходительным, скромным и ласковым мальчиком, и все части его тела вполне соответствовали его душевным качествам, – Вага настолько им увлекся, что начал его уговаривать поехать с ним в Рим, говоря, что не преминет помочь ему в работе и обеспечит ему любые выгодные условия, какие тот сам назначит.

Перино же горел настолько сильным желанием достигнуть хотя бы какой-нибудь степени совершенства в своей профессии, что при одном упоминании Рима и от страстного желания туда попасть совсем расчувствовался и попросил поговорить с Андреа деи Чери, так как не хотелось ему покидать того, кому он до сих пор помогал. И Вага, уговорив и Ридольфо, учителя Перино, и Андреа, на которого Перино работал, добился того, что в конце концов увез и Перино, и напарника с собой в Тосканеллу. Там они приступили к работе, и, так как Перино им помогал, они не только закончили тот заказ, который взял на себя Вага, но и много других заказов, которые они после этого на себя брали.

Однако, так как Перино все жаловался, что выполнение обещания отвезти его в Рим откладывается в долгий ящик ради выгоды и пользы, которые от этого получал Вага, и когда он решил отправиться туда сам по себе, Вага, оставив все свои дела, наконец отвез его в Рим, где Перино из-за любви своей к искусству вернулся к обычным своим занятиям рисунком, продолжая их в течение многих недель и с каждым днем разгораясь все больше и больше. Между тем Вага должен был вернуться в Тосканеллу и поэтому, познакомив с Перино ради него же многих рядовых живописцев, он рекомендовал его также и всем друзьям, которых он имел в этой среде, с тем чтобы они помогали Перино и его опекали в его отсутствие. С тех пор и впредь Перино всегда и называли Перино дель Вага.

Оставшись в Риме и увидев творения античной скульптуры, а также удивительнейшие громады античных строений, сохранившихся по большей части лишь в развалинах, он не мог прийти в себя от восторга перед достижениями стольких светлых и славных мужей, создавших эти произведения. Так, все более и более воспламеняясь страстью к искусству, он непрерывно горел желанием хотя бы до известной степени к ним приблизиться с тем, чтобы стяжать себе своими работами не только славу, но и пользу, как это делали те, перед которыми он так благоговел при виде их прекраснейших созданий.

Размышляя же об их величии и о своей бедности и безграничном своем ничтожестве, о том, что он не имел ничего, кроме мечты когда-либо с ними сравняться, и о том, что у него не было никого, кто бы помог ему прокормиться, он понял, что если он хочет выжить, ему остается только сдельная работа в тамошних мастерских сегодня у одного живописца, а завтра у другого, наподобие поденного землекопа. И с безмерной горечью мучился он сознанием того, насколько такой образ жизни мешает ученью, так как не дает возможности дождаться плодов в те сроки, какие сулили ему собственные его стремления, его воля и его потребности. И вот решил он поделить свое время, работая половину недели поденно, а остальные же дни – занимаясь рисунком, посвящая ему, кроме того, все праздники, а также большую часть ночей, иначе говоря, крал он время у самого времени для того, чтобы приобрести известность и, как только станет это возможным, вырваться из чужих рук. Осуществлять свое намерение он начал с рисования в капелле папы Юлия, потолок которой был расписан Микеланджело Буонарроти, следуя при этом приемам и манере Рафаэля из Урбино. Далее продолжал он в том же духе, срисовывая античные мраморы, а также гротески в подземных гротах, бывшие в то время новинкой. Так он научился способам лепной работы и в то же время, перебиваясь нищенски с хлеба на воду, терпел всякого рода лишения, чтобы добиться в своем деле совершенства. Не прошло и много времени, как он среди всех занимавшихся в Риме рисунком стал самым прекрасным и наилучшим рисовальщиком, так как разбирался в мускулатуре и прочих трудностях искусства изображения обнаженного тела не хуже, пожалуй, многих других, считавшихся в то время лучшими мастерами. По этой причине он стал известным не только среди людей той же профессии, но также и среди многих синьоров и прелатов, в особенности благодаря тому, что ученики Рафаэля из Урбино, Джулио Романо и Джованфранческо по прозванию Фатторе, всячески расхваливали его своему учителю и добились того, что он пожелал с ним познакомиться и увидеть его рисунки. А так как они Рафаэлю понравились и так как ему понравились не только его приемы, но и вся его манера, весь его дух и образ жизни, он решил, что среди того, кого он только ни знавал, Перино должен будет достигнуть наибольшего совершенства в этом искусстве.

Поскольку же к тому времени Рафаэлем были уже выстроены папские Лоджии, заказанные ему Львом X, этот папа распорядился, чтобы Рафаэль украсил их лепниной, живописью и позолотой так, как это ему покажется лучше. Итак, Рафаэль приступил к этой работе, поручив лепнину и гротески Джованни из Удине, мастеру исключительнейшему и единственному в этой области, правда, больше по части зверей, плодов и прочих мелочей, который, обосновавшись в Риме, выписал отовсюду много мастеров и составил целую бригаду из опытных людей, из которых каждый выполнял лепные работы, но одни делали гротески, другие листву, иные – фестоны и истории, а еще другие – всякие другие вещи. В зависимости же от успехов их выдвигали и повышали им жалованье. Так благодаря соревнованию в этой работе совершенствовались многие молодые люди, произведения которых были впоследствии признаны отличными.

В их число Рафаэль и Джованни из Удине включили Перино с обязательством вместе с другими выполнять и гротески, и истории, и ему было сказано, что он будет получать от Джованни работу в зависимости от того, как он себя покажет. И вот, благодаря тому что Перино работал, соревнуясь с другими, имея возможность себя показать и заставляя себя ценить, не прошло и много времени, как он был признан первым из всех, кто там работал, как по рисунку, так и по колориту, мало того – самым лучшим по красоте и чистоте исполнения и вообще пишущим гротески и фигуры в наиболее изящной и красивой манере, о чем свидетельствуют и ясно говорят те гротески, гирлянды и истории, которые в этой росписи выполнены его рукой и которые не только превосходят все остальные, но и гораздо лучше и очень точно воспроизводят рисунки и эскизы, подготовлявшиеся для них Рафаэлем. Это можно видеть по некоторым историям в середине сводов Лоджий, а именно там, где изображены евреи, переносящие ковчег Завета через Иордан, там, где они обходят стены Иерихона, которые рушатся, а также и следующие истории, как, например, те, где изображен Иисус Навин, который, сражаясь с амореями, приказывает солнцу остановиться. А из тех историй, что написаны под бронзу на цоколе, лучшие опять-таки выполнены рукой Перино, как-то: Авраам, приносящий своего сына в жертву, Яков, борющийся с ангелом, Иосиф, собирающий вокруг себя двенадцать своих братьев, и небесное пламя, сжигающее сыновей Леви, а также многие другие, которые легко распознать среди работ прочих мастеров, но перечислять которые не стоит из-за их большого количества. Написал он также в начале при входе в Лоджии следующие прекрасные истории из Нового Завета: Рождество и Крещение Христа и Тайную вечерю, не говоря о том, что, как говорилось, внизу под окнами им исполнены самые лучшие во всей росписи истории, а именно те, что написаны под бронзу. Все это поражает каждого и живописными частями, и множеством лепнины, выполненных его рукою, тем более что и колорит его гораздо красивее и законченнее, чем у всех остальных. Этой работой Перино прославился невероятно, однако все похвалы отнюдь его не усыпили, наоборот, поскольку поощряемый талант скорее расцветает, они воспламенили его к еще большему рвению и вселили в него почти что безусловную уверенность в том, что он наверняка пожнет те плоды и те почести, которые у него на глазах ежедневно пожинали и Рафаэль из Урбино, и Микеланджело Буонарроти. И работал он тем охотнее, что видел, насколько Джованни из Удине и Рафаэль с ним считаются, поручая ему ответственные работы. По отношению же к Рафаэлю он всегда проявлял покорность и послушание поистине величайшие, почитая его настолько, что и сам Рафаэль полюбил его как родного сына.

В это время, по приказу папы Льва, был отделан свод залы Первосвященников, то есть той залы, из которой через Лоджии входишь в покои папы Александра VI, некогда расписанные Пинтуриккио. И вот Джованни из Удине и Перино расписали этот свод и сообща выполнили и лепнину – все орнаменты, гротески и зверье, которые мы там видим, не говоря о красивых и разнообразных выдумках, осуществленных ими в разбивке этого свода, который они расчленили при помощи разных кругов и овалов, с изображением семи небесных планет и соответствующих им зверей, запряженных в их колесницы, как, например, Юпитера и орлов, Венеру и голубей, Луну и женщин, Марса и волков, Меркурия и петухов, Солнце и коней, Сатурна и змей, а также двенадцати знаков Зодиака и некоторых фигур из числа сорока восьми небесных созвездий, как-то: Большой Медведицы, Пса и многих других, о которых мы, во избежание длиннот, умолчим и которых мы не будем перечислять по порядку, поскольку их можно видеть в самой росписи. Все эти фигуры по большей части написаны рукой Перино. В центре свода находится тондо с четырьмя фигурами, которые олицетворяют собой победы и держат в руках папские регалии и ключи; изображены же они в сокращении снизу вверх, прекрасно задуманы и выполнены мастерски. Помимо того изящества, которого художник добился в изображении их одежды, прикрыв наготу небольшими кусками прозрачной ткани, лишь частично обнажающей голизну рук и ног, и в самом деле достигнув в этом красоты, исполненной необыкновенной прелести, работа эта по заслугам считалась, да и ныне считается, произведением весьма почтенным, обогащенным тем трудом, который в нем заложен, неотразимым и поистине достойным того первосвященника, который не преминул признать старания художников, действительно достойных самого высокого вознаграждения.

Перино расписал также светотенью, вошедшей в то время в обиход с легкой руки Полидоро и Матурино, один из фасадов насупротив дома маркизы ди Масса, неподалеку от «Мастера Пасквино», выполненный им с очень крепким рисунком и в высшей степени тщательно.

Когда же папа Лев на третий год своего понтификата прибыл во Флоренцию и когда по этому поводу в этом городе совершалось множество всяких торжеств, Перино, отчасти чтобы поглядеть на убранство города, а отчасти, чтобы снова повидать родные места, приехал во Флоренцию раньше папского двора и написал на триумфальной арке перед церковью Санта Тринита великолепнейшую большую фигуру в семь локтей, соревнуясь с Тото дель Нунциата, который написал другую фигуру и который был его соперником еще в юношеские годы.

Однако, так как Перино казалось, что прошло тысячу лет, как он отсутствует в Риме, и так как он убедился, что правила и обычаи флорентийских художников сильно отличались от тех, что были приняты в Риме, он, покинув Флоренцию, возвратился в Рим, где, вернувшись к привычному распорядку своей работы, написал фреской в церкви Сант Эустакио, что при таможне, фигуру св. Петра очень рельефную благодаря простому расположению складок и выполненную им с большим знанием рисунка и вкусом. А так как в это время в Риме находился архиепископ Кипра, человек, высоко ценивший всякий талант, в особенности живописный, и так как у него был там дом недалеко от Кьявики, в котором он устроил себе садик с разными статуями и другими древностями, действительно весьма достойными и красивыми, и ему хотелось создать для них достойное их обрамление, он вызвал к себе Перино, который был его ближайшим другом, и они вместе договорились, что Перино должен был написать по всем стенам, окружавшим этот сад, множество историй про вакханок, сатиров, фавнов и прочих лесных обитателей, с намеками на античную статую, которой владел хозяин и которая изображала Бахуса, сидящего рядом с тигром, и так Перино и украсил это место различными «поэзиями». В частности, он расписал там небольшую лоджию маленькими фигурами, разными гротесками и многими пейзажами, написанными с величайшим изяществом и тщательностью. Эту вещь художники считали и всегда будут считать достойной всяческих похвал. Это и послужило поводом для его знакомства с немецкими купцами Фуггерами, которые, увидев произведение Перино, которое им понравилось, и так как они построили себе дом недалеко от Банки по дороге к церкви флорентинцев, они заказали ему для этого дома расписать дворик и лоджию множеством фигур, оказавшимися вполне достойными тех похвал, которые воздают другим его произведениям, и обнаруживающими отличнейшую манеру и обворожительную легкость.

В это же время, как уже говорилось, мессер Маркионне Бальдассини построил себе недалеко от церкви Сант Агостино дом по отлично задуманному проекту Антонио да Сангалло. Желая, чтобы одна из зал, которую он соорудил в этом доме, была сплошь расписана, и рассмотрев проекты многих из упоминавшихся нами юношей, добиваясь красоты и хорошего исполнения этой росписи, он, минуя многих других, решил поручить ее Перино, с которым он договорился о цене и который и приступил к работе, не успокоившись, пока удачнейшим образом не завершил ее в фреске. Залу эту он расчленил пилястрами, между которыми разместил большие и малые ниши. В больших нишах изображены разные философы, по два в каждой нише, а в некоторых и по одному, в малых нишах – путты, частично обнаженные, а частично одетые в прозрачные ткани, и над каждой малой нишей – мраморные женские головы. Над карнизом, покоящимся на пилястрах, следовал другой ордер с членениями, которые соответствовали нижним и между которыми были изображены мелкофигурные сцены из римской истории, начиная от Ромула и Нумы Помпилия. Кроме того, есть там и разные обрамления, написанные под разноцветный мрамор, а над великолепнейшим каменным камином очень живо изображена фигура Мира, сжигающая военные доспехи и трофеи. С этим произведением очень считались еще при жизни мессера Маркионне и после нее все, кто только ни занимался живописью, не говоря уже о непрофессионалах, которые до чрезвычайности его расхваливают.

В женском монастыре св. Анны он расписал фреской одну из капелл и изобразил в ней множество фигур, исполненных им с обычной для него тщательностью. В церкви же Сан Стефано дель Какко он для некоей римской дворянки написал фреской над одним из алтарей Богоматерь, оплакивающую лежащего у нее на коленях Христа, а также написанный им с натуры портрет этой дворянки, которая изображена как живая. Работа эта, исполненная бойко, с большой легкостью, очень хороша.

В это самое время Антонио да Сангалло сделал в Риме на углу одного дома, который называется Имаджине ди Понте, табернакль из травертина, очень нарядный и внушительный, с тем чтобы внутри красиво его расписать. Хозяин дома и поручил ему заказать эту роспись художнику, который покажется ему способным украсить этот табернакль какой-нибудь достойной его живописью. И вот Антонио, знавший Перино как лучшего из тамошней молодежи, заказал эту роспись ему, и он, принявшись за дело, изобразил там Христа, венчающего Богоматерь на фоне сияния и сонма серафимов и ангелов, одетых в тончайшие ткани и разбрасывающих цветы, а также и других очень красивых и разнообразных путтов. На боковых же стенках табернакля он написал на одной стороне св. Себастьяна, а на другой – св. Антония. Все это было, уж конечно, отменно выполнено и в этом отношении подобно всем другим его произведениям, которые всегда были и красивыми и привлекательными.

Некий протонотарий, который только что закончил в церкви Минерва строительство капеллы на четырех колоннах и который хотел оставить по себе память в виде хотя бы небольшого образа, наслышавшись о славе Перино, договорился с ним и заказал ему написать этот образ маслом на дереве и изобразить на нем, согласно его выбору, Снятие со креста, к чему Перино и приступил со свойственным ему вниманием и рвением, представив Христа уже лежащим на земле в окружении плачущих Марий и передав в их позах и движениях переживаемые ими горе и сострадание, не говоря о том, что там же изображены Никодим и прочие фигуры, которые горюют и сокрушаются, глубоко потрясенные видом безвинной смерти Христа. Но что в этой вещи действительно божественно им написано, это оба распятых разбойника. Они не только кажутся настоящими трупами, но художник, воспользовавшись случаем, отлично разобрал все мышцы и жилы так, что зрителю видно, как под влиянием насильственной смерти члены их перетянуты жилами и как под гвоздями и веревками их мышцы набухли. Кроме того, и пейзаж, погруженный во мрак, передан весьма сдержанно и искусно. И если бы эта картина не пострадала от наводнения, случившегося после разгрома Рима, и если бы больше половины ее не отсырело, – можно было бы судить о ее высоком качестве, однако вода настолько растворила гипс, настолько пропитала дерево, что вся нижняя промокшая часть картины осыпалась, и получаешь от нее уж мало радости, вернее, на нее жалко и очень неприятно смотреть, так как она, наверное, была бы одним из самых ценных сокровищ, какими только обладает Рим.

В то время по проекту Якопо Сансовино в Риме перестраивалась до сих пор еще не законченная церковь Сан Марчелло при монастыре сервитов. И вот, после того как были выполнены и перекрыты некоторые из капелл, братия поручила Перино написать в одной из них в качестве оформления для Мадонны, служившей предметом поклонения в этой церкви, две фигуры в двух нишах по обе стороны этой Мадонны, а именно св. Иосифа и св. Филиппа – сервитского монаха и основателя этого ордена. Закончив эти фигуры, он написал над ними несколько путтов с величайшим совершенством. Посередине стены он поместил одного из них, стоящего на цоколе и держащего на плечах концы двух гирлянд, переброшенных к краям капеллы, где два других путта расселись на противоположных ее концах, болтая ножками, в различных, превосходно переданных, положениях. Все это было выполнено с таким искусством, с такой легкостью, в такой прекрасной манере, что можно назвать эти тела скорее живыми, чем написанными, и, бесспорно, их можно считать самыми прекрасными из всех, когда-либо и кем-либо написанных фреской. Причина же заключается в том, что взгляд у них живой, тело движется, и по устам их ты видишь, как они вот-вот скажут тебе, что искусство побеждает природу, мало того, что природа признает себя бессильной создать нечто подобное даже в области искусства.

Произведение это было в глазах людей, разбиравшихся в искусстве, настолько высокого качества, что оно принесло Перино великую славу, хотя он уже многое создал и хотя все отлично знали, насколько общеизвестной была его огромная одаренность в этом деле, и с ним стали гораздо больше считаться и стали ценить его еще выше, чем прежде. Вот почему Лоренцо Пуччи, кардинал Сантикваттро, который в церкви Тринита, обители калабрийских и французских братьев, носящих одежду св. Франциска из Паолы, принял на свое попечение одну из капелл слева, рядом с главной капеллой, заказал Перино ее роспись с изображением Пресвятой Богородицы. Взявшись за эту работу, Перино закончил роспись свода и одной из стен под аркой, а также снаружи капеллы над одной из ее арок он написал двух больших пророков, в четыре с половиной локтя каждый, изобразив Исайю и Даниила, которые в своем величии обнаруживают такое искусство и такое качество рисунка, а также такую красоту колорита, какие в полной мере могут быть обнаружены в живописи лишь большого мастера. В этом убедится каждый, кто внимательно рассмотрит Исайю, который, углубившись в чтение, являет собою то состояние озабоченности, которое вызывает в нас изучение наук и жадность к новизне того, что познается в чтении. Действительно, вперив взоры в книгу и приложив руку к голове, он показывает нам, как нередко ведет себя человек, занятый наукой. Равным образом и Даниил, в полной неподвижности, поднял голову, поглощенный созерцанием небесных откровений, стараясь разрешить сомнения, которыми обуреваем его народ. Между ними два путта держат герб кардинала, изображенный на щите красивой формы, и тело их написано так, что оно не только кажется живой плотью, но и обнаруживает полную объемность. Изнутри свод членится на четыре истории, отделенные друг от друга крестовиной, то есть ребрами распалубков. Первая история – зачатие Богородицы, вторая – ее рождество, третья – ее восхождение по ступеням храма, а четвертая – ее обручение с Иосифом. На одной из стен в ширину всей арки свода – ее посещение Елизаветой с множеством фигур, в особенности тех, которые залезли на подножия зданий, чтобы лучше разглядеть встречу двух жен, и которые проявляют естественную непосредственность, не говоря об архитектурных сооружениях, а также и о других фигурах, в движении которых много красивого. Ниже он уже ничего не писал, так как заболел.

Но не успел он выздороветь, как в 1523 году вспыхнула чума. Она была в Риме настолько лютой, что для спасения жизни ему следовало из Рима уехать. В те времена в этом городе проживал золотых дел мастер Пилото, большой и ближайший друг Перино, собиравшийся уже уезжать. И вот однажды утром за завтраком он убедил и Перино отправиться восвояси до самой Флоренции, где он уже много лет не бывал, ибо для него будет честью величайшей показать там себя и оставить после себя какой-нибудь знак своего высокого мастерства. И хотя воспитавшие его Андреа деи Чери и жена его уже умерли, все же сохранилась у него любовь к Флоренции, где у него ничего уже не осталось, но где он родился. И не прошло много времени, как он и Пилото в одно прекрасное утро отправились из Рима во Флоренцию. Там Перино очень порадовала и старая живопись мастеров прошлого, которую он изучал еще в юные годы, а также и произведения современных мастеров, наиболее прославленных и почитавшихся лучшими в этом городе, где он, благодаря хлопотам друзей, получил и заказ, как об этом будет рассказано ниже.

Как-то раз в его честь собралось много художников: живописцев, скульпторов, ювелиров и резчиков по мрамору и по дереву; по древнему обычаю они с ним встретились, кто, чтобы поглядеть на него и провести с ним время, кто, чтобы послушать, что он расскажет, а многие, чтобы удостовериться, какова же в сущности разница между художниками Рима и художниками Флоренции, большинство же, чтобы послушать все – и обидное и лестное, что художники обычно говорят друг о друге. Итак, говорю я, вышло так, что, беседуя то о сем, то о другом и разглядывая в разных церквах старые и современные произведения, они дошли до церкви монастыря Кармине, чтобы посмотреть и на капеллу, расписанную Мазаччо. Там каждый, пристально вглядываясь в его фрески, на все лады расхваливал этого мастера, и все как один удивлялись его проницательности, позволившей ему, ничего никогда не видавшему, кроме творений Джотто, работать в манере настолько современной по рисунку, изобразительности и колориту, что ему удалось показать, как возможно, овладев этой манерой, преодолеть все трудности нашего искусства, не говоря уже о том, что не было еще художника, который сумел бы с ним поравняться как в отношении объемности изображения, так и в отношении замысла и его выполнения.

Рассуждения эти очень понравились Перино и, отвечая художникам, которые это говорили, он произнес следующие слова: «Я не отрицаю того, что вы говорите и что это так, и даже более того; однако я всегда буду отрицать, что никто не может сравняться с этой манерой, мало того – я буду утверждать, с позволения многих и не в осуждение кого-либо, а только ради истины, что я знаю многих более смелых и более удачливых, произведения которых по живописи не менее жизненны, чем произведения Мазаччо, и даже гораздо лучше их. И хотя я занимаю далеко не первое место в этом искусстве, тем не менее я очень жалею, ради вас же самих, что здесь нет подходящего места, где можно было бы написать фигуру, так как, прежде чем уехать из Флоренции, я охотно cдeлaл бы пробу тут же рядом с одной из этих фресок с тем, чтобы вы, сравнив, могли увидеть, действительно ли никто из наших современников не может с ним поравняться».

В числе присутствующих был один мастер, которого считали первым живописцем Флоренции и который, желая посмотреть на работу Перино, а может быть, и сбить с него спесь, предложил такое: «Ведь в капелле, – сказал он, – негде повернуться, но раз уж вам пришла в голову такая мысль, безусловно дельная и похвальная, то там, напротив, есть фигура св. Павла, написанная той же рукой, и она не хуже и не менее красива, чем любая другая в самой капелле, и там есть свободное место, где вам будет удобно доказать нам то, о чем вы говорите, написав рядом другого апостола, а именно либо рядом со св. Петром Мазолино или со св. Павлом Мазаччо». А св. Петр был ближе к окну, где места было больше и где освещено было лучше, к тому же и самая фигура не хуже, чем фигура св. Павла. Все остальные также убеждали Перино взяться за это дело; им хотелось увидеть пресловутую римскую манеру, другие же говорили – пусть он, наконец, выбьет у них из головы блажь, которая вот уже сколько лет как засела у них в мозгах, а если только он будет прав, все так и бросятся к вещам современным. Перино этот мастер уговорил, доказав ему напоследок, что ему не следует отказываться, так как он должен убедить и ублажить всех высокоталантливых мужей, которые сами одну фигуру на фреске пишут две недели, его же труды наверняка будут расхваливать долгие годы. Он решился наконец на это, хотя тот, кто его уговаривал, про себя думал другое, так как был убежден, что Перино не сможет написать лучше того, как писали художники, которые тогда были на виду.

Итак, Перино согласился на это испытание, и с общего уговора вызвали мессера Джованни да Пиза, настоятеля монастыря, попросив у него разрешения занять для работы место, которое тот им с искренней охотой любезно и предоставил. Замерив высоту и ширину живописной поверхности, они разошлись. А Перино начал и тщательнейшим образом закончил картон с фигурой апостола, изображавший св. Андрея, после чего и решил приступить к живописи и для начала уже заказал леса. Однако уже до этого, тотчас же после его приезда, многие его друзья, видевшие в Риме лучшие его вещи, добыли ему заказ на ту фресковую роспись, о которой я уже говорил, с тем чтобы он оставил по себе память во Флоренции, получил возможность показать красоту и живость таланта, которым обладал в живописи, а также для того, чтобы он приобрел известность и мог быть приглашен тогдашними правителями для какой-нибудь ответственной работы.

Дело в том, что в это время во Флоренции в Камальдульской обители собирались люди из ремесленников, объединенные в многолюдное общество, именовавшееся сообществом Мучеников. Они давно уже собирались заказать роспись одной из стен этой обители с изображением мучеников, захваченных в плен во время сражения и приговариваемых к смерти в присутствии двух римских императоров, которые распинают и вешают на деревьях в роще. История эта и была поручена Перино, и хотя место было отдаленное и вознаграждение ничтожное, но он настолько был увлечен этой историей и большими размерами стены, что согласился за это взяться; тем более что его всячески в этом поддерживали его друзья, поскольку эта работа должна была ему снискать расположение горожан, которые знали его только понаслышке.

Итак, согласившись принять заказ, он взвалил на себя такую заботу: сделав маленький рисунок, который был признан божественным, и приступив к большому картону, в размерах оригинала, он довел его, ни в чем не отклоняясь от рисунка, до того состояния, когда все главные фигуры были совершенно закончены. Так был забыт апостол, за которого он уже больше и не брался. Перино готовил свой картон на белом листе с тенями и штриховкой и с белой бумагой, не тронутой в тех местах, где были блики, и все было выполнено с удивительной тщательностью. Там были оба императора, восседавшие в трибунале и приговаривавшие к распятию всех пленников, которые, обращенные лицом к трибуналу, в разных положениях, кто стоя на коленях, кто выпрямившись, а кто склонившись, но все как один обнаженные и по-разному перевязанные веревками, жалобно корчились и, охваченные дрожью, уже предчувствовали, что душа их расстанется с телом в страстях и муках крестной смерти, не говоря о том, что выражения их лиц ясно говорили о стойкости веры у стариков и о страхе смерти у молодых, у иных же о мучительной боли, причиняемой им веревками, которыми их руки и туловище были туго перетянуты. И тут же в этом рисунке были показаны и напряжение мышц, и даже холодный предсмертный пот. Видно было и как сопровождавшие их солдаты, одолеваемые страшным, беспощаднейшим и жестоким исступлением, заставляли их выслушивать перед трибуналом свой смертный приговор и вели их на крестную смерть. На императорах и солдатах были доспехи античного вида, а также роскошные и диковинные наряды, причем сандалии, сапоги, шлемы, щиты и прочие доспехи были покрыты обилием великолепнейшего орнамента, какой только может быть создан в подражание и в развитие античного, будучи нарисован с той любовью, мастерством и законченностью, которые доступны искусству лишь на высших его ступенях. Когда же художники и другие понимающие люди увидели этот картон, они решили, что равных красот и более совершенного рисунка они так и не видели после картона, созданного Микеланджело Буонарроти для залы Совета.

Достигнув благодаря этому наивысшей славы, какой он только мог достигнуть в искусстве, Перино, заканчивая картон, в то же время на досуге заготовлял и растирал на масле краски, собираясь написать для своего ближайшего друга, золотых дел мастера Пилото, небольшую картинку, которую он больше чем наполовину закончил и которая изображала Мадонну. Между тем было уже много лет, как Перино поддерживал знакомство с неким Раффаэлло ди Сандро, хромым священником, капелланом церкви Сан Лоренцо, который всегда покровительствовал мастерам рисунка. Так вот, этот самый Раффаэлло уговорил Перино к нему переехать, так как у него не было никого, кто бы ему стряпал и присматривал за домом, в котором, с тех пор как в нем поселился, он всегда жил сегодня с одним, а завтра с другим приятелем. Поэтому-то Перино к нему и переехал и провел с ним не одну неделю. В это время во многих местах Флоренции вспыхнула чума, и Перино, испугавшись заразы, решил уехать, но предварительно захотел расплатиться с Раффаэлло за те дни, что он у него столовался. Однако сер Раффаэлло ни за что не соглашался с него что-нибудь брать и сказал ему: «С меня хватит клочка бумаги с твоим рисунком». Увидев, что дело обстоит так, Перино взял около четырех локтей сурового холста и, прибив этот холст к стене между двух дверей в маленькой зале, он в течение одного дня и одной ночи написал на нем историю цвета бронзы. На этом холсте, служившем шпалерой, он изобразил историю о том, как Моисей переходит Красное море, а фараон в нем тонет вместе со своими конями и своими колесницами. В этой истории Перино написал в великолепнейших позах фигуры пловцов, из которых одни вооруженные, другие обнаженные, иные с намокшими бородами и волосами, обнимая шеи своих коней, плывут и кричат от страха перед смертью и пытаются спастись кто как может. По ту сторону моря стоят Моисей, Аарон и другие евреи, как мужчины, так и женщины, и возносят благодарения Богу, и тут же всякие сосуды великолепнейших очертаний и разного вида, якобы похищенные из Египта, и женщины в самых разнообразных прическах. Закончив эту картину, он оставил ее серу Раффаэлло в залог своей к нему любви, которому она была дороже должности настоятеля Сан Лоренцо. Впоследствии этот холст ценился высоко и всячески восхвалялся, а после смерти сера Раффаэлло он, вместе с остальным его имуществом, остался у его брата, мясника Доменико ди Сандро.

Итак, покидая Флоренцию, Перино бросил свою работу над Мучениками, о чем он очень жалел, и, конечно, если бы она находилась не в Камальдульской обители, а где-нибудь еще, он ее уже закончил бы. Однако, так как чиновники здравоохранения заняли эту обитель для больных чумой, Перино решил, что лучше спастись самому, чем составлять себе славу во Флоренции, где он показал достаточно, насколько он владеет рисунком. Картон и другие его вещи остались у его друга, золотых дел мастера Джованни ди Горо, который умер от чумы. После его смерти картон попал в руки Пилото, который держал его в течение многих лет у себя в развернутом виде и охотно показывал как ценнейшую вещь всякому понимающему в искусстве человеку. Куда делся картон после смерти Пилото, мне неизвестно.

Перино спасался от чумы несколько месяцев в разных местах, но даром время не тратил и постоянно рисовал, а также изучал все, связанное с искусством. После чумы он возвратился в Рим и занялся небольшими вещами, на которых останавливаться не стоит.

В 1523 году папой был избран Климент VII, и для искусства живописи и скульптуры наступило величайшее облегчение, ибо Адриан VI ценил искусство столь низко, что не только не заказывал каких-либо работ, но поскольку они ему не доставляли никакого удовольствия, а вернее, он их ненавидел, то и никто другой не делал заказов, не тратил на них денег и не поддерживал никого из художников, как об этом, впрочем, уже говорилось. По случаю же восшествия на престол нового папы Перино создал много вещей. Когда же вскоре Джулио Романо и Джован Франческо, по прозванию иль Фатторе, решили возглавить вместо умершего Рафаэля искусство с тем, чтобы по-прежнему давать работу и другим художникам, Перино, написавший по картону Джулио Романо фреску с изображением папского герба над дверью кардинала Чезерино, проявил в этой работе такое мастерство, что те призадумались, не видят ли они в нем соперника, ибо, хотя они именовались учениками Рафаэля и его наследниками, в действительности они далеко не полностью унаследовали от него то искусство и ту грацию, с какими он писал красками свои фигуры. Тогда Джулио и Джован Франческо решили умерить пыл Перино, и вот в 1325 священном юбилейном году они выдали сестру Джован Франческо, Катерину, за Перино с тем, чтобы та ничем не омрачаемая дружба, которая уже давно их связывала, обратилась в родство.

Перино же после этого продолжал делать то, что делал и раньше. Не прошло много времени, как благодаря признанию, которое получила его первая работа в Сан Марчелло, настоятель этой обители и руководители братства Распятия, построившие в ней капеллу для собраний своих членов, решили эту капеллу расписать и поручили эту работу Перино, в надежде получить от него превосходное произведение. Установив леса, Перино приступил к работе и написал посередине бочарного свода историю о том, как Господь Бог, создав Адама, извлекает из его ребра его жену Еву. В этой истории мы видим прекраснейшее и искусно написанное обнаженное тело лежащего и скованного сном Адама, в то время как Ева в живом порыве с молитвенно сложенными руками поднимается, принимая благословение, навстречу своему Создателю, стоящая роскошнейшая фигура которого исполнена сурового величия и облачена в широкие одежды, покрывающие своими складками его обнаженное тело. С одной стороны, справа – два Евангелиста, из которых он совершенно закончил св. Марка, не дописав голову и обнаженную руку св. Иоанна. Между ними он написал двух небольших путтов, которые, в качестве украшения, обнимают светильник и тела которых написаны так, что поистине кажутся совсем живыми, равно как и сами Евангелисты, головы, одеяния и руки которых очень хороши, как хорошо все то, что собственноручно им выполнено в этих фигурах. Однако писать эту работу мешали ему и болезни, и другие неприятности, которые приключаются ежедневно со всяким живым человеком, к тому же, как говорят, у членов этого братства не хватало денег, и работа эта затянулась до 1527 года, года разгрома и разграбления Рима, когда многие художники погибли, а многие их произведения были уничтожены или расхищены.

Попал в эту беду и Перино вместе с женой и дочуркой, которую он, пытаясь спасти, носил на руках с места на место по всему Риму. Но в конце концов самым грубым образом он был схвачен и едва смог откупиться и от всех этих злоключений чуть не повредился в уме. А когда миновали ужасы разгрома, он настолько был подавлен, все еще продолжая бояться, что ему было не до искусства. Тем не менее для каких-то испанских солдат он все же написал что-то гуашью на холсте и еще кое-что, и когда все пришло в порядок, жил едва перебиваясь. Среди многих пострадавших один только Бавьера, хранивший у себя гравюры с Рафаэля, не испытывал больших потерь; поэтому, питая к Перино большую дружбу, он, чтобы поддержать его, поручил ему нарисовать часть тех историй, где превращаются боги ради любовных своих затей. Эти рисунки вырезал на меди Якопо Каральо, отличнейший гравер эстампов, который настолько преуспел в передаче рисунков Перино, что, сохраняя его очертания и его манеру и воспроизводя их с необыкновенной легкостью, добился того, что придал им прелесть и ту грацию, которыми отличался рисунок Перино.

И вот, в то время как Рим лежал в развалинах после разрушений, причиненных ему разгромом, от которого так пострадали его обитатели, и в то время как сам папа пребывал в Орвието, а в городе мало кто оставался и никто уже больше никакими делами не занимался, в Рим попал Никколо Венецианец, редкостный и единственный в своем роде мастер шитья, который состоял на службе у дожа Дориа и который по старой дружбе с Перино и потому, что он всегда покровительствовал и благоволил людям искусства, уговорил Перино вырваться из его бедственного положения и направить свои стопы в Геную; он обещал ему, что он найдет себе работу у этого государя, ценившего и любившего живопись, от которого он получит большие заказы, тем более что его превосходительство не раз говорил ему, что намеревается создать великолепнейше убранные апартаменты. Ему не пришлось долго уговаривать Перино. Подавленный нуждой и мечтая выбраться из Рима во что бы то ни стало, он согласился уехать с Никколо, и, оставив жену и дочь на попечение римских родственников и устроив все свои дела, он отправился в Геную. В этом городе он через Никколо был представлен дожу и был принят его превосходительством так благосклонно, как никогда в жизни. После бесконечных любезностей и приветствий, долгих бесед и обсуждений вышло в конце концов распоряжение приступить к работе. Было решено построить дворец, украшенный лепниной, а также фресковой, масляной и всякой другой живописью, что я, по возможности кратко, и попытаюсь описать, включая отдельные комнаты с их картинами и планировку самого дворца. Перино я покидаю в самом начале этой работы, чтобы не перебивать описания этого произведения в целом, лучшего, что было им создано в живописи.

Итак, я скажу, что при входе во дворец дожа находится мраморная дверь дорического ордера с соответствующими ему пьедесталами, базами, стволами, капителями, архитравом, фризом, карнизом и фронтоном и с чудеснейшими женскими спящими фигурами, держащими герб. Все это сооружение и вся работа были выполнены из тесаного камня мастером Джованни из Фьезоле, фигуры же были в совершенстве изваяны скульптором Сильвио из Фьезоле, мастером смелым и ярким. За дверью вестибюль перекрыт сводом, покрытым лепными историями и гротесками и арочками, в каждой из которых изображены вооруженные фигуры, пешие и конные, и вообще всякие сражения, выполненные с поистине величайшей тщательностью и мастерством. По левую руку расположена лестница, которую невозможно было украсить более красивыми и более богатыми узорами, состоящими из мелких гротесков в античном духе с разными историями и маленькими фигурками, масками, путтами, зверями и другими фантазиями, сделанными с изобретательностью и вкусом, обычными для его работ, которые в этом роде можно с полным правом назвать божественными. Поднявшись по лестнице, попадаешь в великолепнейшую лоджию, в каждом торце которой помещается очень красивая каменная дверь, причем в фронтонах каждой из них написаны по две фигуры, мужских и женских, обращенных в разные стороны и изображенных одна спереди, а другая со спины. Лоджия перекрыта сводами с пятью арками, обработанными великолепной лепниной, чередующейся с живописью в нескольких овалах, в которых изображены разные истории, написанные так хорошо, что лучшего и быть не может. Стены разукрашены сверху донизу, и на них изображено множество фигур сидящих полководцев, частью изображенных с натуры, а частью вымышленных и олицетворяющих всех древних и современных полководцев из рода Дориа; а над ними большими золотыми буквами написано: Magni viri, maximi duces, optima fecere pro pairia. «Великие мужи, величайшие вожди благо творили для отечества». В первой зале, выходящей на лоджию через левую ее дверь, свод покрыт красивейшей лепниной, и на середине между его ребрами написана большая история кораблекрушения, постигшего Энея на море. Там изображены живые и мертвые обнаженные тела в разных положениях, а также немалое число галер и кораблей, невредимых и разбитых морской бурей, не говоря о великолепно задуманных живых фигурах людей, которые ищут спасения, и не говоря о выражении ужаса на их лицах, о борении стихий, об опасности для жизни и о всех страстях морской непогоды.

Это была первая история, с которой Перино начал свою работу для дожа, и говорят, что, когда он приехал в Геную, там еще до него появился Джироламо из Тревизи, который должен был что-то написать и уже расписывал один из фасадов, выходящий в сад. И вот, в то время как Перино начинал заготовлять картон для истории кораблекрушения, о которой только что говорилось, и в то время как он, в свое удовольствие развлекаясь и осматривая Геную, продолжал много или мало работать над картоном, так что большая часть его в разных вариантах была уже закончена и были уже нарисованы упоминавшиеся выше обнаженные тела, одни светотенью, другие углем и черным карандашом, иные резцом, а некоторые одними линиями и контурами, в то время, говорю я, как Перино таким образом прохлаждался и все еще не начинал, Джироламо из Тревизи злословил о нем, говоря: «Какие там картоны или не картоны? Вот у меня, у меня все искусство сидит на кончике кисти!» А так как он не раз этими или подобными словами выражал свое пренебрежение, это дошло до ушей Перино, который, выйдя из себя, тотчас приказал прибить картон к тому месту свода, где предстояло написать эту историю, и, сбив с лесов во многих местах доски, он открыл залу, и все, пораженные великим мастерством рисунка Перино, возносили его до небес.

В числе прочих туда пришел и Джироламо из Тревизи, который, увидев то, чего он никак не ожидал увидеть в Перино, перепугался такой красоты и, даже не отпросившись у дожа Дориа, покинул Геную и вернулся в Болонью, где он проживал. И Перино так и остался у дожа на службе и закончил эту залу, расписанную маслом по стене, которая считалась да и на самом деле является исключительным произведением по своей красоте, будучи, как я уже говорил, украшена великолепнейшей лепниной посредине свода и даже ниже его распалубков. В другой зале, куда можно попасть из лоджии через левую дверь, он украсил свод фресковой живописью и лепниной в почти такой же манере, изобразив Юпитера, сражающего своей молнией гигантов в виде великолепных обнаженных фигур больше натуральной величины, а равным образом изобразил и всех небожителей, которые под грохот всепотрясающих ужасных громовых раскатов проявляют себя в движениях, полных жизни и вполне отвечающих природе каждого из них. Я уже не говорю о том, что лепнина обработана в высшей степени тщательно, а колорит фресок как нельзя более прекрасен, поскольку Перино был совершенным и высоко ценимым мастером этого дела. Его же работы четыре комнаты, все своды которых покрыты лепниной и фреской и на которых размещены самые красивые мифы из Овидия как живые, и трудно представить себе все множество изображаемых там с большой изобретательностью фигурок, растений, зверей и гротесков. Равным образом и с другой стороны другой залы им осуществлены еще четыре комнаты, выполненные под его руководством его подмастерьями, но по его рисункам как для лепнины, так и для росписей, включая все бесчисленное множество историй, фигурок и гротесков, причем подмастерья получали кто большую, а кто меньшую часть работы, как, например, Луцио Романе, выполнивший большое количество гротесков и лепнины, или как многие ломбардцы. Достаточно сказать, что там нет комнаты, в которой он чего-нибудь не сделал и которая до самых сводов не была бы заполнена узорами и различными композициями, кишащими путтами, диковинными масками и зверями так, что диву даешься, не говоря о том, что им украшено и расписано решительно все, включая кабинеты, передние и служебные помещения.

Из дворца есть выход в сад на крытую террасу, вплоть до самых сводов украшенную богатыми узорами, равно как и прочие залы, комнаты и прихожие, и все это – создание одной и той же руки. В этой работе принимал также участие Порденоне, как я говорил об этом в его жизнеописании, а также и сиенец Доменико Беккафуми, исключительнейший живописец, показавший, что он никому другому не уступит, хотя среди множества созданных им произведений лучшие находятся в Сиене.

Однако, возвращаясь к произведениям Перино, выполненным им после тех, что он сделал для дворца дожа, следует назвать фриз с красивейшими женскими фигурами, написанный им в одной из комнат дома Джанеттино Дориа, а в других местах этого города он для многих дворян написал целый ряд вещей фреской и маслом, как-то: очень красивый и великолепно нарисованный алтарный образ в церкви Сан Франческо, а в церкви, именуемой Санта Мариа ди Консолационе, для некоего дворянина из рода Баччадонне – другой алтарный образ, на котором он изобразил Рождество Христово, вещь в высшей степени похвальную, но находящуюся в столь темном месте, что за отсутствием света совершенство ее неразличимо, тем более что Перино старался написать ее в темной манере, требующей сильного освещения. Я не говорю о рисунках, которые он сделал для большей части Энеиды и с которых были вытканы ковры, и о красивых украшениях, нарисованных им для кормы разных галер и вырезанных и в совершенстве осуществленных Каротой и Тассо, флорентийскими резчиками по дереву, которые умели за себя постоять в этом искусстве. Помимо всего этого он выполнил также бесчисленное множество занавесей для галер этого государя и самые большие знамена, какими только можно было нарядить и украсить эти галеры. Поэтому-то за столь отменные свои достоинства он и был любим этим государем настолько, что он в высшей мере познал бы его добродетели, если бы только остался у него на службе. Во время своей работы в Генуе ему пришло в голову вывезти свою жену из Рима. И вот он купил дом в Пизе, так как этот город ему приглянулся и так как он вроде как задумал избрать его под старость своим местожительством.

В это время попечителем Пизанского собора состоял мессер Антонио ди Урбано, который горел страстным желанием украшать этот храм, и потому, убрав в одной из капелл старые, уродливые и лишенные всякой соразмерности украшения, он заменил их очень красивой мраморной резьбой, выполненной очень опытным и дельным резчиком по мрамору, неким Стаджо из Пьетрасанты. Положив такое начало, попечитель решил вставить в самую резьбу картины, написанные маслом по дереву, а за пределами этой резьбы написать истории фреской с разными лепными членениями и поручить это лучшим и наиболее выдающимся мастерам, каких он только сможет найти, невзирая на возможные расходы. Этим способом им уже было начато убранство ризницы и абсиды за главным алтарем, где мраморная резьба была уже закончена и где были уже написаны многие картины рукой флорентийского живописца Джованн-Антонио Сольяни. Остальные картины вместе с недостававшим алтарными образами и капеллами были закончены много лет спустя попечителем собора мессером Себастьяно делла Сета.

В это время в Пизу, по пути из Генуи, приехал Перино, и начало этих работ было ему показано неким Баттистой дель Червельера, человеком весьма сведущим в искусстве и мастером деревянной резьбы, в высшей степени изобретательным в области перспективы и интарсий, который и отвел его к попечителю. Побеседовав с ним о делах соборного попечительства, Перино получил от него заказ на картину на дереве в качестве заполнения уже законченной мраморной резьбы сейчас же за дверью, через которую обычно входят в собор. На картине же должна была быть изображена история о том, как св. Георгий, сразив змия, освобождает царевну. Равным образом Перино представил великолепнейший рисунок для выполнявшегося им фреской ряда путтов и других украшений, связывавших каждую капеллу с соседней, а также для ниш с пророками и для разного рода историй, и все это очень понравилось попечителю. И вот, подготовив картон для одной из капелл, он приступил к росписи первой, находящейся насупротив упомянутой выше двери. Он закончил шесть путтов, которые были написаны очень хорошо, и ему предстояло продолжить в том же духе, завершив всю роспись, которая, конечно, представляла собой богатейшее и великолепнейшее убранство и из которой в целом должно было получиться достойнейшее произведение.

Однако его потянуло обратно в Геную, где у него завелись всякие любовные связи и привычки к разным другим развлечениям, к которым он время от времени испытывал склонность. Уезжая, он передал монахиням Сан Маффео небольшую картину, написанную им для них на дереве и находящуюся у них в самом монастыре.

Прибыв в Геную, он пробыл в ней много месяцев, выполняя для дожа еще и другие работы. Отъезд его очень не понравился попечителю Пизанского собора, но больше всего не понравилось ему то, что его работа оказалась незаконченной, но ему ничего другого не оставалось, как ежедневно писать ему, чтобы он вернулся, и просить об этом его жену, которую он оставил в Пизе. Однако, видя, что дело затягивается, так как Перино не отвечал и не возвращался, он заказал алтарный образ для этой капеллы Джованнантонио Сольяни, который его закончил и поставил на место. Вскоре, вернувшись в Пизу и увидев работу Сольяни, Перино рассердился и ни за что не пожелал продолжать то, что было им начато, говоря, что он не хочет, чтобы его живопись служила украшением для других мастеров. Поэтому эта работа так и осталась им не законченной и Джованнантонио ее продолжил, написав еще четыре картины на дереве, которые, однако, показались новому попечителю, Себастьяно делла Сета, написанными все в одной манере и притом худшей, чем та манера, в которой были написаны первые картины. Тогда он заказал алтарный образ сиенцу Доменико Беккафуми, который тот и написал в Пизе, после пробных четырех картин, написанных им для ризницы и оказавшихся очень красивыми. Однако и эта картина, как и прежние, его не удовлетворила, и последние две недостающие он заказал аретинцу Джорджо Вазари, и их поместили по одной у каждой из боковых дверей на главном фасаде собора. Мне, однако, вовсе не пристало говорить о них, как равно и о многих других моих больших и малых вещах, рассеянных по разным местам в Италии и вне ее, но пусть о них свободно судит всякий, кто их видел или увидит. Перино же, действительно, пожалел об этой работе, для которой им были уже сделаны рисунки, предвещавшие собою произведение, достойное его таланта, поскольку оно должно было еще больше прославить этот храм, помимо его древности, и обессмертить и самого Перино.

Вспоминая Рим блаженного времени папы Льва, Перино тяготился своим многолетним пребыванием в Генуе, хотя оно и доставляло ему и пользу и удовольствие. Правда, он при жизни кардинала Ипполито деи Медичи не раз получал от него письма с предложением перейти к нему на службу, и он готов был это сделать, однако смерть этого синьора помешала ему своевременно вернуться на родину. И вот, при таком положении дела, пока многие его друзья хлопотали о его возвращении, а еще больше он сам, и пока они обменивались многими письмами, Перино в одно прекрасное утро, недолго думая и никому не говоря ни слова, покинул Пизу и отправился в Рим. Там он представился достопочтеннейшему кардиналу Фарнезе и папе Павлу, но в течение долгих месяцев так ничего и не делал, во-первых, потому, что дела его все откладывались со дня на день, и, во-вторых, потому, что у него заболела рука, и ему, прежде чем выздороветь, пришлось истратить несколько сотен скудо, не считая расходов на прожитие. Поэтому, не находя никого, кто бы его поддержал, он, из-за равнодушия папского двора, не раз имел поползновение уехать. Все же Мольца и многие другие его друзья утешали его, призывая его к терпению и говоря, что Рим уже не тот и что сейчас, прежде чем отметить человека и обласкать его как своего, он сначала доводит его до изнеможения и ожесточения, в особенности если это – человек, следующий стезе того или иного прирожденного ему яркого дарования.

В это время мессер Пьетро деи Массими купил в церкви Тринита капеллу, в которой Джулио Романо и Джованни Франческо, шурин Перино, расписали своды и люнеты, украсив их лепниной, а также написали маслом алтарный образ. В люнетах были четыре фрески с историями о св. Марии Магдалине, а на алтарном образе был изображен Христос, являющийся Марии Магдалине в обличье садовника. Желая завершить украшение капеллы, этот дворянин прежде всего заказал для алтарного образа вместо прежней бедной лепной рамы новую из резного золоченого дерева, а затем поручил роспись стен Перино, который, соорудив леса и перегородки, приступил к ней и закончил ее в течение нескольких месяцев. Расчленив стены при помощи причудливых и красивых гротесков, частично лепных в низком рельефе, а частично написанных, он на каждой стене обрамил небольшую историю различным лепным орнаментом. На одной из историй была изображена Овечья купальня со всеми больными и калеками и ангел, возмущающий воду, с видом на крытые ходы в великолепнейшем перспективном сокращении, а также движения и облачения священников, написанных с очень живой непосредственностью, хотя сами фигуры не так уж велики. На другой он написал воскрешение четырехдневного Лазаря, с лица которого еще не сошли ни бледность, ни ужас смерти, но который на глазах у всех уже оживает, а кругом – одни его распеленывают, многие удивляются, иные же – остолбенели, не говоря о том, что история эта украшена уходящими вдаль изображениями небольших круглых храмов, выполненных с величайшей любовью, равно как и вся окружающая лепнина. По обе стороны этих двух больших историй размещены четыре небольшие, по две на каждой стене. На одной из них сотник молит Христа оживить своим словом его умирающего сына, на другой – Изгнание торговцев из храма, на третьей – Преображение, да и на четвертой – нечто подобное. Внутри на выступах столбов он написал четыре фигуры в одежде пророков, которые настолько хорошо сделаны и настолько закончены, что по красоте своей не могут обладать ни большим совершенством, ни большей соразмерностью. И равным образом все это произведение в целом отличается такой тщательностью исполнения, что оно по своей тонкости скорее напоминает собой миниатюру, чем обычную роспись, а живая прелесть его колорита свидетельствует и о великом терпении, которое было на нее потрачено, и о настоящей любви, которую следует питать к искусству. Вся работа была выполнена им собственной рукой, хотя большая часть лепнины была сделана по его рисункам миланцем Гульельмо, который находился при нем еще в Генуе и настолько был им любим, что он даже собирался выдать за него свою дочь. Ныне же этот Гульельмо получил, заняв место фра Бастиано из Венеции, должность брата-хранителя свинцовой печати в награду за раскопки древностей во владениях Фарнезе.

Не умолчу и о том, что у одной из стен капеллы находилась великолепнейшая мраморная гробница, на саркофаге которой лежало мраморное изваяние мертвой женщины прекрасной работы скульптора Болонья, а по бокам – два обнаженных путта. Лицо этой женщины было портретным изображением одной знаменитой куртизанки, оставившей после себя этот памятник, который монахи оттуда изъяли, считая зазорным, чтобы такая женщина была упокоена в таком месте и с таким почетом. Роспись Перино и сделанные им многочисленные к ней рисунки побудили досточтимейшего кардинала Фарнезе к тому, что он начал ему давать заказы и пользоваться его услугами во многих случаях. По распоряжению папы Павла камин, находившийся в зале Пожара, был перенесен в залу Подписей, где были деревянные перспективные панели, выполненные рукой фра Джованни, работавшего у папы Юлия. Но так как и та, и другая зала были расписаны Рафаэлем из Урбино, пришлось заменить весь цоколь под историями залы Подписей, то есть той залы, где изображена гора Парнас. Поэтому Перино и написал там под мрамор ордер, который состоит из разных герм с гирляндами, масками и другими орнаментами и в нескольких пролетах которого он изобразил отдельные истории цвета бронзы, великолепнейшие образцы фресковой живописи. В этих историях, точно так же как в фресках над ними, философы рассуждали о философии, богословы о богословии, а поэты о поэзии, и были изображены все деяния тех, кто когда-либо отличался в этих профессиях. И хотя не все истории были выполнены им собственноручно, тем не менее, не говоря уже о вполне законченных картинах, он отделывал фрески по сухому так, что их без малого можно считать действительно собственноручными. А поступал он так потому, что, страдая гнойным заболеванием, он уже не мог всего осилить. Поэтому папа, принимая во внимание его заслуги, возраст и все прочее, назначил ему месячное содержание в двадцать пять дукатов, которые он и продолжал получать до самой своей смерти, обязавшись обслуживать папский дворец, а также дом Фарнезе.

К тому времени Микеланджело Буонарроти уже открыл стену Страшного суда в папской капелле, и оставалось только расписать цоколь, где должна была висеть шпалера из ковров, сотканных из золотых и шелковых ниток, подобных тем, которыми капелла была уже украшена.

И вот, после того как папа приказал, чтобы они были написаны для тканья во Фландрии, с согласия Микеланджело, Перино начал расписывать холст того же размера с изображением очень живых женщин, путтов и герм, держащих гирлянды, и всяких других весьма причудливых фантазий. Холст этот после смерти Перино остался в незаконченном виде, где-то в помещениях Бельведера, но он был поистине достоин его автора и достоин служить обрамлением столь божественной живописи.

Засим, после того как Антонио да Сангалло закончил строительство большой Царской залы, находящейся во дворце папы перед капеллой Сикста IV, Перино расчленил потолок этой залы на крупные восьмиугольные, крестообразные и овальные кессоны в соответствии с выступами и углублениями на стенах самой залы. Когда это было сделано, вся лепнина потолка была поручена Перино, чтобы он сделал самые богатые и самые красивые украшения, какие только возможны, принимая во внимание все трудности этого искусства. Так, он начал и поместил в восьмиугольники, вместо розетки, четырех рельефных путтов, упирающихся ногами в центр и обнимающих друг друга по кругу, образуя таким образом великолепнейшую розетку. В остальных кессонах размещаются все девизы дома Фарнезе, а в середине свода – папский герб. И поистине можно сказать, что эта лепная работа по красоте, тонкости и трудности превосходит все, что когда-либо было сделано древними и новыми мастерами, и действительно достойна главы христианской церкви. По его же рисунку были изготовлены оконные стекла неким Пасторино из Сиены, опытным мастером этого дела. Под окнами же Перино приказал подготовить стены, чтобы собственноручно написать на них истории в великолепнейших лепных обрамлениях, которые впоследствии были продолжены живописцем Даниелло Риччарелли из Вольтерры, и, если бы смерть не пресекла в нем свойственной ему бодрости духа, это произведение свидетельствовало бы о том, насколько современные художники полны решимости не только сравняться своими произведениями с древними, но, быть может, и далеко их превзойти.

Пока выполнялась лепнина на этом своде и пока Перино обдумывал рисунки для историй, в соборе Св. Петра в Риме рушили старые стены, чтобы заменить их новыми, и каменщики дошли до одной из стен, на которой были Богородица и другие фрески, написанные рукой Джотто. Когда Перино, находившийся в обществе своего ближайшего друга флорентийского доктора Аччайуоли, это увидал, оба они пожалели об этой живописи и не допустили ее уничтожения, но, приказав вырезать вокруг нее стену и обвязать ее железными скобами и брусьями, распорядились поместить ее под органом Св. Петра, в месте, где не было предусмотрено ни алтаря, ни чего-нибудь другого. И прежде чем была разрушена стена вокруг этой Мадонны, Перино скопировал фигуры римского сенатора Орсо делла Ангвиллара, который некогда венчал на Капитолии мессера Франческо Петрарку и который был изображен у ног этой Мадонны. А так как вокруг нее предполагалось сделать лепное и живописное обрамление и в то же время увековечить память Аччайуоли, который некогда был тоже римским сенатором, Перино сделал рисунок этого обрамления и тотчас же приступил к его выполнению, и все было тщательнейшим образом осуществлено с помощью его подмастерьев и его ученика Марчелло Мантуанца.

В этом самом соборе Св. Петра место Св. Даров находилось из-за строительных работ в состоянии уж очень мало его достойном. Поэтому коллегия Св. Даров выбрала из своей среды представителей, которые постановили соорудить на середине старой церкви капеллу по проекту Антонио да Сангалло и построить ее частично из обломков античных мраморных колонн, а частично из других мраморных, бронзовых и лепных украшений и в середине ее для большей красы поставить табернакль работы Донателло. Над ним-то Перино и соорудил великолепнейшую сень со множеством мелкофигурных историй из Ветхого Завета, служивших прообразами Св. Даров. А в середине этой сени он написал историю несколько больших размеров, изображавшую Тайную вечерю Христа с апостолами, а под ней двух пророков по обе стороны тела Христова.

Он также поручил своим подмастерьям убранство капеллы в церкви Сан Джузеппе, что около Рипетты, сам же отделал и закончил эту роспись. Равным образом заказал он капеллу в церкви Сан Бартоломео ин Изола, которую он также собственноручно отделал. В церкви Сан Сальваторе дель Лауро он руководил написанием нескольких историй за главным алтарем и всяких гротесков на своде, а на наружном фасаде – фреской Благовещения, исполненной его учеником Джироламо из Сермонеты.

Таким образом, отчасти потому, что он не мог, а отчасти потому, что он этим тяготился, предпочитая рисование работе над самим произведением, он придерживался того же метода, которого некогда придерживался и Рафаэль из Урбино в конце своей жизни. Насколько это был вредный и предосудительный метод, ясно показывают работы, выполненные Рафаэлем для Киджи, а также и те, что выполнялись другими таким же способом, как это, впрочем, доказывают и те, которые создавались под руководством Перино, не говоря о том, что и все росписи, которые Джулио Романо писал не сам, ничего не прибавили к его славе. Хотя быстрая работа и доставляет удовольствие государям, и быть может, выгодна для ее участников, однако, будь они даже лучшими в мире мастерами, они никогда к чужим вещам не питают той любви, которую каждый из них питает к собственным, да и никогда, как бы хорошо ни были нарисованы картины, нельзя воспроизвести их с той же точностью и с той же достоверностью, как это сделала бы рука их первого создателя, который, видя, как гибнет его произведение, приходит в отчаяние и уже не старается его спасти. Отсюда вывод – тот, кто жаждет славы, должен все делать сам.

И в этом я убедился на собственном опыте, когда, проработав с большим напряжением над картинами для росписи залы Канцелярии во дворце Сан Джордже в Риме, которая должна была быть спешно закончена в стодневный срок, и когда для написания ее в цвете было приставлено ко мне такое количество живописцев, что они совершенно исказили мои контуры и утратили их качество, я твердо решил и ни на шаг не отступал от этого решения, чтобы отныне никто не прикасался к моим работам. Поэтому всякий, кто дорожит своим именем и своими произведениями, пусть создает меньше вещей, но чтобы все были выполнены им своей собственной рукой, если только он намерен в полной мере достигнуть той славы, которую стремится приобрести всякий выдающийся талант.

Итак, я хочу сказать, что Перино из-за стольких возложенных на него обязательств был вынужден вовлекать в свою работу множество людей, больше заботясь о заработке, чем о славе, и считая, что он в своей юности многим пренебрег и ничего не приобрел, к тому же ему было настолько досадно смотреть на успехи своих учеников, что бы они ни делали, что он старался подмять их под себя, только бы они не становились ему поперек дороги.

Когда же в 1546 году знаменитейший венецианский живописец Тициан из Кадора приехал в Рим, чтобы писать портреты, он в первую голову написал портрет папы Павла в бытность его святейшества в Буссето. Однако он не получил никакого вознаграждения ни за этот портрет, ни за некоторые другие написанные им для кардиналов Фарнезе и Санта Фьope, а только почетнейший прием в Бельведере. И сначала при папском дворе, а затем и по всему Риму возник слух, что он приехал якобы для того, чтобы собственноручно написать истории в Царской зале папского дворца, где как раз их должен был написать Перино и где лепные работы уже шли полным ходом. Не удивительно поэтому, что приезд его пришелся Перино не по душе, на что он жаловался многим своим друзьям, причем вовсе не потому, что он боялся, как бы Тициан его не превзошел в работе над фресками, а лишь потому, что рассчитывал обеспечить себе этой работой спокойное и почетное существование до самой смерти и надеялся, что раз ему пришлось на это пойти, он сможет работать, ни с кем не соперничая, уже имея для сравнения тут же рядом достаточно сильного соперника в лице Микеланджело, расписавшего потолок и стену капеллы. Эти подозрения и явились причиной того, что за все время пребывания Тициана в Риме Перино постоянно избегал с ним встречаться и сохранял к нему недоброжелательное отношение вплоть до самого его отъезда.

В бытность свою комендантом Замка Св. Ангела будущий кардинал Тиберио Криспо, как большой любитель наших искусств, решил украсить замок и стал перестраивать в нем лоджии, комнаты и залы для лучшего приема его святейшества при его посещениях. Так было сооружено много комнат и иных украшений по замыслу и рисункам Раффаэлло из Монтелупо, затем, в последнее время, по замыслу Антонио да Сангалло. Под руководством Раффаэлло была отделана лепниной лоджия, и он же выполнил мраморную фигуру ангела высотой в шесть локтей, установленную на вершине самой высокой башни этого замка. Под его же руководством Джироламо Сермонета расписал только что упомянутую лоджию, которая выходит на луга, по окончании которой остальные комнаты были поручены Джулио Романо. Наконец, залы и другие парадные помещения были украшены Перино частью собственноручно, а частью по его картонам.

Величественная и красивая главная зала, обработанная лепниной и сплошь украшенная изображениями из римской истории, была выполнена его подмастерьями и главным образом рукой Марко из Сиены, ученика Доменико Беккафуми. В некоторых комнатах особенно хороши фризы. В тех случаях, когда он располагал дельной молодежью, Перино охотно пользовался ее услугами, но это вовсе не значило, что он сам избегал черной работы. Он не раз выполнял флажки для труб, знамена для Замка св. Ангела и для папских войск. Он сам изготовлял рисунки для ламбрекенов, для попон, для портьер и самых скромных художественных изделий. Для дома Дорна он начал расписывать холсты для ковров, сделал капеллу для досточтимейшего кардинала Фарнезе и кабинет для превосходительнейшей госпожи Маргариты Австрийской.

В церкви Санта Мариа дель Пьянто под его руководством было сооружено обрамление для изображения Мадонны и равным образом другое обрамление для Мадонны на площади Джудеа и многие другие произведения, которых так много, что я о них сейчас упоминать не буду. Ведь он, как правило, имел привычку браться за любую работу, которая попадалась ему под руку. Такова была его природа, хорошо известная дворцовым чиновникам, и потому он всегда что-либо да делал для кого-нибудь из них и делал это охотно, чтобы им угодить и чтобы они имели повод оказать ему услугу при выплате ему жалованья или помочь ему в нужде. Помимо всего этого Перино приобрел настолько большой авторитет, что ему поручались все художественные работы, предпринимавшиеся в Риме. Поэтому, помимо того что он чувствовал себя обязанным это делать, он сплошь да рядом выполнял работы за самую ничтожную плату, чем он приносил себе и искусству отнюдь не большую пользу, вернее – величайший вред. А что дело обстояло именно так, можно судить по тому, что если бы он только взял на себя Царскую залу в папском дворце и работал над ней вместе со своими помощниками, он заработал бы на этом не одну сотню скудо, в то время как эти деньги целиком попали в руки подрядчиков, которым это дело было поручено и которые поденно расплачивались со всеми участниками этой работы. Вот почему, взвалив на себя такую обузу и столько трудов, имея к тому же склонность к гнойным заболеваниям и будучи вообще человеком болезненным, он оказался не в силах вынести столько невзгод, тем более что он был вынужден день и ночь рисовать, обслуживая нужды дворца, и, кроме всего прочего, составлять рисунки для шитья, для резьбы на древках знамен и для всяких украшений по прихоти Фарнезе и других кардиналов и синьоров.

Словом, пребывая в состоянии величайшего душевного напряжения и окруженный толпой скульпторов, мастеров лепного дела, резчиков по дереву, портных, вышивальщиков, живописцев, мастеров позолоты и других подобных художников, он никогда не имел ни часу отдыха, и единственное благо или удовлетворение, получаемое им в этой жизни, заключалось в том, чтобы иногда в обществе друзей посидеть в кабачках, которые он постоянно посещал во всех городах, где ему приходилось бывать, так как ему казалось, что в этом и состоят истинное и единственное в этом мире блаженство, покой и отдохновение от житейских бурь.

Так, испортив себе здоровье работой на художественном поприще, любовными излишествами и чревоугодием, он заболел одышкой, которая, все более и более его изнуряя, довела его, наконец, до чахотки, и вот однажды вечером, беседуя с приятелем недалеко от своего дома, он от удара упал замертво на сорок седьмом году жизни. Смерть его бесконечно огорчила многих художников как поистине великая потеря для живописи. Его зять мессер Джозеффо Чичо, лейб-медик Мадамы, и его жена соорудили ему достойную усыпальницу в капелле Сан Джузеппе в римской Ротонде с нижеследующей эпитафией:

«Perino Bonaccursio Vagae florentino, qui ingenio et arte singulari egregious cum pictures permultos, turn plastas facile omnes superavit, Catherine Perini coniugi, Lavinia Bonaccursia parenti, losephus Cincius socero charissimo et optimo fecere. Vixit ann. 46. men. 3 dies 21. Mortuus est 14. Calen. Novemb. Ann, Christ. 1547».

«Перино Буонаккорсо Вага, флорентинцу, превзошедшему, бесспорно, талантом и искусством исключительным всех выдающихся живописцев и ваятелей, воздвигли Катерина Перино супругу, Лавиния Буонаккорсо родителю, Иосиф Чичо зятю превосходнейшему и наилучшему. Жил он 46 лет, 3 месяца, 21 день. Скончался в 14 календы ноября в год от Рождества Христова 1547-й».

На место Перино его преемником остался Даниелло из Вольтерры, с которым он в свое время много работал и который закончил двух других апостолов в капелле Распятия церкви Сан Марчелло. В церкви же Тринита Даниелло создал для синьоры Едены Орсини великолепнейшее убранство одной из капелл, состоящее из лепнины и росписей, а также множество других произведений, которые будут упомянуты в своем месте.

Таким образом, Перино, как это явствует из всего сказанного, а также из многого, что можно было бы о нем еще сказать, был одним из самых разносторонних художников нашего времени, поскольку он помог художникам, научив их отлично выполнять лепнину, а сам создавал гротески, пейзажи, изображения зверей и все прочее, что может быть доступно живописцу, писал и фреской, маслом и темперой, почему и можно утверждать, что он был отцом этих благороднейших искусств, поскольку его таланты продолжали жить в тех, кто ему подражает в любой достойной области искусства. После смерти Перино было отпечатано множество гравюр, воспроизводящих его рисунки, как-то: Низвержение гигантов, написанное им в Генуе, восемь историй из жития св. Петра, извлеченных из Деяний апостольских, которые были им нарисованы для шитья на облачении папы Павла III, да и многие другие вещи, которые могут быть опознаны по манере.

Перино пользовался услугами многих юношей и обучил искусству многих учеников, но лучшим из них и тем, кем он пользовался больше, чем всеми остальными, был Джироламо Сиччоланте из Сермонеты, о котором будет сказано в своем месте. Учеником его был также и Марчелло Мантуанец, который под руководством Перино и по его рисунку выполнил на стене у входа в Замок св. Ангела отличную фреску с изображением Богоматери, однако и о его произведениях будет упомянуто в другом месте.

После смерти Перино осталось много рисунков, выполненных как им самим, так и другими, в том числе вся капелла Микеланджело Буонарроти, нарисованная рукой Леонардо Кунджи из Борго Сан Сеполькро, превосходнейшая вещь. Все эти рисунки вместе с другими вещами были распроданы его наследниками. В нашей Книге – много листов с его рисунками пером, которые очень хороши.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДОМЕНИКО БЕККАФУМИ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА И МАСТЕРА ЛИТЬЯ

То самое, что благодаря одному лишь дару природы обнаружилось у Джотто и некоторых других из живописцев, о которых уже рассказывалось, обнаружилось позднее всех у Доменико Беккафуми, сиенского живописца. Ибо в то время, как еще мальчиком он пас овец своего отца, которого звали Пачо и который был батраком сиенского гражданина Лоренцо Беккафуми, было замечено, что он забавляется рисованием то на камнях, а то еще как-нибудь. И случилось так, что, когда названный Лоренцо однажды увидел, как он что-то рисует концом обструганной палки на песке у маленького ручейка, где он пас свою скотину, он выпросил его у отца, предполагая пользоваться им как мальчиком на побегушках, с тем, однако, чтобы он в то же время и учился. И вот как только Пачо, отец мальчика, которого тогда звали Мекерино, уступил его Лоренцо, его отправили в Сиену, где этот самый Лоренцо нет-нет да и разрешал ему проводить свободное от домашней службы время в мастерской жившего по соседству не очень значительного живописца. Как-никак, но тому, чего он сам не умел, этот человек обучал Мекерино по принадлежащим ему рисункам лучших живописцев, которыми он пользовался для собственных нужд, как это обычно делают некоторые мастера, не слишком искушенные в рисунке. И вот, упражняясь таким способом, Мекерино стал обнаруживать признаки того, что из него выйдет отличный живописец. А в это время случилось Пьетро Перуджино, уже знаменитому тогда живописцу, быть в Сиене, где он расписал, как об этом говорилось, две доски, и манера его очень понравилась Доменико, который начал изучать ее, воспроизводя эти доски, и не прошло много времени, как он эту манеру усвоил.

После этого, когда в Риме были открыты капелла Микеланджело и творения Рафаэля Урбинского, Доменико, у которого не было более сильных стремлений, чем к учению, и который понимал, что в Сиене он только теряет время, был отпущен Лоренцо Беккафуми, передавшим ему свое имя и право наследования, и отправился в Рим. Там, договорившись с живописцем, который за плату приютил его у себя в доме, он выполнил с ним много работ, занимаясь в то же время изучением произведений Микеланджело, Рафаэля и других превосходных мастеров, а также древних статуй и саркофагов дивной работы. И не прошло много времени, как он проявил смелость в рисунке, богатство в выдумке и большую прелесть в колорите. Однако в течение двух лет он не сделал ничего достойного упоминания, кроме разве цветного герба папы Юлия II, написанного им на одном из фасадов в Борго.

В это время, по приглашению одного из представителей купеческого семейства Спанокки, в Сиену приехал, как об этом будет рассказано на своем месте, Джованнантонио из Вердзелли, весьма опытный молодой живописец, получивший много заказов от дворян этого города (который всегда слыл другом и покровителем всех талантов) и в особенности на портреты с натуры. Услышав об этом, Доменико, которому очень хотелось вернуться на родину, возвратился в Сиену, где убедился в том, что Джованнантонио обладает прочной основой в отношении рисунка, в чем, как он знал, и проявляется превосходство художников. И, не удовлетворившись сделанным в Риме, он со всяческим рвением пошел по его стопам, ревностно изучая анатомию и рисуя обнаженную натуру, и это так пошло ему на пользу, что по прошествии короткого времени он начал приобретать в этом благороднейшем городе большое уважение. Не менее, чем за его искусство, любили его там и за доброту и нрав, ибо если Джованнантонио был грубым, распущенным и причудливым и, получив прозвание Содома за то, что всегда и общался, и жил с безбородыми юнцами, на эту кличку весьма охотно отзывался, то, с другой стороны, Доменико был человеком нравственным и добропорядочным, жил по-христиански и большую часть времени проводил в уединении. А так как часто более ценятся людьми те, кого называют хорошими собутыльниками и весельчаками, чем люди добродетельные и нравственные, потому большинство сиенских юношей и бегали за Содомой, прославляя его как человека необыкновенного. Содома этот держал у себя дома для своих причуд и угождения черни попугаев, обезьян, карликовых ослов, маленьких лошадок с Эльбы, говорящего ворона, скаковых арабских жеребцов и тому подобное и этим приобрел в народе известность, где только и говорили, что об его дурачествах.

И вот когда Содома расписал фреской фасад дома мессера Агостино Барди, Доменико, соревнуясь с ним, отделал в это же самое время с большой старательностью фасад дома Боргези, что у колонны Постьерла близ собора. Под самой крышей он изобразил светотенью на фризе несколько фигурок, вызвавших большое одобрение, а в пространствах между тремя рядами окон с травертиновыми наличниками этого дворца он написал бронзой, светотенью и красками много фигур древних богов и других. Сделано было это более чем толково, хотя, впрочем, фасад Содомы хвалили гораздо больше; закончены же были оба фасада в 1512 году. После этого Доменико в Сан Бенедетто, обители монахов Монте Оливето, что за воротами, ведущими в Туфи, написал на доске святую Екатерину Сиенскую, получающую стигматы, а под неким строением стоит святой Бенедикт по правую руку, а по левую – святой Иероним в кардинальском облачении; доску эту за весьма мягкий колорит и большую рельефность много хвалили раньше и хвалят и теперь. Подобным же образом и на пределле этой доски он написал темперой несколько небольших историй невероятно смело и живо, и с такой легкостью рисунка, что большего изящества вложить в них было бы невозможно, и тем не менее кажется, что написано это без малейшего напряжения. На историйках этих изображено, как той самой святой Екатерине ангел вкладывает в уста частицу причастия, освященного священнослужителем, на другой же – ее венчание с Иисусом Христом, а тут же рядом -как она постригается святым Домиником, а также и другие истории.

В церкви Сан Мартино он на большой доске написал новорожденного Христа, которому поклоняются Пречистая Дева, Иосиф и пастухи, наверху же, над хижиной, – прекраснейший сонм ангелов. В этом произведении, получившем большое одобрение художников, Доменико начал показывать тем, кто в этом кое-что понимал, что вещи его были построены на ином основании, чем вещи Содомы. После этого в Главной больнице он написал фреской Посещение Мадонной святой Елизаветы в манере весьма привлекательной и весьма естественной, в церкви Санто Спирито он написал на доске Богоматерь с сыном на руках, венчающимся с названной святой Екатериной Сиенской; с обеих же сторон – святых Бернардина, Франциска, Иеронима и святую Екатерину, девственницу и мученицу, а спереди на какой-то лестнице стоят святые Петр и Павел, причем он очень искусно показал отражение их цветных одеяний в блестящем мраморе ступеней. Работа эта, выполненная с большим толком и со знанием рисунка, сильно его прославила, равно как и мелкие фигуры на пределле образа, где святой Иоанн крестит Христа, некий царь приказывает бросить в колодец жену и детей святого Сигизмунда, святой Доминик сжигает книги еретиков, Христос вручает святой Екатерине Сиенской два венца, один из роз, другой из шипов, а святой Бернардин Сиенский проповедует на площади Сиены при огромнейшем стечении народа.

После этого Доменико, прославившийся этими работами, получил заказ на доску, предназначавшуюся для Кармине, на которой он должен был изобразить святого Михаила, поражающего Люцифера. Но здесь он повел себя как человек своенравный, выдумав новую затею, дабы проявить доблесть и прекрасные замыслы духа своего; и вот, чтобы показать, как Люцифер с его свитой был повержен за гордость с небес вниз в самую глубину, он начал изображать очень красивый дождь голых тел, над которым он, однако, так перестарался, что получилась настоящая путаница. Эта доска так и осталась незаконченной и после смерти Доменико была перенесена в Главную больницу, как подняться на лестницу, что возле главного алтаря, где еще до сих пор можно любоваться некоторыми изображенными на ней сокращениями прекраснейших обнаженных тел. А в Кармине вместо нее поставили другую, где на самом верху в облаках изображен с величайшим изяществом Бог Отец в окружении ангелов, а в середине доски – архангел Михаил вооруженный, который словно на лету поверг Люцифера в самый центр земли; там и пылающие стены, и рухнувшие пещеры, а в огненном озере, окруженном ангелами в различных позах, голые души грешников в разных положениях плавают и терзаются в этом пламени, и все это выполнено с таким изяществом и в такой прекрасной манере, что кажется, будто это дивное произведение в мрачной темноте освещается огнем этим, почему оно и было признано редкостным, а Бальдассаре Перуцци, сиенец, превосходный живописец, не мог им нахвалиться. Так и я, проезжая как-то через Сиену и увидев его раскрытым, остановился, пораженный и им, и пятью малыми историями на пределле, написанными темперой в прекрасной и толковой манере.

Еще одну доску расписал Доменико для монахинь Оньисанти в том же городе, изобразив наверху Христа, венчающего с небес Пречистую Деву во славе; внизу же святые Григорий, Антоний, Мария Магдалина и Екатерина, девственница и мученица. На пределле равным образом несколько весьма прекрасных мелких фигур написано темперой.

В доме синьора Марчелло Агостини Доменико расписал фреской в одном из помещений свод с тремя люнетами в каждой стене и двумя в обоих торцах, распределив по обходящим кругом фризам несколько прекраснейших произведений. В середине свода он поместил две картины: на одной изображен в раме будто кусок шелковой материи, на котором словно выткан Сципион Африканский, возвращающий девушку нетронутой жениху, а на другой знаменитейший живописец Зевксис рисует нескольких обнаженных женщин для своей картины, предназначенной для храма Юноны. В одной из люнет в небольших фигурах, в полулокоть примерно, однако прекраснейших, он изобразил двух братьев-римлян, враждовавших и помирившихся ради общественного блага и пользы отечества. На следующей изображен Торкват, который, повинуясь закону, должен был выколоть глаза своему сыну, но выкалывает один глаз у него и один у себя. На следующей – наказание…, который приговаривается к смерти после обнародования его преступлений, совершенных против отечества и римского народа. На той, что возле, римский народ решает отправить Сципиона в Африку. А рядом, в другой люнете, древнее жертвоприношение, изобилующее разнообразными красивейшими фигурами, с изображенным в перспективе храмом, весьма рельефным, ибо в этом Доменико был мастером поистине превосходным. На последней – кончающего с жизнью Катона топчут кони, написанные здесь великолепно. В проемах люнет равным образом помещено несколько отлично отделанных небольших историй. Недаром добротность этой работы и была причиной того, что Доменико был признан тогдашними правителями как превосходный живописец и был приглашен расписать во дворце Синьории свод одной из зал, куда он и вложил все свое старание, рвение и прилежание, на какие был только способен, дабы показать свою доблесть и украсить это знаменитое место на его родине, столь его почитавшей.

Длина этой залы – два квадрата, а ширина – один квадрат, и свод ее не с люнетами, а килевидный. Поэтому, полагая, что так получится лучше, Доменико разделил его на части написанными золотом фризами и карнизами без каких-либо лепных или других украшений так удачно, так красиво и с такой прекрасной грацией, что поистине кажутся они выпуклыми. В обеих же торцовых стенах этой залы помещено по большой картине с одной историей, а на каждой длинной стене по две картины с восьмиугольниками между ними, так что всего там шесть прямоугольников и два восьмиугольника с одной историей в каждом. По углам свода, там, где образуются ребра, помещены тондо, обе половины которых заходят на соседние две стены, а так как ребром свода они ломаются пополам, то образуется всего восемь полей, на каждом из которых большие сидящие фигуры изображают мужей, отличавшихся защитой государства и соблюдением законов. Поверхность же свода на самом верху разделена на три части, образуя в середине тондо, как раз над восьмиугольниками, и два прямоугольника над прямоугольниками, что на стенах.

Итак, в одном из восьмиугольников изображена женщина в окружении нескольких детей, и в руке она держит сердце в знак любви к отечеству. В другом также женщина со столькими же детьми изображает Согласие граждан, а между ними Правосудие, изображенное в тондо с мечом и весами в руках; фигура сокращается снизу вверх так искусно, что прямо чудо: ибо и рисунок, и цвет у ног поначалу темные, у колен светлеют, и так это сделано постепенно по направлению к спине, плечам и рукам, что голова под конец погружена в небесное сияние, благодаря чему кажется, что фигура эта мало-помалу растворяется в дымке; недаром, сколько ни написано фигур, сокращающихся снизу вверх, невозможно не то что увидеть, но и вообразить более прекрасную, чем эта, или же написанную с большим вкусом и искусством.

Что же до историй, то первая из них, та, что в торце, как войдешь в залу по левую руку, изображает цензоров Марка Лепида и Фульвия Флакка, ранее враждовавших, которые, как только были призваны к управлению в должности цензоров, тотчас же, ради блага родины, отбросили личную неприязнь и при исправлении должности оказались ближайшими друзьями. Их Доменико написал обнимающимися, стоя на коленях и в окружении многих фигур с прекраснейше расположенными зданиями и храмами, изображенными в перспективе так хорошо и искусно, что по ним сразу видно, насколько Доменико понимал в перспективе.

Далее в прямоугольнике следует история диктатора Постумия Тибурция, того, кто, оставив вместо себя под охраной войска своего единственного сына, наказал ему следить за лагерем и ничего другого не делать и его же и умертвил за то, что тот, ослушавшись, при удачном стечении обстоятельств напал на врага и одержал победу. На истории этой Доменико изобразил Постумия старым и бритым, простирающим правую руку над ликторскими топорами, левой же указывающим войску на лежащего на земле мертвого сына, прекрасно написанного в сокращении; есть под этой отличнейшей картиной и надпись, расположенная очень удачно.

В восьмиугольнике, следующем далее, изображен посредине Спурий Кассий, тот, которого римский сенат, опасаясь, что он провозгласит себя царем, приказал обезглавить, дома же его разрушить, и в этой истории прекраснейшим образом написаны голова подле палача и лежащее на земле тело, показанное в сокращении. На следующей картине изображен трибун Публий Муций, приказавший сжечь на костре всех других своих коллег-трибунов, стремившихся вместе со Спурием к тирании над родиной, и там отменно, с искусством величайшим написан огонь, охвативший человеческие тела. В противоположном торце залы на другой картине изображен афинянин Кодр, тот, который, узнав об изречении оракула, что победа будет на стороне тех, чей царь будет убит врагами, сбросил свои одежды и проскользнул неузнанный к врагам, где его и убили, он же собственной своей смертью даровал своим победу. Доменико изобразил его сидящим в окружении царедворцев и совлекающим с себя одежды возле чудеснейшего круглого храма; а вдали, отдельно от этой истории, он написан мертвым, а внизу в эпитафии его имя.

Если же повернуться к другой длинной стене, той, что напротив, то и там две картины с восьмиугольником между ними. На первой – история князя Селевка, приказавшего вырвать по глазу себе и одному из своих сыновей, дабы не совершить насилия над законом; он стоит там в окружении многих людей, умоляющих его не быть жестоким к себе и к сыну, а поодаль сын его совершает насилие над девушкой, внизу же в эпитафии его имя.

В восьмиугольнике рядом с этой картиной история Марка Манилия, сброшенного с Капитолия; фигура Марка в виде юноши, падающего вниз головой с чего-то вроде балкона, написана в сокращении так хорошо, что кажется живой, какими кажутся и еще несколько фигур, изображенные снизу. На следующей картине изображен Спурий Мелий, принадлежавший к сословию всадников, убитый трибуном Сервилием, ибо народ подозревал его в том, что он собирается стать тираном отечества; Сервилий этот восседает в многочисленном окружении, а посредине один из них указывает на написанную с большим искусством фигуру лежащего на земле мертвого Спурия. Далее в угловых тондо с восемью фигурами написано много мужей, прославившихся защитой отечества. Главное место занимает восседающий в доспехах знаменитейший Фабий Максим. С другой же стороны Спевзипп, вождь тегьетов, который, когда один из его друзей убеждал его убрать со своего пути своего противника и соперника, ответил несогласием, дабы из-за собственных интересов не лишить отечества такого гражданина.

В тондо, что на следующем углу, с одной стороны претор Целий, тот, который, хотя и победил, был наказан сенатом за то, что вступил в бой вопреки совету и воле гаруспициев; рядом же с ним сидит Тразибул, вместе с несколькими друзьями доблестно убивший тридцать тиранов ради свободы отечества: он изображен в виде безбородого седовласого старца, а внизу, как и под другими, его имя. С другой стороны угла внизу в тондо изображен претор Генуций Ципп, тот, которому на голову села пророческая птица с крыльями, похожими на рога, и оракул предсказал ему, что он станет царем у себя на родине, он же предпочел, будучи уже старым, удалиться в изгнание, чтобы не порабощать своего отечества; потому-то Доменико и написал его с птицей на голове. А рядом с ним сидит Харонд, тот, который, возвратившись из деревни, тотчас же направился в сенат, не сняв с себя доспехов, вопреки закону, каравшему смертью входящего в сенат вооруженным, и покончил с собой, когда заметил свою оплошность. В последнем же тондо с другой стороны изображены Дамон и Питий, весьма известные необыкновенной своей дружбой, а также тиран Сицилии Дионисий, а подле них Брут, который из ревности к отечеству приговорил к смерти двух своих сыновей, пытавшихся вернуть Тарквиниев на родину.

И вот благодаря работе этой, поистине единственной в своем роде, сиенцы поняли доблесть и достоинства Доменико, проявившего всеми своими действиями искусство, вкус и прекраснейший талант. А так как ожидалось посещение Сиены императором Карлом V впервые за его пребывание в Италии и так как послам республики этой дано было между прочим понять, что нужны были и пышность, и великолепие при приеме столь великого государя, то Доменико и сделал круглоскульптурного коня размерами в восемь локтей целиком из папье-маше, а внутри пустого; держался этот конь на железном каркасе, а на нем восседала статуя императора в древних доспехах, с жезлом в руке; внизу же три большие фигуры, будто бы им поверженные, также несли частично тяжесть, ибо конь со вздыбленными в воздух передними ногами готовился к скачку; названные же три фигуры представляли три провинции, покоренные и побежденные этим императором. Работой этой Доменико доказал, что в скульптуре он понимает не менее, чем в живописи. К этому нужно прибавить, что вся работа эта была поднята на деревянной раме в четыре локтя высотой с колесами внизу, приводимыми в движение людьми, сидевшими внутри. По замыслу Доменико, конь этот при въезде его величества, приведенный в движение, как сказано выше, должен был сопровождать его от городских ворот до дворца синьории и затем остановиться посредине площади. Конь этот, доведенный Доменико до такого состояния, когда его оставалось только позолотить, таким и остался, ибо его величество так и не приезжал тогда в Сиену, а, короновавшись в Болонье, покинул Италию, и работа так и осталась незавершенной. Тем не менее доблесть и талант Доменико были признаны, и все как один всячески восхваляли совершенство и великолепие этого сооружения, которое стояло в попечительстве собора с того времени и до возвращения его величества из победоносного африканского похода, когда оно было отправлено в Мессину и затем в Неаполь, Рим и в конце концов в Сиену, где эта работа Доменико с великими похвалами была поставлена на соборную площадь.

А так как слава о доблести Доменико все ширилась, дож Дориа, состоявший при дворе и видевший все его сиенские работы, пригласил его в Геную работать в его дворце, где работали Перино дель Вага, Джованнантонио из Порденоне и Джироламо из Тревизо. Однако Доменико не смог обещать этому синьору переехать к нему на службу именно тогда, а лишь как-нибудь в другой раз, ибо в то время он начал отделывать в соборе часть мраморного пола, который в новой манере был начат еще сиенским живописцем Дуччо. А так как большая часть фигур и историй была уже нарисована на мраморе и контуры были очерчены резцом и заполнены черной мастикой с украшениями из цветного мрамора кругом, как равным образом и поля фигур, то со своим прекрасным вкусом Доменико увидел, что работу эту можно значительно улучшить; он взял для этого серый мрамор, который служил бы переходом между тенью черного мрамора и светом белого, а нарезав его резцом, он обнаружил, что таким образом серым и белым мрамором возможно отменно чередовать светотень и в изделиях из камня.

Сделав подобным способом образец, он столь же удачно выполнил и всю работу, изобретательно, основательно по рисунку и со множеством фигур, положив таким образом начало самому красивому, большому и великолепному полу из всех когда-либо существовавших и, продолжая мало-помалу работу в течение всей своей жизни, большую часть ее выполнил.

Главный алтарь он обвел фризом из отдельных картин, причем, следуя порядку историй, установленному Дуччо, выполнил истории из Книги Бытия, а именно Адама и Еву, изгнанных из рая и обрабатывающих землю, Жертвоприношение Авеля, Жертвоприношение Мельхиседека, а перед самым алтарем в большой истории – Авраама, собирающегося принести в жертву Исаака, и вокруг нее фриз из полуфигур, несущих разных животных, явно предназначенных ими для жертвоприношений.

Сойдя по ступеням, увидишь большую картину, дополняющую ту, что наверху: на ней Доменико изобразил Моисея, получающего на горе Синай от Бога законы, а внизу он же, обнаружив, что народ поклоняется золотому тельцу, охваченный гневом, разбивает скрижали, на которых были начертаны эти законы. Поперек же храма, насупротив кафедры для проповедей, под этой историей протянут фриз с многочисленными фигурами, сочиненный с такой грацией и с таким рисунком, что большего сказать невозможно. Там Моисей в пустыне, ударяя по камню, высекает из него воду, дабы напоить жаждущий народ, причем Доменико изобразил воду, льющуюся рекой вдоль всего фриза, и народ, по-разному ее пьющий, так живо и изящно, что и вообразить почти невозможно более легкого изящества и более прекрасных и грациозных положений, чем в фигурах, изображенных в этой истории: кто склонился, чтобы выпить воды, до самой земли, кто встал на колени перед извергающим воду камнем, кто тянется с кувшином, а кто с чашкой, иные же, наконец, пьют воду, зачерпнув ее пригоршней. Некоторые, кроме того, ведут на водопой животных, и весь народ охвачен великой радостью. Между прочим, чудесен там мальчик, который, схватив собачонку за голову и загривок, тычет ее мордой в воду, чтобы она пила, а та, уже напившись, так здорово мотает головой, не желая больше пить, что кажется совсем живой. Вообще же фриз этот так прекрасен, что ничего более искусного в этом роде не сделаешь, поскольку тени на фигурах и тени, от них падающие, не то что красивы, а прямо-таки чудесны, и хотя и вся эта работа, необычайная по исполнению, отменно прекрасна, но эта ее часть почитается самой лучшей и самой красивой. Кроме того, под куполом находится шестиугольник, разделенный на семь шестиугольников и шесть ромбов. Из этих шестиугольников до своей смерти Доменико закончил четыре, заполнив их историями и жертвоприношениями Ильи; делал же он это все не торопясь, ибо работа эта была для Доменико и занятием, и времяпровождением, и ради других работ он никогда не бросал ее совершенно.

Работая, таким образом, то в одном месте, то в другом, он в Сан Франческо, как войдешь в церковь по правую руку, написал маслом на дереве большой образ с Христом, сходящим во славе в ад, дабы вывести оттуда святых отцов, и там среди многих обнаженных фигур отменно прекрасна Ева и отлично выполнена фигура разбойника позади Христа, несущего свой крест, и поистине необычайны и адская пещера, и демоны, и огни сего места.

По мнению Доменико, вещи, написанные темперой, сохранялись лучше написанных маслом, и ему, по его словам, казалось, что вещи Луки да Кортона, братьев Поллайоло и других мастеров, работавших в то время маслом, старели скорее, чем вещи фра Джованни, фра Филиппо, Беноццо и других, работавших раньше названных темперой, поэтому-то, говорю я, он и решил, получив заказ на образ для сообщества св. Бернардина, что на площади Сан Франческо, написать его темперой; и сделал он это превосходно, написав на нем Богоматерь со многими святыми. В пределле, отлично написанной равным образом темперой, он изобразил св. Франциска, получающего стигматы, и св. Антония Падуанского, который, дабы обратить некиих еретиков, совершает чудо с ослом, преклоняющимся перед святым причастием, и св. Бернардина Сиенского, проповедующего своим согражданам на площади Синьории. Подобным же образом на стенах этого сообщества написал он фреской две истории из жизни Богоматери, соревнуясь с теми, что там же выполнил Содома. На одной он изобразил Посещение св. Елизаветы, а на другой – Успение Богоматери в окружении апостолов, причем и та и другая получили большое одобрение.

Наконец, после того как дож Дориа уже давно ждал его к себе в Геную, Доменико туда все же отправился, что стоило ему, однако, немалых трудов, поскольку он был привычен к спокойной жизни и довольствовался тем, что получал по своим потребностям, большего и не желая, а сверх того он и к путешествиям не очень-то привык. В самом деле, построив себе домишко в Сиене, а за Порта а Камоллиа на расстоянии одной мили – свой виноградник, который он ради провождения времени возделывал собственными руками и часто посещал, он уже давно ни разу далеко от Сиены не уезжал. И вот, приехав в Геную, он написал там историю рядом с историей Порденоне. В ней он за себя постоял, однако же не настолько, чтобы ее можно было причислить к его лучшим произведениям.

Но так как придворные обычаи пришлись ему не по нраву и он привык к вольной жизни, пробыл он там без большого удовольствия, более того – казался в известной мере даже растерянным. И потому, закончив названную работу, он отпросился у дожа и уехал с тем, чтобы вернуться восвояси. Заехав в Пизу, дабы осмотреть город, он попал в руки Баттисты дель Червельера, который показал ему все городские достопримечательности и в особенности написанные на дереве работы Сольяни и его картины, находящиеся в абсиде собора за главным алтарем. А в это время попечитель собора Себастьяно делла Сета, узнавший от Червельера о достоинствах и доблестях Доменико и стремившийся завершить эту работу, с которой тянул Джованнантонио Сольяни, заказал две картины в названной абсиде Доменико с тем, чтобы он работал над ними в Сиене и прислал их в готовом виде в Пизу; на том и порешили.

На одной изображен Моисей, который, увидев, что народ поклоняется золотому тельцу, разбивает скрижали; там Доменико написал несколько прекраснейших обнаженных фигур. На другой – тот же Моисей, и земля разверзается и поглощает часть народа; там тоже несколько чудесных обнаженных тел, пораженных вспышками молний. Когда эти картины были доставлены в Пизу, они послужили поводом для заказа Доменико четырех евангелистов, которых он написал перед абсидой по два с каждой стороны, и все четыре эти фигуры очень красивы. И Себастьяно делла Сета, убедившись в том, как быстро и хорошо выполняются заказы, поручил затем Доменико написать на дереве еще образ для одной из капелл собора, после того как четыре образа были уже написаны Сольяни.

Задержавшись, таким образом, в Пизе, Доменико на названном образе изобразил в воздухе Богоматерь с младенцем на руках, на облаках, несомых несколькими путтами, внизу же много святых, весьма хорошо написанных, не с таким, впрочем, совершенством, как картины, упомянутые выше. Он сам признавался в этом многим друзьям, и в частности как-то и Джорджо Вазари, говоря, что когда он лишается воздуха Сиены и некоторых своих удобств, ему кажется, что он вообще ничего не умеет.

Итак, вернувшись домой с намерением никуда больше не уезжать и нигде больше не работать, он для монахинь Сан Паоло, что близ Сан Марко, написал на дереве Рождество Богоматери с несколькими няньками и св. Анной в постели, изображенной в сокращении; за дверью же одна из женщин сушит пеленки в темноте и освещена она только сиянием пламени на очаге. На очень красивой пределле темперой написаны три истории: Введение во храм, Обручение Богоматери и Поклонение волхвов.

Должностным лицам Мерканции, трибунала этого города, принадлежит прекраснейшая небольшая картина на дереве, написанная Доменико, как говорят, в молодости. Посредине на ней сидящий св. Павел, а по бокам – с одной стороны его Обращение, с другой же Усекновение главы его, написанные с мелкими фигурами. В конце концов Доменико было поручено расписать большую абсиду собора, что в торце за главным алтарем, где он прежде всего сделал собственноручно все лепное обрамление с листвой и фигурами, среди которых две Победы в простенках полукружия. Это обрамление было поистине красивой и исключительно богатой работой. В нем он после этого написал фреской Вознесение Христово, а внизу под карнизом в перспективе три картины, отделенные одна от другой рельефными колоннами. На средней, с аркой наверху, изображенной в перспективе, Богоматерь, св. Петр и св. Иоанн, а по бокам, в двух простенках, – десять апостолов, по пять с каждой стороны, взирающих, в разных положениях, на Христа, возносящегося на небо, а над обеими картинами с апостолами – по ангелу в сокращении, те самые, которые после Вознесения возвестили, что он вознесся на небо. Конечно, чудесна и эта работа, но она была бы еще лучше, если бы Доменико придал лицам выражение получше, а то выражение их не очень приятное, так что кажется, будто на старости лет стал он писать лица какими-то перепуганными и не очень-то красивыми.

И работа эта, говорю я, если бы красивее были на ней лица, была бы такой прекрасной, что лучше и не увидишь. В выражении лиц, по суждению сиенцев, Содома стоял выше, чем Доменико, ибо Содома писал лица гораздо более красивыми, у Доменико же они были лучше нарисованы и в них было больше силы. А ведь говоря по правде, манера, в какой написаны лица, имеет для наших искусств большое значение, и умение придавать им приятное выражение и надлежащее изящество спасло многих мастеров от порицаний, заслуженных ими за другие части их работ.

Картина эта была последней живописной работой Доменико, которому напоследок взбрело в голову заняться скульптурой, и он принялся за работы по бронзовому литью и преуспел в них так, что вылил, приложив, правда, к этому все свои силы, для шести колонн в соборе, тех, что ближе всего к главному алтарю, шесть не многим меньше натуры очень красивых круглоскульптурных ангелов из бронзы, которые держат в виде подставок для канделябров со светильниками некие чашки или тазики; и все получилось у него так удачно, что он удостоился самых высоких похвал. И потому, собравшись с духом, взялся он за двенадцать апостолов для нижних колонн, где сейчас стоят мраморные, старые и сделанные в плохой манере. Однако он далеко в этом не ушел, так как жить ему оставалось немного. А так как он был человеком с большими причудами и все у него ладилось, он для самого себя резал по дереву для листов светотенью; из них были сделаны два апостола, выполненные превосходно, одного из которых можно видеть в нашей Книге рисунков, вместе с другими собственноручными его листами, нарисованными божественно. Резал он равным образом и по меди и напечатал несколько офортов с историйками на алхимические темы, как Юпитер и другие боги, вздумав заморозить Меркурия, посадили его связанного в тигель, Вулкан же и Плутон развели кругом огонь, а когда они решили, что он уже должен застыть, Меркурий превратился в дым и улетучился.

Помимо названных выше, Доменико принадлежит и много других, менее значительных вещей, вроде картин с Богоматерью и тому подобных домашних вещей, какова Богоматерь, что в доме кавалера Донати, вместе с картиной, написанной темперой, на которой Юпитер, превратившийся в золотой дождь, ниспадает в лоно Данаи. Равным образом есть и у Пьеро Катанеи написанное им же маслом тондо с прекраснейшей Богоматерью. Им же прекраснейшим образом расписана плащаница для братства св. Лучин, а также и другая для братства св. Антония. Нечего дивиться, что я поминаю и такие работы, ибо поистине они дивно прекрасны, с чем согласится всякий, кто их видел.

Так в конце концов достиг он шестидесятипятилетнего возраста и сам торопил конец своей жизни, ибо день и ночь трудился над литьем металла и сам и отчищал его, отказываясь от чьей-либо помощи. Скончался же он 18 мая 1549 года и был погребен ближайшим другом своим золотых дел мастером Джулиано в соборе, где им выполнено столько редкостных работ, и на похоронах присутствовали все художники города, который тогда лишь познал тот величайший ущерб, который причинила ему утрата Доменико, и ныне, восхищаясь его творениями, понимает это лучше, чем когда-либо. Был Доменико человеком порядочным и воспитанным, богобоязненным и в своем искусстве прилежным, однако же нелюдимым до чрезвычайности. И потому он от земляков своих сиенцев, всегда, к великой их чести, прилежавших к художествам и поэзии, заслужил достойного прославления в стихах как народных, так и латинских.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАННАНТОНИО ЛАППОЛИ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА

Редко случается, чтобы старый ствол не дал доброго побега, который, с течением времени разросшись, не обновил бы и не осенил листвой своей голое место, напомнив тому, кто отведает плодов его, благоуханную сочность молодого дерева. И что это так, показывает и настоящее жизнеописание Джованн'Антонио, который после смерти своего отца Маттео, последнего заслуживавшего больших похвал живописца своего времени, остался с порядочным состоянием на попечении матери и рос так до двенадцати лет. Достигнув этого возраста, Джованн'Антонио не пожелал заниматься ничем, кроме как живописью, к чему побуждало его, кроме других причин, стремление идти по отцовским стопам к отцовскому искусству, и начал учиться первоосновам рисунка у аретинского живописца Доменико Пекори, который и стал его первым наставником и который вместе с его отцом Маттео был раньше учеником Клементе. Засим, пробыв при нем некоторое время и стремясь к плодам лучшим, чем те, какие он пожинал под руководством этого мастера и в месте, где самоучкой многого не постигнешь, даже при наличии природных склонностей, он возымел желание переменить свое местожительство на Флоренцию. К этому его решению, не говоря о том, что после смерти матери он остался совсем одиноким, судьба оказалась весьма благосклонной, ибо, выдав свою младшую сестру замуж за Лионардо Риковери, человека богатого и в то время одного из первейших граждан Ареццо, он переехал во Флоренцию. Там среди увиденных им произведений многочисленных художников, работавших в этом городе в области живописи, больше всего ему понравилась манера Андреа дель Сарто и Якопо да Понтормо. И потому он решил поступить в обучение к тому или к другому, но колебался, не зная, к кому из них ему обратиться. Когда же были раскрыты Вера и Любовь, написанные Понтормо над портиком флорентийской Нунциаты, он окончательно решил поступить в обучение к Понтормо, вообразив, будто манера Понтормо настолько прекрасна, что и он, его ученик, будучи человеком молодым, может надеяться превзойти всех молодых живописцев своего возраста, каждый из которых, впрочем, питал в то время точно такое же твердое убеждение. Вот по каким причинам Лапполи, имевший возможность поступить и к Андреа, пошел к Понтормо, при котором он упорно рисовал, подстрекаемый к таким яростным усилиям соревнования двумя соперниками. Первым из них был Джован Мариа из Борго Сан Сеполькро, который обучался рисунку и живописи под началом того же наставника и постоянно советовал ему изменить ради своей же выгоды свою манеру и усвоить хорошую манеру Понтормо. Вторым был Аньоло, прозванный Бронзино, которого Якопо явно выдвигал (а это подзадоривало Джованн'Антонио еще больше) за некое его любовное послушание, доброту и прилежное старание подражать работам учителя, не говоря уже о том, что рисовал он отличнейшим образом и с красками обходился так, что возбудил надежду на то, что достигнет того мастерства и совершенства, какие увидели в нем в свое время и видят и сейчас.

Итак, Джованн'Антонио, горевший желанием учиться и побуждаемый названными выше причинами, в продолжение многих месяцев срисовывал и копировал произведения Якопо Понтормо, которые были так прекрасно исполнены, так хороши и красивы, что если бы он продолжал следовать своей натуре, ему помогавшей, и желанию достичь совершенства, а также, соревнуясь, хорошей манере своего учителя, он достиг бы высшей степени превосходства, о чем могут свидетельствовать некоторые собственноручные его рисунки красным карандашом в нашей Книге. Но удовольствия, как это часто приходится наблюдать, становятся для юношей в большинстве случаев врагами их способностей и сбивают разум с истинного пути. И потому следовало бы изучающим любую науку, ремесло или искусство общаться лишь с товарищами по профессии и с людьми хорошими и порядочными. Джованн'Антонио же, поселившийся в доме и находясь на попечении некоего сера Раффаэлло ди Сандро, хромого капеллана в Сан Лоренцо, которому он платил сколько-то ежегодно, стал все больше пренебрегать занятиями живописью, ибо священник этот был человеком обходительным и любил живопись, музыку и другие развлечения, и в его доме при Сан Лоренцо бывали многие талантливые люди, и среди прочих мессер Антонио из Лукки, музыкант и превосходнейший исполнитель на лютне, который тогда был еще молодым и у которого научился играть на лютне и Джованн'Антонио. И хотя бывали там и Россо, и кое-какие еще живописцы, Лапполи держался ближе к другим, чем к людям своего искусства, с которыми мог бы не только провести время, но и многому от них научиться. Вот из-за этих препятствий стремление к живописи, проявлявшееся в Джованн'Антонио, сильно охладело. Однако, так как он был другом Пьер Франческо, сына Якопо ди Сандро, который был учеником Андреа дель Сарто, он иногда ходил с ним в Скальцо рисовать с натуры и фрески, и обнаженные тела и вскоре, перейдя к живописи, он уже дописывал картины Якопо и написал самостоятельно несколько Мадонн и портретов с натуры, среди которых очень хороши портреты упоминавшегося мессера Антонио из Лукки и сера Раффаэлло.

Когда затем в 1523 году в Риме началась чума, во Флоренцию приехал Перино дель Вага, где и он познакомился с хромым сером Раффаэлло и очень подружился с Джованн'Антонио, которому, когда он увидел талант Перино, снова запала в душу мысль заняться живописью, бросив все остальные свои удовольствия, когда же кончится чума, уехать с Перино в Рим. Но этого не случилось, так как чума дошла и до Флоренции, как раз когда Перино закончил для сера Раффаэлло светотенью бронзового цвета историю гибели фараона в Красном море, при работе над которой всегда присутствовал Лапполи, и пришлось и тому, и другому для спасения жизни бежать из Флоренции.

Джованн'Антонио возвратился в Ареццо, где, чтобы провести время, он принялся за изображение на холсте смерти Орфея, растерзанного вакханками, принялся, говорю я, писать эту историю светотенью бронзового цвета, на манер вышеупомянутой, которую, как он видел, писал Перино; закончив эту работу, он получил большое за нее одобрение. После этого он начал дописывать образ на дереве, который начал Доменико Пекори, бывший его учитель, для монахинь св. Маргариты; на образе этом, находящемся в монастыре и ныне, он изобразил Благовещение, а кроме того, он заготовил два картона для двух отменнейших поясных портретов с натуры: один изображал Лоренцо д'Антонио ди Джорджо, который тогда еще учился и был очень красивым юношей, другой – сера Пьеро Гуаццези, человека в цветущем возрасте.

Когда, наконец, чума несколько утихла, богатый аретинец Чиприано д'Ангиари, только что построивший в аббатстве Санта Фьоре в Ареццо капеллу с украшениями и колоннами из светлого камня, заказал Джованн'Антонио для нее образ за сто скудо.

В это время через Ареццо по пути в Рим проезжал Россо, который остановился у своего приятеля Джованн'Антонио и, прослышав про полученный им заказ, по желанию Лапполи, сделал ему весьма прекрасный небольшой набросок с обнаженными фигурами. Когда же к работе приступил Джованн'Антонио, он, подражая рисунку Россо, писал на названном образе Встречу св. Елизаветы, наверху же в полукруге Бога Отца с несколькими путтами, причем одежды и все остальное он написал с натуры. Законченную эту работу сильно хвалили и превозносили ее, в особенности за некоторые головы, написанные с натуры в хорошей и весьма полезной манере.

После этого Джованн'Антонио, понимавший, что для того, чтобы добиться больших успехов в искусстве, следовало из Ареццо уехать, а в Риме чума прекратилась совершенно, порешил отправиться туда, куда, как ему уже было известно, возвратились Перино, Россо и многие другие его друзья, которые выполняли там многочисленные и большие работы. Когда он пребывал в подобных мыслях, ему представился случай отправиться туда с удобствами, так как в Ареццо прибыл мессер Паоло Вальдамбрини, секретарь папы Климента VII, который, возвращаясь из Франции на почтовых, заехал в Ареццо, чтобы повидать братьев и племянников. И когда Джованн'Антонио к нему явился, мессер Паоло, которому хотелось, чтобы уроженцы его родного города, обладающие всяческими способностями, могли проявить свои таланты, даруемые тамошним воздухом и небом тем, кто там родится, приободрил Джованн'Антонио, хотя особенно в нем и не нуждался, обещанием взять его с собой в Рим и предоставить ему там всякие возможности для занятий искусством.

Итак, прибыв вместе с мессером Паоло в Рим, он разыскал там Перино, Россо и других своих друзей. И более того, через посредство мессера Паоло познакомился он и с Джулио Романо, Бастьяно Венециано и Франческо Маццуоли из Пармы, находившимися в то время в Риме. Франческо этот любил играть на лютне и через это возгорелся величайшей любовью к Джованн'Антонио, который по той причине, что они проводили все время вместе, принялся с большим рвением рисовать и писать красками, пользуясь случаем, что был другом лучших живописцев, какие только были тогда в Риме. И он уже заканчивал Мадонну во весь человеческий рост, которую мессер Паоло собирался поднести в дар папе Клименту, дабы познакомить его с Лапполи, как по повелению судьбы, противостоящей часто человеческим намерениям, шестого мая 1527 года начался злосчастнейший разгром Рима. По этому случаю мессер Паоло, а с ним и Джованн'Антонио поскакали на конях к воротам Санто Спирито, что в Затибрье, чтобы хотя бы на время предотвратить вторжение солдат Бурбона в этом направлении, но сам мессер Паоло был там убит, а Лапполи взят в плен испанцами. И вскоре, так как все было разгромлено, погибли и картины и рисунки, сделанные для капеллы, и все имущество бедняжки Джованн'Антонио. Сам же он после многих мучений, вынесенных от испанцев, требовавших выкупа, убежал ночью в одной сорочке, вместе с другими пленниками, и с большим трудом и в отчаянии, с постоянной угрозой для жизни, ибо дороги были небезопасны, добрался, наконец, до Ареццо, где его принял его дядя мессер Джованни Поластра, человек ученейший, у которого он с трудом стал приходить в себя, так был изнурен страхом и лишениями.

А после этого началась в Ареццо чума такая, что ежедневно умирало по четыреста человек, и пришлось Джованн'Антонио поневоле и в полном отчаянии снова бежать на несколько месяцев. Однако в конце концов прекратилась и эта напасть, так что можно было друг с другом встречаться, и тогда некий фра Гуаспарри, конвентуал св. Франциска, который был тогда настоятелем городского монастыря, заказал Джованн'Антонио за сто скудо образ на дереве для главного алтаря монастырской церкви с Поклонением волхвов. А так как Лапполи прослышал, что Россо находился в Борго Сан Сеполькро (он тоже бежал из Рима) и работал над образом на дереве для сообщества св. Креста, он отправился его навестить. И, осыпав его любезностями, а так же прихватив из Ареццо кое-какие вещи, в которых, как ему было известно, тот нуждался, так как при разгроме Рима лишился всего, он выпросил у него прекраснейший рисунок для названного образа, который ему заказал фра Гуаспарри. По возвращении в Ареццо он принялся за работу и выполнил ее согласно договору в течение года со дня получения заказа, и так удачно, что заслужил высшей похвалы. Рисунок этот Россо принадлежал позднее Джорджо Вазари, от него же перешел к достойнейшему дону Винченцио Боргини, начальнику флорентийского Воспитательного дома, и находится в одной из его книг с рисунками разных живописцев.

Вскоре после этого Джованн'Антонио, поручившийся в трехстах скудо на живописные работы, которые упоминавшийся Россо обязался выполнять в Мадонне делле Лакриме, имел из-за этого большую докуку. Ибо Россо уехал, как рассказано в его жизнеописании, не закончив работу, и пришлось бы Джованн'Антонио возместить деньги, и если бы не помогли друзья и в особенности Джордже Вазари, оценивший в триста скудо сделанное Россо, был бы Джованн'Антонио ради чести и пользы родины почти что разорен.

Когда же мучения эти кончились, Лапполи написал для аббата Камайани из Бибиены в Санта Мариа дель Сассо, обители братьев-проповедников в Казентино, для одной из капелл нижней церкви маслом на дереве образ Богоматери со св. Варфоломеем и св. Матфеем; и показал он себя в этом виде с лучшей стороны, так как он подражал в ней манере Россо. По этой причине получил он заказ от одного из братства в Бибиене, для которого выполнил после этого одну из лучших своих вещей – хоругвь для крестного хода с обнаженным Христом, несущим крест на плечах и источающим кровь, которая льется в потир, и с Благовещением с другой стороны.

В 1534 году, когда в Ареццо ожидался герцог Алессандро деи Медичи, аретинцы вместе с комиссаром этого города Луиджи Гвиччардини поставили в честь герцога две комедии. Распорядителями и постановщиками одной из них было сообщество самых благородных юношей города, именовавших себя Влажными, а обстановку и сцену для комедии, называвшейся «Ветреные сиенцы», сделал получивший за это большое одобрение Никколо Соджи. Комедия была разыграна прекрасно, к величайшему удовольствию зрителей. В другой комедии устроителями было другое сообщество, соревновавшееся с первым и состоявшее также из благородных молодых людей, именовавших себя сообществом Воспламененных. И вот, чтобы успех их не уступил успеху Влажных, они представили комедию мессера Джованни Поластра, аретинского поэта, поставленную им самим, а перспективу заказали Джованн'Антонио, которому она удалась в высшей степени, и комедия, таким образом, была разыграна с великой честью и для сообщества этого, и для всего города.

Не умолчу и о прекрасной выдумке названного поэта, который был поистине человеком остроумнейшим. Во время приготовлений к этому или иному торжеству среди молодых людей того и другого сообщества по разным причинам и из-за соперничества не раз начинались споры, и дело доходило и до рукопашной. И вот, когда был в сборе народ, а также дворяне и дворянки и должно было начаться представление, Поластра, проводивший все дело в полной тайне, выпустил четырех молодых людей, из тех, которые не раз уже устраивали в городе драки, с обнаженными шпагами и накинутыми на руку плащами, и они начали на сцене кричать и делать вид, что друг друга режут, тот же, который из них появился первым, вышел с будто окровавленным виском, крича: «Выходите, предатели!» При таком шуме люди вскочили на ноги и начали хвататься за оружие, родные же молодых людей, среди которых, как казалось, началась ужасная резня, тут же побежали к сцене. И тогда тот, кто был первым, обратился к остальным юношам с такими словами: «Стойте, синьоры, вложите шпаги в ножны, со мной ничего не случилось, и хотя мы и повздорили, а вы думаете, что представление не состоится, оно состоится, и хотя я и ранен, начну с пролога». И вот после этой шутки, которой были одурачены все зрители, да и сами актеры, за исключением четырех упомянутых выше, и началась комедия, и была она разыграна так отменно, что позднее, в 1540 году, когда синьор герцог Козимо и синьора герцогиня Леонора пребывали в Ареццо, ее представили их превосходительствам, и Джованн'Антонио пришлось снова ее поставить, устроив новую перспективу на Пьяцца дель Весковадо; и как понравились ее исполнители в первый раз, так и теперь они понравились синьору герцогу в такой степени, что на следующий карнавал были приглашены для представления во Флоренцию. Таким образом, в обеих этих перспективах Лапполи проявил себя отменно и удостоился наивысших похвал. После этого он украсил алтарь Мадонны делла Кьяве чем-то вроде триумфальной арки, расписанной историями бронзового цвета. Так, обосновавшись в Ареццо, Джованн'Антонио, который завел жену и детей, решил больше не странствовать и, живя на доходы и должности, как живут граждане этого города, работой себя уже не утруждал. По прошествии недолгого времени он попытался получить заказ на два образа на дереве, понадобившиеся в Ареццо: один для церкви и сообщества Сан Рокко, другой для главного алтаря в Сан Доменико. Но ничего из этого не вышло, так как и тот и другой были заказаны Джорджо Вазари, чей набросок, из многих представленных, понравился больше всех.

Очень хорошо и тщательно написал Джованн'Антонио для местного сообщества Вознесения на хоругви для крестного хода воскресшего Христа со многими воинами у гробницы и с Вознесением его на небо с Богоматерью среди двенадцати апостолов. В Кастелло делла Пьеве он написал маслом на дереве Посещение Богоматери с несколькими святыми кругом, на другой же доске, предназначавшейся для приходской церкви в Санто Стефано, – Богоматерь и других святых. Обе эти работы Лапполи выполнил гораздо лучше, чем те, которые делал раньше, так как изучил на досуге многочисленные рельефы и гипсы со статуй Микеланджело и всякие древние произведения, собранные Джорджо Вазари в своих домах в Ареццо. Написал он и несколько Мадонн для Ареццо и других мест, а также Юдифь, бросающую голову Олоферна в корзину, которую держит служанка, что принадлежит ныне монсеньору мессеру Бернардетто Минербетти, аретинскому епископу, который очень любил Джованн'Антонио, как и всех талантливых людей, и получил от него помимо других вещей св. Иоанна Крестителя в пустыне, который изображен мальчиком, почти совершенно обнаженным, и которого епископ очень ценил, так как фигура эта уж очень хороша.

В конце концов поняв, что совершенство в этом искусстве достигается лишь тем, чтобы вовремя постараться обогащать себя замыслами, прилежно изучать обнаженное тело и сводить все трудности ремесла к самому легкому, Джованн'Антонио начал раскаиваться, что время, потраченное на удовольствия, он не употребил на изучение искусства и что не так-то просто сделать в старости то, что можно было сделать в юности. И хотя он всегда сознавал свою ошибку, все же полностью понял он ее лишь тогда, когда, начав учиться, будучи уже стариком, он увидел, как Джорджо Вазари в сорок два дня написал маслом на доске длиной в четырнадцать локтей и высотой в шесть с половиной для трапезной монахов аббатства Санта Фьоре в Ареццо Бракосочетание Эсфири с царем Ассуром, с более чем шестьюдесятью фигурами выше человеческого роста. И вот, когда Джованн'Антонио от времени до времени ходил смотреть, как работает Джорджо, он, рассуждая сам с собой, говорил: «Вот теперь я понимаю, что постоянное учение и работа делают человеческий труд легким и что искусство не святым духом дается».

Фреской Джованн'Антонио работал немного, ибо краски у него слишком сильно менялись, тем не менее на наружной стене церкви в Мурелло можно еще видеть написанное им Положение во гроб с двумя обнаженными ангелочками отличной работы.

Был он человек здравомыслящий и в житейских делах весьма опытный, дожил, наконец, до шестидесяти лет и скончался в 1352 году, заболев острейшей горячкой.

Его учеником был Бартоломео Торри, происходивший из весьма благородного аретинского семейства. Переехав в Рим, он под руководством дона Джулио Кловио, поистине превосходнейшего миниатюриста, изучил настолько рисунок и обнаженное тело и главным образом анатомию, что достиг больших успехов и почитался лучшим рисовальщиком Рима. А недавно мне рассказывал дон Сильвано Рацци, что в Риме дон Джулио Кловио, всячески расхваливая ему этого юношу, сказал о нем то же, что говорил и мне неоднократно, а именно, что и из дома-то он уехал ни из-за чего другого, как только из-за анатомического свинства, ибо и в комнате и под постелью он держал столько кусков и членов человеческого тела, что заразил весь дом. К тому же, будучи в жизни таким неряхой и воображая, что быть горе-философом, грязнухой, не признающим правил общежития и избегающим общения с другими людьми, и есть путь к величию и бессмертию, он в конце концов плохо кончил, ибо природа не выносит чрезмерных обид, которые некоторые иной раз ей наносят, А именно двадцати пяти лет от роду Бартоломео заболел и воротился в Ареццо, чтобы вылечиться и прийти в себя; но ничего из этого не вышло, ибо, продолжая обычные занятия и живя по-прежнему беспорядочно, он через четыре месяца умер, вскоре последовав за Джованн'Антонио. Потеря этого молодого человека бесконечно опечалила весь его родной город, ибо, судя по великому началу своей деятельности, он мог бы, если бы прожил дольше, принести величайшую славу своей родине и всей Тоскане, и всякий, кто видит его рисунки, которые он сделал, когда был еще совсем юным, останавливается изумленный, глубоко сожалея о столь преждевременной утрате.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ НИККОЛО СОДЖИ ЖИВОПИСЦА

Среди многочисленных учеников Пьетро Перуджино не было после Рафаэля Урбинского никого более рачительного и прилежного, нежели Никколо Соджи, чью жизнь мы теперь описываем. Родился он во Флоренции от Якопо Соджи, человека порядочного, но не очень богатого, состоявшего в свое время в Риме на службе у мессера Антонио ди Монте, ибо у Якопо была земля в Марчано, что в Вальдикьяне, где он почти всегда и проживал и по соседству работал у названного мессера Антонио ди Монте. Обнаружив же большую склонность упомянутого своего сына к живописи, Якопо и устроил его к Пьетро Перуджино, и в короткое время тот приобрел столько, что не прошло много времени, как Пьетро начал пользоваться в своих работах его услугами к великой пользе для Никколо, который так научился строить перспективу и рисовать с натуры, что вскоре и в том и в другом обнаружил весьма превосходные успехи. А кроме того, Никколо приобрел сноровку делать модели из глины и воска, наряжая их в ткани и намоченный пергамент, вследствие чего он так засушил манеру, что всю жизнь только одной и держался, как ни старался от нее отделаться.

Первой работой, выполненной им после кончины его учителя Пьетро, был на задней стороне алтаря написанный на дереве маслом образ для женской больницы Бонифацио Лупи, что на Виа Сангалло во Флоренции, с ангелом, несущим благую весть Богоматери, где в здании, изображенном в перспективе, арки и крестовые своды опираются на столбы в манере Пьетро. После этого, написав много Мадонн для домов разных граждан и других мелочей, выполняемых повседневно, прослышал он, что в Риме творятся большие дела, уехал в 1512 году из Флоренции, рассчитывая продвинуться в искусстве, а также кое-что и заработать, и отправился в Рим. Там он посетил упоминавшегося мессера Антонио ди Монте, ставшего тогда кардиналом, и он не только был любезно принят, но и получил тотчас же заказ написать по случаю вступления на папский престол Льва, на фасаде дворца, там, где статуя маэстро Пасквино, фреской большой герб папы Льва между гербами римского народа и названного кардинала. В работе этой Никколо проявил себя не весьма удачно, ибо некоторые обнаженные фигуры в этом гербе и некоторые одетые в его обрамлении показали самому Никколо, как вредно учиться на образцах, если хочешь приобрести хорошую манеру. И вот, когда работу эту раскрыли и оказалось, что она не так хороша, как многие ожидали, Никколо взялся за картину маслом, на которой изобразил св. мученицу Прасседию, выжимающую в сосуд кровь из губки, и выполнил ее так старательно, что восстановил частично свою честь, которой, как ему казалось, он лишился из-за упоминавшегося выше герба. Картина эта, написанная для названного кардинала ди Монте, титуляра церкви Санта Прасседиа, была помещена на середине этой церкви, над тем алтарем, под которым находится колодец с кровью святых мучеников; это было сделано весьма уместно, так как картина намекала на кровь мучеников в этом месте.

После этого на другой картине, высотой в три четверти локтя, Никколо написал для упоминавшегося кардинала, своего покровителя, Богоматерь с сыном на руках, св. Иоанна маленьким мальчиком и всякие пейзажи так прекрасно и с такой тщательностью, что все это похоже больше на миниатюру, чем на живопись. Картина эта, одна из лучших когда-либо выполненных Никколо, стояла долгие годы в покоях названного прелата. Когда же впоследствии кардинал этот переехал в Ареццо, где поместился в аббатстве Санта Фьоре, обители черных монахов-бенедиктинцев, он за многие услуги, ему оказанные, подарил названную картину для ризницы названной обители, где она хранится и поныне и как хорошая живопись, и на память об этом кардинале. С ним приехал в Ареццо и Никколо и проживал там с тех пор почти безвыездно. Он тогда же сдружился с живописцем Доменико Пекори, писавшим в то время на доске для сообщества Троицы Обрезание Христово, и сблизились они так, что Никколо написал для Доменико на этой доске в перспективе здание с арками и колоннами, несущими потолок, который, как в те времена было принято, был покрыт розетками и был признан очень красивым. Он же написал для названного Доменико маслом на ткани в тондо Богоматерь с народом внизу для балдахина Аретинского братства, которая, как было рассказано в жизнеописании Доменико Пекори, сгорела во время праздника, происходившего в Сан Франческо. После этого он получил заказ на одну из капелл названной церкви Сан Франческо, а именно вторую от входа по правую руку, и написал в ней темперой Богоматерь, св. Иоанна Крестителя, св. Бернарда, св. Антония, св. Франциска и трех поющих ангелов в небесах с Богом Отцом во фронтоне, и почти все они были выполнены Никколо темперой, кончиком кисти. Но так как все это из-за густоты темперы облупилось, то все труды пошли на ветер, Никколо же это сделал, чтобы испробовать новый способ.

Но поняв, что настоящим способом была фреска, он воспользовался первым же случаем и взялся расписать фреской одну из капелл Сант Агостино в том же городе, ту, что возле дверей по левую руку, как войдешь в церковь. Заказ в этой капелле он получил от некоего Скамарры, печного мастера, и написал он там Богородицу в небесах с народом внизу и коленопреклоненными св. Донатом и св. Франциском, а лучше всего ему удался в этой работе св. Рох в торце капеллы. Работа эта очень понравилась аретинцу Доменико Риччарди, которому принадлежала капелла в церкви Мадонны делле Лакриме, и он заказал Никколо написать там образ. Тот взялся за работу и написал Рождество Христово с большим старанием и весьма тщательно. И хоть и измучился он, доделывая его, все же закончил так хорошо, что заслужил без всяких снисхождений похвал бесконечных, ибо творение это отменно прекрасно, и прямо невероятно, с каким вниманием выписана каждая мелочь; отлично изображено в перспективе разрушенное здание рядом с той хижиной, где младенец Христос и Дева. Головы св. Иосифа и многих пастухов написаны с натуры, а именно с живописца Стаджо Сассоли, друга Никколо, и с Папино делла Пьеве, его ученика, который принес бы и себе и родине величайшую славу, если бы не умер столь юным, а три ангела, поющие в небесах, написаны так отменно, что их одних было бы достаточно, дабы показать доблесть и терпение, проявленные Никколо во всей этой работе до последнего мазка. И не успел он ее кончить, как получил заказ от членов сообщества Санта Мариа делла Неве и Монте Сансовино на образ для названного сообщества с историей снега, выпавшего над Санта Мариа Маджоре в Риме в пятый день августа, что и послужило причиной построения сего храма. И вот Никколо написал для названного выше сообщества упомянутый образ с большой тщательностью, после чего он написал в Марчано фреску, получившую большое одобрение.

В 1524 году мессер Бальдо Маджини поручил Антонио, брату Джулиано да Сангалло, соорудить в городе Прато в церкви Мадонна делле Карчери мраморную сень на двух колоннах с архитравом, карнизом и завершением в четверть круга; Антонио решил уговорить мессера Бальдо заказать образ внутри этой сени Никколо, с которым подружился, когда работал в Монте Сансовино во дворце упоминавшегося ранее кардинала ди Монте. И потому он представил его мессеру Бальдо, и тот, несмотря на то, что собирался поручить эту живописную работу Андреа дель Сарто, как об этом говорилось в другом месте, внял просьбам и советам Антонио и передал заказ Никколо, который приступил к работе, изо всех своих сил стараясь создать хорошую вещь. Но ничего у него не вышло, ибо помимо старательности нет в ней ни хорошего рисунка, ни чего-либо другого, достойного большой похвалы, ибо его грубая манера, приобретенная работами над глиняными и восковыми моделями, в конце концов почти всегда создавала нечто вымученное и неприятное. Не мог этот человек, как ни старался, ни дать больше того, что он давал, ни вложить больше любви, а так как он знал, что никто… и никогда за многие годы нельзя было убедить его в том, что кто-то его в чем-либо превзошел. Итак, в этом произведении изображен Бог Отец, ниспосылающий Мадонне венец девства и смирения руками окружающих ее ангелов, иные из которых играют на разных инструментах. На этой доске Никколо написал с натуры мессера Бальдо, коленопреклоненным у ног святого епископа Убальда, с другой же стороны св. Иосиф. А между этими двумя фигурами и находится образ Богоматери, творивший чудеса в этой местности.

После этого Никколо написал на картине высотой в три локтя портрет с натуры во весь рост названного мессера Бальдо Маджини с церковью Сан Фабиано в Прато в руке, подаренной им капитулу каноников приходской церкви. Портрет и был им написан для названного капитула, который в память о полученном даре поместил его в ризнице, чего поистине заслужил сей выдающийся муж, с наилучшим разумением благодетельствовавший главной церкви своего родного города, столь прославленной благодаря хранящемуся в ней поясу Богоматери, и портрет этот был одной из лучших живописных работ, когда-либо выполненных Никколо. По мнению некоторых, его же работы и небольшая написанная на дереве вещь в сообществе св. Петра-мученика, что на площади Сан Доменико в Прато, в которой много портретов с натуры. По-моему же, если это действительно так, то написана она раньше всех остальных вышеописанных его живописных работ.

Выполнив эти заказы, Никколо уехал из Прато (где под его руководством обучался началам живописного искусства Доменико Джунталоки, тамошний юноша, прекраснейшим образом одаренный, который, переняв манеру Никколо, больших успехов в живописи не сделал, как об этом будет рассказано ниже). Когда же, приехав во Флоренцию, он увидел, что более значительные художественные заказы передавались лучшим и более превосходным мастерам и что манера его не сравнится с манерой Андреа дель Сарто, Понтормо, Россо и других, он решил вернуться в Ареццо, так как в этом городе он имел больше друзей, пользовался большей известностью, а соперников было у него меньше. Так он и сделал, и как только туда приехал, он высказал некое свое желание мессеру Джулиано Баччи, одному из значительнейших граждан этого города, а желание его состояло в том, чтобы стать гражданином Ареццо, за что он охотно взялся бы за любой заказ, который занял бы у него некоторое время на создание произведения, способного показать в этом городе достоинства его дарования.

И вот мессер Джулиано, человек разумный и желавший украсить свое отечество и привлечь людей одаренных, вступил в переговоры с тогдашними управителями сообщества Нунциаты, которые как раз тогда закончили возведение большого свода в их церкви, собираясь его расписывать, и добился того, что они заказали Никколо расписать одну из арок, с задней мыслью, что ему будет передан и весь остальной заказ, если выполнение его части понравится членам названного сообщества. И вот Никколо приступил к работе этой весьма старательно и за два года закончил не более половины арки, где написал фреской Тибуртинскую сивиллу, показывающую императору Октавиану на небесах Богоматерь с младенцем Иисусом Христом на руках, Октавиан же благоговейно поклоняется ей. В фигуре Октавиана он изобразил упоминавшегося мессера Джулиано Баччи, а в высоком юноше в красном одеянии своего ученика Доменико, в других же фигурах и других своих друзей. В общем же он обнаружил в работе такую манеру, которая не вызвала недовольства ни членов сообщества, ни других тамошних граждан. Правда, всем надоело смотреть, как он тянет и вымучивает свою работу, однако, несмотря на это, ему было бы поручено закончить и остальное, если бы не помешал этому приезд в Ареццо флорентинца Россо, живописца исключительного, который был прислан аретинским живописцем Джованн'Антонио Лапполи и мессером Джованни Поластрой, как об этом было рассказано в другом месте. Ему с большими милостями и была передана оставшаяся часть заказа, что привело Никколо в такое негодование, что если бы он до этого, переселившись в Ареццо, не женился и не имел уже сына, он тотчас же уехал бы оттуда.

Когда он в конце концов успокоился, он написал образ для церкви в Сарджано, местечке, отстоящем от Ареццо на две мили, где находится обитель братьев-цокколантов; он изобразил на нем Успение Богоматери, возносимой на небо многочисленными путтами, у ног же ее св. Фому, принимающего пояс, а вокруг св. Франциска, св. Людовика, св. Иоанна Крестителя и св. Елизавету, королеву Венгерскую. Некоторые из этих фигур и в особенности отдельные путты удались ему превосходно, с толком написал он и несколько мелкофигурных историй на пределле. В монастыре монахинь делле Мурате того же ордена в том же городе он изобразил также усопшего Христа с Мариями, которые, как фреска, написаны очень чисто, а в аббатстве Санта Фьоре, обители черных монахов, за Распятием главного алтаря он написал маслом на холсте молящегося в саду Христа с ангелом, который утешает его, указывая на чашу страстей, и работа эта была поистине весьма красивой и удачной.

Для монахинь же св. Бенедикта в Ареццо камальдульского ордена он над воротами, ведущими в монастырь, написал на арке Богоматерь, св. Бенедикта и св. Екатерину; работа эта была позднее, при расширении церкви, уничтожена. В местечке Марчано в Вальдикьяне, где он часто бывал, проживая частично на доходы, которые он получал там с земли, частично же на кое-какие заработки, которые там у него были, он начал писать на дереве Усопшего Христа и многие другие вещи, на которые он и жил некоторое время. Между тем при нем состоял упоминавшийся выше Доменико Джунталоки из Прато. Он любил его, как сына, не отпускал от себя и, стараясь довести его в области искусства до превосходства, учил его строить перспективу, писать с натуры портреты и рисовать, так что во всем этом тот делал отменнейшие успехи и проявлял прекрасные и отличные способности. И делал это Никколо (помимо того, что был побуждаем привязанностью и любовью к этому юноше) в надежде, что, приближаясь к старости, он будет иметь того, кто ему поможет в последние его годы за всю его любовь и старания. Впрочем, Николо был весьма любезен с каждым, был по природе человеком искренним и большим другом тех, кто стремился достичь чего-нибудь в области искусства, а тому, что он умел, он обучал более чем охотно.

Но вскоре после этого Доменико его покинул, Никколо же воротился из Марчано в Ареццо, где членам сообщества Тела Христова в этом городе понадобилось заказать образ для главного алтаря церкви Сан Доменико. Однако написать его хотелось и Никколо, и в равной степени и Джорджо Вазари, который тогда был еще очень юным. И вот Никколо поступил так, как теперь поступят, вероятно, немногие из принадлежащих к нашему искусству. А именно, будучи сам членом названного сообщества и заметив, что многим хотелось передать заказ Джорджо, дабы его выдвинуть, и что у него самого было к тому огромнейшее желание, он решил, видя стремление юноши и пренебрегая собственной нуждой и своим желанием, постараться, чтобы товарищи его передали заказ Джорджо, предпочитая собственной прибыли и пользе те плоды, которые пожнет юноша, выполнив эту работу. И как ему захотелось, точно так и сделали члены названного сообщества.

Доменико же Джунталоки в это время уехал в Рим, где судьба оказалась к нему настолько благосклонной, что, прослышав о нем, дон Мартино, посланник португальского короля, пригласил его к себе. Он написал ему на одном полотне около двадцати портретов с натуры всех его друзей и приближенных и среди них его самого, с ним беседующего. Работа эта понравилась дону Мартино так, что он объявил его первым живописцем в мире. Когда же вице-королем Сицилии стал дон Ферранте Гонзага и он пожелал укрепить разные места своего королевства, а для этого иметь при себе человека, который зарисовывал бы и наносил на бумагу все замыслы, приходившие ему каждодневно в голову, он написал дону Мартино, чтобы тот разыскал молодого человека, который понимал бы в этом толк и мог бы поступить к нему на службу, и чтобы тот выслал его к нему как можно скорее. И вот дон Мартино отослал сначала дону Ферранте кое-какие собственноручные рисунки Доменико и среди них Колизей, гравированный на меди для Антонио Саламанка болонцем Джироламо Фаджуоли, в перспективе, построенной Доменико, а также старика на ходулях, нарисованного им же и отгравированного с надписью, гласящей: «Все еще учусь», и небольшой портрет самого дона Мартино. А вскоре после этого он отослал к нему самого Доменико, как того хотел названный дон Ферранте, которому работы юноши очень понравились.

И вот приехал Доменико в Сицилию, где ему были пожалованы достойное содержание, а также конь и слуга, оплаченные доном Ферранте. Спустя же недолгое время он начал работать по возведению стен и крепостей Сицилии и постепенно отстал от живописи, посвятив себя другому, куда более для себя полезному. Ибо он, как человек понимающий, умел управлять подходящими людьми, используя их труд и заставляя их распоряжаться вьючными животными для перевозки песка и извести и складывать печи. И прошло немного времени, как он преуспел в этом так, что имел возможность купить в Риме должности на две тысячи скудо, а вскоре после этого и другие.

Когда же он стал придворным дона Ферранте, случилось так, что государь этот был уволен от управления Сицилией и послан управлять Миланом. С ним уехал и Доменико и, занимаясь укреплениями и этого государства, он, будучи человеком трудолюбивым и скорее скаредным, нажил огромное богатство и, более того, стал пользоваться у правительства таким доверием, что управлял почти что всем. Об этом прослышал Никколо, проживавший в Ареццо в старости, нужде и без работы. И отправился он к Доменико в Милан, полагая, что как он не забывал Доменико, когда тот был юношей, так не должен забывать его и Доменико; имея же многих у себя в услужении, он, может быть, более того, возьмет его на службу, так как может и должен помочь ему в его жалкой старости. Но к своей беде он убедился, что те, кто слишком много рассчитывает на других, часто ошибаются в своих предположениях, те же люди, положение которых изменилось, в большинстве случаев меняют и природу свою, и намерения. И потому, когда Никколо приехал в Милан, он нашел там Доменико в таком величии, что пришлось приложить немало трудов, чтобы добиться с ним беседы. Он рассказал ему про все свои напасти и попросил помочь, взяв к себе на службу. Однако Доменико позабыл или сделал вид, что позабыл, с какой любовью, как собственного сына, воспитал его Никколо, выдал ему на бедность незначительную сумму денег и постарался отделаться от него как можно скорее. Так и воротился Никколо разочарованным в Ареццо, убедившись в том, что не сына, как он думал раньше, вырастил он, не жалея трудов и расходов, а почти что врага.

И чтобы получить возможность существования, он брался за все работы, попадавшие ему под руку, как он делал за много лет до того, когда он между многими прочими вещами написал для общины Монте Сансовино на холсте названную область Монте, на небесах же Богоматерь с двумя святыми по сторонам. Живописная работа эта была помещена на алтаре Мадонны ди Вертильи, церкви монахов камальдульского ордена, расположенной недалеко от Монте, где Господу было угодно и угодно и теперь творить многочисленные чудеса и ниспосылать милости тем, кто обращается к Царице Небесной.

Когда же первосвященником стал Юлий III, Никколо, хорошо знавший род Монте, отправился в Рим в восьмидесятилетнем возрасте. Приложившись к туфле его святейшества, он попросился к нему на службу на строительство, которое, как говорили, предполагается. в Монте, ибо область эта была передана в феодальное владение папы синьором герцогом Флоренции. Папа принял его благосклонно и распорядился предоставить ему возможность жить в Риме, ни о чем не заботясь. Так провел Никколо в Риме несколько месяцев, зарисовывая для времяпровождения многочисленные творения древности. Папа действительно задумал расширить и украсить свое родное Монте Сансовино и устроить там помимо многого другого акведук, ибо место это сильно страдает от недостатка воды. Джорджо Вазари, получивший папское распоряжение приступить к названному строительству, весьма рекомендовал его святейшеству Никколо Соджи, упросив поручить ему заботы об этих работах в качестве управляющего ими. С такими надеждами и возвращался в Ареццо Никколо, но прожил там немного дней, ибо, отягощенный трудами мира сего и бедностью, покинутый тем, от кого меньше всего следовало ожидать этого, закончил он свой жизненный путь и был погребен в Сан Доменико того же города.

Вскоре после этого скончался дон Ферранте Гонзага, и Доменико Джунталоки уехал из Милана с намерением возвратиться в Прато, дабы прожить там спокойно до конца своей жизни. Однако он не нашел там ни друзей, ни родных, и, поняв, что это место для житья ему не подходит, он, слишком поздно раскаявшись в неблагодарности по отношению к Никколо, воротился в Ломбардию на службу к сыновьям дона Ферранте. Но не прошло много времени, как, заболев смертельно, составил он завещание, отказав своей общине Прато десять тысяч скудо, дабы на них были закуплены земли и сделан взнос на постоянное обучение определенного числа школьников из Прато, как это делалось и делается и по другому завещанию. Воля его гражданами Прато была исполнена, и в благодарность за такое пожертвование, поистине огромное и достойное вечной памяти, в их Совете был помещен портрет Доменико как благодетеля своего отечества.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ НИККОЛО ПО ПРОЗВАНИЮ ТРИБОЛО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

У столяра Раффаэлло, прозванного Риччо де'Периколи, проживавшего у Канто а Монтелоро во Флоренции, в 1300 году родился, как он сам мне рассказывал, младенец мужского пола, которого он пожелал назвать при крещении по имени своего отца Никколо. И он решил, хотя и был бедняком, первым делом научить его читать, писать как следует и считать, так как ребенок обнаружил ум живой и быстрый и дух возвышенный. И вот, когда он послал его в школу, мальчик проявил там такую живость во всех своих поступках, такую заносчивость и такую непоседливость, словно чертенок, который задирал всех других мальчиков и в школе и дома и мучил себя и других, что его имя Никколо забылось и к нему так крепко пристало имя Триболо (репей, задира), что все его потом так и называли. Когда Триболо подрос, его отец, в помощь себе и чтобы укротить живость мальчика, взял его к себе в мастерскую для обучения своему ремеслу. Но прошло всего несколько месяцев, как он увидел, что тот непригоден к этому делу, так как был слабеньким, худым и вроде как плохо сложен, и чтобы сохранить его в живых, он стал думать, не бросить ли ему великие трудности этого искусства и не заняться ли резьбой по дереву. Но так как он слышал, что без рисунка, отца всех искусств, нельзя стать выдающимся мастером в этом деле, он пожелал, чтобы мальчик вначале употреблял все свое время на рисунок, и потому давал ему срисовывать то карнизы, листву и гротески, то другие вещи, для такого ремесла потребные. Увидев при этом, как работали у мальчика и рука, и соображение, Раффаэлло, как человек разумный, рассудил, что в конце концов у него он ничему другому не научится, как только работать с рубанком. И тогда, переговорив сначала со столяром Чаппино, который был близким приятелем и другом Нанни Унгеро, он по его совету и с его помощью устроил сына на три года к названному Нанни, в мастерской которого, где работали и рубанком и резцом, постоянно бывали скульптор Якопо Сансовино, живописец Андреа дель Сарто и другие, ставшие впоследствии все как один дельными людьми.

Нанни же в эти времена пользовался большой известностью, так как он выполнял много работ резцом и рубанком для виллы Дзаноби Бартолини в Ровеццано, что за Порта алла Кроче, и для палаццо Бартолини, который тогда строился Джованни, братом названного Дзаноби, на Пьяцца Санта Тринита, а также для дома и сада того же в Гуальфонде. Триболо же, которого Нанни заставлял работать без всякого снисхождения и который по слабости телосложения не мог вынести трудности постоянной работы пилой, рубанком и другими низкими орудиями, начал чувствовать себя худо и на вопросы Риччо о причине подобного недомогания заявил, что он не сможет выдержать этой работы у Нанни и просит поместить его к Андреа дель Сарто или к Якопо Сансовино, с которыми он свел знакомство в мастерской Унгеро, ибо он надеялся, что таким образом их превзойдет и сам поздоровеет.

Вот почему Риччо, опять-таки по совету и с помощью Чаппино, устроил Триболо к Якопо Сансовино, который взял его к себе охотно, так как знал его по мастерской Унгеро, где он заметил его способности к рисованию и еще больше к лепке.

Якопо Сансовино, когда Триболо поправился и к нему перебрался, был занят в попечительстве Санта Мариа дель Фьоре, соревнуясь с Бенедетто да Ровеццано, Андреа да Фьезоле и Баччо Бандинелли работой над мраморной статуей св. апостола Иакова, которую вместе с другими можно видеть в попечительстве и ныне. Воспользовавшись, таким образом, возможностью обучаться, Триболо весьма старательно лепил из глины и рисовал, делая в этом искусстве, к которому имел природную склонность, такие успехи, что Якопо, который любил его с каждым днем все сильнее, начал его подбадривать и выдвигать, поручая ему сделать то одно, то другое. И хотя в его мастерской тогда были Солозмео да Сеттиньяно и Пиппо дель Фабро, молодые люди, подававшие большие надежды, Триболо не только догнал, но и намного перегнал их, ибо опыт в работе железом он дополнял уменьем лепить воск и глину, и потому Якопо начал в своих работах пользоваться его услугами в такой степени, что, когда закончил он апостола, а также Вакха, которого он делал по заказу Джованни Бартолини для его дома в Гуальфонде, и взял заказ у мессера Джованни Гадди, своего приятеля, на камин и каменный водоем из мачиньо для его владений, что на площади Мадонны, он поручил Триболо изготовить несколько больших глиняных путтов над карнизом. И тот сделал их так необыкновенно прекрасно, что мессер Джованни, увидев талант и манеру юноши, заказал ему две мраморные медали, которые были выполнены превосходно и помещены над дверями того же дома.

В это время искали исполнителя гробницы сложнейшей работы для короля португальского, а так как Якопо был учеником Андреа Контуччи из Монте Сансовино, имя которого он получил потому, что не только сравнялся со своим учителем, но обладал манерой еще более прекрасной, работа эта при посредстве Бартолини была заказана ему. После чего Якопо сделал великолепнейшую модель из дерева, всю покрытую историями и восковыми фигурами, большую часть которых выполнил Триболо, и так как они получились отменно прекрасно, слава молодого человека возросла настолько, что Триболо ушел от Сансовино, так как решил, что уже сможет работать самостоятельно, а Маттео, сын Лоренцо Строцци, заказал ему несколько каменных путтов, и так как они ему очень понравились, недолгое время спустя и двух мраморных, которые держат дельфина, извергающего воду в водоем, и которых можно видеть и ныне в Сан Кашано, месте, отстоящем от Флоренции на восемь миль, на вилле названного мессера Маттео.

В то время как Триболо трудился во Флоренции над этими своими вещами, туда приехал по своим надобностям болонский дворянин мессер Бартоломео Барбацци. Вспомнив, что в Болонье искали хорошо знающего свое дело молодого человека для выполнения мраморных фигур и историй на фасаде Сан Петронио, главной церкви того города, он поговорил с Триболо, и ему понравились и показанные ему работы, а также и нрав и другие качества молодого человека, почему он и увез его с собой в Болонью, где тот, с большой тщательностью и заслужив большую похвалу, в короткое время высек из мрамора двух сивилл, которые были затем поставлены в наличнике портала Сан Петронио, выходящего к больнице делла Морте. Когда он закончил эту работу и ему уже собирались дать другие, более крупные, а сам он жил обласканный мессером Бартоломео, который его очень полюбил, в Болонье и во всей Ломбардии разразилась чума 1525 года, и потому Триболо, спасаясь от чумы, вернулся во Флоренцию, где оставался, пока продолжалось это заразное и смертоносное поветрие. Когда же оно прекратилось, он возвратился по вызову в Болонью, где мессер Бартоломео не допустил его ни к каким работам по фасаду, так как решил, поскольку умерли многие его друзья и родные, заказать ему гробницы для них и для себя самого. И вот, сделав модель, которую мессер Бартоломео хотел увидеть законченной до того, как он возьмется за другое, сам Триболо отправился в Каррару, чтобы отесывать куски мрамора на месте и оболванить их не только так, чтобы удобнее было их перевозить (так он это и сделал), но и так, чтобы фигуры вышли покрупнее. Там на месте, дабы не терять время, он и отесал двух больших мраморных путтов, которых так незаконченными и отвезли на вьючных животных вместе со всем остальным в Болонью, где в это время приключилась смерть мессера Бартоломео (огорчившая Триболо так, что он вернулся в Тоскану), и их вместе с другими мраморами поместили в одной из капелл Сан Петронио, где они и по сию пору находятся.

Итак, отправившись из Каррары во Флоренцию и по дороге заехав в Пизу, Триболо навестил там мастера Стаджо из Пьетрасанты, скульптора, ближайшего своего друга, работавшего для попечительства собора того города над двумя колоннами со сквозными мраморными капителями, которые должны были стоять по обе стороны главного алтаря и табернакля Святых Даров, а на каждой капители должны были находиться по мраморному ангелу, высотой в локоть три четверти со светильником в руке. А так как другой работы у него тогда не было, он взялся по предложению Стаджо за одного из этих ангелов и, отделав его с наибольшим совершенством, возможным в подобной тонкой работе из мрамора и в таких размерах, он достиг того, что лучшего и пожелать было невозможно. Ибо он показал этого ангела в движении, будто он летит и в то же время крепко держит упомянутый светоч, и тонкие ткани, так изящно и так верно облекают обнаженное тело со всех сторон и с любой точки зрения, что большего выразить невозможно.

Однако Триболо, потративший на него много времени, так как думал только об искусстве, доставлявшем ему наслаждение, и не получивший от попечителя ожидаемого вознаграждения, решил другого ангела не делать и воротился во Флоренцию. Там он повстречался с Джованбаттистой делла Белла, который тогда не только изготовлял непосильное для него количество скульптурных и живописных работ, посылая их во Францию королю Франциску I, но и скупал всякого рода древности и любые картины, только бы они были работы хороших мастеров, и каждый день заколачивал их в ящики и отправлял. Как раз, когда Триболо вернулся, Джованбаттиста, добыв древнюю вазу из гранита прекраснейшей формы и задумав отделать ее так, чтобы она годилась для королевского фонтана, открыл Триболо свои намерения. И тот, принявшись за работу, сделал ему Богиню природы, которая, подняв руки, держит в ладонях эту вазу, ножка которой находится у нее на голове. И первый ряд ее сосцов украшен всякими путтами, ажурно высеченными и торчащими из мрамора, которые, приняв красивейшие позы, держат в руках гирлянды. Далее следует второй ряд сосцов, полный четвероногих животных, в ногах же статуи много разных рыб. И так тщательно и с таким совершенством была она выполнена, что, когда ее отослали с другими вещами во Францию, она очень полюбилась тамошнему королю и удостоилась быть поставленной, как редкостная вещь, в Фонтенбло.

Засим, в 1529 году, отдавая распоряжения о войне и осаде Флоренции, папа Климент VII, дабы выяснить, как и где он сможет разместить и распределить войска и получить точное представление о городе, приказал тайным образом снять план этого города, а именно снаружи, кругом на одну милю, всю местность с холмами, горами, реками, оврагами, домами, церквами и другими вещами; внутри с площадями и улицами, окружающими их стенами, валами и другими защитными сооружениями. Все это было поручено Бенвенуто, сыну Лоренцо далла Вольпайя, хорошему часовых дел мастеру и изготовителю квадрантов, который был отменнейшим астрологом и в особенности великолепнейшим мастером снимать планы. Бенвенуто этот весьма рассудительно потребовал, чтобы в помощники ему дали Триболо, ибо Триболо принадлежала мысль составить такой план, дабы точно определить высоту гор, глубину долин и другие особенности рельефа. Его составление было сопряжено с большими трудностями и опасностью, ибо приходилось целыми ночами напролет измерять улицы, отмечать в локтях расстояния от одного места до другого, а также измерять высоту до верха колоколен и башен при помощи пересечений буссолью со всех сторон и сравнивать снаружи высоту гор с куполом, принятым за среднюю точку. Поэтому работа эта заняла много месяцев, но выполнена была с большой тщательностью и сделана из пробкового дуба для большей легкости, и вся эта громада, измеренная в малых локтях, заняла место в четыре локтя. Когда таким образом план был закончен, он был тайно по частям заколочен в ящики, запрятанные в тюки с шерстью, и отправлен из Флоренции в Перуджу на имя имевших указание переслать его папе, который во время осады Флоренции пользовался им постоянно. Он держал его в своих покоях и следил по нему последовательно по письмам и донесениям, где и каким образом располагались войска, где происходили стычки, и в общем за всеми событиями и при всех обсуждениях и спорах, происходивших во время этой осады, и всегда был удовлетворен в высшей степени, ибо вещь эта была поистине редкостной и чудесной.

До окончания войны Триболо вылепил кое-что из глины для своих приятелей, а для ближайшего своего друга Андреа дель Сарто – три круглых восковых фигуры, которые Андреа этот использовал, когда писал фреской и рисовал с натуры на площади, что близ Кондотты, трех повешенных за одну ногу капитанов, бежавших с солдатским жалованьем.

Бенвенуто по вызову папы отправился в Рим приложиться к туфле его святейшества и там получил место хранителя Бельведера с почтенным содержанием. В этой должности Бенвенуто часто беседовал с папой и воспользовался первым же подходящим случаем, чтобы похвалить Триболо, как выдающегося скульптора, и горячо посоветовать воспользоваться его услугами, что Климент, когда кончилась осада, и сделал.

И тогда, намереваясь закончить капеллу Богоматери в Лорето, строительство которой было начато Львом, но приостановилось затем после смерти Андреа Контуччи из Монте Сансовино, папа распорядился, чтобы Антонио да Сангалло, заведовавший этим строительством, пригласил Триболо и поручил ему доделать истории, которые мастер Андреа оставил незавершенными. И вот, вызванный Сангалло по распоряжению Климента, Триболо отправился со всем своим семейством в Лорето, куда для завершения той же работы приехали равным образом редкостный резчик по мрамору Симоне, прозванный Моска, Рафаэль Монтелупо, Франческо да Сангалло Младший, скульптор Джироламо Феррарезе, ученик мастера Андреа, а также Симоне Чоли, Раньери из Пьетрасанты и Франческо дель Тадда. При дележе работ Триболо досталась, как наиболее существенная, история, где мастер Андреа изобразил Обручение Богоматери. Когда Триболо дополнял ее, ему пришла в голову причуда: среди многих фигур, созерцающих обручение Девы, изобразить человека, ломающего в полном негодовании свою трость за то, что она не процвела, и это вышло у него так хорошо, что не мог бы с большей живостью выказать свое негодование тот, с кем приключилась такая незадача. Закончив с большим совершенством эту и кое-какие чужие работы, Триболо вылепил много восковых моделей Пророков, которые должны были стоять в нишах капеллы, уже достроенной и отделанной, когда папа Климент, осмотревший все эти работы и премного их расхваливший, и в особенности работу Триболо, приказал всем, не теряя времени, возвращаться во Флоренцию для завершения под руководством Микеланджело Буонарроти фигур, не хватавших в ризнице и библиотеке Сан Лоренцо, а также как можно скорей и всей работы в целом по моделям и с помощью Микеланджело, с тем чтобы, закончив ризницу, все они могли, использовав опыт, приобретенный под руководством такого человека, завершить подобным же образом и фасад Сан Лоренцо. И чтобы этого дела не откладывать, папа снова послал Микеланджело во Флоренцию, а с ним фра Джованни Аньоло де'Серви, делавшего кое-что в Бельведере, для помощи при сверлении мрамора и для выполнения некоторых статуй по указанию Микеланджело, передавшего ему св. Косьму, который вместе со св. Дамианом, заказанным Монтелупо, должны были стоять по обе стороны Мадонны.

После того как эти вещи были сданы в работу, Микеланджело пожелал, чтобы Триболо сделал две обнаженные статуи, которые должны были находиться по обе стороны уже высеченной им статуи герцога Джулиано. Одна должна была олицетворять Землю, которая, увенчанная кипарисом, со скорбно склоненной головой и простертыми вперед руками, оплакивала бы потерю герцога Джулиано; другая же, изображающая Небо, должна была с воздетыми руками, веселая и смеющаяся, радоваться красе и блеску, источаемым душой и духом сего государя. Но злая доля встала Триболо поперек дороги, как раз когда он собирался взяться за статую Земли; в самом деле, то ли из-за перемены воздуха, то ли из-за слабого своего телосложения или же из-за беспорядочной жизни, но занедужил он так, что недомогание обратилось в перемежающуюся лихорадку, подкосившую его на много месяцев, причем он невероятно был сам собой недоволен, и больше, чем сама болезнь, мучила его досада из-за необходимости бросить работу и из-за того, что он видел, как монах и Раффаэлло стали его вытеснять. Пытаясь перебороть свою болезнь, дабы не отстать от своих соперников, имена которых, как он слышал, с каждым днем прославлялись все больше, он, продолжая недомогать, вылепил из глины большую модель статуи Земли; когда же он ее закончил, он начал обрабатывать мрамор так прилежно и ревностно, что с передней стороны все уже было раскрыто, когда судьба, которая всегда с охотой противоборствует благим начинаниям, смертью Климента, приключившейся именно тогда, когда этого боялись менее всего, подрезала дух стольких превосходных мужей, надеявшихся под руководством Микеланджело и с величайшей для себя пользой обрести бессмертную известность и вечную славу.

Ошеломленный этой неожиданностью и совершенно растерявшийся, все еще больной Триболо потерял всякую охоту к работе, не находя подходящих для себя заказов ни во Флоренции, ни вне ее. Однако его утешил Джорджо Вазари, который всегда был его другом и, любя его всем сердцем, помог ему, чем только мог. Он убедил его не падать духом, обещав устроить ему заказ от герцога Алессандро, через посредство великолепного Оттавиано деи Медичи, с которым, как со своим ближайшим покровителем, у него, благодаря Вазари, установились самые тесные взаимоотношения. И вот Триболо, несколько приободрившись и обдумав свое положение, сделал в ризнице Сан Лоренцо глиняные копии со всех фигур, высеченных Микеланджело из мрамора, а именно Аврору, Сумерки, День и Ночь, и они вышли у него так удачно, что мессер Джованни Баттиста Фиджованни, настоятель Сан Лоренцо, которому он подарил Ночь за то, что тот отпирал ему ризницу, признал ее вещью редкостною и подарил ее герцогу Алессандро, продавшему ее впоследствии названному Джорджо Вазари, работавшему у его превосходительства, так как знал, что Вазари занимается такими делами; в его доме в Ареццо она сейчас и находится вместе с другими произведениями искусства. После этого Триболо скопировал подобным же образом из глины Мадонну, высеченную Микеланджело из мрамора для той же ризницы, и поднес ее названному мессеру Оттавиано деи Медичи, который заказал для нее Баттисте дель Чинкве прекраснейшее каменное обрамление с колоннами, консолями, карнизами и иной превосходно выполненной резьбой.

Между тем по его милости и так как он был депозитарием его превосходительства, Бертольдо Корсини, начальник строительства возводившейся тогда крепости, заказал Триболо один из трех гербов, которые» по распоряжению герцога, должны были быть помещены на каждом бастионе, высотой в четыре локтя и с двумя обнаженными фигурами, изображающими Победы. Герб этот был изготовлен быстро и очень тщательно с добавлением трех маскеронов, несущих герб и фигуры, и он понравился герцогу настолько, что тот стал проявлять к Триболо величайшую благосклонность.

Вскоре после этого герцог отправился в Неаполь, дабы оправдаться перед императором Карлом V, только что возвратившимся из Туниса, в разной клевете, возведенной на него кое-кем из его граждан, и он не только оправдался, но и получил от его величества в супруги его дочь синьору Маргариту Австрийскую и написал во Флоренцию, чтобы там были назначены четыре человека, которые устроили бы во всем городе великолепное и пышное убранство для приема с подобающим великолепием прибывающего во Флоренцию императора. А так как мне было поручено распределять работы по приказанию его превосходительства, распорядившегося, чтобы я согласовывал их с упомянутыми четырьмя господами, каковыми были Джованни Корси, Луиджи Гвиччардини, Палла Ручеллаи и Алессандро Корсини, я и передал Триболо самые крупные и наиболее трудные заказы по этому празднеству, а именно четыре больших статуи. Первой была статуя Геркулеса, убивающего гидру, высотой в шесть локтей, круглая и вся посеребренная, и была она поставлена на углу площади Сан Феличе в конце Виа Маджо со следующим изречением, начертанным серебряными буквами на постаменте:

Ut Hercules labore et aerumnis monstra edomuit, ita Caesar virlute et dementia, hostibus victis seu placatis, pacem orbi terrarum et quietem restituit.

«Как Геркулес трудом и подвигами покорял чудовищ, так Цезарь добродетелью и милосердием к побежденным и умиротворенным врагам восстановил на земле мир и спокойствие».

Двумя другими были два колосса, по восемь локтей каждый, и один олицетворял реку Баграду и стоял на шкуре той самой змеи, которая была привезена в Рим, а другой – Ибера с рогом Амальтеи в одной руке и кормилом в другой; они были окрашены в бронзовый цвет, и на постаментах были следующие слова:

под Ибером – Hiberus ex Hispania «Ибер из Испании»., а под другим – Bagradas ex Africa «Баград из Африки».

Четвертая статуя в пять локтей, стоявшая на Канто де'Медичи, олицетворяла Мир; в одной руке у нее была оливковая ветвь, а в другой горящий факел, поджигающий целую гору оружия, сваленного у постамента, на котором она стояла и где были начертаны следующие слова:

Fiat pax in virtute tua. «Да будет мир твоею доблестью».

Он не доделал коня длиной в семь локтей и статуи императора в доспехах, предназначавшихся для площади Санта Тринита, так как его приятель Тассо, резчик по дереву, не торопился с постаментом и другими деревянными резными частями, теряя время на рассуждения и шуточки, и едва лишь успели покрыть оловом по сырой еще глине одного только коня, на постаменте которого были следующие слова:

Imperatori Carole Augusto victoriosissimo post devictos hostes, Italiae pase restituta et salutato Ferdin. fratre expulsis iterum Turcis, Africaque perdomita, Alexander Med. Dux Florentiae D. D.

«Императору Карлу победоноснейшему, тому, кто, победив врагов, восстановил мир в Италии и спас Фердинанда, брата, а затем, нагнав турок, покорил Африку, Александр Медичи, герцог Флоренции».

После отъезда из Флоренции его величества начались, в ожидании его дочери, приготовления к бракосочетанию, и для размещения с удобствами ее и сопровождавшей ее вице-королевы неаполитанской по распоряжению его превосходительства в доме мессера Оттавиано деи Медичи, в четыре недели, ко всеобщему изумлению, была готова пристройка к его старым домам, и в десять дней Триболо, живописец Андреа ди Козимо и я при помощи около девяноста городских живописцев и скульпторов из числа мастеров и подмастерьев закончили приготовления к свадьбе, отделав дом и расписав лоджии, дворы и другие в нем покои, как такому бракосочетанию подобало. Среди этих украшений Триболо помимо прочего обрамил главный вход двумя барельефными Победами на двух больших гермах с императорским гербом, висевшим на шее очень красивого круглоскульптурного орла. Он же сделал и несколько путтов, также крупных и круглоскульптурных, получивших большое одобрение, помещенных над дверными фронтонами по обе стороны скульптурных голов.

Во время приготовлений к свадьбе Триболо получил письмо из Болоньи, в котором большой его друг мессер Пьетро дель Маньо просил сделать ему одолжение и приехать в Болонью для выполнения в Мадонне делла Гальера, где было уже заранее готово прекраснейшее мраморное обрамление, историю в три с половиной локтя, также из мрамора. Триболо, у которого других работ тогда не было, поехал туда и выполнил модель Мадонны, возносящейся на небо с двенадцатью апостолами в разных позах. Эта прекраснейшая модель понравилась, и он приступил к работе, но удовлетворения в ней он чувствовал мало, потому что мрамор миланский, с которым он работал, оказался плохим, с трещинами и крошился, и он считал, что теряет время попусту, не получая от этого тех радостей, которые доставляют сорта мрамора, обрабатываемые с удовольствием и обнаруживающие при окончательной отделке поверхность,, точь-в-точь подобную на вид живому телу.

Однако он продолжал работу и почти что ее закончил, а я уговорил герцога Алессандро вызвать из Рима обратно Микеланджело и других, дабы закончить работы в ризнице, начатые Климентом, и уже собирался дать и ему работу во Флоренции. И все так бы и вышло, но в это время вдруг приключилась смерть Алессандро, которого убил Лоренцо ди Пьер Франческо деи Медичи, разрушившая не только мои замыслы, но и всякие надежды на процветание и величие всего искусства.

И вот, когда Триболо узнал о смерти герцога, он в своих письмах горевал об этом вместе со мною и попросил меня, когда я примирюсь со смертью такого государя и любезного моего господина, и если я поеду в Рим (а он слышал, что я собирался туда ехать, твердо решив уйти от придворной жизни и продолжить свои занятия), чтобы я раздобыл ему там, где у меня есть друзья, какую-нибудь работу, обещая, что он сделает все, что я ему прикажу. Но вышло так, что работы в Риме искать ему не пришлось, ибо герцогом Флоренции стал синьор Козимо деи Медичи. Покончив с трудностями первого года своего правления, когда ему пришлось расправляться с врагами в Монте Мурло, он начал позволять себе и некоторое отдохновение и в особенности часто посещал он виллу Кастелло, отстоящую от Флоренции на две с небольшим мили. Там он мало-помалу начал кое-какое строительство для удобства пребывания там вместе со двором и, подстрекаемый мастером Пьеро да Сан Кашано, который считался тогда весьма хорошим мастером и был верным слугой синьоры Марии, матери герцога, постоянным придворным архитектором и давно состоял на службе у синьора Джованни, он решил провести туда воду, что ему уже давно хотелось сделать. И вот приступили к строительству водопровода, принимающего все воды с холма Кастеллина, отстоящего от Кастелло на четверть мили или немногим больше; рабочих было много, и работа пошла быстро.

Однако герцог понимал, что мастеру Пьеро недостает ни выдумки, ни умения, чтобы положить начало строительству в таком месте, которое со временем можно было бы украсить так, как этого требовало расположение местности и водных источников. И вот однажды, когда его превосходительство, прибывший туда, кое с кем об этом беседовал, мессер Оттавиано деи Медичи и Кристофано Риньери, друг Триболо и старый слуга синьоры Марии и герцога, так расхвалили манеру Триболо, как человека, одаренного всем необходимым для начальника подобного строительства, что герцог приказал Кристофано вызвать его из Болоньи. Риньери выполнил поручение незамедлительно, и Триболо, который не мог пожелать ничего лучшего, чем служба у герцога Козимо, прибыл во Флоренцию тотчас же. По прибытии он явился в Кастелло, где его светлейшее превосходительство, выслушав его предложения по поводу украшения водных источников, приказал ему представить модели. Он приступил к работе, и в то время как он их делал, мастер Пьеро да Сан Кашано занимался водопроводом и проводил воду. А герцог в это же время начал для безопасности города окружать крепчайшей стеной бастионы, выстроенные на холме Сан Миньято во время осады по проекту Микеланджело, и Триболо должен был сделать по его приказу из пьетрафорте герб с двумя Победами на углу бастиона, обращенного к Флоренции. Но после того как Триболо с трудом закончил огромнейший герб и одну из Побед высотой в четыре локтя, признанную произведением прекраснейшим, ему пришлось бросить работу незаконченной, так как мастер Пьеро за это время провел воду так далеко, к полному удовлетворению герцога, что его превосходительство пожелал, чтобы Триболо немедленно приступил к украшению поместья по рисункам и моделям, которые были им представлены раньше, и на первое время ему было положено содержание в восемь скудо в месяц, сколько получал и Пьеро да Сан Кашано.

Но чтобы не запутаться, говоря о водопроводе и украшениях фонтанов, уместно рассказать кое-что вкратце о местоположении Кастелло.

Вилла Кастелло расположена у подошвы горы Морелло, ниже раскинувшейся на полугоре виллы Топайя; перед ней отлогая долина простирается на полторы мили до реки Арно, и как раз у начала подъема на гору и был выстроен еще во времена Пьер Франческо деи Медичи прекрасно расположенный дворец, ибо весьма приятный, прекраснейший вид раскрывается от его главного фасада, обращенного на юг и выходящего на огромнейший луг, с двумя огромнейшими водоемами с проточной водой, текущей через древний водопровод, который соорудили римляне, чтобы провести воду от Вальдимарины до Флоренции, где под сводами находится водохранилище. Между водоемами проходит мост шириной в двенадцать локтей, переходящий в дорогу той же ширины, обсаженную по обе стороны тутовыми деревьями в десять локтей высоты, образующими над нею сплошной свод, который тянется на триста локтей над названной дорогой, образуя приятнейшую тень до главной дороги на Прато, где по обе стороны ворот устроены для удовлетворения жажды прохожих и водопоя скота два фонтана. С восточной стороны дворца расположено прекраснейшее здание конюшен, а с запада собственный сад, в который можно попасть через конюшенный двор или же пройдя прямо по первому этажу дворца через лоджии, залы и нижние покои. Из этого собственного сада вход через западную дверь ведет в другой огромнейший сад, засаженный плодовыми деревьями и переходящий в еловый лес, где прячутся хижины рабочих и других обслуживающих дворец и плодовый сад. Перед северным фасадом дворца, обращенным к горе, простирается луг, равный по длине дворцу с конюшнями и собственным садом. От этого луга поднимаются ступени к главному саду, который окружен каменной оградой и который по отлогому подъему поднимается от дворца настолько, что весь он освещается и согревается полуденным солнцем, будто и нет дворца перед ним, и верхняя его часть так высока, что оттуда видны не только дворец и долина перед ним и вокруг него, но и долина, окружающая город.

Посреди этого сада расположена роща с очень высокими и густыми кипарисами, лаврами и миртами, образующими круг в виде лабиринта, окруженного буксами высотой в два с половиной локтя, такими ровными и посаженными в таком прекрасном порядке, что будто нарисованы кистью. Посреди этого лабиринта Триболо, как будет рассказано ниже, устроил по желанию герцога очень красивый мраморный фонтан. При главном входе, там, где первый луг с двумя водоемами и дорога, обсаженная тутовыми деревьями, Триболо задумал продолжить дорогу более чем на милю, в том же виде и обсаженной также до самой реки и так, чтобы излишние воды всех фонтанов медленно текли до самой реки по приятным нешироким каналам, полным разными рыбами и раками. К дворцу (я буду говорить о том, что собирались сделать и что сделали) он хотел пристроить спереди лоджию, а с той стороны, где конюшня, за открытым двором, еще дворец, тех же размеров, что и старый, и с тем же расположением покоев, лоджий, собственного сада и прочего; после этого расширения дворец стал бы огромнейшим и с прекраснейшим фасадом.

Пройдя же двор, при входе в большой сад с лабиринтом, у того первого входа, где обширнейший луг, поднявшись по ступеням, ведущим к названному лабиринту, выходили на квадратную площадку со стороной в тридцать локтей, на которой он задумал воздвигнуть, что позднее и сделал, огромнейший фонтан из белого мрамора, бивший среди украшений вышиной в четырнадцать локтей из уст завершавшей их статуи, причем вода поднималась на шесть локтей в высоту. По торцам луга должны были стоять две лоджии, одна против другой, каждая длиной в тридцать локтей и шириной в пятнадцать, и в середине каждой лоджии по мраморному столу, а снаружи по чаше, в восемь локтей, для воды, льющейся из вазы, которую держали две фигуры.

Б середине упоминавшегося выше лабиринта Триболо задумал свести все оформление водоема к кольцу водяных струек и к очень красивой скамье вокруг самого фонтана, мраморная чаша которого должна была быть, как это и было сделано, гораздо меньше чаши первого и большого и главного фонтана, и должна была завершаться бронзовой фигурой, откуда била вода. В конце этого сада посередине должны были стоять ворота и по бокам их мраморные путты, извергавшие воду. С той и другой стороны должно было быть по фонтану, а по углам в двойных нишах должны были стоять статуи, как и в нишах боковых стен, а также на перекрестках дорожек сада, сплошь покрытых узорами из зелени. Через названные ворота в конце этого сада по нескольким ступеням входили в другой сад такой же ширины, что и первый, но не слишком глубокий из-за горы; в нем по бокам задуманы были еще две лоджии, а в середине подпорной стенки, насупротив ворот, должен был находиться грот с тремя водоемами, в которые причудливо стекала бы вода, а по бокам грота в той же стене – два фонтана, против которых – еще два в стене сада, по обеим сторонам названных ворот. Таким образом, в этом саду задумано было столько же водных источников, сколько и в нижнем, получающем воду из верхнего. И весь этот сад предполагали засадить, да и засадят, апельсиновыми деревьями, для которых место это во всяком случае было подходящим, так как было защищено горой и стенами ограды от северного и других противных ветров.

Оттуда можно подняться по двум каменным лестницам, расположенным с той и с Другой стороны, в лесок кипарисов, елей, каменных дубов и лавров, и также других вечнозеленых растений, рассаженных в прекрасном порядке, в середине которого, по замыслу Триболо, позднее осуществленному, находится прекраснейший рыбный садок, а так как этот участок, суживаясь, образует угол, то, для того чтобы угол этот был тупым, ему пришлось его срезать лоджией, поднятой на несколько ступеней, из которой прямо раскрывается вид на дворец, сады, фонтаны и всю долину внизу и кругом, до герцогской виллы Поджо-а-Кайано, Флоренции, Прато, Сиены по всей округе на много миль кругом.

Но едва успел упоминавшийся мастер Пьеро да Сан Кашано довести водопровод свой до Кастелло и пустить туда все воды Кастеллины, как, проболев всего несколько дней, он умер от сильнейшей горячки. Но вот Триболо, который взялся вести все это строительство самостоятельно, обнаружил, что, несмотря на обилие подведенных вод, для его замыслов их тем не менее не хватало, не говоря уже о том, что вода, идущая из Кастеллины, не поднималась до потребной ему высоты. Тогда он получил от синьора герцога разрешение провести очень хорошую и обильную воду из Петрайи, расположенной выше отметки Кастелло более чем на полтораста локтей. Он выстроил водопровод, подобный первому и такой высокий, что внутри по нему можно пройти, так что вода из Пеурайи доходила до рыбного садка по другому водопроводу, который должен был иметь ту же высоту падения воды, как садок и самый большой водоем. Покончив с этим, Триболо начал строить упомянутый грот, задумав его в красивой архитектуре, с тремя нишами, а также с двумя фонтанами по сторонам, в одном из которых должна была стоять большая каменная статуя, олицетворение горы Азинайо, которая выжимает из бороды воду, изливающуюся из ее уст в стоящую перед ней чашу, а из чаши этой вода должна была идти скрытым путем через стену к фонтану, что ныне находится за садом-лабиринтом, и попадать в вазу, которую на одном плече держит река Муньоне, чья статуя стоит в большой нише из серого камня, богато украшенной и отделанной губчатым камнем. Если бы это было осуществлено полностью, а не частично, все это было бы как в действительности, ибо Муньоне действительно вытекает из горы Азинайо.

И так сделал или, точнее, начал делать Триболо фигуру Муньоне из серого камня, длиной в четыре локтя в очень красивой, собранной позе: на одном плече у нее ваза, из которой вода изливается в чашу, другой рукой, на которую она облокачивается, она упирается в землю, перекинув левую ногу за правую. А позади этой реки – статуя обнаженной женщины, олицетворяющей Фьезоле. Под этой нишей расположена огромнейшая чаша на двух больших, увешанных гирляндами и очень красивыми масками козерогах из герцогского герба, из пастей которых течет вода из названной чаши, разливающаяся по сторонам, когда переполнит чашу в середине. Вся же излишняя вода, не помещающаяся в пасти козерогов, проходит через полую ножку чаши в огороды, что за стенами сада с лабиринтом, где между нишами фонтаны, а между фонтанами – шпалеры апельсиновых и гранатовых деревьев.

Во втором из вышеназванных садов, там, где Триболо задумал поставить статую горы Азинайо, которая должна была питать водой названную Муньоне, с другой стороны, пройдя ворота, предполагалось поставить подобную же статую горы Фальтероны. А так как в этой горе находятся истоки реки Арно, то и статуя, изображающая Арно в саду с лабиринтом, стоя насупротив статуи Муньоне, должна была получать воду от названной Фальтероны. Но так как статуя горы вместе с источником осуществлена не была, поговорим об источнике и о статуе реки Арно, выполненной Триболо в совершенстве.

Итак, река эта опирает свою чашу на бедро, сама же, лежа, облокачивается на льва, держащего лилию; вода же в чашу течет из отверстия в стене, за которой и должна была находиться статуя Фальтероны, принимающая воду совсем таким же образом, как вышеописанная статуя реки Муньоне, а так как ее продолговатая чаша совершенно такая же, как у Муньоне, мне остается лишь пожалеть о том, что работы эти, поистине прекрасные, не могли показать в мраморе добротность свою и отменность.

Продолжая работу над водопроводом, Триболо отвел воду от грота, провел ее под апельсиновыми и другими садами и довел до лабиринта, а затем, очертив круг достаточной ширины в середине всего лабиринта, то есть в его центре, наладил среднюю трубку, через которую должен был бить фонтан. После этого он пустил воду из Арно и Муньоне под площадкой лабиринта по бронзовым трубкам, распределенным под этой площадкой в строгом порядке, и вымостил всю площадку, оставив маленькие дырки для того, чтобы, когда повернешь рукоятку, вода тонкими струйками обливала всех подошедших взглянуть на фонтан. Убежать же оттуда было не так просто, так как вокруг фонтана и вымощенной площадки, где били струйки, Триболо устроил скамьи из серого камня с львиными лапами между барельефными морскими чудовищами вместо ножек; все это было трудно осуществить, так как участок расположен на крутом склоне, и ему пришлось его выравнивать для устройства как площадки, так и сидений.

Когда же он приступил к фонтану этого лабиринта, он сделал сначала мраморную ножку из сквозного сплетения кругло-скульптурных морских чудищ, переплетенных хвостами так искусно, что лучше в этом роде и не сделаешь; сделав это, он высек чашу из куска мрамора, уже давно привезенного в Кастелло вместе с большой тоже мраморной плитой из виллы Антелла, купленной когда-то мессером Оттавиано деи Медичи у Джулиано Сальвиати. Итак, пользуясь этим случаем, Триболо сделал чашу ранее, чем он это, пожалуй, сделал бы при иных обстоятельствах, покрыв выкружку под ее наружным краем хороводом танцующих мальчиков с ажурными гирляндами из морских растений и животных, с великим искусством выполненными им из мрамора. Точно так же и ножку, поставленную в чашу, он выполнил с большим изяществом, украсив ее прекраснейшими путтами и масками, из которых била вода. На этой ножке Триболо собирался поставить бронзовую статую высотой в три локтя, изображающую Флоренцию и показывающую, что с названных гор Азинайо и Фальтерона воды Арно и Муньоне текут во Флоренцию; он сделал прекраснейшую модель этой фигуры, выжимающей воду из волос обеими руками.

Далее вода, отведенная до площадки на тридцать локтей ниже лабиринта, дает начало большому восьмигранному фонтану, принимающему в первый бассейн все вышеназванные воды, а именно: воды лабиринта и воды главного водопровода. А каждая из восьми граней приподнята на ступень в одну пятую, и каждый угол всех восьми граней имеет выступ, а также и ступени, которые, выступая на каждом углу, образуют лестницу в две пятых, так что на каждом выступе повторяется фасад каждой грани с ее приступкой, но без валика, который не переходит на выступ, и все это причудливо на вид, но очень удобно для подъема. Края фонтана имеют профиль вазы, самый же корпус фонтана – изнутри, где вода, – круглый. Ножка чаши сначала восьмигранная, а выше, около шара под чашей, расположены восемь сидений, на которых сидят в разных положениях восемь круглоскульптурных мальчиков в натуральную величину, которые, сплетаясь руками и ногами, образуют весьма красивый на вид и богатый узор. И через края круглой чаши, диаметр которой равен шести локтям, переливается вода фонтана так, что в восьмигранный сосуд льет будто проливной дождь с водосточных желобов, но мальчики на ножке чаши не мокнут, и кажется, что они там по-детски и очень изящно играют, схоронившись, чтобы не намокнуть, под выносом чаши, которая в своей простоте ни с чем красотой сравниться не может.

А насупротив четырех сторон перекрестка сада расположились в разных игривых позах четыре лежащих бронзовых путта, выполненные, правда, не Триболо, но все же по его рисунку. На этой чаше утверждена другая ножка с выступами внизу, на которых четыре кругломраморных путта держат за шею гусей, извергающих через клювы воду, а вода эта поднимается до этой высоты из лабиринта через главный водопровод. Над этими путтами поднимается остальная часть стержня этой ножки, состоящая из своего рода пластин, с которых со странной причудливостью стекает вода, а выше, над превосходно сделанными масками, стержень снова принимает квадратную форму. А еще выше находится вторая, меньшая чаша, к краям которой крест-накрест прикреплены рогами четыре головы козерогов, извергающие вместе с путтами в большую чашу воду, образующую дождь, который, как говорилось, падает в первый восьмигранный бассейн. А еще выше еще один стержень украшен другой отделкой и полурельефными путтами, которые, выступая и расширяясь, образуют широкую круглую площадку, служащую основанием для фигуры Геркулеса, душащего Антея, выполненной позднее по рисунку Триболо другими, о чем будет рассказано в своем месте. По его замыслу, из уст Антея выходил не дух, а вода по особой трубке и в большом изобилии, как это затем и было устроено. Вода эта идет из большого водопровода Петрайи: она бьет ключом, поднимаясь от площадки, там, где лестница, на шестнадцать локтей, и, низвергаясь в большую чашу, образует чудесный вид.

В этом же акведуке сходятся, таким образом, не только названные воды Петрайи, но и те, что идут к виварию и к гроту, и, слившись с водами Кастеллины, доходят до источников Фальтероны и горы Азинайо и далее до Арно и Муньоне, как об этом говорилось выше. После чего, соединившись в фонтане лабиринта, они доходят до середины большого фонтана, где мальчики с гусями. Оттуда, по замыслу Триболо, они должны были течь по двум водопроводам, каждый сам по себе, через бассейны лоджий и к столам, а дальше каждый по своему потайному саду. Первый из этих садов, тот, что к западу, весь засажен редкими и лечебными травами, и потому там, куда доходит вода в этом саду лекарственных растений, в нише фонтана за мраморным бассейном, должна была стоять статуя Эскулапа.

Весь вышеописанный большой фонтан Триболо выполнил из мрамора с таким крайним совершенством, лучше которого в работах подобного рода и пожелать невозможно, и потому, как я считаю, можно заявить со всей справедливостью, что это самый красивый, нарядный, пропорциональный и изящный фонтан из всех когда-либо сделанных, ибо и по фигурам, и по вазам, и по чашам, и вообще по всему видно, что и усердие, и рачительность вложены туда необыкновенные.

Сделав модель названной статуи Эскулапа, Триболо начал затем высекать ее из мрамора, но, будучи отвлечен другими делами, фигуру не закончил, и она была завершена позднее его учеником скульптором Антонио ди Джино.

А с восточной стороны, на лужайке за садом, Триболо весьма искусно обработал дуб: помимо того что весь он сверху и кругом покрыт плющом, опутавшим его ветви так, что он имеет вид самой густой рощи, на него можно подняться по удобной деревянной лестнице, опутанной плющом подобным же образом; а на вершине дуба среди ветвей устроено квадратное помещение со скамьями и перилами из живой зелени кругом, в центре которого стоит мраморный столик с вазой из пестрого мрамора посредине, откуда через трубку льется и разбрызгивается по воздуху изобилие воды, а через другую трубку вода уходит вниз, и трубки эти, доходящие до корней дуба, покрыты плющом так, что их не видно вовсе, и вода подается и запирается по желанию поворотом особых рукояток. Да и полностью не пересказать, каким образом вода на дубе при помощи различных медных приспособлений приводится в движение, чтобы по желанию кого-нибудь ею облить, кроме того, что теми же приспособлениями заставляют ее производить разного рода шумы и свисты. В конце концов все эти воды, обслужив столько различных устройств и фонтанов, сливаются вместе и текут к двум рыбным садкам, что за дворцом у начала дороги, а оттуда используются для других потребностей виллы.

Не могу не рассказать и о замыслах Триболо, относящихся к украшению большого сада-лабиринта статуями, которые должны были стоять в нишах, как обычно распределенных по простенкам. По разумному совету мессера Бенедетто Варки, превосходнейшего поэта, оратора и философа нашего времени, он решил поставить в торцах наверху и внизу четыре времени года, а именно: Весну, Лето, Осень и Зиму, причем каждая должна занимать место, наиболее отвечающее тому или другому времени года. При входе по правую руку, возле Зимы, в этой части стены, которая поднимается вверх, должны были стоять шесть фигур, обозначающих и являющих величие и доброту дома Медичи и то, что все добродетели сосредоточены в герцоге Козимо, а именно: Справедливость, Милость, Храбрость, Благородство, Мудрость и Щедрость, каковые всегда отличали дом Медичи, ныне же все принадлежит превосходнейшему синьору герцогу, ибо он и справедлив, и милостив, и храбр, и благороден, и мудр, и щедр. И потому, что благодаря этим качествам город Флоренция обладает законами, миром, оружием, науками, словесностью и искусствами, и потому, что названный синьор герцог справедлив в законах, милостив в мире, храбр в оружии, благороден в науках, мудр, покровительствуя словесности и талантам, и щедр для искусства, Триболо и задумал, чтобы насупротив Справедливости, Милости, Храбрости, Благородства, Мудрости и Щедрости находились по левую руку остальные, как показано ниже, а именно: Законы, Мир, Оружие, Науки, Словесность и Искусства. И получилось очень хорошо, что таким образом названные изображения и статуи оказались, как это и было предвидено, стоящими на Арно и на Муньоне, оказывая этим честь Флоренции. Задумал он также во фронтонах над каждой статуей поместить бюст одного из членов дома Медичи, как, например, над Справедливостью – портрет его превосходительства, ибо это было особенным его качеством, над Милостью – великолепного Джулиано; над Храбростью – синьора Джованни; над Благородством – Лоренцо Старшего; над Мудростью – Козимо Старшего или же Климента VII; над Щедростью – папу Льва, а во фронтонах с противоположной стороны можно было бы, как говорили, поместить другие бюсты членов дома Медичи или же лиц этого города, от него зависимых. А так как со всеми этими именами дело получается весьма запутанное, показываем их расположение:

Благодаря всем этим украшениям сад этот поистине стал бы самым богатым, самым великолепным и самым нарядным садом всей Европы, но все осталось незавершенным, ибо Триболо, пока синьор герцог был склонен к осуществлению всего этого, не сумел воспользоваться случаем и в короткое время довести дело до конца, как это можно было сделать, когда были в его распоряжении люди, а герцог, щедро тративший на это деньги, не испытывал еще тех затруднений, с которыми он встретился впоследствии. Более того, его превосходительство, не довольствуясь в то время тем изобилием воды, какое там можно видеть, намеревался отдать распоряжение об изыскании воды и в Вальченни, где ее очень много, чтобы всю соединить с водой Кастелло посредством акведука, подобного уже сделанному, и довести ее во Флоренцию до площади, где находится его дворец. И надо сказать правду, если бы дело это подогревалось человеком более живым и в большей мере стремящимся к славе, оно, по крайней мере, сильно продвинулось бы вперед.

Но так как Триболо (не говоря о том, что он был очень занят в разных предприятиях герцога) весьма живым человеком не был, он особенно себя не утруждал и пока работал в Кастелло собственноручно, не выполнил ничего, кроме двух фонтанов с двумя реками Арно и Муньоне и статуей Фьезоле; впрочем, это происходило, видимо, только оттого, что он, как уже говорилось, был слишком занят различными предприятиями герцога, который, между прочим, поручил ему выстроить мост через реку Муньоне за воротами Сан Галло, на главной дороге в Болонью. А так как река пересекала дорогу наискось, то и мост Триболо выстроил с косой аркой, в соответствии с косым направлением реки. Нововведение это получило большое одобрение, ибо скошенную арку он связал камнями со всех сторон настолько крепко, что мост получился прочным и весьма изящным, да и вообще был превосходным сооружением.

Незадолго до того герцог пожелал воздвигнуть гробницу синьору Джованни деи Медичи, своему отцу, и так как Триболо хотелось, чтобы сооружение было поручено ему, он сделал очень красивую модель в соревновании с Раффаэлло да Монтелупо, который сделал другую и которому покровительствовал Франческо ди Сандро, учитель фехтования его превосходительства. И все же герцог решил осуществить модель Триболо, который и отправился поэтому в Каррару за мрамором, где он высек также два водоема для лоджий в Кастелло, плиту и много других мраморов.

А в это время к мессеру Джованбаттиста, ныне епископу Пистойи, прибывшему в Рим по делам синьора герцога, явился Баччо Бандинелли, только что закончивший в Минерве гробницы пап Льва X и Климента VII, дабы попросить милости у его превосходительства. Вот почему мессер Джованбаттиста и написал герцогу, что Бандинелли хочет поступить к нему на службу, на что его превосходительством было отписано, чтобы он, возвращаясь, взял его с собой. Когда же Бандинелли приехал во Флоренцию, он так нахально начал вертеться вокруг герцога, давая ему обещания и показывая рисунки и модели, что гробница названного синьора Джованни, которую должен был делать Триболо, была заказана ему. И, забрав куски мрамора, заготовленные Микеланджело и находившиеся во Флоренции на Виа Моцци, и испортив их без зазрения совести, он приступил к работе. А Триболо, воротившийся из Каррары, обнаружил, что по излишним вялости его и благодушию работу у него отняли.

В тот год, когда синьор герцог Козимо породнился с синьором дон Педро Толедским, маркизом Виллафранки, который тогда был вице-королем Неаполя, взяв в супруги дочь его синьору Леонору, во Флоренции состоялись торжества по случаю бракосочетания. И Триболо было поручено у ворот, ведущих в Прато, соорудить триумфальную арку, через которую новобрачная должна была въехать, направляясь из Поджо. Он сделал ее очень красивой, украсив ее колоннами, пилястрами, архитравами, карнизами и фронтонами. А поскольку вся названная арка должна была быть покрыта историями и фигурами, помимо статуи, которые собственноручно выполнял Триболо, все это было написано Баттистой Франко, венецианцем, Ридольфо Гирландайо и его учеником Микеле.

Главной фигурой в этой работе была выполненная Триболо и поставленная на вершине фронтона на украшенном рельефами пьедестале женщина, высотой в пять локтей, изображавшая Плодородие, с пятью мальчиками, из которых трое стояли, прижавшись к ее ногам, один сидел у нее на коленях и один на руках. А по обеим ее сторонам, на склонах фронтона, лежали две фигуры той же величины, из которых одна, опиравшаяся на колонну и державшая тонкий жезл, была Уверенностью, другая же, с шаром в руках, была Вечностью, у ног же их был почтенный старец, изображавший Время, с солнцем и луной в руках. Какой была живопись арки, рассказывать не буду, так как о ней может прочесть каждый в описании убранства свадебных торжеств. А так как Триболо было особо поручено и украшение палаццо Медичи, он поместил в люнетах сводов двора много вензелей с изречениями, связанными и с этим бракосочетанием, и бракосочетаниями знаменитейших представителей дома Медичи. Помимо этого, он весьма пышно украсил весь большой открытый двор историями, с одной стороны связанными с римлянами и греками, а с другой стороны относящимися к знаменитым членам названного дома Медичи. И все эти истории были написаны лучшими из молодых флорентийских живописцев того времени под руководством Триболо: Бронзино, Пьерфранческо ди Сандро, Франческо Бакьяккой, Доменико Конти, Антонио ди Доменико и Баттистой Франко, венецианцем. Помимо же этого Триболо на площади Сан Марко на огромном основании высотой в девять локтей (где на цоколе над карнизом Бронзино написал две прекраснейшие истории бронзовой краской) поставил коня в двенадцать локтей, вставшего на дыбы, а на нем соответствующей величины фигуру в доспехах, и фигура эта, повергающая раненых и убитых, изображала доблестнейшего синьора Джованни деи Медичи, отца его превосходительства.

Работу эту выполнил Триболо с таким толком и искусством, что всякий, ее видевший, дивился, и особенно удивительной была быстрота, с какой он ее закончил с помощью, между прочим, и скульптора Санти Бульони, который, упав оттуда, покалечил себе ногу и чуть не умер.

Равным образом по указаниям Триболо, для комедии, которая там разыгрывалась, Аристотель да Сангалло (который в этом деле был поистине превосходнейшим, о чем будет рассказано в его жизнеописании) написал чудесную перспективу, а сам Триболо для костюмов интермедий, сочиненных Джованбаттистой Строцци, которому была поручена постановка всей комедии, придумал платья, обувь, прически и прочие одеяния, такие красивые и изящные, какие только можно себе вообразить. По этой причине герцог и позднее пользовался изобретательностью Триболо и для многих прихотливых маскарадов, таких, как Медвежий, тот, когда состязались буйволицы, Вороний и другие.

В год, когда у названного синьора герцога родился первенец, синьор дон Франческо, надлежало произвести пышное убранство флорентийского храма Сан Джованни, которое в полной мере отвечало бы этому торжеству и при котором храм мог бы вместить сто благороднейших юношей, которым надлежало сопровождать новорожденного от дворца до названного храма, где должно было происходить крещение. Тогда и этот заказ был возложен на Триболо, который совместно с Тассо, приспособляясь к месту, добился того, что храм сей, и сам по себе прекраснейший и древний, стал похож на новый храм в современном духе, наилучшим образом задуманный вместе с расположенными кругом скамьями, богато украшенными живописью и золотом. В середине же под фонарем он поместил на четырехступенном основании большую восьмигранную деревянную резную купель, и по углам всех восьми граней вились молодые виноградные лозы, поднимавшиеся от земли, на которую опирались львиные лапы, до верха парапета, увенчанного несколькими большими путтами, которые, стоя в разных положениях, руками держались за края купели, а плечами поддерживали отдельные фестоны, заплетавшиеся в единую гирлянду, свисавшую кругом над всей средней полостью этой купели.

Помимо этого, Триболо поместил в середине купели деревянную подставку, украшенную красивыми фантазиями, на которой он утвердил святого Иоанна Крестителя из мрамора, высотой в три локтя, работы Донателло, оставленного им в доме Джизмондо Мартелли, о чем говорилось в его жизнеописании. В общем же храм сей и внутри и снаружи был украшен как нельзя лучше, и нетронутой осталась одна лишь главная капелла, где в старом табернакле находятся рельефные фигуры, которые сделал еще Андреа Пизано. А так как все было обновлено, то и казалось, что капелла эта, столь древняя, нарушала общее изящество всего остального. И вот, когда однажды пришел герцог посмотреть на убранство, он, будучи человеком с разумением, все похвалил и признал, Что Триболо все хорошо приспособил к месту, к помещению и ко всему остальному. Он разразился сильными упреками лишь за то, что главная капелла была оставлена без внимания, и, будучи человеком решительным, тут же толково распорядился прикрыть всю эту часть огромнейшим холстом, расписанным светотенью, где бы святой Иоанн Креститель крестил Христа, а кругом стоял бы народ, глазеющий и крестящийся, в разных положениях, одни бы одевались, а другие бы раздевались, а сверху Бог Отец ниспосылал бы Святого Духа, а два источника в виде рек Иора и Дана изливали бы воды, образующие Иордан.

И вот, когда он поручил осуществление этой работы мессеру Пьерфранческо Риччо, который был тогда герцогским домоуправителем, и Триболо, то Якопо да Понтормо от нее отказался, поскольку оставалось всего шесть дней времени, которых, как он считал, ему было недостаточно; подобным же образом поступили Ридольфо Гирландайо, Бронзино и многие другие. В это самое время Джорджо Вазари, воротившийся из Болоньи и писавший мессеру Биндо Альтовити образ на дереве для его капеллы в флорентийской церкви Санто Апостоло, был не очень в чести, хотя дружил и с Триболо, и с Тассо. Дело в том, что образовалась там некая шайка под покровительством названного мессера Пьерфранческо Риччо, и кто в нее не входил, не пользовался покровительством двора, как бы талантлив и добропорядочен он ни был. И по этой причине многие, которые при содействии подобного государя могли бы проявить свое превосходство, оставались в загоне, приглашались же для работы лишь угодные Тассо, который был весельчак и своими шуточками тешил Пьерфранческо Риччо так, что тот в определенных делах поступал, как было желательно Тассо, который был дворцовым архитектором и всем ведал. Так вот, люди эти не особенно доверяли упомянутому Джорджо, который смеялся над их тщеславием и глупостями и стремился чего-либо добиться скорее трудом в искусстве, чем милостями; и о нем даже и не думали, когда вдруг синьором герцогом ему было приказано расписать названный холст названной композицией. Работу эту он выполнил светотенью в шесть дней, и какова была ее законченность, известно тем, кто видел, какое изящество и какую нарядность придала она всему убранству и великолепию этого празднества и насколько она оживила ту часть храма, которая особенно в этом нуждалась.

А чтобы вернуться к Триболо, от которого я сам не знаю, как отклонился, скажу, что показал он себя там так отменно, что заслужил наивысшей похвалы, и большая часть украшений, которые он сделал между колоннами, была по воле герцога и по заслугам оставлена на месте и находится там и поныне.

На вилле Кристофано Риньери в Кастелло во время работ над герцогскими фонтанами Триболо поставил в нише над садком, что над птичьей клеткой, изображение реки в виде фигуры в человеческий рост, из серого камня, льющей воду в огромный сосуд из того же камня. Фигура эта была сделана из отдельных кусков и составлена с такой тщательностью и с таким искусством, что кажется цельной.

После этого по распоряжению его превосходительства Триболо должен был приступить в библиотеке Сан Лоренцо к завершению той лестницы, что ведет из сеней к двери, но, положив четыре ступени, он не мог вспомнить ни замысла, ни размеров Микеланджело и по распоряжению герцога отправился в Рим, не только для того, чтобы выслушать мнение Микеланджело по поводу названной лестницы, но и для того, чтобы постараться увезти его во Флоренцию. Однако не удалось ему ни то, ни другое, так как уезжать из Рима Микеланджело не захотел и под благовидным предлогом от этого отделался, что же касается лестницы, то он сделал вид, что забыл и размеры, и все остальное.

Воротившийся во Флоренцию Триболо не мог поэтому продолжать сооружение названной лестницы и начал в названной библиотеке делать пол из красного и белого кирпича, наподобие некоторых полов, виденных им когда-то в Риме, но чтобы на кирпичах этих можно было вырезать различные узоры, он к белой глине, смешанной с болусом, подбавлял красной глины, и таким способом он повторил на этом полу весь рисунок перекрытия и потолка, что вышло весьма похвальным.

А после этого для дон Джованни ди Луна, который был тогда начальником укреплений, он начал, но не кончил на фасаде крепости, что у ворот на Фаэнцу, герб из серого камня с большим круглоскульптурным двуглавым орлом; он вылепил это из воска, чтобы отлить затем из бронзы, но дальше дело не пошло, и из герба этого был закончен только щит.

Во Флоренции был обычай почти что каждый год по случаю праздника святого Иоанна Крестителя на главной площади вечером под Иванову ночь сооружать жирандоль, то есть целую махину, набитую бураками, ракетами и другими искусственными огнями, и жирандоль эта имела вид то храма, то корабля, то утеса, а то и целого города или ада, как вздумается изобретателю. И вот однажды соорудить ее было поручено Триболо, и соорудил он ее, как будет рассказано ниже, отменно. А так как о всех этих разнообразных огнях и главным образом об искусственных трактуют сиенец Ванноччо и другие, подробно распространяться о них не буду, а лучше скажу кое-что об особенностях этих жирандолей.

Итак, все это сооружается из дерева с широко расставленными гнездами, которые у своего основания должны далеко выдаваться, чтобы подожженные ракеты друг друга не зажигали, но благодаря промежуткам между ними взлетали постепенно, заполняя небо огнями сверху донизу, заложенными в гирляндах; между ними, говорю я, должны быть промежутки для того, чтобы они сразу не сгорали и создавали красивое зрелище. Это же относится и к шутихам, которые, будучи прикреплены к неподвижным частям жирандоли, производят великолепнейшие залпы. Подобным же образом прилаживаются среди украшений и бураки, чаще всего вылетающие из частей масок или из чего-либо другого в том же роде. Но самое важное устроить так, чтобы огни в плошках горели всю ночь, освещая площадь: поэтому все сооружения управляются простым фитилем, намоченным порохом, разведенным на сере и водке, и огонь медленно движется с места на место, зажигая, что следует, постепенно, пока все не загорится. Вот почему, как я сказал, жирандоль изображает разные вещи, но обязательно связанные с огнем и подверженные пожарам: так, в давние времена был сооружен город Содом с Лотом и его дочерьми, из него выходящими, а в другой раз Герион, несущий на спине Вергилия и Данте, как об этом сам Данте рассказывает в Аде, а еще раньше Орфей, выводивший из ада Эвридику; были и многие другие выдумки. Его же превосходительство распорядилось, чтобы не какие-нибудь кукольники, уже много лет проделывавшие на жирандолях тысячи всяких нелепостей, а какой-нибудь превосходный мастер представил там что-либо добротное.

А так как поручено это было Триболо, то он с мастерством и талантом, с каким делал и другие вещи, соорудил жирандоль в виде прекраснейшего восьмигранного храма высотой со всеми украшениями в двадцать локтей. И, по его замыслу, это был храм Мира, ибо наверху находилось изображение Мира, поджигавшего огромную груду сваленного у его ног оружия. И оружие это, статуя Мира и все остальные фигуры, относившиеся к этому прекраснейшему сооружению, были из картона и проклеенной материи, примененных с искусством величайшим; материалы эти применялись, говорю я, дабы все сооружение было легким, поскольку оно держалось на двойном канате, протянутом поперек площади очень высоко над землей. Огни, однако, были посажены слишком часто, а проводки фитилей расположены слишком близко друг от Друга, и когда их подожгли, сразу вспыхнуло большое пламя, а неистовство жара было таким, что все сооружение сгорело в один миг, тогда как оно должно было гореть по крайней мере целый час, но хуже всего было то, что пламя охватило и дерево и все, что должно было сохраниться, и сразу сгорели и канаты, и все остальное, причинив немало ущерба и доставив толпе не слишком большое удовольствие. Что касается всего сооружения, то жирандоль эта из всех когда-либо сооружавшихся была самой красивой.

После этого герцог пожелал для удобства своих граждан, а также купцов выстроить лоджию Нового рынка. Ему не хотелось перегружать Триболо более того, чем это было в его возможностях, поскольку он, как начальник над капитанами Партии и надсмотрщиками рек и городских клоак, скакал по всей области, дабы укрощать многочисленные реки, которые, выходя из своего русла, приносили немалые убытки, укреплять мосты и тому подобное. И потому, по совету упоминавшегося выше домоуправителя мессера Пьерфранческо, возложил он строительство на Тассо, дабы сделать его из плотника зодчим. Но, по правде говоря, сделано это было против воли Триболо, который, впрочем, не показал этого и продолжал с тем весьма дружеские отношения. По правде, нужно сказать и то, что в модели Тассо Триболо должен был заметить много ошибок, на которые, впрочем, он, как думается, указывать тому и не захотел. Так, например, колонны, стоящие рядом с пилястрами, были недостаточно от них отодвинуты, и когда их ставили, капители не вошли на свои места, и пришлось обрубить их верхние завершения так, что весь ордер был испорчен; не говоря уже о других ошибках, о которых поминать не стоит.

Через того же мессера Пьерфранческо названный Тассо соорудил двери церкви Сан Ромоло, а также коленопреклоненное окно на Пьяцца дель Дука, выдумав свой собственный ордер с капителями на месте баз и применив столько разных других вещей без меры и порядка, что можно было бы сказать, что руками этого человека в Тоскане начинает возрождаться немецкий ордер. Не будем говорить уже ничего о том, что он наделал во дворце, где по соизволению герцога портил и лестницы, и покои, ибо нет в них ни порядка, ни меры, ни какой-либо соразмерности, и все они изуродованы, перекошены и лишены и изящества, и удобства. За все эти вещи не может не быть ответственным и Триболо, который очень хорошо в этом разбирался и, как мне кажется, не должен был допускать, чтобы его государь бросал деньги на ветер и чтобы у него на глазах делалось такое безобразие, а еще хуже то, что он прощал такие вещи Тассо, который был ему другом! И люди разумные отлично понимали сомнение и глупость одного, который брался за искусство, с которым знаком не был, и лицемерие другого, утверждавшего, что ему нравится то, что было, как он это, конечно, видел, плохим. И об этом остается свидетельством то, что Джорджо Вазари пришлось во дворце переделать с затратами для герцога и к большому стыду обоих.

Однако с Триболо произошло то же, что и с Тассо: как Тассо бросил резьбу по дереву, в чем не имел себе равных, а хорошим архитектором так и не стал, ибо оставил одно искусство, в котором стоил многого, и ухватился за другое, в котором не смыслил ни капли и которое принесло ему не много славы; так и Триболо оставил скульптуру, в которой, говоря по правде, он проявил большое превосходство и всех приводил в изумление, и задумал управлять реками, и одно он бросил, не дождавшись славы, второе же принесло ему больше ущерба и осуждений, чем почета и пользы, ибо рек он не укротил, но приобрел много недоброжелателей, и особенно в Прато из-за Бизенцио, а также во многих местностях Вальдиньеволе.

После того как герцог Козимо купил палаццо Питти, о котором говорилось в другом месте, его превосходительство пожелал украсить его садами, рощами, фонтанами, рыбными садками и другими тому подобными вещами, и весь холм так, как он есть и сейчас, разделал Триболо, разместив все по своим местам весьма толково; кое-что, впрочем, позднее во многих частях сада и подверглось изменению. О палаццо Питти, самом красивом по всей Европе, речь пойдет и в другой раз, при случае, более подходящем.

После всего этого Триболо был отправлен его превосходительством на остров Эльбу не только для осмотра города и гавани, строившихся по его повелению, но и для вывоза оттуда округлой глыбы гранита в двенадцать локтей диаметром, из которой предполагалось высечь для большой лужайки палаццо Питти чашу, в которую принималась бы вода главного фонтана. Приехав туда, Триболо распорядился об особом судне для перевозки чаши и нанял каменных дел мастеров, объяснив им способ перевозки, после чего он возвратился во Флоренцию. Но не успел он туда приехать, как посыпались на него крики и проклятия, ибо как раз в те дни разливы и наводнения укрощенных им рек принесли огромнейшие убытки, хотя, быть может, все это произошло не по его вине. Как бы там ни было, либо по зложелательству, а то и по зависти некоторых придворных, либо по справедливости, но ответственность за весь причиненный ущерб была возложена на Триболо, который, будучи довольно робким, имел доходы более чем скудные. Опасаясь, как бы чье-либо зложелательство не лишило его и герцогской милости, пребывал он в крайне удрученном состоянии, когда его, человека и так хилого, 20 августа 1350 года настигла злейшая горячка. В это самое время во Флоренции по делам доставки в Рим мрамора для гробниц, воздвигавшихся в Сан Пьетро а Монторио по приказу папы Юлия III находился Джорджо, и так как он искренне любил Триболо за его доблести, он навестил его и успокоил, уговорив его ни о чем не думать, кроме как о своем здоровье, и посоветовал по выздоровлении завершать работы в Кастелло, а реки пускай себе текут, ибо в них скорее потонет его слава, чем они принесут ему какую-либо пользу или честь.

Триболо обещал, что так и поступит, и, как я считаю, во всяком случае так и поступил бы, если бы не воспрепятствовала ему в этом смерть, смежившая ему очи 7 сентября того же года. Так и остались незавершенными начатые им и продвинутые вперед работы в Кастелло, и хотя после него кое-что там и делалось, но ни разу той бойкости и той рачительности там уже не наблюдалось, как при жизни Триболо, когда и синьор герцог так горячо относился к этой работе. И поистине, если не двигать вперед большую работу, пока заказчик и денег не жалеет, и иных забот не имеет, то и сам с дороги собьешься, и останется недоделанной работа, которую могли бы довести до совершенства старание и забота. Так, по небрежению мастеров, мир лишается своих украшений, они же сами – достойной о себе памяти; ибо редко бывает так, как было с работами в Кастелло, где после смерти первого мастера занявший его место второй мог сделать все до самого конца в соответствии с проектом и моделью первого: ведь с соизволения герцога Джорджо Вазари, по замыслу Триболо, со всей скромностью заканчивал в Кастелло и большой садок, и другие вещи по мере того, как получал распоряжения от его превосходительства.

Прожил Триболо 65 лет и погребен был сообществом Скальцо на их кладбище. Остались после него сын Раффаэлло, искусством не занимающийся, и две дочери, одна из которых замужем за Давиде, который был помощником Триболо во всех каменных работах в Кастелло и который ныне, будучи человеком толковым и способным к этому делу, с соизволения герцога работает по части водопроводов во Флоренции, в Пизе и других местах герцогства.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕРИНО ДА ВИНЧИ СКУЛЬПТОРА

Хотя обычно прославляют тех, кто благодаря своему таланту сумел что-то создать, тем не менее, когда произведения, кем-либо уже созданные, свидетельствуют о том, что еще не созданные были бы и более многочисленными, и еще более редкостными, и если бы тому не помешал неожиданный и необычный случай, тогда, несомненно, всякий, кто пожелал бы стать справедливым ценителем, по заслугам похвалит и прославит такого мастера и за то и за другое: и за то, что он сделал, и за то, что он мог бы сделать. Не должно поэтому повредить и скульптору Винчи то, что он жил немногие годы, и лишить его заслуженных похвал по суждению тех, кто придет после нас и примет во внимание, что он был в расцвете лет и таланта, когда создавал и дарил миру то, чем восхищается всякий, и что мы получили бы от него плоды еще более обильные, если бы неприязненная буря не изничтожила и самое дерево, и его плоды.

Мне помнится, что я уже говорил о том, как в местечке Винчи в нижнем Вальдарно проживал сер Пьеро, отец знаменитейшего живописца Леонардо да Винчи. У сера Пьеро этого после Леонардо родился его младший сын Бартоломео, который жил в Винчи и, достигнув зрелого возраста, взял в жены одну из первых девушек местечка. Бартоломео очень хотелось иметь сына: он часто рассказывал жене о величии гения Леонардо, своего брата, и молил Бога удостоить ее рождением в его доме второго Леонардо, так как тот в это время уже умер. И вот, спустя короткое время, у него, согласно его желанию, родился очаровательный мальчик, которого он хотел назвать Леонардо, но по совету родственников он, чтобы возродить отца, дал ему имя Пьеро. Достигнув трехлетнего возраста, мальчик оказался очень красивым с лица и кудрявым, проявляя большое изящество во всех своих движениях и удивительную живость ума. В это время остановились в доме Бартоломео приехавшие в Винчи мастер Джулиано дель Кармине, превосходный астролог, и с ним некий священник – хиромант, близкие друзья Бартоломео. И, рассмотрев лоб и руку мальчика, оба, и астролог и хиромант, предсказали отцу, что гений его будет великим и что он в короткое время достигнет величайших успехов в меркуриальных искусствах, но что жизнь его будет весьма краткой. И слишком правдивым оказалось их предсказание, ибо сбылось оно и в той и в другой части (а достаточно было бы и одной), сбылось и в искусстве и в жизни.

Когда Пьеро подрос, грамоте его обучил отец, но без всякого учителя начал он рисовать и лепить из глины всякие такие куколки, доказав этим, что природа и склонение созвездий, опознанные астрологом и хиромантом, уже пробудились и начали в нем действовать. Потому и порешил Бартоломео, что молитвы его были услышаны

Богом и, считая, что в сыне ему был возвращен брат, задумал увезти Пьеро из Винчи и устроить его во Флоренции.

Так он, не мешкая, и сделал и отдал Пьеро, которому уже исполнилось двенадцать лет, во Флоренцию в обучение к Бандинелли, предполагая, что Бандинелли, который был другом Леонардо, посчитается с мальчиком и будет обучать его со вниманием, так как ему казалось, что к скульптуре он имеет склонность больше, чем к живописи. Побывав после этого несколько раз во Флоренции, он убедился в том, что Бандинелли не оправдал его ожиданий и не уделял мальчику ни внимания, ни заботы, несмотря на то, что видел его готовность. По этой причине он взял его от Бандинелли и передал Триболо, который, как казалось Бартоломео, больше старался помочь тем, кто хотел учиться, уделял сам большее внимание изучению искусства и сохранял еще того большее уважение к памяти Леонардо.

Триболо работал в Кастелло на вилле его превосходительства над несколькими фонтанами. И там Пьеро по своему обыкновению снова стал рисовать, так как ему и здесь пришлось соревноваться с другими молодыми людьми, состоявшими при Триболо. С большим душевным пылом начал он учиться днем и ночью, подстрекаемый природой, жаждущей чести и славы, и в особенности воспламеняемый примером себе подобных, окружавших его со всех сторон, поэтому в течение немногих месяцев он достиг таких успехов, что все этому дивились; и вот он стал приучать себя к резцу, дабы испытать, насколько рука и железо, орудия вовне, все же повинуются его внутренней воле и намерениям рассудка. Заметив его бойкость, Триболо, который как раз в это время получил заказ на каменный водоем для Кристофано Риньери, дал Пьеро небольшой кусок мрамора, чтобы тот сделал из него для этого водоема мальчика, у которого вода изливается из члена. Пьеро взялся за мрамор с большой радостью и, сделав сначала маленькую модель из глины, выполнил затем работу с таким изяществом, что Триболо и другие предсказали, что он будет причислен к самым редкостным в своем искусстве.

После этого ему поручили высечь из камня герцогский венец над гербом с шарами для мессера Пьер Франческо Риччо, герцогского дворецкого, и он сделал его с двумя путтами, которые, переплетаясь ногами, держали венец в руке, возлагая его на герб; помещен же этот герб над дверью дома, который в то время занимал дворецкий насупротив Сан Джулиано, рядом со священниками Сант'Антонио. Когда работу увидели флорентийские художники, все они присоединились к мнению, уже высказанному Триболо.

Затем он изготовил для фонтанов Кастелло мальчика с рыбой в руках, изо рта которой изливается вода. Когда же Триболо дал ему кусок мрамора больших размеров, Пьеро высек из него двух путтов, обнимающих друг друга и сжимающих в руках рыбок, изо рта которых брызжет вода. Головки и фигуры этих путтов были так изящны, и их ноги, руки и волосы были выполнены в манере столь прекрасной, что уже видна была его способность выполнить в совершенстве любую трудную работу. Тогда Пьеро собрался с духом и купил кусок серого камня длиной в два с половиной локтя, отнес его к себе на Канто алла Брига и начал работать по вечерам, когда возвращался домой, по ночам и в праздничные дни, пока мало-помалу всего не закончил. Это была фигура Вакха с сатиром у ног: в одной руке он держал чашу, в другой гроздь винограда, а голова была увенчана виноградными листьями, все по модели, сделанной им самим из глины. В этой и в других первых своих работах Пьеро проявил легкость, ни в чем не оскорбляющую глаз, ничем не раздражающую зрителя. Когда Вакх этот был закончен, его купил Бонджанни Каппони, а теперь он стоит в одном из дворов его племянника Лодовико Каппони.

Когда Пьеро работал над этими вещами, о том, что он племянник Леонардо да Винчи, было известно еще немногим, когда же, благодаря своим работам, он стал известным и знаменитым, раскрылись и родство его и кровь. И с той поры, и впредь, как за родство с дядей, так и за свой счастливый гений, напоминавший о том великом человеке, все стали называть его Винчи.

И вот наш Винчи, в то время как дела его шли таким образом, неоднократно и от разных людей слышал рассказы о памятниках искусства Рима, и каждый их прославлял, как это всегда бывает. Возгорелось и в нем великое желание их увидеть, причем он надеялся посмотреть себе на пользу творения не только древних, но и творения Микеланджело, а также его самого, который тогда еще здравствовал и проживал в Риме. И вот отправился он вместе с несколькими своими друзьями в путь, увидел Рим и все, что ему хотелось, и возвратился во Флоренцию, рассудив только, что памятники Рима еще слишком глубоки для него и что смотреть на них и подражать им следует не так поверхностно, но после большего знакомства с искусством.

А в это время Триболо закончил модель фонтана лабиринта с несколькими барельефами сатиров, четырьмя полумасками и четырьмя круглыми фигурками путтов, сидящих на виноградных побегах. Когда Винчи вернулся, Триболо передал ему венчающую часть, и тот продолжил ее и закончил, прибавив к ней кое-какие изящные мелочи, которые, кроме него, никто придумать не мог бы и которые очень понравились всем, кто их видел. Когда же Триболо закончил всю мраморную чашу этого фонтана, он задумал поместить на ее край вылитые из бронзы четыре круглые фигуры лежащих детей, которые, резвясь, плещутся руками и ногами в воде с разнообразными телодвижениями. Винчи по поручению Триболо сделал их из глины, а затем их отлил из бронзы Дзаноби Ластрикати, скульптор весьма опытный в литейном деле. Недавно их разместили вокруг фонтана, и они очень хороши на вид.

Триболо встречался каждый день с Лукой Мартини, который заведовал тогда строительством на Новом рынке и которому захотелось помочь Винчи, и вот, расхвалив всячески его искусство и благонравие, он подарил ему кусок мрамора высотой в две трети локтя и длиной в локоть с четвертью. Винчи принял мрамор и высек в нем Христа, истязаемого у столба, соблюдая все правила барельефной работы и рисунка. Он поразил, несомненно, всех, ибо следовало принять во внимание, что ему не исполнилось еще семнадцати лет и за пять лет обучения он достиг в искусстве того, чего другие не достигают за всю свою жизнь, приобретя большой и многосторонний опыт. Заняв в это время должность заведующего сточными водами города Флоренции, Триболо распорядился приподнять над землей водосток на площади Санта Мариа Новелла, чтобы он оказался более емким и мог принимать все воды, стекающие туда. И вот в связи с этим он поручил Винчи сделать модель маскерона в три локтя с открытым ртом, поглощающим дождевую воду. Затем по распоряжению правления делла Торре Пьеро получил заказ на эту работу, и, чтобы закончить ее поскорее, он пригласил скульптора Лоренцо Мариньолли, вместе с которым и завершил ее из глыбы пьетрафорте, и вещь эта такова, что украшает эту площадь к немалой пользе всего города.

Винчи уже казалось, что он достиг в искусстве столького, что ему было бы очень полезно посмотреть на великие творения Рима и встретиться с превосходнейшими тамошними художниками, и поэтому, когда ему представился случай туда поехать, он воспользовался им охотно. Из Рима приехал Франческо Бандини, близкий друг Микеланджело Буонарроти; через посредство Луки Мартини он познакомился с Винчи и, осыпав его похвалами, заказал ему восковую модель гробницы, которую он хотел воздвигнуть в своей капелле в Санта Кроче, а короткое время спустя, уезжая в Рим, Бандини взял с собой Винчи, признавшегося Луке Мартини в своих намерениях. Там, он провел год в безустанном учении и оставил там кое-какие, достойные упоминания, работы. Первой был исполненный по рисунку Микеланджело барельеф Распятого, возвращающего душу свою Богу Отцу. Для кардинала Ридольфо он сделал бронзовый бюст из античной головы и мраморный барельеф Венеры, получивший большое одобрение. Для Франческо Бандини он восстановил античного коня, которому недоставало многих кусков, сделав его цельным. В знак посильной благодарности, которую ему хотелось оказать Луке Мартини, который очень писал ему с каждой почтой и постоянно хвалил его Бандини, Винчи решил вылепить из воска, в две трети ее величины, статую Моисея Микеланджело, то творение, красивее которого не увидишь и которое находится в Сан Пьетро ин Винкола на гробнице папы Юлия. И вот, вылепив Моисея из воска, он послал его в дар Луке Мартини.

В то время когда Винчи находился в Риме и работал над названными вещами, Лука Мартини был назначен флорентийским герцогом проведитором Пизы, но в должности своей он не забывал о своем друге. И в самом деле, после того как он написал ему, что приготовил ему помещение и припас кусок мрамора в три локтя и что пусть он спокойно возвращается, так как, живя у него, он ни в чем нуждаться не будет, Винчи, привлеченный и этим, и любовью к Луке, решился расстаться с Римом и на некоторое время выбрать местожительством Пизу, где, как он считал, он может усовершенствовать свой талант и приобрести еще больший опыт. Когда же он приехал в Пизу, он нашел, что мрамор по распоряжению Луки уже был перенесен в его комнату. Он попробовал высечь из него стоявшую фигуру, но обнаружил в мраморе трещину, из-за которой его не хватало на одну руку. Поэтому он решил опрокинуть его и положить на землю и высек из него Реку в виде юноши, который держит сосуд с изливающейся из него водой, сосуд же поддерживают три мальчика, помогающие Реке изливать воду, и вода обильно стекает ему под ноги и в ней видны снующие рыбы, а над ней летают туда и сюда водяные птицы. Закончив эту Реку, Винчи подарил ее Луке, тот же поднес ее герцогине, которой она очень понравилась, а так как тогда в Пизу прибыл на кораблях ее брат Дон Гарсиа Толедский, она передала ее брату, который с большим удовольствием принял этот дар для фонтанов своего неаполитанского сада в Кьяйе.

В это время Лука Мартини писал кое-что о Комедии Данте; он обратил внимание Винчи на описанную Данте жестокость, проявленную пизанцами и архиепископом Руджери по отношению к графу Уголино Герардеска, которого они уморили с голоду вместе с четырьмя его сыновьями в башне, названной поэтому Голодной, и по этому случаю Винчи пришел в голову замысел новой работы. И вот, пока он еще работал над упомянутой выше Рекой, он вылепил из воска историю, высотой более локтя и шириной в три четверти, с тем чтобы потом отлить ее из бронзы. Он изобразил там двух мертвых сыновей графа, одного при последнем издыхании и другого, доведенного голодом до последней крайности, но еще не испустившего дух. Слепой же отец, вызывающий сострадание и жалость, изнывая от горя и шатаясь, ощупью пробирается между распростертыми на земле телами несчастных сыновей. Винчи проявил в этом произведении силу рисунка не меньшую, чем мощь поэзии, проявленную Данте в его стихах, ибо тот, кто видит движения, вылепленные скульптором в воске, проникается состраданием не меньшим, чем тот, кто слышит живые выражения и слова, начертанные этим поэтом на бумаге. А чтобы показать место, где происходило событие, он внизу во всю длину истории изобразил реку Арно, ибо вышеназванная башня находится в Пизе неподалеку от реки. А наверху над башней он изобразил, кроме того, под видом голой, худой и страшной старухи Голод, почти так, как его описывает Овидий. Покончив с воском, он вылил всю историю из бронзы; она чрезвычайно понравилась и почиталась при дворе и всеми остальными произведением исключительным.

Герцогу Козимо угодно было тогда облагодетельствовать и украсить город Пизу, и он уже приказал переделать заново Рыночную площадь, окружив ее многочисленными лавками и поставив в середину колонну высотой в десять локтей, на которой, по замыслу Луки, должна была стоять статуя, олицетворяющая Процветание. И вот Мартини, поговорив с герцогом и назвав ему Винчи, добился того, что герцог охотно согласился заказать статую ему, ибо его превосходительство всегда стремился помогать людям способным и выдвигать таланты. Винчи высек из травертина статую высотой в три локтя, получившую всеобщее одобрение, ибо стоящим у ног фигуры ребенком, поддерживающим рог изобилия, он показал, что и этот грубый и неподатливый камень можно обработать мягко и с большой легкостью.

После этого Лука послал в Каррару, откуда ему привезли глыбу мрамора, высотой в пять локтей и шириной в три, из которой Винчи, видевший раньше несколько набросков Микеланджело с Самсоном, убивающим филистимлянина ослиной челюстью, задумал сделать по-своему две статуи этого содержания, по пять локтей каждая. И поэтому, когда мрамор еще везли, он делал разные модели, отличные одна от другой, пока не остановился на одной из них; когда же мрамор привезли, он ревностно принялся за работу в подражание Микеланджело, постепенно раскрывая в камне замысел свой и рисунок, не портя его и не допуская каких-либо других погрешностей. В этой вещи он провел всю работу, сверля как вглубь, так и на поверхности, с величайшей легкостью, и все произведение оказалось выполненным в нежнейшей манере. А так как это дело было весьма кропотливым, он перемежал его другими занятиями и менее важными работами. Так, в то же время он сделал небольшую мраморную барельефную плиту, на которой он изобразил Богоматерь со св. Иоанном и св. Елизаветой и которая считалась и считается вещью исключительной. Она была приобретена сиятельнейшей герцогиней и ныне находится среди герцогских редкостей в его кабинете.

Он приступил затем к мраморной истории, исполненной средним и низким рельефом, высотой и длиной в полтора локтя, где изобразил Пизу, возрожденную герцогом, который на этой вещи присутствует при возрождении города, происшедшем благодаря его присутствию. Вокруг герцога изображены его доблести и, в частности, Минерва, олицетворяющая мудрость и искусства, возрожденные им в городе Пизе; город же окружен многочисленными бедами и природными недостатками местности, которые постоянно осаждали и терзали его наподобие врагов. От всего этого город и был освобожден вышеупомянутыми доблестями герцога. Все эти окружающие герцога доблести и все окружающие Пизу беды были изображены в истории Винчи в прекраснейшем виде и с прекраснейшими телодвижениями, однако он оставил ее незавершенной; те же, кто ее видел, очень хотели ее иметь из-за совершенства уже законченных ее частей.

Так как после этих работ слава Винчи возросла и распространилась, наследники мессера Бальдассаре Турини из Пеши обратились к нему с просьбой сделать им модель мраморной гробницы для мессера Бальдассаре. Сделанная модель им понравилась, и когда они договорились, чтобы была сделана и гробница, Винчи послал в Каррару за мрамором Франческо дель Тадду, опытного мастера-резчика по мрамору. После того как последний прислал ему оттуда кусок мрамора, Винчи принялся за статую и высек из этого куска такой набросок фигуры, что всякий неосведомленный человек сказал бы, что набросок этот, несомненно, принадлежит Микеланджело.

Известность Винчи и его талант были уже настолько велики и у всех вызывали такое восхищение, что превосходили все, что можно было бы требовать от человека в столь юном возрасте, и им предстояло еще больше расширяться и разрастаться, догоняя любого из тех, кто занимался тем же искусством, как доказывали помимо иных свидетельств его творения. Как вдруг вплотную подступил к нему предел, предназначенный ему небом, пресек все его намерения, остановив мгновенно его дальнейший подъем, помешал его стремительному росту и лишил мир многих превосходных произведений искусства, которыми он был бы украшен, если бы Винчи остался в живых.

И вот в то время, когда Винчи готовил гробницу другому, не подозревая, что готовилась его собственная, герцогу пришлось послать по важным делам в Геную Луку Мартини, который взял с собой Винчи, так как очень любил его и ему хотелось быть с ним вместе, а также чтобы развлечь его и позабавить и показать ему Геную. И пока Мартини занимался там своими делами, мессер Адамо Чентуриони через его посредство заказал Винчи статую св. Иоанна Крестителя, модель которой тот и изготовил. Но тут схватила его горячка, и напасть удвоилась оттого, что пришлось ему, кроме того, расстаться с другом, чем, может быть, рок нашел способ сократить жизнь Винчи. Луке понадобилось по делам, ему порученным, вернуться во Флоренцию, дабы свидеться там с герцогом, и потому с великой печалью для обоих он покинул больного друга, оставив его в доме аббата Неро, которого он убедительно попросил о нем позаботиться. Но Винчи очень не хотелось оставаться в Генуе, и, хотя ему с каждым днем становилось хуже, он решил оттуда уехать. Он вызвал из Пизы своего помощника по имени Тиберио Кавальери, с помощью которого его доставили в Ливорно водой, а из Ливорно в Пизу на носилках. Доставленный в Пизу вечером в двадцать два часа, изнуренный дорогой, морем и горячкой, он не спал всю ночь, а на следующее утро на рассвете отошел к иной жизни, не достигнув и двадцатитрехлетнего возраста.

Кончина Винчи огорчила всех других и в особенности Луку, огорчила и тех, кто надеялся увидеть выполненными его рукой такие вещи, какие видишь редко, мессер же Бенедетто Варки, большой любитель его и всяческих талантов, составил на память о его славе следующий сонет:

Как смогу, если Ты не придашь мне силы,

Перечесть утрату и прийти к живущим?

О Господь Всевышний, дни, в горе гнетущем,

Будут без помощи Твоей столь унылы.

Ведь один за другим, все, кто сердцу милы,

Юные, воспаряют к сферам влекущим,

Я же, дряхлый, пребываю в аду сущем,

В плаче и скорби, созерцая могилы.

Боже, милосерден будь к тому, кто нынче

Способен только роптать, кляня натуру,

Так непомерна об ушедшем кручина.

Одарив небо – обездолил скульптуру

Рок, лишив меня и доброго Мартина

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БАЧЧО БАНДИНЕЛЛИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

В те времена, когда во Флоренции процветали искусства рисунка под покровительством и при поддержке Великолепного Лоренцо старшего, проживал в городе ювелир по имени Микеланджело ди Вивиано из Гайуоле, великолепно выполнявший работы чеканные и разные, эмалью и чернью, а также более крупные изделия из золота и серебра. Он превосходно разбирался в драгоценных камнях и отлично их сочетал, и за его многосторонность и способности главенство его признавали все чужеземные мастера его искусства, которым он давал советы, как и молодым мастерам своего города, так что мастерская его почиталась первой во Флоренции, да и была таковой. Он был поставщиком Лоренцо Великолепного и всего дома Медичи, а для турнира, устроенного Джулиано, братом Лоренцо Великолепного, на площади Санта Кроче, он выполнил с таким мастерством для украшения шлемов все нашлемники и вензеля. Вследствие чего он приобрел большую известность и был весьма любим сыновьями Лоренцо Великолепного, и позднее они всегда очень дорожили его работой, а он – той пользой, какую приносили знакомство и дружба с ними, благодаря которой, а также и многочисленным работам, выполнявшимся им для всего города и всех герцогских владений, стал он человеком не только весьма известным в своем искусстве, но и благосостоятельным.

Этому самому Микеланджело оставили Медичи, покидая Флоренцию в 1494 году, много золотых и серебряных вещей, и все это было потаенно спрятано и верно хранилось до их возвращения, они же впоследствии высоко оценили его верность и его вознаградили.

В 1487 году у Микеланджело родился сын, названный им Бартоломео, но впоследствии его по флорентийскому обычаю все стали звать Баччо. Микеланджело хотелось, чтобы сын его унаследовал его искусство и профессию, и взял его в свою мастерскую, где вместе с другими молодыми людьми он учился рисовать, ибо так было в те времена принято, и тот, кто не умел хорошо рисовать и лепить, не считался хорошим ювелиром. Вот почему Баччо в свои юные годы под руководством отца занимался рисованием, и не в меньшей степени помогало ему и соревнование с другими молодыми людьми. Он крепко сдружился с одним из них, по имени Пилото, ставшим позднее отличным ювелиром; они часто ходили вместе по церквам, срисовывая работы хороших живописцев, и с рисованием сочетали они и ваяние, вылепливая из воска работы Донато и Верроккио, а кое-какие круглые скульптуры лепили они из глины. В детские еще годы Баччо заглядывал иной раз в мастерскую посредственного живописца Джироламо дель Буда, что на площади Сан Пулинари; и вот однажды зимой, когда выпало много снега, который сгребли в кучу на этой площади, Джироламо обратился в шутку к Баччо с такими словами: «Если бы, Баччо, это был не снег, а мрамор, из него, пожалуй, можно было бы сделать прекрасного лежащего гиганта, вроде Марфорио?» «Можно, – ответил Баччо, – предположим, что это мрамор!» И, сбросив быстро плащ, он погрузил в снег руки и с помощью других мальчиков, отбрасывая снег, где его было слишком много, и прибавляя, где его не хватало, он слепил лежащего Марфорио в восемь локтей, изумив живописца и всех остальных не столько тем, что он сделал, а тем воодушевлением, которое вложил в такую большую работу такой маленький мальчик. И поистине много и других признаков было большей любви Баччо к скульптуре, чем к ювелирному искусству. Он ходил в Пинциримонте, поместье, приобретенное его отцом, где обычно устраивался возле батраков, работающих голыми, и рисовал их с большим увлечением, рисовал он также в этом имении и скотину.

Тогда же отправлялся он часто по утрам в Прато, близ которого было расположено поместье, где он целыми днями напролет срисовывал в капелле приходской церкви работу фра Филиппо Липпи, пока не скопировал ее всю, включая и одежды, в которых Липпи проявил себя столь редкостным мастером. И вот он уже ловко управлялся и стилем, и пером, и карандашами красным и черным из мягкого камня, который добывается в горах Франции; остро их оттачивая, он рисовал очень тонко. Увидев во всем этом, куда направлены желания и стремления сына, Микеланджело изменил и сам свои намерения и, посоветовавшись с друзьями, поручил его попечениям Джованфранческо Рустичи, одного из лучших скульпторов города, в котором тогда еще работал и Леонардо да Винчи.

Увидев рисунки Баччо, которые ему понравились, Леонардо его ободрил и посоветовал продолжать в том же духе, а также приняться и за ваяние. Расхвалив работы Донато, он посоветовал Баччо высечь что-либо из мрамора: какую-нибудь голову или же барельеф. Советы Леонардо подняли дух Баччо, и он начал копировать в мраморе сделанный им слепок с античной женской головы, находившейся в доме Медичи; для первого раза вещь оказалась весьма похвальной, и Андреа Карнесекки, которому ее подарил отец Баччо, она очень полюбилась, и он поставил ее в своем доме на Виа Ларга над средней дверью, ведущей из двора в сад. Баччо же продолжал лепить и другие фигуры из глины, а его отец, способствуя похвальным занятиям сына, выписал из Каррары несколько мраморных глыб и пристроил для него к своему дому в Пинти помещение, выходившее на Фьезоланскую дорогу, с освещением, удобным для работы. И Баччо начал высекать из мрамора разные фигуры и выполнил, между прочим, мраморного Геркулеса в два с половиной локтя, зажавшего между ног мертвого Кака. Эти работы там на память о нем и остались.

В это время, когда был показан картон Микеланджело Буонарроти с многочисленными обнаженными фигурами, выполненный Микеланджело по заказу Пьеро Содерини для залы Большого Совета, сбежались все художники, как об этом говорилось в другом месте, чтобы зарисовать это выдающееся произведение. В числе их приходил и Баччо, который быстро их превзошел, так как он, владея контуром, клал тени и отделывал, а также знал обнаженное тело лучше любого другого рисовальщика, а среди них были Якопо Сансовино, Андреа дель Сарто, Россо, тогда еще молодой, и испанец Альфонсо Баругетта, вместе с другими известными художниками.

Баччо бывал там чаще всех остальных, так как подделал ключ, и как раз тогда в 1512 году случилось, что Пьеро Содерини был лишен власти и восстановлен был дом Медичи. И в суматохе, происходившей во дворце во время перемены власти, Баччо тайком от всех разорвал картон на мелкие куски. И так как никто не знал причины этого, то одни говорили, что Баччо изорвал картон, чтобы иметь при себе, для своих надобностей, хотя бы какой-нибудь кусок этого картона; другие же рассудили так, что он пожелал лишить этой возможности молодых художников, чтобы они не могли ею воспользоваться и тем прославиться в своем искусстве; иные же утверждали, что сделать это побудило его преклонение перед Леонардо да Винчи, славе которого картон Буонарроти причинил немалый ущерб; другие же, которые, возможно, толковали вернее, объясняли это той ненавистью Баччо к Микеланджело, которая и впоследствии обнаруживалась на протяжении всей его жизни.

Гибель картона была для города потерей немаловажной, и Баччо получал по заслугам все обвинения и в зависти, и в злости, сыпавшиеся на него со всех сторон. После этого он выполнил еще несколько картонов белилами и углем, и среди них один очень красивый с обнаженной Клеопатрой, подаренный им ювелиру Пилото.

Когда Баччо стал уже известным как великий рисовальщик, он пожелал научиться писать также красками, так как он возымел твердое намерение не только сравняться с Буонарроти, но и превзойти его намного в обоих искусствах. А так как у него был картон с Ледой, на котором было изображено, как зачатые ею от лебедя Кастор и Поллукс выходят из яйца, то ему захотелось написать это масляными красками, чтобы доказать, что обращаться с красками и смешивать их, дабы добиться разнообразия оттенков светом и тенями, его не учил никто, но что он дошел до этого сам, и стал размышлять, как это сделать, пока не придумал способ.

Он упросил своего большого друга Андреа дель Сарто написать маслом свой портрет, полагая, что он этим наверняка добьется двоякой выгоды для своего творения: во-первых, посмотрит, как смешивать краски, во-вторых же, получит картину и самую живопись, которые останутся его собственностью, чтобы, увидев и поняв, как это делается, он мог использовать эту картину как образец. Однако Андреа, расспросив Баччо, чем тот занимается, проник в его намерения, и его рассердили двоедушие и лукавство Баччо, ибо он охотно удовлетворил бы его желаниям, если бы тот, как друг его, об этом попросил; и потому, не подавая вида, что он обо всем догадался, он не стал смешивать краски на палитру, начал загребать их кистью, задевая быстрыми движениями руки то одну, то другую, и так он передавал живой цвет лица Баччо, который из-за искусства, проявленного Андреа, а также потому, что ему приходилось сидеть смирно, если он хотел, чтобы его написали, так и не смог что-либо увидеть и чему-либо научиться, как он об этом мечтал. Андреа же удалось сразу и наказать неискренность друга, и показать этим живописным своим мастерством все преимущества своего уменья и своего опыта. Тем не менее всем этим он не отвадил Баччо от его замыслов, которым способствовал позднее живописец Россо, более охотно откликавшийся на его желания.

Научившись, наконец, писать красками, он изобразил на масляной картине праотцов, выводимых Спасителем из ада, а на другой картине, большего размера – Ноя, опьяненного вином и открывающего перед сыновьями свой срам. Попробовал он также писать на стене по сырой извести и расписал стены своего дома по-разному раскрашенными головами, руками, ногами и торсами, но, обнаружив, что просушка извести доставляет больше затруднений, чем он думал, он возвратился к своим первоначальным занятиям скульптурой.

Он высек из мрамора фигуру юного Меркурия высотой в три локтя, с флейтой в руке, вложив в нее много старания, и получил за нее одобрение, так как она была признана вещью редкостной, и позднее, в 1530 году, была куплена Джованбаттистой делла Палла и отослана во Францию королю Франциску, высоко ее оценившему. С большим прилежанием и старанием приступил он к изучению и точнейшей передаче анатомии и упорно этим занимался месяцы и годы. И человека этого следует, конечно, похвалить за его стремление к славе, к превосходству и к мастерству в искусстве; подстрекаемый этим стремлением и самой пылкой приверженностью к искусству, которой он был одарен природой с самых ранних своих лет в большей степени, чем способностями и сноровкой, Баччо не жалел никаких трудов, не терял ни минуты времени и всегда или снаряжался к какой-либо работе, или уже делал эту работу. Никогда не пребывая в праздности, он замыслил беспрерывной работой превзойти всех, когда-либо занимавшихся его искусством, и, поставив себе эту цель, решил достичь ее столь усердными занятиями и столь продолжительными трудами.

Работая, таким образом, старательно и пылко, он не только выпустил множество листов, собственноручно нарисованных им в разных манерах, но, дабы проверить, как это у него получалось, он добился того, что гравер Агостино Венецианец выгравировал одну из его обнаженных Клеопатр, и еще один лист большей величины с множеством разных анатомических рисунков, за который он получил большое одобрение. После чего он приступил к круглой скульптуре, вылепив из воска высотой в полтора локтя фигуру кающегося святого Иеронима, совершенно иссохшего, и на нем были видны изможденные мышцы и большая часть жил, натянутых на кости, и кожа, морщинистая и сухая. И работа эта была выполнена им так тщательно, что все художники, и в особенности Леонардо, признали, что никогда ничего лучшего и с большим искусством выполненного в этом роде видано не было. Произведение это Баччо поднес кардиналу Джованни Медичи и его брату Великолепному Джулиано, которым представился как сын ювелира Микеланджело, и, помимо того, что они эту вещь похвалили, они оказали ему много и других милостей, и это было в 1512 году, когда они уже возвратились на родину и к власти.

В это время в попечительстве Санта Мариа дель Фьоре изготовлялось несколько мраморных апостолов для мраморных табернаклей в тех самых местах, где в этой церкви росписи, выполненные живописцем Лоренцо ди Биччи. При посредстве Великолепного Джулиано Баччо получил заказ на святого Петра, высотой в четыре с половиной локтя, которого он делал очень долго, и, хотя скульптура его не вполне совершенна, все же хороший рисунок в ней виден. Апостол этот стоял в попечительстве с 1513 до 1565 года, когда герцог Козимо по случаю бракосочетания королевы Иоанны Австрийской, своей невестки, пожелал побелить внутри собор Санта Мариа дель Фьоре, который не трогали со времени его постройки, а также чтобы на свои места были поставлены четыре апостола и в их числе и вышеназванный святой Петр.

А в 1515 году, когда папа Лев X проезжал в Болонью через Флоренцию, город в его честь в числе других украшений и убранств задумал поставить под аркой лоджии, что на площади возле дворца, Колосса высотой в девять с половиной локтей и заказал его Баччо. Колосс этот, изображавший Геркулеса, по заявлению Баччо, слишком поспешному, должен был превзойти Давида Буонарроти, стоящего рядом. Однако, так как ни слова делам, ни работа похвальбе не соответствовали, Баччо сильно упал в глазах и художников, и всего города.

Когда папа Лев передал заказ на мраморные украшения, обрамляющие келию Богоматери в Лорето, а также на истории и статуи для той же постройки мастеру Андреа Контуччи из Монте Сансовино, и тот кое-что с большим успехом уже сделал и занимался остальным, в это время Баччо привез папе в Рим очень красивую модель обнаженного Давида, который, наступив на Голиафа, отрубил ему голову. Ему хотелось выполнить ее из бронзы или мрамора и поставить во дворе дома Медичи на то место, где раньше стоял Давид Донато, перенесенный при разграблении палаццо Медичи во дворец, принадлежавший в то время Синьории. Папа похвалил Баччо, но делать тогда Давида показалось ему не ко времени, и он направил Баччо в Лорето к мастеру Андреа с тем, чтобы тот передал ему одну из упомянутых ниже историй.

По прибытии в Лорето он был приветливо встречен мастером Андреа, который обласкал его и за его известность, и потому, что он был прислан папой, и назначил ему кусок мрамора, чтобы он высек из него Рождество Богородицы. Баччо сделал модель и приступил к работе, но так как был он человеком, не умевшим работать вместе и наравне с другими, и не очень одобрял чужих вещей, то он при других скульпторах, там работавших, стал охаивать работы мастера Андреа, заявил, что он не владеет рисунком, и в том же духе отзывался он и о других, так что спустя короткое время заслужил всеобщее недоброжелательство.

Когда же и до ушей мастера Андреа дошло все, что о нем говорил Баччо, он, будучи человеком мудрым, ласково его отчитал, говоря, что работы выполняются руками, а не языком, и что хороший рисунок обнаруживается не на бумаге, а в совершенстве работы, законченной в камне, и, наконец, что ему следовало бы впредь отзываться о нем с большим уважением. Однако Баччо наговорил ему столько оскорбительных слов, что мастер Андреа, не в состоянии этого вынести, набросился на него и убил бы его, если бы их не разняли в это время вошедшие. Поэтому Баччо, вынужденный уехать из Лорето, переправил свою историю в Анкону, но, так как она ему опостылела, хотя и была близка к завершению, уехал, так ее и не закончив. Она была позднее завершена Рафаэлем да Монтелупо и помещена вместе с другими работами мастера Андреа; и хотя она и уступает им по качеству, все же достойна похвалы.

По возвращении Баччо в Рим он по милости кардинала Джулио Медичи, обычно милостивого к доблестям и людям доблестным, выпросил у папы, чтобы ему заказали какую-нибудь статую для двора палаццо Медичи во Флоренции. И вот, вернувшись во Флоренцию, он сделал мраморного Орфея, музыкой и пением усмиряющего Цербера и умиротворяющего ад. В работе этой он подражал находящемуся в Риме Аполлону Бельведерскому, и ее по заслугам очень хвалили, ибо, не подражая позе Аполлона Бельведерского, он тем не менее очень точно воспроизвел манеру, в которой выполнен его торс и все члены. Когда статуя была закончена, она по распоряжению кардинала Джулио, правившего тогда Флоренцией, была поставлена в упоминавшемся выше дворе на резной пьедестал работы скульптора Бенедетто да Ровеццано. Но, так как Баччо искусством архитектуры никогда не занимался, он не понял замысла Донато, который для Давида, стоящего там раньше, сделал простую колонну, на которую был поставлен сквозной открытый внизу цоколь, чтобы всякий входящий с улицы видел насупротив другую дверь, ведущую во второй двор. Баччо же, не обратив на это внимания, поставил свою статую на толстый цельный пьедестал, загораживающий вид входящему и закрывающий проем внутренней двери так, что тот, кто входит, не видит, продолжается ли дворец и дальше или заканчивается первым двором.

Кардинал Джулио выстроил у подножия Монте Марио в Риме прекрасную виллу, где пожелал поставить двух гигантов из стука, которых и заказал Баччо, обожавшему делать гигантов. Высотой они по восемь локтей каждый, стоят по обе стороны ведущих в парк ворот и были признаны красивыми с достаточным основанием.

Занимаясь этими вещами, Баччо, как и раньше, никогда не переставал рисовать для себя и заказал граверам Марко из Равенны и венецианцу Агостино выгравировать нарисованную им на огромнейшем листе историю жестокого избиения Иродом невинных младенцев; переполненная бесчисленными обнаженными мужчинами и женщинами и живыми и мертвыми детьми с матерями и солдатами в разных позах, она показала его хороший рисунок в фигурах и понимание им мускулов и всех частей тела и принесла ему великую известность во всей Европе.

А кроме того, он сделал прекраснейшую деревянную модель с восковыми фигурами для гробницы английского короля, которая, однако, не была осуществлена Баччо, а передана Бенедетто да Ровеццано, который отлил ее из металла.

Возвратившийся из Франции кардинал Бернардо Дивицио Биббиена обратил там внимание на то, что у короля Франциска не было ни одного скульптурного произведения из мрамора, ни древнего, ни нового, а он ими очень интересовался, и он обещал его величеству уговорить папу прислать ему что-нибудь красивое. А после приезда кардинала от короля Франциска к папе прибыли два посла, которые, увидев статуи Бельведера, не могли нахвалиться Лаокооном. Находившиеся при них кардиналы

Медичи и Биббиена спросили их, понравилась ли бы подобная вещь королю, на что они ответили, что такой подарок был бы слишком щедрым. Тогда кардинал сказал: «Его величеству будет послано или это самое, или нечто подобное, так что никакой разницы между ними не будет». И, решив заказать другого Лаокоона, воспроизводящего древнего, он вспомнил о Баччо и послал за ним и спросил его, хватит ли у него духу создать Лаокоона, равного старому. Баччо ответил на это, что у него хватит духу создать не то что равного старому, а превосходящего его своим совершенством. Кардинал приказал ему приступить к работе, и Баччо, пока еще не прибыл весь мрамор, вылепил модель из воска, получившую большое одобрение, а кроме того, сделал белилами и углем картон, равный по размерам мраморному подлиннику. Когда же мрамор был доставлен, Баччо распорядился, чтобы ему сделали для работы в Бельведере крытую будку, и, приступив к старшему сыну Лаокоона, выполнил его так, что и папа, и все понимавшие в этом толк остались довольны, так как его статуя почти ничем не отличалась от древней. Тогда он приложил руку и к другому юноше, а также и к статуе отца, расположенной в середине, но далеко в этом не ушел, так как папа скончался, и место его заступил Адриан VI, а Баччо вместе с кардиналом воротился во Флоренцию, где продолжал изучать рисунок. Когда же после смерти Адриана VI папой стал Климент VII, Баччо поспешил обратно в Рим, чтобы поспеть на коронацию, для которой он по повелению его святейшества делал статуи и полурельефные истории. А так как папа предоставил ему и помещение и жалованье, он возвратился к своему Лаокоону. Работа эта была завершена им в течение двух лет с таким совершенством, какого он не достигал более никогда. Помимо этого, он восстановил правую руку античного Лаокоона, которая была отломана и затеряна, вылепив из воска большую руку, соответствовавшую древней во всех ее мышцах, а по смелости и по манере от нее неотличимую, что и доказывало, насколько Баччо понимал искусство; эта модель и помогла ему восстановить руку на своем Лаокооне.

Работа эта понравилась его святейшеству настолько, что он изменил свои намерения и решил отослать королю другие древние статуи, а эту отправить во Флоренцию. И кардиналу Сильвио Пассерино, кортонцу, который был легатом во Флоренции и управлял тогда городом, он приказал поместить Лаокоона в палаццо Медичи, в торце второго двора, что и было исполнено в 1525 году.

Работа эта принесла большую славу Баччо, который, покончив с Лаокооном, начал рисовать историю на развернутом королевском листе бумаги, дабы удовлетворить желание папы, задумавшего расписать главную капеллу флорентийской церкви Сан Лоренцо мученичеством святых Косьмы и Дамиана на одной стене, а на другой – мученичеством святого Лаврентия, когда Деций поджаривает его на раскаленной решетке. Баччо нарисовал историю святого Лаврентия тончайшим образом, изобразив с большим толком и искусством одетые и обнаженные фигуры с различными положениями тел и отдельных членов, а также всевозможные действия тех, кто, окружая святого Лаврентия, исполняет свои жестокие обязанности, и в особенности нечестивого Деция, с грозным лицом торопящего огненную смерть невинного мученика, который, воздев руки к небу, предает Господу дух. Историей этой Баччо угодил папе так, что тот повелел болонцу Маркантонио выгравировать ее на меди, что Маркантонио с большой тщательностью и сделал, а папа, дабы украсить доблести Баччо, пожаловал его кавалером святого Петра.

Вернувшись после этого во Флоренцию, он узнал, что Джованфранческо Рустичи, его первый учитель, пишет историю с Обращением св. Павла. Поэтому, в целях соревнования со своим учителем, он начал картон с обнаженной фигурой св. Иоанна в пустыне, который левой рукой держит ягненка, а правую воздевает к небу. После чего он заказал холст и начал его расписывать, а когда работа была закончена, он выставил ее в боттеге своего отца Микеланджело, что насупротив спуска от Орсанмикеле к Новому рынку. Рисунок художники похвалили, а колорит не очень, ибо в нем была жесткость, а в живописи хорошей манеры не было; однако Баччо отослал картину в подарок папе Клименту, и тот поместил ее в своей гардеробной, где она находится и поныне.

Еще во времена Льва X, когда в Карраре готовили мрамор для фасада Сан Лоренцо, там была заготовлена глыба в девять с половиной локтей высоты и пять локтей ширины. Из этого мрамора Микеланджело Буонарроти собирался высечь гиганта в виде Геркулеса, убивающего Кака, и поставить его на площади рядом с гигантским Давидом, который был выполнен им раньше, ибо оба они, и Давид и Геркулес, должны были быть эмблемами дворца Синьории. И он уже сделал много рисунков и разнообразных моделей и искал милости папы Льва и кардинала Джулио деи Медичи, говоря им, что Давиду причинено было много ущерба мастером Андреа, скульптором, над ним работавшим и его попортившим. Но после смерти Льва нетронутыми остались и фасад Сан Лоренцо, и этот мрамор. Однако позднее, когда папе Клименту вновь пришло желание воспользоваться услугами Микеланджело для гробниц героев дома Медичи, которые он захотел поставить в сакристии Сан Лоренцо, снова понадобилось добывать мрамор. Учет расходов по этим работам вел ведавший ими Доменико Бонинсеньи. Он тайным образом начал побуждать Микеланджело вступить с ним в сделку относительно каменных работ по фасаду Сан Лоренцо, когда же Микеланджело отверг это, не желая запятнать свою доблесть обманом папы, Доменико возненавидел его так, что во всем шел против него, стараясь его унизить и очернить, делая это, впрочем, исподтишка. И так он добился того, что фасад отложили, в первую же очередь выдвинули сакристию, говоря, будто обе эти работы таковы, что должны были занять Микеланджело на много лет, и он уже уговорил папу мрамор, предназначенный для гиганта, передать Баччо, который сидел тогда без дела. По его словам, благодаря такому соревнованию двух столь великих людей его святейшество будет обслуживаться лучше, прилежнее и быстрее, ибо соперничество будет подталкивать и того и другого.

Совет Доменико понравился папе, и согласно ему он и распорядился. Получив мрамор, Баччо сделал большую модель из воска; это был Геркулес, зажавший голову Кака коленом между двумя камнями, очень сильно сжимая его левой рукой и удерживая его под собой, между ног, согнувшимся в мучительной позе. И видно было, как страдает Как под напором и тяжестью Геркулеса, напрягаясь каждым мельчайшим мускулом всего тела. Равным образом и Геркулес, склонив голову к поверженному врагу и оскалив сжатые зубы, поднимает правую руку и, с великой яростью размозжив ему голову, наносит ему второй удар своей палицей.

Когда Микеланджело узнал, что мрамор был передан Баччо, он очень сильно расстроился, и сколько он ни старался, он так и не сумел переубедить папу, так как тому действительно понравилась модель Баччо; к этому добавлялись обещания и бахвальство Баччо, который хвалился, что превзойдет Давида Микеланджело, в чем ему помогал и Бонинсеньи, заявлявший, что Микеланджело норовит все забрать в свои руки. Так и лишился город редкостного украшения, каким, несомненно, стал бы этот мрамор, если бы он был обработан рукой Буонарроти. А вышеупомянутая модель Баччо находится ныне в гардеробной герцога Козимо, и он ее очень ценит, да и художники признают ее вещью редкостной.

Для осмотра мрамора в Каррару был послан Баччо, главным же мастерам попечительства Санта Мариа дель Фьоре было поручено вывезти его водой вверх по течению реки Арно до Синьи. Так мрамор был доставлен на расстояние в восемь миль от Флоренции, и когда его начали переправлять с реки на землю, так как от Синьи до Флоренции река очень мелкая, мрамор упал в воду и из-за своих размеров так погрузился в песок, что мастера никакими ухищрениями вытащить его не смогли. Однако папа приказал достать мрамор во что бы то ни стало, и отправленный туда попечительством старый и изобретательный каменных дел мастер Пьеро Росселли придумал такой способ: он отвел в сторону течение воды, подкопал берег реки и, сдвинув с места мрамор воротом и лебедкой, вытащил его из Арно и опустил на землю, за что получил величайшее одобрение. Кое-кто, вдохновленные этим происшествием с мрамором, сочинили и тосканские, и латинские стихи, остро колющие Баччо, которого терпеть не могли за то, что он был величайшим болтуном и много злословил и о Микеланджело, и о других художниках. Один из писавших и воспользовался этой темой в своих стихах, говоря, что мрамор, испытавший, как его однажды для пробы уже коснулось мастерство Микеланджело, и знавший, что руками Баччо он будет изуродован, отчаялся в своей столь горькой судьбе и сам бросился в реку.

Когда мрамор вытаскивали из воды и трудности еще мешали завершить работу, Баччо обмерил его и выяснил, что ни высота его, ни толщина не дают возможности высечь из него фигуры до первоначальной модели. Поэтому, захватив с собой обмеры, он и отправился в Рим и уговорил папу разрешить ему в силу необходимости отступить от первоначального проекта и составить другой. Он сделал несколько моделей, одна из которых понравилась папе больше других, а именно та, где Геркулес зажал Кака между ногами и, ухватив за волосы, держит его, как пленного; ее-то и порешили пустить в работу и выполнить.

Когда Баччо возвратился во Флоренцию, оказалось, что Пьеро Росселли уже доставил мрамор в попечительство Санта Мариа дель Фьоре: сначала он уложил на земле длинные гладко обструганные ореховые брусья и, сменяя их по мере того, как продвигался мрамор, под который он подкладывал на эти брусья круглые катки, обитые железом, и подтягивая его тремя лебедками, к которым он был привязан, он и доставил его до попечительства без затруднений. Установив там глыбу, Баччо начал лепить глиняную модель такой же величины, как мрамор, по последнему своему проекту, сделанному в Риме, и, приложив много старания, закончил работу в несколько месяцев. Тем не менее многим художникам показалось, что в этой модели не было той непосредственности и той живости, какие требовались и какие были вложены им в первоначальную модель. После чего Баччо приступил к обработке мрамора и, обрубая его кругом, дошел до пупка, причем, высекая постепенно члены фигуры, он следил за тем, чтобы они точно соответствовали таким же на большой глиняной модели.

В то же самое время он взялся расписать очень большую доску для церкви Честелло и нарисовал для нее очень красивый картон с усопшим Христом и окружающими его Мариями, Никодимом и другими фигурами; однако доска так и осталась нерасписанной по причине, о которой будет рассказано ниже. В то же время он нарисовал еще один картон для картины со Снятием Христа со креста, где его на руки принимает Никодим, мать плачет в ногах его и ангел держит в руке гвозди и терновый венец. Он тут же начал писать и красками и, закончив работу очень быстро, выставил ее на Новом рынке в мастерской своего друга ювелира Джованни ди Горо, дабы узнать мнение людей и что скажет о ней Микеланджело. Привел Микеланджело посмотреть на нее ювелир Пилото, и тот, рассмотрев все внимательно, сказал, что удивляется, как это такой столь хороший рисовальщик, как Баччо, выпускает из своих рук такую жесткую и лишенную изящества живопись, и что он видел, как плохой живописец выполняет свои вещи куда лучше. Суждение Микеланджело Пилото передал Баччо, который хотя его и ненавидел, понял, что он говорит о нем правду. И в самом деле, рисунки Баччо были прекраснейшими, с красками же он справлялся плохо и без всякого изящества, и потому он решил, что сам живописью заниматься больше не будет, и нанял молодого человека, который обращался с красками весьма ловко и которого звали Аньоло и который был братом превосходного живописца Франчабиджо, за несколько лет до того умершего.

Этому Аньоло он и хотел передать доску для Честелло, но она так и осталась недописанной по причине государственного переворота 1527 года во Флоренции, когда после разгрома Рима Медичи покинули Флоренцию. А так как в Риме Баччо не чувствовал себя в безопасности, находясь в особой вражде с одним из своих соседей по имению Пинциримонте, принадлежавшим к народной партии, он, зарыв в этом имении несколько камей и небольших бронзовых фигур, принадлежавших Медичи, переехал в Лукку.

Там он оставался до коронования императора Карла V в Болонье, а затем, показавшись папе, он вместе с ним возвратился в Рим, где, как обычно, получил пристанище в Бельведере. Пользуясь пребыванием Баччо в Риме, его святейшество решил выполнить обет, данный им в то время, когда он находился в заключении в Замке св. Ангела. Обет же заключался в том, чтобы завершить круглую мраморную башню, что насупротив моста, ведущего к замку, семью большими бронзовыми фигурами, в шесть локтей каждая, лежащими в различных позах и как бы венчаемыми ангелом, который, по его замыслу, должен был стоять посреди башни на колонне из разноцветного мрамора, будучи сам из бронзы и с мечом в руке. Фигура ангела должна была, по его мысли, изображать архангела Михаила, хранителя и стража Замка, который своею милостью и помощью освободил и вывел из темницы папу; семь же лежащих фигур означали семь смертных грехов. Этим хотел он сказать, что с помощью ангела-победителя одолел он и поверг в прах врагов своих, преступников и нечестивцев, которые и разумелись в семи сих фигурах под видом семи смертных грехов. Его святейшество повелел сделать модель этой работы и, одобрив ее, приказал Баччо приступить к лепке глиняных фигур предполагаемых размеров, дабы потом вылить их из бронзы. Баччо принялся за работу и вылепил в одном из помещений Бельведера одну из глиняных фигур, которая весьма была одобрена. И вместе с нею, чтобы провести время и посмотреть, как у него выйдет литье, он вылепил много мелких круглых скульптур в две трети натуры, вроде Геркулесов, Венер, Аполлонов, Лед и других, что только приходило ему в голову, поручив отлить их из бронзы мастеру Якопо делла Барба, флорентинцу, и получились они отлично. Он раздарил их затем его святейшеству и многим синьорам; некоторые из них находятся сейчас в кабинете герцога Козимо, среди более сотни самых редкостных древних, а также и новых.

В то же время Баччо выполнил историю с мелкими барельефными и полурельефными фигурами, изображающую Снятие со креста; эта редкостная работа была весьма тщательно отлита им из бронзы. В законченном таким образом виде он подарил ее в Генуе Карлу V, высоко ее оценившему, в знак чего его величество пожаловал Баччо командором и кавалером ордена св. Иакова. Много милостей ему оказал также и дож Дориа, а Генуэзская республика заказала ему мраморную, в шесть локтей, статую Нептуна в виде дожа Дориа для площади, куда она должна была быть поставлена в память доблестей князя и величайших и редкостных благодеяний, полученных от него его родиной Генуей. Эта статуя была заказана Баччо за одну тысячу флоринов, из которых пятьсот он получил вперед и немедленно отправился в Каррару, чтобы обтесать ее в каменоломне Польваччо.

Властвовавшее во Флоренции после ухода Медичи народное правительство использовало Микеланджело для строительства городских укреплений, а кроме того, ему показали и мрамор, который Баччо начал обкалывать, а также модель Геркулеса и Кака с предложением, чтобы его взял Микеланджело и, если мрамор не слишком обколот, высек из него две фигуры по своему усмотрению. Осмотрев мрамор, Микеланджело внес другое предложение: отказавшись от Геркулеса и Кака, высечь Самсона, попирающего двух филистимлян, им побежденных, из коих один уже мертв, другого же, еще живого, он собирается добить, ударяя его наотмашь ослиной челюстью. Но ведь случается часто и так, что человек предполагает, а Бог располагает, и

так получилось и тогда: началась осада Флоренции, и пришлось Микеланджело вместо полировки мрамора подумать о другом и, ввиду опасений сограждан, из города убраться. Когда же война кончилась и было заключено перемирие, папа Климент повелел Микеланджело возвратиться во Флоренцию для завершения сакристии Сан Лоренцо и послал туда же Баччо, чтобы он позаботился о завершении гиганта; и вот, занявшись этим делом, Баччо и поселился в палаццо Медичи, а дабы показать свою преданность, писал его святейшеству чуть не каждую неделю, причем помимо вопросов, относящихся к искусству, он вторгался в частную жизнь отдельных граждан и тех, кто управлял государством, навлекая на себя этими мерзостными услугами еще больше недоброжелательства, чем прежде. И когда герцог Алессандро возвратился от двора его величества во Флоренцию, граждане указали ему на гнусные способы, какие применял по отношению к ним Баччо, вследствие чего и работе его над гигантом граждане как только могли препятствовали и мешали.

В это время, после того как закончилась венгерская война, папа Климент и император Карл встретились в Болонье, куда прибыли также кардинал Ипполито Медичи и герцог Алессандро, и Баччо решил, что пришло время и ему приложиться к туфле его святейшества, причем он захватил с собой полурельефную, отменно выполненную картину, высотой в локоть и шириной в полтора, с Христом, бичуемым у столба двумя обнаженными людьми. Он поднес ее папе вместе с медалью, выполненной по его просьбе его ближайшим другом Франческо из Прато, на лицевой стороне которой был портрет его святейшества, а на оборотной – Бичевание Христа. Когда же его святейшество принимал этот дар, Баччо изложил ему все затруднения и неприятности, препятствовавшие ему завершить своего Геркулеса, и обратился с просьбой, чтобы он вместе с герцогом создали ему возможность довести работу до конца, присовокупив о зависти и ненависти к нему в этом городе, а так как он был до ужаса и красноречив, и неистощим на доводы, он уговорил папу поручить герцогу Алессандро заботу и о завершении творения Баччо, и об установке его на площади.

В это время умер отец Баччо, ювелир Микеланджело, который при жизни взялся по распоряжению папы сделать для попечителей Санта Мариа дель Фьоре огромнейший серебряный крест, весь украшенный барельефными историями со Страстями Христа. Баччо для этого креста вылепил из воска фигуры и истории, дабы отлить их затем из серебра. Покойный Микеланджело крест не доделал, и он с несколькими фунтами серебра остался на руках у Баччо, который начал уговаривать папу передать его для завершения Франческо из Прато, с которым вместе он был в Болонье. Однако папа догадался, что Баччо хотелось не только отделаться от отцовского заказа, но и в какой-то степени извлечь выгоду из трудов Франческо, и он приказал Баччо, передав серебро и начатые и уже законченные истории попечителям, подвести с ними счеты с тем, чтобы попечители, расплавив все серебро, предназначавшееся для креста, использовали его на нужды своей церкви, лишенной своих украшений во время осады. Баччо же по его распоряжению были выданы сто золотых флоринов и рекомендательное письмо, дабы, воротившись во Флоренцию, он приступил к завершению работы над гигантом.

Но когда Баччо был еще в Болонье, кардинал Дориа, прослышав, что он собирается в скором времени уезжать, подстерег его и начал угрожать с криком великим и обидными словами за то, что не выполнил он ни обещания своего, ни долга, так и не закончив статую дожа Дориа, но оставив ее в Карраре неотесанной, а получив за нее пятьсот скудо. За все это, говорил он, попади он только в руки Андреа, ему придется отчитываться на галере. Баччо защищался смиренно и учтивыми словами, говоря, что У него действительно были препятствия, но что во Флоренции у него был мрамор такой же высоты, из которого он и собирался высечь эту фигуру, и как только он ее высечет и отделает, он отошлет ее в Геную. И он так хорошо сумел ответить и за себя постоять, что успел вовремя убрать ноги от кардинала. После этого, вернувшись во Флоренцию, он приступил к пьедесталу гиганта, над которым работал беспрерывно до 1534 года, когда окончательно его отделал. Однако герцог Алессандро из-за дурных отзывов горожан о Баччо и не собирался ставить его на площадь.

Когда же папа, возвратившийся в Рим уже много месяцев тому назад, пожелал поставить в Минерве две мраморные гробницы, для папы Льва и для себя, Баччо, воспользовавшись этим обстоятельством, отправился в Рим, где папа вынес решение передать выполнение этих гробниц Баччо, после того как гигант будет поставлен им на площади. В письме же к герцогу папа просил оказать Баччо всяческое содействие в установке его Геркулеса на площади, и тогда огородили место и заложили мраморный фундамент, на дне которого поместили камень с мемориальной надписью, посвященной папе Клименту VII, и туда же насыпали большое число медалей с изображениями его святейшества и герцога Алессандро. Затем приступили к доставке гиганта из попечительства, где над ним работали: дабы подвезти его удобно и без повреждений, вокруг него соорудили деревянную раму, к которой он был подвешен на канатах, проходивших у него между ног, и на веревках, поддерживающих его под мышками и по всему телу, и так, вися в воздухе между брусьями и не касаясь дерева, он при помощи блоков и лебедок, а также десяти пар подъяремных волов был мало-помалу доставлен до самой площади. Большую помощь оказали при этом два толстых расколотых пополам бревна, прибитые внизу во всю длину к раме и скользившие по таким же намыленным бревнам, которые укладывались чернорабочими по мере того, как вся махина двигалась. Благодаря таким приспособлениям и хитроумному устройству гигант был доставлен на площадь без больших хлопот и невредимым. А забота об этом была возложена на архитекторов попечительства Баччо д'Аньоло и Антонио да Сангалло Старшего, и они же затем при помощи других брусьев и двойных блоков прочно поставили его на основание.

Трудно передать, какая там толчея царила в течение двух дней от множества людей, стекавшихся на площадь поглядеть на только что открытого гиганта. Там раздавались самые различные мнения и суждения, высказывавшиеся всякого рода людьми: но все хулили и мастера и работу. К тому же весь цоколь был кругом обклеен латинскими и тосканскими стихами, в которых приятно было обнаружить способность их сочинителей, а также их выдумку и острословие. Однако, поскольку злословие и колкость сатирических стихов превзошли все границы благопристойности, герцог Алессандро признал это недостойным общественного места и был вынужден посадить в тюрьму кое-кого из тех, кто без зазрения совести открыто приклеивал свои сонеты, благодаря чему злословящие быстро прикусили языки.

Когда же Баччо осмотрел свое произведение на предназначенном ему месте, ему показалось, что ему мало благоприятствует открытый воздух, из-за которого мускулы выглядят слишком мягкими. Поэтому, выстроив новую дощатую будку, он прошелся резцами по мускулам и во многих местах их заглубил, сделав обе фигуры гораздо более жесткими, чем они были раньше. Но когда работа была открыта окончательно, те, кто мог ее оценить, всегда считали, что она была не только трудной, но и отлично сделанной в каждой ее части, фигура же Кака отменно расположена. И, говоря по правде, сильно умаляет достоинства Геркулеса Баччо стоящий рядом Давид Микеланджело, гигант самый прекрасный из всех существующих и преисполненный изяществом и достойностью, в то время как манера Баччо совсем иная. Но если Геркулес Баччо будет рассмотрен сам по себе, он заслужит лишь самую высшую оценку, тем более если принять во внимание, что многие скульпторы пытались с тех пор создавать большие статуи, но никто из них не поравнялся с Баччо, который, получи он от природы столько же изящества и легкости, сколько сам потратил труда и усердия, достиг бы в искусстве скульптуры полного совершенства. А так как ему и самому хотелось знать, что говорят о его произведении, он послал на площадь школяра, которого держал у себя в доме, приказав ему доложить, не скрывая правды, обо всем, что там услышит. Школяр ничего, кроме дурного, там не услышал и воротился домой в расстройстве. На вопросы же Баччо ответил, что все в один голос ругают его гигантов и никому они не нравятся. «А ты что скажешь?» – спросил Баччо. Тот ответил: «Не говоря дурного, скажу, чтобы вам угодить, что они мне нравятся». «Не хочу, чтоб они тебе нравились, – сказал Баччо, – ругайся и ты, ведь, как ты можешь припомнить, я тоже никогда ни о ком хорошо не отзываюсь, вот и мне отплатили тем же».

Баччо своего расстройства не показывал; так он имел обыкновение поступать всегда, делая вид, что не обращает внимания на плохие отзывы об его вещах. Тем не менее вероятно, что он испытал немалое огорчение, ибо тот, кто за честный труд получает хулу, если даже хула эта незаслуженна и несправедлива, долго, надо полагать, в глубине сердца мучается и страдает.

Утешен он был в своем расстройстве поместьем, которое сверх денежного вознаграждения он получил по распоряжению папы Климента. Этот дар вдвойне был дорог, выгоден и полезен, так как поместье это было расположено рядом с его имением в Пинциримонте и так как ранее оно принадлежало Риньядори, объявленному в то время мятежником, и его смертельному врагу, с которым он вел беспрерывную тяжбу из-за границ этого поместья.

В это время герцог Алессандро получил письмо от дожа Дориа, в котором тот писал, что, поскольку гигант был теперь закончен, он просит потребовать от Баччо, чтобы тот закончил и его статую, а если тот своего долга не выполнит, он ему это припомнит. Перепуганный Баччо не решился ехать в Каррару, однако кардинал Чибо и герцог Алессандро уговорили его туда отправиться, и он с несколькими помощниками принялся за статую. Дож изо дня в день следил за тем, что делал Баччо, и когда ему донесли, что тех достоинств, каких ему насулили, в статуе не было, он велел передать Баччо, что если тот не будет служить ему как следует, он за это ему отплатит. Услышав это, Баччо наговорил о доже всяких гадостей, тот же, когда об этом прослышал, решил так или иначе прибрать его к рукам и пригрозил ему галерой. Подозрения Баччо вызвали и соглядатаи, за ним следившие, и потому, будучи человеком предусмотрительным и решительным, он бросил работу как есть и воротился во Флоренцию.

В это же время примерно некая женщина, которую он держал у себя в доме, родила ему сына, и его назвали Клементе в память умершего в те же дни папы Климента, ибо первосвященник сей любил Баччо и постоянно ему покровительствовал. После его кончины Баччо узнал, что исполнителями завещания папы были кардиналы Ипполито Медичи, Инноченцио Чибо, Джованни Сальвиати и Никколо Ридольфи, а также мессер Бальдассаре Турини из Пеши и что они собирались воздвигнуть в Минерве две мраморные гробницы Льва и Климента, модели которых были им раньше сделаны. А теперь эти гробницы были обещаны феррарскому скульптору Альфонсо Ломбарди благодаря посредству кардинала Медичи, на службе у которого тот находился. Изменив по совету Микеланджело замысел, он сделал уже модели, но на заказ договор не заключил, а, поверив лишь на слово, ждал со дня на день отправления в Каррару за мрамором.

Так проходило время, а между тем кардинал Ипполито, отправившийся к Карлу V, умер в пути от яда. Услышав об этом, Баччо, не теряя времени, направился в Рим, где прежде всего обратился к мадонне Лукреции Сальвиати деи Медичи, сестре папы Льва, пытаясь убедить ее в том, что праху обоих великих первосвященников никто большей чести оказать не сможет, чем он своими талантами; к сему же он присовокупил, что Альфонсо был скульптором, не владевшим рисунком, не имевшим опыта и не разбиравшимся в мраморах, и что поручение, столь почетное, без чужой помощи выполнить он не может. Предприняв многие другие шаги и пользуясь различными средствами и путями, он добился того, что переубедил названных синьоров, которые в конце концов поручили кардиналу Сальвиати договориться с Баччо.

В это время император Карл V прибыл в Неаполь, в Риме же Филиппо Строцци, Антонфранческо дельи Альбицци и другие ссыльные вели переговоры с кардиналом Сальвиати о поездке к его величеству, направленной против герцога Алессандро. Они беседовали с кардиналом часами в тех самых покоях и залах, где целые дни проводил и Баччо, дожидаясь, когда с ним заключат договор на гробницы, заняться которым кардиналу мешали приготовления к поездке ссыльных. Те же, видя, что Баччо днюет там и ночует, взяли его под подозрение, так как им пришло в голову, что он, находясь там, следит за тем, чем они занимаются, дабы донести об этом герцогу. И некоторые более из них молодые договорились как-нибудь вечером его выследить и с ним разделаться. Однако судьба пришла к нему вовремя на помощь: закончить переговоры с Баччо взялись двое других кардиналов и мессер Бальдассаре из Пеши. Они, зная, что в архитектуре Баччо смыслил мало, заказали Антонио да Сангалло проект, который им понравился, и возложили ведение всех архитектурных работ из мрамора на скульптора Лоренцетто, а выполнение мраморных статуй и историй – на Баччо. Договорившись таким образом, они заключили наконец договор с Баччо, который перестал вертеться вокруг кардинала Сальвиати, убравшись вовремя, и ссыльные, поскольку необходимость в этом миновала, больше о нем не вспоминали. После всего этого Баччо сделал две деревянные модели с историями и статуями из воска; основания у обеих были гладкие, без выступов, и на каждом стояли по четыре ионические колонны с каннелюрами, образующие три проема, причем в каждом среднем, большем, на пьедестале восседал в облачении первосвященника благословляющий папа, а в боковых узких стояло в нишах по круглой фигуре, высотой в четыре локтя каждая, а в глубине несколько святых окружали папу. Вся композиция имела форму триумфальной арки, и над колоннами, несущими карниз, находилась рама, в три локтя высотой и в четыре с половиной локтя шириной, с полурельефной мраморной историей, расположенной над статуей папы Льва и изображающей свидание с королем Франциском в Болонье; а над расположенными по обе стороны нишами со святыми Петром и Павлом находились истории меньших размеров со св. Петром, воскрешающим мертвого, и св. Павлом, проповедующим народу. Соответственной была и история с папой Климентом, коронующим императора Карла в Болонье, между двумя меньшими историями со св. Иоанном Крестителем, проповедующим народам, и св. Иоанном Евангелистом, воскрешающим Друзиану, а под ними в нишах – те же святые высотой в четыре локтя, а в середине между ними – статуя папы Климента, подобная статуе Льва.

В сооружениях этих Баччо проявил не то слишком мало благоговения, не то слишком много угодничества или же и то и другое вместе: у него святые, наиболее угодные Богу и первые после Христа основатели нашей веры, уступают нашим папам, так как он отвел им места, их недостойные, более низкие, чем места, занимаемые Львом и Климентом, и нет сомнения, что таким своим замыслом не мог он угодить ни святым, ни Богу, да и не мог он понравиться папам и всем прочим, ибо кажется мне, что вера, и именно наша вера, будучи истинной, должна ставиться людьми во всех отношениях превыше всех прочих вещей; с другой же стороны, я полагаю, что при воздаянии хвалы и почестей любому лицу надлежит себя умерять и сдерживать, оставаясь в определенных границах настолько, чтобы хвала и почести не становились чем-то другим, а именно недомыслием и лестью, что, во-первых, позорит хвалителя, а во-вторых, и хвалимому, если только чувство у него сохранилось, не только не нравится, но совсем напротив. Баччо же, поступив так, как я рассказал об этом, показал всем, что при большой любви и хорошем отношении к папам он мало смыслил в том, как их следует возвеличивать и почитать, воздвигая им гробницы. Вышеописанные модели Баччо доставил к Сант'Агата на Монтекавалло, в сад кардинала Ридольфи, куда его преподобие пригласил на ужин Чибо, Сальвиати и мессера Бальдассаре из Пеши, собравшихся для того, чтобы покончить дела с гробницами.

И вот, когда они сели уже за стол, пришел скульптор Солозмео, человек смелый и приятный, который не прочь был позлословить, Баччо же недолюбливал. Когда синьорам доложили о приходе Солозмео, который просил разрешения войти, Ридольфи приказал впустить его и продолжал, обращаясь к Баччо: «Я хочу, чтобы мы послушали, что скажет Солозмео, о заказанных гробницах: отодвинь, Баччо, вон тот занавес и встань за ним». Баччо тотчас повиновался, и когда появился Солозмео и ему поднесли выпить, зашел разговор о заказанных Баччо гробницах. Солозмео, упрекнув кардиналов за неудачно сделанный заказ, начал говорить о Баччо всякие гадости, приписывая ему и невежество в искусстве, и скупость, чего Баччо, спрятавшийся за занавеской, выдержать не мог, и, не дав ему договорить, выскочил в гневе с искаженным лицом и закричал Солозмео: «Что я тебе сделал, почему ты говоришь обо мне так неуважительно?» При появлении Баччо Солозмео прикусил язык, а затем, обратившись к Ридольфи, вскричал: «Что это за шутки, монсиньор? Больше никаких дел иметь я с папами не буду!» И удалился с Богом восвояси. Однако, когда кардиналы насмеялись вдосталь и над тем и над другим, Сальвиати сказал Баччо: «Ты слышал отзыв мастеров искусства? Докажи своей работой, что он говорит неправду».

Когда после этого Баччо приступил к работе над статуями и историями, дела у него уже не сходились с теми обещаниями и обязательствами, которые были даны папе, ибо и в фигуры, и в истории он вкладывал мало старания, оставлял их незаконченными и со многими недостатками, заботясь более о том, как бы вытянуть деньги, чем об обработке мрамора. Но так как упомянутые синьоры видели, что делает Баччо, и уже раскаивались в своем предприятии, и так как оставались еще два самых больших куска мрамора, предназначавшихся на статуи, еще не высеченные, сидящего Льва и Климента, они распорядились, чтобы он и их закончил, попросив его вести себя лучше.

Однако, поскольку Баччо забрал уже всю причитавшуюся ему денежную сумму, он завел разговоры с мессером Джованбаттистой да Риказоли, кортонским епископом, находившимся в Риме по делам герцога Козимо, о том, чтобы уехать из Рима во Флоренцию на службу к герцогу Козимо для работы над фонтаном его виллы Кастелло и над гробницей его отца синьора Джованни. Когда же от герцога был получен ответ, чтобы Баччо приезжал, он отправился во Флоренцию, бросив, не говоря ни слова, гробницы незаконченными, а статуи – на двух подмастерьев. Кардиналы, видя это, передали заказ на обе оставшиеся папские статуи двум скульпторам: одну Рафаэлю да Монтелупо, получившему статую папы Льва, другую же Джованни ди Баччо, которому была передана статуя Климента. После этого было отдано распоряжение приступить к работам над архитектурными частями, да и все, что было сделано раньше, было переделано, ибо и статуи и истории во многих местах были не отчищены и не полированы и принесли Баччо больше хлопот, чем славы.

Приехав во Флоренцию и узнав, что герцог послал скульптора Триболо в Каррару за мрамором для фонтанов в Кастелло и гробницы синьора Джованни, Баччо обошел герцога настолько, что выманил из рук Триболо гробницу синьора Джованни, уверив его превосходительство в том, что большая часть мрамора для этой работы уже находилась во Флоренции. Так, мало-помалу он втерся в доверие к герцогу настолько, что из-за этой близости и из-за спеси все его стали опасаться. Затем он убедил герцога поставить гробницу синьора Джованни в капелле Нерони церкви Сан Лоренцо, помещении тесном, душном и неприглядном, не сумев или не захотев предложить (как это надлежало) столь великому государю соорудить по этому случаю новую капеллу. Он добился также того, что герцог по его просьбе затребовал от Микеланджело большое количество находившегося у него во Флоренции мрамора, и герцог получил его от Микеланджело, а Баччо от герцога. Среди этого мрамора было несколько болванок, а также статуя, продвинутая Микеланджело довольно далеко. Баччо, забрав себе все, расколол и разбил на куски все, что только там было, думая, что он таким способом отомстит Микеланджело и доставит ему неприятность.

В помещении при Сан Лоренцо, где работал Микеланджело, находились еще две статуи в одном куске мрамора, а именно Геркулеса, сжимающего Антея, заказанные герцогом скульптору фра Джованнанджело, довольно далеко продвинутые. Баччо же, заявив герцогу, что монах испортил эту глыбу, расколол ее на мелкие куски. В конце концов он заложил все основание гробницы в виде отдельного куба со сторонами примерно в четыре локтя каждая, на цоколе, профилированном внизу как база и с венчающим карнизом, как обычно делают пьедесталы. Наверху же проходит в виде фриза обратный гусек высотой в три четверти, на котором высечены лошадиные черепа, соединенные между собой кусками ткани. Все же завершалось другим кубом меньших размеров со статуей в четыре с половиной локтя, сидящей в древних доспехах с кондотьерским жезлом в руке, которая должна была изображать непобедимого синьора Джованни деи Медичи. Статуя эта была начата в мраморе и продвинута довольно далеко, но так и осталась незаконченной и не поставленной на уже готовый пьедестал. Правда, спереди он выполнил целиком полурельефную мраморную историю с фигурами около двух локтей высотой, где изображен сидящий синьор Джованни, к которому подводят многочисленных пленных, солдат и женщин с распущенными косами и обнаженных, но все это было лишено выдумки и всякой выразительности. Однако, между прочим, в углу истории есть фигура с поросенком на плечах, в которой, как говорят, Баччо изобразил мессера Бальдассаре из Пеши, дабы осрамить его: Баччо считал его своим врагом, так как мессер Бальдассаре передал тогда заказ на статуи Льва и Климента (о чем говорилось выше) другим скульпторам и, мало того, добился в Риме того, чтобы в ущерб Баччо с него взыскали принудительным путем деньги, которые он перебрал за статуи и фигуры.

А между тем Баччо только одним и занимался: доказывая герцогу, что в статуях и постройках жива слава древних, он убеждал его превосходительство, что и ему надлежит на будущие времена запечатлеть вечную память о себе самом и о своих деяниях. А так как гробница синьора Джованни близилась к завершению, он ходил и думал, как бы заставить герцога начать какое-нибудь большое предприятие, которое и стоило бы дорого, и тянулось очень долго.

Герцог Козимо уехал из палаццо Медичи, где он жил раньше, и переселился со всем двором во дворец на площади, который ранее был занят Синьорией и который он перестраивал и украшал все время. Он сказал как-то Баччо, что ему очень бы хотелось отделать залу для публичных приемов как иностранных послов, так и его сограждан и подданных. И Баччо вместе с Джулиано ди Баччо д'Аньоло решили предложить герцогу отделать для приемов камнем из Фоссато и мраморами на 38 локтей в ширину и 18 в высоту большую залу дворца в северном его торце. Приемы должны были происходить на помосте шириной в 14 локтей, отделенном от залы балюстрадой, с проходом посредине, к которому поднимаются семь ступеней. А в самом торце залы должны были находиться три большие арки, две из которых служили окнами, пересекаемыми четырьмя колоннами каждое, двумя из камня из Фоссато и двумя мраморными с перекинутой через них аркой и с обходящим кругом фризом и консолями. Окна эти должны были украшать наружную стену дворца и подобным же образом и стену залы изнутри. Средняя же арка должна была быть не окном, а нишей, соответствующей двум другим подобным же нишам в торцах Приемной залы, одной на востоке, а другой на западе, украшенным четырьмя круглыми коринфскими колоннами в 10 локтей высоты, имеющими в торце выступы. Средняя же стена должна была быть расчленена четырьмя пилястрами, несущими между арками архитрав, фриз и карниз, проходящий кругом по пилястрам и колоннам. Между пилястрами, отстоящими друг от друга примерно на три локтя, должны были находиться ниши высотой в четыре с половиной локтя, предназначенные для статуй и соответствующие большой средней, той, что в торце, и обеим боковым; в каждой из этих ниш должно было стоять по три статуи. Помимо украшений внутренней стены Баччо с Джулиано задумали для наружной другое, еще большее и ужасно дорогое украшение, которое должно было косую залу, не прямоугольную внутри, сделать прямоугольной снаружи. Для этого нужно было стены Палаццо Веккио обстроить кругом выступом в шесть локтей с ордером колонн высотой в четырнадцать локтей, несущим другие колонны с арками между ними, а внизу, там, где решетка и гиганты, кругом должна была обходить лоджия, а наверху такие же арки должны были находиться между пилястрами, кругом же по всем фасадам Палаццо Веккио должны проходить окна. А над пилястрами наподобие театра должен был проходить еще один ордер арок с пилястрами так, чтобы балюстрада дворца служила венчающим карнизом всего здания.

Так как Баччо и Джулиано знали, что работа эта потребует огромнейших расходов, они уговорились не открывать герцогу из своего замысла ничего, кроме отделки камнем из Фоссато на протяжении двадцати четырех локтей стены Приемной залы, выходящей на площадь, ибо такова ширина залы. Рисунки и план этой работы выполнил Джулиано, а затем Баччо, показав их герцогу, с ним поговорил, объяснив ему, что в больших боковых нишах он хочет поместить на пьедесталах сидящие мраморные статуи в четыре локтя, а именно: Льва X, вносящего мир в Италию, и Климента VII, коронующего Карла V, а еще две статуи в малых нишах, тех, что рядом с папами в больших, будут олицетворять их добродетели, ими проявлявшиеся и проводившиеся ими в жизнь. А на средней стене в нишах в четыре локтя, в тех, что между пилястрами, он хотел поставить статуи синьора Джованни, герцога Алессандро и герцога Козимо со многими украшениями в виде разнообразной причудливой резьбы и с полом, выложенным разноцветными пестрыми мраморами. Эта отделка весьма понравилась герцогу, который по этому случаю задумал (что позднее и осуществил) отделать всю эту залу целиком, включая потолок, дабы обратить ее в самое красивое помещение всей Италии. И желание его превосходительства осуществить это дело было столь неудержимо, что он начал выдавать на него еженедельно сумму денег, какую Баччо пожелал и потребовал. И вот начали доставлять и обрабатывать камень из Фоссато, который шел на базы, колонны и карнизы, и по желанию Баччо все это делалось и выполнялось каменных дел мастерами попечительства Санта Мариа дель Фьоре.

Спору нет, что мастера эти работали прилежно, и если бы Баччо и Джулиано их еще поощряли, то вся каменная отделка была бы выполнена и закончена быстро. Но Баччо только и занимался тем, что отдавал в работу статуи, редко какую из них заканчивая, да тем, что получал содержание, ежемесячно выдававшееся ему герцогом, который оплачивал и помощников, и все малейшие расходы, а за каждую законченную мраморную статую платил по пятисот скудо. И потому не было видно конца этой работе.

Но при всем этом Баччо и Джулиано, выполняя столь важную работу, хотя бы выпрямили торец залы, как это можно было сделать, а не выложили из восьми локтей, которых из-за кривизны не хватало, как раз только половину, отчего кое-где и получились плохие пропорции: так, например, средняя ниша и обе большие боковые похожи на карликов, а членения карнизов слишком тощи для такого большого тела. И если бы, как это можно было сделать, эти членения были выше по отношению к колоннам, вся работа приобрела бы большую величественность, лучшую манеру и другую композицию. А если бы, наконец, венчающий карниз доходил у них наверху до старого потолка, они показали бы этим большее мастерство и больше рассудительности, и не было бы столько трудов потрачено зазря и столь неразумно, как это было потом обнаружено теми, кому пришлось, как будет рассказано дальше, это дело исправлять и его заканчивать. Ибо, несмотря на все старание и все труды, туда вложенные, там осталось много ошибок и неправильностей как во входной двери, так и в стенных нишах, одна другой не соответствующих, почему пришлось позднее многое там менять. Но уже нельзя было, не разорив все сделанное, добиться того, чтобы зала не казалась кривой, что было видно и по потолку, и по полу. Правда, что и в таком виде, в каком они ее выложили и в каком она находится и теперь, в нее вложено много и трудов и уменья, заслуживающих похвалы немалой, ибо многие камни, несмотря на кривизну зала, однако, так хорошо выложены, пригнаны и отделаны, что лучшего и не увидишь. Но все получилось бы еще лучше, если бы Баччо, никогда не считавшийся с архитектурой, воспользовался услугами кого-либо более толкового, чем Джулиано, который, хотя и был хорошим деревообделочником и в архитектуре смыслил, для такой работы оказался непригодным, что и показал наглядно. Так и тянулась работа эта много лет, и выложили и отделали там немногим больше половины. А Баччо закончил и поставил в малые ниши статуи синьора Джованни и герцога Алессандро, обе у передней стенки, а в большой нише на кирпичном пьедестале – статую папы Климента. Он закончил также и статую герцога Козимо, где особенно трудился над головой, несмотря на что, однако, и герцог, и придворные говорили, что она совсем не похожа. Баччо и раньше уже высек еще одну из мрамора, ту, что и ныне находится в том же дворце, в верхних его покоях, и та голова была самой лучшей из всех им когда-либо сделанных и годилась бы отлично, но он защищал и прикрывал недостатки и неудачу теперешней головы, ссылаясь на удачность прежней. Но, слыша, как все продолжают порицать эту голову, он в один прекрасный день разбил ее в ярости на части, с намерением высечь другую и поставить ее на место старой, но так ничего больше и не сделал.

Было у Баччо обыкновение приставлять к статуям, им выполняемым, куски мрамора, и большие и малые, и делал он это без зазрения совести и даже смеясь над этим. Это он сделал с Орфеем, приставив кусок к одной из голов Цербера, а святому Петру, тому, что в Санта Мариа дель Фьоре, он приставил кусок одежды, да и гиганту, что на площади, а именно Каку, он явно приделал и добавил два куска, один на плече, а другой на ноге, и то же самое он делал во многих других своих работах, применяя такие способы, которые обычно для скульпторов весьма предосудительны. Покончив с названными статуями, он взялся за статую папы Льва по тому же заказу и довольно далеко с нею продвинулся. Но так как Баччо видел, что работа эта растянулась надолго, что первоначальный его замысел новых наружных фасадов дворца осуществить когда-либо невозможно и что, несмотря на то, что было истрачено много денег и прошло много времени, работа была едва ли доведена и до половины и в общем мало кому нравилась, он стал придумывать новую затею, пытаясь отвлечь герцога от мыслей о дворце, тем более что он заметил, что и его превосходительству работа эта надоела.

А дело было в том, что в попечительстве Санта Мариа дель Фьоре, которым он заведовал, он перессорился и с проведиторами, и со всеми каменных дел мастерами, а так как все статуи для Приемной залы выполнялись по его распоряжениям, как законченные и поставленные на место, так и начатые, так же как и большая часть каменных украшений, то для того, чтобы скрыть многочисленные бывшие там злоупотребления и мало-помалу и совсем эту работу бросить, Баччо начал внушать герцогу, что попечительство Санта Мариа дель Фьоре бросало деньги на ветер, ничего путного не делая. Такими речами он пытался убедить его превосходительство обратить деньги, расходуемые без пользы попечительством, на сооружение восьмигранного хора церкви и отделку алтаря, ступеней, мест герцога и должностных лиц, сидений в хоре для каноников, капелланов и клира, как и подобало для хора столь почитаемой церкви, простую модель которого из дерева и холста, служившую пока вместо хора, сделал Филиппо ди сер Брунеллеско, с тем чтобы со временем это было выполнено по той же форме, но более нарядно из мрамора.

Помимо того, о чем было сказано, Баччо соображал, что тут ему представится случай сделать для этого хора много статуй и мраморных и бронзовых историй как для главного алтаря, так и кругом для хора, а также и для двух мраморных кафедр, которые должны были стоять в хоре; а также и в наружные части всех восьми стенок, которые будут облицованы мрамором, можно было бы внизу вставить много бронзовых историй. А выше он задумал ряд колонн и пилястров, несущих обходящий кругом карниз, а также четыре арки, расположенные соответственно средокрестию церкви: одна из них образовывала бы главный вход и ей отвечала бы арка главного алтаря, расположенная над самым алтарем, остальные же две были бы по бокам, по правой руке и по левой, и вот под этими боковыми и должны были бы стоять кафедры. А над карнизом наверху по всем восьми стенкам должна была проходить балюстрада, а над балясинами гирлянда канделябров, дабы весь хор был во благовремении как бы увенчан светом, как это бывало и раньше при деревянной модели Брунеллеско. Все это Баччо показал герцогу, присовокупив, что на средства попечительства Санта Мариа дель Фьоре и попечителей и те, которые его превосходительство по своей щедрости приложит, можно было бы в короткое время храм сей украсить, сообщив ему, а следовательно, и всему городу, много величия и великолепия, поскольку это главный храм города; его же превосходительство подобного рода строительством оставил бы по себе вечную и славную память, а помимо всего этого (как говорил он), герцог дал бы и ему возможность потрудиться и создать много хороших и красивых произведений, в которых он мог бы проявить свою доблесть и заслужить известность и славу в потомстве, что должно быть приятно и его превосходительству, ибо он почитает себя его слугой и питомцем дома Медичи. Такими замыслами и словами Баччо убедил герцога настолько, что тот приказал ему сделать модель всего хора, выразив согласие на производство этого строительства.

От герцога Баччо пошел к городскому архитектору Джулиано ди Баччо д'Аньоло, и, все обсудив, они отправились на место и, внимательно рассмотрев каждую мелочь, решили не отступать от форм модели Филиппо, но следовать ей, украсив ее лишь другими колоннами и раскреповками и как можно больше ее обогатив, но сохраняя ее первоначальный замысел и ее форму. Но ведь не излишние и не слишком украшенные части делают постройку красивой и богатой, но лишь хорошие, которые, даже если их мало, но если они к тому же находятся на своих местах и сочетаются в надлежащих пропорциях, нравятся и вызывают восхищение, а если они выполнены художником с толком, то и получают всеобщее одобрение. Но обо всем этом, по-видимому, Джулиано и Баччо не думали и ничего этого не приняли во внимание, ибо работа, за которую они взялись, была большой и трудной, но оказалась, как вышло на деле, мало изящной. В замысел Джулиано (как это можно видеть) входило поставить по углам всех восьми сторон пилястры, сломанные на углах, и все эти пилястры ионического ордера, так как они согласно всему плану вместе со всем остальным уменьшались к середине хора и были неодинаковых размеров, то они по необходимости и оказались широкими в наружных частях и узкими во внутренних, что и нарушает соразмерность; а так как пилястр ломался на углах восьми внутренних сторон, то зрительные линии, исходившие из центра, уменьшали его настолько, что из-за боковых колонн, между которыми они стояли, он казался тоненьким, и эти линии придавали и ему, и всему остальному вид весьма невзрачный как снаружи, так и изнутри, несмотря на то, что меры были соблюдены.

Джулиано же сделал и всю модель алтаря, удаленную от облицовки хора на полтора локтя, после чего Баччо положил на алтарь вылепленного из воска лежащего усопшего Христа и двух ангелов, из которых один поддерживал его правой рукой, подставив под голову колено, в другой же руке держал таинство Страстей Господних, причем статуя Христа занимала почти весь алтарь, так что совершать там богослужение было бы затруднительно, а размерами статуя должна была быть, по его замыслу, около четырех с половиной локтей. Он сделал также выступ в виде пьедестала за алтарем, к середине которого он примыкал, а на нем нечто вроде седалища, на которое он посадил затем благословляющего Бога Отца размерами в шесть локтей, а рядом с ним по концам пределлы алтаря стояли на коленях два ангела в четыре локтя каждый, как раз на уровне ног Бога Отца. Высота же пределлы была более локтя, и на ней было много историй с изображениями Страстей Господних, и все они должны были быть бронзовыми. По углам же пределлы названные выше коленопреклоненные ангелы держали в руке по. светильнику, и этим светильникам в руках сопутствовали восемь больших светильников высотой в три с половиной локтя; они были поставлены для украшения алтаря между ангелами, а в самой середине был Бог Отец, за которым оставалось пространство в пол-локтя, откуда можно было подниматься, чтобы зажигать огни.

Под аркой, соответствовавшей главному входу в хор, на обходившем кругом пьедестале с наружной его стороны, в середине под названной аркой он поставил древо грехопадения, ствол которого обвивает древний змий с человеческой головой в кроне дерева, а по обе его стороны стоят две обнаженные человеческие фигуры, одна Адама и другая Евы. На внешней стороне хора, куда фигуры эти повернули лица, по всей длине пьедестала было оставлено пустое место около трех локтей длиной для мраморной или бронзовой истории с их сотворением, с тем чтобы и по всем остальным граням пьедестала разместить по двадцати одной истории из Ветхого Завета, а чтобы этот пьедестал обогатить еще больше, для оснований колонн и пиляcтpoв были сделаны одетые и нагие фигуры пророков, которые предполагалось затем высечь из мрамора. Конечно, работа эта была исключительной, да и случай был исключительный, чтобы показать весь талант и все искусство совершенного мастера, память о котором никакое время изгладить не смогло бы.

Модель эта была показана герцогу вместе с рисунками, дважды выполненными Баччо; и то и другое и качеством и количеством, а также и красотой, ибо Баччо лепил из воска смело, рисовал же отлично, угодило его превосходительству, распорядившемуся приступить тотчас же к строительным работам, куда должны быть обращены все расходы попечительства; им же было дано распоряжение о доставке из Каррары большого количества мрамора.

Баччо же и сам принялся за статуи, и первой был Адам с поднятой рукой, около четырех локтей в высоту. Фигуру эту Баччо закончил, но так как она у него вышла узкой в бедрах и с некоторыми изъянами в других частях, он переделал ее в Вакха, впоследствии подаренного им герцогу, у которого он стоял много лет в дворцовых покоях, а недавно был поставлен в нишу в нижних помещениях, где государь проживает летом. Равным образом приступил он к сидящей Еве, тех же размеров, и довел ее до половины, но не закончил из-за Адама, которому она должна была соответствовать, а так как он начал второго Адама другой формы и в другом положении, ему пришлось менять и Еву; ту же первую, сидящую, он превратил в Цереру и подарил ее светлейшей герцогине Элеоноре вместе с Аполлоном, другой обнаженной статуей, им законченной, и ее превосходительство повелела поместить ее перед гротом в садах Питти, выстроенным по рисунку Джорджо Вазари. Обе эти фигуры, Адама и Евы, Баччо выполнил весьма вольно, а так как они понравились ему самому, он думал, что они понравятся и всем вообще, и художникам в частности, и отделывал, и отчищал он их со всем своим удовольствием и старанием. Когда же затем эти Адам и Ева были подставлены на предназначенное им место и открыты, участь их была той же, что и других его произведений: и сонетами, и латинскими стихами заклеймили их слишком жестоко. Так, например, смысл одного из стихотворений был таков: подобно тому, как Адам и Ева опозорили рай своим ослушанием и заслужили изгнания оттуда, так и эти фигуры, опозорившие землю, заслуживают изгнания из церкви. А между тем статуи эти соразмерны и многие их части красивы, и если не хватает им изящества, какого не мог он придать своим произведениям, искусство и рисунок, в них вложенные, заслуживают большого одобрения.

Некие господа задали как-то вопрос одной благородной даме, остановившейся, чтобы разглядеть эти статуи, как ей кажутся эти голые тела. На что она ответила: «О мужчинах судить не смею». Когда же ее попросили высказать мнение о женщине, она сказала, что, по ее разумению, Ева эта обладает двумя весьма положительными качествами: она белая и не рыхлая. Находчиво сделав вид, что хвалит, она скрытым образом осудила и уколола мастера и его мастерство, найдя у статуи такие достоинства женского тела, которые по необходимости приходится приписать мрамору как материалу; ему-то они присущи, но никак не работе и не мастерству, почему похвалы подобного рода мастера и не хвалят. Итак, достойная женщина этим и показала, что, по ее мнению, ничего, кроме мрамора, в статуе этой похвал не заслуживает.

После этого Баччо приступил к статуе усопшего Христа, а так как и она не выходила у него так, как он ее задумал, то, продвинув ее довольно далеко, он ее бросил и, взявшись за другой мрамор, начал другую статую в положении, отличном от первой, и с ангелом, который поддерживает голову Христа коленом, а плечо рукой. И он не успокоился, пока полностью не закончил, но когда было отдано распоряжение поставить их на алтарь, они оказались такими большими, что заняли слишком большую площадь, не оставив пространства священнику для совершения богослужения. И хотя статуя эта была выполнена толково и принадлежала к лучшим работам Баччо, тем не менее народ никак не мог успокоиться, чтобы ее не порочить, и даже откалывали от нее куски, чем занимались и священнослужители не меньше, чем все другие. Баччо же, убедившись в том, что славе художников, выставляющих незавершенные работы, вредит мнение тех, кто либо этим делом не занимается, либо ничего в нем не понимает, либо и моделей не видели, решил выполнить для завершения алтаря и в дополнение к статуе Христа статую Бога Отца, для которой из Каррары был выписан прекрасный мрамор. Он продвинулся с ней уже довольно далеко, задумав ее полуобнаженной наподобие Зевса, но герцогу она не понравилась, да и сам Баччо нашел в ней некоторые изъяны, и потому он ее бросил как есть, и так она и стоит в попечительстве до сих пор.

Однако гласом народа он пренебрегал и больше думал о том, как бы разбогатеть и приобрести недвижимость. На Фьезоланском холме купил он очень красивое поместье по названию Спинелло, а в долине выше Сан Сальви, на берегу реки Аффрико, еще одно с очень красивым домом, носящее название Кантоне, а на Виа Джинори большой дом был приобретен им на деньги и по милости герцога. Упрочив таким образом свое положение, Баччо мало думал о работах, и так как гробница синьора Джованни осталась незавершенной, Приемная зала была только начата, с хором и алтарем было покончено, он уже не обращал внимания ни на слова, ни на хулу, которая по этому поводу высказывалась. Тем не менее после того как алтарь был сооружен и был установлен мраморный пьедестал статуи Бога Отца, он, сделав ее модель, приступил к ней и, наняв каменотесов, принялся за работу.

В эти дни приехал из Франции Бенвенуто Челлини, который был на службе у короля Франциска как ювелир, каковым он в свое время был самым знаменитым; а кроме того, вылил он для короля кое-что и из бронзы. Он был представлен герцогу Козимо, который также осыпал его многими милостями и ласками и, так как хотел еще больше украсить свой город, заказал ему бронзовую статую локтей в пять высотой, нагого Персея, попирающего нагую женщину, изображающую Мегеру, которой он отсек голову; место для нее было предназначено под одной из арок Лоджии, что на площади. Работая над Персеем, Бенвенуто делал для герцога и другие вещи. Но как гончар гончару всегда и завидует, и докучает, а скульптор скульптору, так и для Баччо невыносимы были разнообразные милости, сыпавшиеся на Бенвенуто. К тому же ему казалось странным, как это Бенвенуто сразу сделался скульптором из ювелира, ибо не мог он сообразить того, что тот, кто научился делать и мелкие фигуры, может после этого делать и колоссов и гигантов.

Сдерживать себя Баччо не мог, но выложил все в открытую, да и тот нашелся что ответить, когда Баччо в присутствии герцога наговорил Бенвенуто много едких слов, как он это умел; Бенвенуто же, заносчивый не менее его, уступить ему не захотел. И так часто, рассуждая о произведениях искусства и своих собственных и указывая на их недостатки, они в присутствии герцога поносили друг друга самыми оскорбительными словами; а тому это нравилось, так как он считал, что в этих едких высказываниях они проявляют и подлинный талант свой, и остроумие, а потому он разрешал и давал им полную волю говорить друг другу откровенно все, что только пожелают, у него на глазах, не считаясь с тем, что они говорили в его отсутствие. Из-за этих споров, или же, говоря точнее, ссор, Баччо снова хотел приняться за Бога Отца, но так и не дождался от герцога милостей, к каким привык раньше, и утешился низкопоклонством и услужливостью к герцогине.

Однажды, когда они собачились, как обычно, всячески понося друг друга, Бенвенуто, глядя угрожающе на Баччо, заявил: «Позаботься, Баччо, о том свете, а с этого я тебя уже сживу». На это Баччо ответил: «Только предупреди меня за день, мне нужно будет исповедаться и составить завещание, чтобы не умереть подобно такому, как ты, скоту». После этого герцог, которого они забавляли своими выходками уже много месяцев, заставил их замолчать, опасаясь, что это может кончиться плохо. И он заказал и тому и другому свой большой поясной портрет, отлитый из бронзы, дабы решить, кто делает лучше. В таких вот тревогах и соперничестве и закончил Баччо своего Бога Отца и распорядился поставить его в церкви на пьедестал рядом с алтарем. Фигура эта в облачении имела высоту в шесть локтей и была полностью закончена, однако, чтобы фигура эта была надлежащим образом установлена, он вызвал из Рима скульптора Винченцио де'Росси, своего ученика, и, решив доделать на алтаре из глины все то, чего не хватало в мраморе, он с помощью Винченцио закончил на углах обоих ангелов со светильниками и большую часть историй на пределле и цоколе. Затем, разместив все на алтаре так, чтобы было видно, какой будет в конце концов его работа, он стал добиваться, чтобы герцог на нее взглянул еще до ее открытия. Однако герцог прийти туда не пожелал: как ни уговаривала герцогиня, покровительствовавшая Баччо в этом деле, склонить герцога она не смогла, и он не пришел, разгневанный на то, что из многочисленных работ Баччо не закончил ни одной, тогда как он и обогатил его и, несмотря на недоброжелательство горожан, оказал ему много милостей и сильно возвеличил. И в то же время его превосходительство был озабочен и тем, какую помощь оказать Клементе, незаконному сыну Баччо, юноше достойному, сделавшему уже большие успехи в рисунке, ибо ему со временем предстояло завершить отцовские работы.

В это самое время, а шел тогда 1554 год, приехал из Рима, где был на службе у Юлия HI, Джорджо Вазари, дабы послужить его превосходительству во многих задуманных предприятиях, и главным образом в перестройке зданий и отделке дворца на площади, а также в сооружении Большой залы, как это впоследствии и было осуществлено. А в следующем году Джорджо Вазари вызвал из Рима по договоренности с герцогом скульптора Бартоломео Амманати для отделки другой стены, противоположной той, которая была начата Баччо, в зале, где происходили приемы, и сооружения фонтана в середине этой стены, и тогда же приступили и к части статуй, для того потребных.

Когда Баччо уразумел, что герцог, удовлетворяясь услугами других, больше в нем не нуждается, он и расстроился страшно, и огорчился, и начал вести себя так странно и неприятно, что ни на улице, ни дома с ним и говорить стало невозможно. Да и с сыном своим, Клементе, вел он себя весьма странно и во всем его ущемлял. И потому Клементе, вылепив из глины голову больших размеров его превосходительства, с тем чтобы высечь ее затем из мрамора для статуи в Приемной зале, попросил из-за отцовских странностей разрешения герцога отправиться ему в Рим. Герцог сказал, что он его не задерживает. Баччо же, у которого Клементе также попросил разрешения, при его выезде не дал ему ничего, хотя во Флоренции молодой человек был ему большой подмогой во всяком деле, и он без него был как без рук; тем не менее после его отъезда он перестал о нем и думать. И юноша, приехавший в Рим не вовремя и из-за усердия, и из-за неустроенной жизни, в том же году и умер, оставив по себе во Флоренции почти что законченную мраморную голову герцога Козимо, отменно прекрасную, которую Баччо позднее поставил над главным входом в дом свой на Виа Джинори. А еще раньше Клементе сделал усопшего Христа, коего поддерживает Никодим, а Никодимом был Баччо, выполненный с натуры. Статуи эти, очень удачные, Баччо поставил в церкви сервитов, о чем мы расскажем на своем месте. Кончина Клементе была величайшей потерей и для Баччо, и для искусства, и Баччо это особенно почувствовал после его смерти.

Баччо открыл алтарь Санта Мариа дель Фьоре, и хотя статуя Бога Отца вызвала порицания, алтарь со всем описанным выше остался как он есть, и ничего больше там сделано не было; но над хором решили продолжать работу.

Много лет тому назад в Карраре была добыта глыба мрамора в десять с половиной локтей высотой и в пять локтей шириной. Узнав об этом, Баччо поскакал в Каррару и, выдав владельцу глыбы в задаток 50 скудо, заключил с ним соглашение и воротился во Флоренцию, где начал вертеться вокруг герцога и добился-таки при посредстве герцогини того, что получил заказ высечь из этой глыбы гиганта, которому было отведено место на углу площади, там, где находился лев. На этом месте он должен был соорудить большой бьющий водой фонтан, в середине которого должен был находиться Нептун на своей колеснице, влекомой морскими конями, и фигуру эту из этой же глыбы и надлежало высечь. Баччо сделал несколько моделей фигуры и показывал их его превосходительству, но дело не двигалось дальше до самого 1559 года, когда из Каррары приехал владелец мрамора и потребовал выплаты остальной суммы, или же он возвратит 50 скудо, а глыбу расколет на части, которые обратит в деньги, ибо требований на мрамор было много. Герцог дал распоряжение Джорджо Вазари заплатить за мрамор. Когда же узнали в цехе, что герцог мрамор Баччо еще не выдал, Бенвенуто, а равным образом и Амманати, заявили претензию, ходатайствуя перед герцогом, чтобы и тому, и другому было разрешено, соревнуясь с Баччо, сделать модель и чтобы его превосходительство соблаговолил выдать мрамор тому, чья модель окажется лучшей. Делать модели герцог не запретил никому и не отнимал надежды стать исполнителем у того, кто покажет себя наилучшим. К тому же герцог знал, что в отношении способностей, вкуса и рисунка Баччо превосходил всех скульпторов, находившихся у него на службе, стоило ему лишь постараться; и соревнование это было ему по душе, дабы заставить Баччо работать лучше и сделать все, что он только может. А Баччо, увидев, что придется ему соревноваться, начал стараться изо всех сил, больше всего боясь герцогской немилости, и снова принялся за модели.

Состоя же при герцогине постоянно, он добился того, что был отправлен в Каррару для распоряжений о перевозке мрамора во Флоренцию. По прибытии в Каррару он, в соответствии со своими намерениями, обкорнал мрамор так, что совсем его изуродовал, чем отнял возможность и у себя и у других создать из него очень красивое и великолепное произведение. Когда же он возвратился во Флоренцию, между ним и Бенвенуто начались бесконечные распри, причем Бенвенуто повторял герцогу, что Баччо испортил мрамор, не успев до него и дотронуться. В конце концов герцогиня настояла все же на том, что мрамор был передан Баччо, а еще раньше было отдано распоряжение о доставке его из Каррары морским путем, и были изготовлены приспособления для судна, на котором он будет доставлен по Арно до Синьи. К тому же для Баччо в Лоджии, что на площади, было выстроено помещение для работы над мрамором. Между тем он уже приступил к картонам, по которым должно было быть написано несколько картин, предназначавшихся для украшения покоев палаццо Питти.

Картины эти были написаны одним юношей по имени Андреа дель Минга, обращавшимся с красками весьма искусно. На картинах были изображены Сотворение Адама и Евы, Изгнание их из рая ангелом, Ной и Моисей со скрижалями. Когда они были написаны, Баччо поднес их герцогине, милости которой он искал во всех своих бедствиях и невзгодах. И поистине, ежели бы не госпожа сия, при которой он состоял и которая была к нему благосклонной за его способности, Баччо пал бы совсем низко и вовсе лишился бы милостей герцога.

Услугами Баччо немало пользовалась герцогиня и в саду Питти, где она устроила грот из губчатого камня с сосульками, с фонтаном внутри, где по указаниям Баччо его ученик Джованни Фанчелли соорудил большой мраморный столб с несколькими козами в натуральную величину, извергающими воду, а также по модели, сделанной Баччо для рыбного садка, крестьянина, льющего воду из бочонка.

За подобные вещи герцогиня постоянно оказывала Баччо благосклонность и защищала его перед герцогом, который дал, наконец, Баччо разрешение приступить к большой модели Нептуна. Ввиду этого и послал он снова в Рим за Винченцио де'Росси, уже уехавшим из Флоренции, дабы тот помог ему в этой работе.

Во время этих приготовлений Баччо пришла охота закончить статую усопшего Христа на руках у Никодима, начатую его сыном Клементе, так как он прослышал, что Буонарроти в Риме заканчивал из большого куска мрамора также усопшего Христа, и еще четыре фигуры для своей гробницы в Санта Мариа Маджоре. Вступив с ним в соревнование, Баччо, работавший с помощниками, приложил к своей статуе всяческое старание и наконец закончил ее и начал искать по главным церквам Флоренции, где бы ее поставить, устроив там свою гробницу. Не найдя, однако, для гробницы места, которое бы его удовлетворяло, он остановился на принадлежавшей семейству Пацци капелле в церкви сервитов. Хозяева капеллы, к которым с просьбой обратилась герцогиня, уступили Баччо место, не отказавшись, однако, от прав владения и гербов их рода, там находившихся: они разрешили ему только лишь воздвигнуть мраморный алтарь и поставить на него статую с гробницей внизу. Он заключил также соглашение с монахами монастыря и о других вещах, касающихся очередных богослужений. А между тем он приступил к сооружению и алтаря, и мраморного пьедестала для статуй и, закончив их, задумал он перенести в гробницу эту, предназначавшуюся для него и его супруги, и останки своего отца Микеланджело, похороненные в той же церкви. Останки сии отца своего он намеревался собственноручно перенести в названную гробницу. И вот приключилось так, что Баччо при перенесении останков отца своего был либо слишком огорчен и расстроен, либо надорвался при перенесении останков своими руками и замене одних мраморов другими, либо было там одновременно и то и другое, только измучился он так, что почувствовал себя худо и ушел домой. И с каждым днем становилось ему все хуже, а неделю спустя, семидесяти двух лет от роду, он скончался, оставаясь до самого конца бодрым и крепким и мало болев при жизни. Он был погребен с большими почестями рядом с останками отца в вышеназванной гробнице, им самим сооруженной, на которой находится следующая эпитафия:

«D. О. М.

Baccius Bandinel divi lacobi eques

Sub hac Servatoris imagine

A se expressa cum lacoba Donia

Uxore quiescit An. S. M. D. LIX».

«Господу Всеблагому Величайшему.

Баччо Бандинелли.

Рыцарь ордена св. Иакова под изображением Спасителя,

им выполненным. с супругой своей Якопой Дони

здесь покоится. Год спасения нашего 1559-й».

После него остались дети мужского и женского пола, ставшие наследниками большого его имущества, земель, домов и денег, им завещанных. Всему же миру оставил он описанные нами скульптурные работы, а также многочисленные рисунки, находящиеся у детей, есть несколько исполненных пером и карандашом в нашей Книге, и, можно сказать с уверенностью, нарисовать лучше было бы невозможно.

А вокруг мраморного гиганта разгорелись распри еще пуще, ибо Бенвенуто, вертевшийся около герцога постоянно, хотел, чтобы герцог, на основании одной его маленькой модели, передал работу ему. С другой же стороны, Амманати, работавший только с мрамором и более опытный в этом деле, чем Бенвенуто, по многим причинам полагал, что работа эта должна была принадлежать ему.

Вышло так, что Джорджо понадобилось отправиться в Рим с сыном герцога. кардиналом, только что получившим кардинальскую шляпу, и Амманати передал ему небольшую восковую модель, по которой он собирался высекать фигуру из мрамора, и кусок дерева точно такой же толщины, длины и ширины и такой же кривой, как тот мрамор, дабы Джорджо показал это в Риме Микеланджело Буонарроти, а тот чтобы высказал свое мнение и побудил этим герцога передать мрамор ему. Все это Джорджо выполнил с охотой, и это и стало причиной того, что герцог распорядился застроить одну из арок Лоджии, что на площади. Амманати же приказал сделать модель величиной с будущего гиганта. Бенвенуто, прослышавший об этом, прискакал в ярости в Пизу, где пребывал герцог, и заявил ему, что не может вынести, чтобы доблесть его попиралась тем, кто его не стоил, и что он желает вступить в соревнование с Амманати и сделать большую модель на том же самом месте. Герцог соизволил уступить ему и разрешил застроить другую арку Лоджии и выдать Бенвенуто материалы, дабы и он, соревнуясь с Амманати, сделал большую модель согласно своему желанию.

В то время как оба эти мастера, приступившие к своим моделям, запирали один от другого свои мастерские, чтобы один не мог подсмотреть того, что делает другой, хотя мастерские эти и стояли впритык друг к другу, появился фламандский скульптор мастер Джован Болонья, молодой человек, доблестью и смелостью не уступавший ни тому, ни другому. Будучи приближенным синьора дон Франческо, государя Флоренции, он испросил у его превосходительства разрешение сделать гиганта, который служил бы моделью для мраморной статуи такой же величины, и государь дал на это согласие. Мастер Джован Болонья не собирался высекать гиганта из мрамора, а хотел только проявить свою доблесть и показать, кем он был. Получив разрешение государя, приступил и он в монастыре Санта Кроче к своей модели. Не захотел упустить возможности вступить со всеми тремя в соревнование и Винченцио Данти, перуджинский скульптор, по летам из всех самый младший, но не для того, чтобы получить мрамор, а чтобы проявить свой талант и смелость. И потому принялся и он за свою работу в доме мессера Алессандро, сына мессера Оттавиано деи Медичи, и выполнил модель такой же величины, как остальные, в которой было много хороших частей.

Когда модели были закончены, герцог осмотрел модель Амманати и модель Бенвенуто, и модель Амманати ему понравилась больше, чем модель Бенвенуто, почему он и вынес решение, чтобы получил мрамор и делал гиганта Амманати, ибо он был и моложе Бенвенуто, и в то же время более опытным в мраморных работах. Решению герцога способствовал и Джорджо Вазари, который оказывал Амманати немало добрых услуг, выступая в его пользу перед герцогом, видя, что помимо своих знаний он всегда готов к любой работе, и надеясь, что из его рук в короткое время выйдет превосходное произведение. А на модель мастера Джован Болонья герцог не пожелал и смотреть, так как до того он не видел ни одной его работы из мрамора и считал, что на первых порах ему нельзя было поручать заказ столь обширный, хотя и слышал он от многих художников и других понимающих людей, что его модель во многих отношениях была лучше остальных. Однако если бы жив был Баччо, не было бы столько распрей между тремя мастерами, ибо и ему без сомнения присудили бы и вылепить глиняную модель, и высечь мраморного гиганта. Итак, работа эта была у него отнята смертью, но она принесла ему славу немалую, ибо показала по тем четырем моделям, причиной появления которых была кончина Баччо, насколько лучшими были и рисунок, и вкус, и талант того, кто поставил на площади будто живых мраморных Геркулеса и Кака. И добротность работы этой еще больше показала и раскрыла, каковы были работы, выполненные другими после смерти Баччо, которые хотя и заслуживают похвалы, но не смогли добавить ничего к добротности и красоте, проявленным им в его творении.

Позднее, через семь лет после смерти Баччо, герцог Козимо по случаю бракосочетания королевы Иоанны Австрийской, своей невестки, приказал закончить место для приемов в Большой зале, начатое Баччо, о котором говорилось выше, и во главе отделочных работ он соизволил поставить Джорджо Вазари, который со всей старательностью попытался устранить многочисленные недостатки, которые там обнаружились бы, если бы продолжали и заканчивали по первоначальному замыслу. Так эта незавершенная работа и была в наши дни с Божьей помощью доведена до конца своего, обогатившись по ходу дела новыми нишами, пилястрами и статуями, расставленными по своим местам. К тому же так как она была перекошенной и непрямоугольной, мы ее выпрямили, насколько это было возможно, и значительно подняли галереей, проходящей над тосканскими колоннами, а статуя Льва, начатая Баччо, была закончена учеником его Винченцио де'Росси. А сверх этого работа эта была отделана всякими лепными фризами с многочисленными большими и малыми фигурами, а также с гербами и другими разнообразными украшениями, своды же ниш были покрыты лепными кессонами и многочисленными прекрасными резными узорами, и все это так обогатило работу, что и общий вид ее изменился и приобрел гораздо больше и красоты и изящества. В самом деле, в то время как по первоначальному проекту высота крыши залы составляла 21 локоть, а место для приемов возвышалось не более, чем на 18 локтей, до старой крыши оставалось 3 локтя; по порядку же, установленному нами, крыша залы была поднята над старой крышей на 12 локтей, а над местом, задуманным Баччо и Джулиано для приемов, – на 15 локтей, так что высота крыши залы теперь составляла 33 локтя. И герцог Козимо пошел, несомненно, на смелое дело, решившись всю эту работу, в которой осталось недоделанным больше трети, закончить к вышеупомянутой свадьбе, в течение пяти месяцев, начиная с того, на чем остановились, по прошествии более пятнадцати лет.

Его превосходительство соизволил закончить не только все задуманное Баччо, но и все, о чем распорядился Джорджо Вазари, начиная от основания, обходящего все сооружения, и кончая балюстрадой над проемами, образующей коридор над залой, откуда видны и площадь снаружи, и вся зала внутри. Там князья и синьоры могут находиться невидимыми, наблюдая с большим удобством ради собственного удовольствия все торжества, происходящие внизу, после чего они могут удалиться в свои покои, пройдя по общим и потаенным лестницам через все дворцовые помещения. Тем не менее многие были недовольны тем, что при такой большой и красивой работе в зале не были выпрямлены углы, и многим хотелось разобрать кладку и перестроить все с прямыми углами. Однако было решено лучше следовать по избранному пути, чтобы не показаться завистливыми и высокомерными по отношению к Баччо; и мы доказали, что нам не хватило духу исправлять все ошибки и недочеты, придуманные и сделанные другими.

Возвращаясь же к Баччо, скажем, что его способности всегда признавались при его жизни, но что признавать их и сожалеть о них будут гораздо больше после его смерти. И при жизни он был бы признан в еще большей степени и больше был бы любимым, если бы по милости природы был более приятным и любезным. А ведь он, как раз наоборот, был на язык очень груб, что и лишало его чужого к нему расположения, и затмевало его таланты, и было причиной того, что люди злонамеренно и косо смотрели и на его работы, которые поэтому никогда не нравились. И хотя служил он разным господам и благодаря своим талантам умел им служить, услуги он оказывал так неуклюже, что настоящей благодарности за них не получал. А то, что обо всех он говорил дурно и работы других осуждал постоянно, стало причиной того, что все его терпеть не могли, и если кто ему давал сдачи, он отвечал вдвое, а в присутственных местах говорил он грубости без уважения к согражданам, получая то же самое и от них. Ссорился он постоянно и устраивал склоки по любому поводу; всю жизнь свою провел он в ссорах, и казалось, что это доставляло ему удовлетворение. Но так как его рисунок, занимавший его, как это можно видеть, больше, чем что-либо другое, настолько хорош, что превосходит все его природные недостатки и дает право признать его в этом искусстве человеком редкостным, то мы не только называем его в числе крупнейших, но и всегда относились с уважением к его работам и старались их не испортить, а закончить и возвеличить, ибо поистине считаем, что Баччо принадлежит к тем, кто заслужил и почтительного одобрения, и вечной славы.

Мы оставили на конец упоминание о его фамилиях, ибо их было не одна, а несколько, и называл он себя то Брандини, то Бандинелли. Сначала на печатях резалась после имени Баччо фамилия Брандини. Позднее же ему больше понравилась фамилия Бандинелли, которой он придерживался и придерживается до самого конца, утверждая, что предками его были Бандинелли из Сиены, некогда переселившиеся оттуда в Гайуоле, а из Гайуоле во Флоренцию.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖУЛИАНО БУДЖАРДИНИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Перед осадой Флоренции число ее жителей увеличилось настолько, что обширнейшие предместья, тянувшиеся от каждых ворот, вместе с церквами, монастырями и больницами, стали почти что другим городом, обитаемым многими почтенными людьми и хорошими художниками всякого рода, правда, менее состоятельными, чем граждане города, и расходовавшими там меньше на налоги и все прочее.

В одном из этих предместий, а именно за Порта а Фаэнца, родился Джулиано Буджардини и жил там, подобно своим предкам, вплоть до 1529 года, когда все было уничтожено. До этого же, в юные годы, он начал свое учение в садах Медичи, что у площади Сан Марко, где, обучаясь искусству у скульптора Бертольдо, он познакомился с Микеланджело Буонарроти и сдружился с ним так, что тот и позднее всегда очень его любил. А происходило это не столько потому, что Микеланджело обнаружил в нем глубокую манеру рисования, а из-за величайших его прилежания и любви к искусству. Помимо же этого, отличался Джулиано от природы добротой и простым образом жизни, без зависти или злости, что бесконечно нравилось Буонарроти. И никаких заметных недостатков у него не было, кроме разве того, что ему очень уж нравились его собственные работы. И хотя обыкновенно все люди грешат этим, он в этом отношении прямо-таки переходил границы, и причиной этому были не то чрезмерные старания и труд, которые он вкладывал в свои произведения, не то еще что-либо другое, и потому Микеланджело звал его обычно блаженным, ибо, как казалось, тот был доволен всем, что умел делать, в то время как сам Буонарроти считал себя несчастным, так как ни одна его работа никогда полностью его не удовлетворяла.

Проучившись некоторое время рисунку в названных садах, он перешел вместе с Буонарроти и Граначчи к Доменико Гирландайо, когда тот расписывал капеллу в Санта Мариа Новелла. Когда же он подрос и стал мастером весьма толковым, он вместе с Мариотто Альбертинелли работал в Гуальфонде. Там он расписал доску, ту, что ныне у входа в Порта Санта Мариа Маджоре во Флоренции, со св. Альбертом, кармелитским монахом, у ног которого дьявол, принявший вид женщины; работа эта получила большое одобрение. До осады 1530 года во Флоренции был обычай на похоронах людей благородных и древнего происхождения нести перед гробом образ, несомый слугой и кругом обвешанный флажками, которые оставались затем в церкви в память умершего и его семейства. И вот, когда скончался Козимо Ручеллаи старший, сыновья его Бернардо и Палла задумали в качестве новшества заказать не флажки, а вместо них прямоугольную хоругвь шириной в четыре локтя и высотой в пять локтей, с несколькими флажками и гербами Ручеллаи под ней на том же древке. Заказали они хоругвь эту Джулиано, и он отлично выполнил на ее полотнище четыре крупные фигуры, а именно святых Косьму с Дамианом и Петра с Павлом; живопись эта поистине великолепно была выполнена с такой тщательностью, какой никогда раньше в работах по материи не наблюдалось.

Эту и другие работы Джулиано довелось увидеть Мариотто Альбертинелли, заметившему, насколько усердно тот следует заданному ему рисунку, не отступая от него ни на волос, и вот в те дни, когда он решил отказаться от искусства, он передал ему для завершения доску, которую когда-то фра Бартоломео из Сан Марко, друг его и товарищ, оставил с одним лишь рисунком и акварельными тенями по белому грунту доски, как он делал это обычно. Джулиано приступил к работе и закончил ее с исключительным усердием и прилежанием. Доска эта была поставлена в церковь Сан Галло за воротами того же названия, но церковь эта вместе с монастырем была снесена во время осады, и доску внесли в город и поставили в больнице де'Прети на Виа Сан Галло, а оттуда перенесли в монастырь Сан Марко и, наконец, в церковь Сан Якопо фра Фосси, что на Канто альи Альберти, где она стоит и сейчас на главном алтаре. На ней изображены усопший Христос с Магдалиной, обнимающей его ноги, св. Иоанном Евангелистом, который поддерживает ему голову и держит его на своем колене, а также с плачущим св. Петром и св. Павлом, который взирает, воздев руки, на Господа своего усопшего. И, говоря по правде, завершил Джулиано эту доску с такой любовью и так внимательно и рассудительно, что ее в высшей степени не только тогда, но и всегда будут превозносить по заслугам.

После чего он закончил для Кристофано Риньери Похищение Дины, картину, также оставленную незавершенной названным фра Бартоломео, а потом написал точно такую же другую картину, которая была отослана во Францию.

По прошествии недолгого времени он был приглашен своими друзьями в Болонью, где написал несколько портретов с натуры, а в Сан Франческо, в одной из капелл нового хора, картину на дереве маслом, с Богоматерью и двумя святыми, которая почиталась тогда в Болонье, где мастеров было мало, работой хорошей и достойной похвалы. Воротившись затем во Флоренцию, он написал, мне неизвестно для кого, пять картин из жития Богоматери; теперь же они находятся в доме магистра Андреа Паскуали, лекаря его превосходительства и человека весьма примечательного. Заказал ему и мессер Палла Ручеллаи доску для алтаря его капеллы в Санта Мариа Новелла. Джулиано начал писать на ней мученичество св. Екатерины-девственницы. Но (удивительное дело!) сидел он над этой работой двенадцать лет и не покончил с ней и за это время, ибо не было у него ни выдумки, ни знаний, как изобразить все разнообразные вещи, происходившие при этом мученичестве, и хотя он беспрерывно ломал себе голову над тем, как были устроены колеса и какими были стрела и огонь, которым ее жгли, назавтра он менял то, что сделал сегодня, и за столько лет так и не дошел до конца. Правда, за это время он сделал много других вещей и, между прочим, по заказу мессера Франческо Гвиччардини (который тогда, по возвращении из Болоньи, писал на вилле в Монтичи свою историю) написал его портрет, очень правильно передававший сходство и весьма понравившийся. Равным образом написал он портрет синьоры Анджелы де'Росси, сестры графа Сан Секондо, по заказу ее супруга синьора Алессандро Вителли, который служил тогда в гвардии во Флоренции, а для мессера Оттавиано Медичи, по картине фра Бастьяно дель Пьомбо, он написал на большой картине две фигуры во весь рост: сидящего папу Климента и стоящего фра Никколо делла Манья. И на другой картине он изобразил подобным же образом сидящего папу Климента, беседующего со стоящим перед ним на коленях Бартоломео Валори, проявив старание и терпение невероятные.

А потом названный мессер Оттавиано тайно попросил Джулиано написать для него портрет Микеланджело Буонарроти. Тот, взявшись за это и в течение двух часов продержав Микеланджело на одном месте, занимая его в это время приятными разговорами, наконец сказал ему: «Микеланджело, если хотите посмотреть на себя, подойдите сюда: выражение лица я уже схватил». Микеланджело встал и, взглянув на портрет, сказал, смеясь, Джулиано: «Какого черта вы там сделали? Ведь вы написали меня с одним глазом на виске, присмотритесь-ка хорошенько». Услышав это, Джулиано, который несколько заколебался, поглядел много раз то на портрет, то на натуру и твердо заявил: «Мне этого не кажется, но сядьте, и я повнимательней по-* смотрю на натуру, так ли это». Буонарроти, который видел, в чем ошибка, и понимал, что происходит она от недостаточного мастерства Буджардини, тотчас же снова сел, улыбаясь, а Джулиано снова начал смотреть то на Микеланджело, то на картину и, встав, наконец, сказал: «Мне кажется, что как я нарисовал, так оно и есть, натура мне это подтверждает». «Ну, значит, это мой природный недостаток, – согласился Буонарроти, – продолжайте и не жалейте ни кисти, ни искусства». Закончив эту картину, Джулиано передал ее мессеру Оттавиано вместе с портретом папы Климента, работы фра Бастьяно, по желанию Буонарроти выписавшего портрет из Рима.

После этого Джулиано написал для кардинала Инноченцио Чибо копию картины, на которой ранее Рафаэль Урбинский изобразил папу Льва, кардинала Джулио деи Медичи и кардинала деи Росси. Однако на месте этого кардинала деи Росси он написал голову самого кардинала Чибо, которая ему очень удалась, и так и всю картину он закончил с большими стараниями и тщательностью. Тогда же он написал и портрет Ченчо Гуаскони, который в то время был очень красивым юношей, после чего в Ольмо а Кастелло, на вилле Баччо Валори, он расписал фреской табернакль, не отличавшийся хорошим рисунком, но выполненный складно и крайне старательно.

А между тем, так как Палла Ручеллаи торопился с доской, о которой говорилось выше, Джулиано решил пригласить как-нибудь Микеланджело взглянуть на нее. Он привел его туда, где она находилась, и, рассказав ему, с каким трудом изобразил ударившую с неба молнию, сломавшую колеса и убившую тех, которые их вращали, а также солнце, выходящее из-за тучи и избавляющее св. Екатерину от смерти, он откровенно попросил Микеланджело, который не мог удержаться от смеха, слушая про беды несчастного Буджардини, оказать ему милость и рассказать, как бы он изобразил восемь или десять главных фигур на первом плане, а именно солдат, которые выстроились в ряд наподобие караула и, обращаясь в бегство, падают ранеными и убитыми, так как он не знал, как изобразить их в перспективном сокращении, чтобы все они могли уместиться в ряд, как он задумал, в таком узком месте. Буонарроти сжалился над беднягой и, чтобы угодить ему, подошел к доске с углем и лишь набросал первоначальными контурами несколько дивных, стоящих в ряд обыкновенных фигур в разнообразных сокращениях, из которых одни падали вперед, другие назад; были там и убитые, и раненые, и все были выполнены превосходно и толково, как это было свойственно Микеланджело. Когда он ушел, сопровождаемый благодарностями Джулиано, тот вскоре после этого привел Триболо, ближайшего своего друга, которому обо всем рассказал, взглянуть на то, что сделал Буонарроти. А так как Буонарроти, как было сказано, свои фигуры только лишь наметил контурами и Буджардини закончить их не умел, поскольку там не было ни теней, ни чего-либо другого, Триболо решил ему помочь: он превосходно вылепил несколько моделей из глины, придав им ту смелость и ту манеру, какие Микеланджело включил в свой рисунок, и при помощи «градины», то есть железки с нарезками, он опилил их, чтобы они стали грубее и более мощными, и в таком виде передал их Джулиано. А так как манера эта претила мелочному воображению Буджардини, он по уходе Триболо, обмакивая кисть в воду, начал мазать ею по моделям, пока не разгладил все шероховатости, так что всюду, где освещенные места придавали теням большую резкость, он в конце концов уничтожил все хорошее, что делало это произведение совершенным. Когда потом Триболо узнал об этом от самого Джулиано, он посмеялся над жалким простодушием человека, который довел свою работу до того, что никак не скажешь, что Микеланджело на нее даже взглянул когда-то.

Напоследок дней своих Джулиано, будучи бедным и старым, выполнял лишь самые ничтожные работы. И вдруг обуяло им необыкновенное и невероятное рвение сделать Оплакивание для одного табернакля, который должны были отправить в Испанию. Фигуры были там не очень велики, и работал он над ними так усердно, что странно было видеть, чтобы старик его возраста имел терпение закончить подобную работу из любви к искусству. На створках названного табернакля, желая изобразить тьму, наступившую при кончине Спасителя, он написал на черном фоне фигуру Ночи, скопированную с той, которая создана рукой Микеланджело в ризнице Сан Лоренцо. Но тогда как у той статуи никаких других атрибутов, кроме своих, не было, Джулиано, разыгравшись со своими выдумками по поводу своего живописного образа Ночи, изобразил там фонарь для ночной ловли дроздов, горшок, в который ночью ставят фитиль или огарок, и все такое, что имеет какое-либо отношение к тьме и потемкам, вроде ночных колпаков и чепчиков, подушек или нетопырей. И когда Буонарроти показали это произведение, он чуть не лопнул от смеха, увидев, какими странными причудами обогатил Буджардини его Ночь.

А Джулиано до конца своей жизни таким и остался; умер он семидесяти пяти лет и был погребен в церкви Сан Марко во Флоренции в 1556 году. Как-то Джулиано рассказывал Бронзино о том, что видел очень красивую женщину. И так уж он ее расхваливал, что Бронзино спросил: «Да вы знаете ее?» «Нет, – ответил тот, – но она прекрасна: вспомните о какой-нибудь из моих живописных работ, и вы составите о ней представление».

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ КРИСТОФАНО ГЕРАРДИ ПРОЗВАННОГО ДОЧЕНО ИЗ БОРГО САН СЕПОЛЬКРО ЖИВОПИСЦА

В те времена, когда Раффаэлло из Колле дель Борго Сан Сеполькро, ученик Джулио Романо, помогавший ему расписывать фресками в Риме зал Константина в папском дворце и в Мантуе покои палаццо дель Те, писал по возвращении в Борго образ в капелле св. Джилия и Аркания, где, подражая названному Джулио, а также Рафаэлю Урбинскому, он изобразил Воскресение Христово, заслужившее большое одобрение, и еще один образ с Успением для братьев-цокколантов не в самом Борго, и еще кое-какие вещи для братьев-сервитов в Читта ди Кастелло, в те времена, говорю я, когда Рафаэлло выполнял в Борго у себя на родине эти и другие работы, наживая себе богатство и славу, некий шестнадцатилетний юноша по имени Кристофано и по прозвищу Дочено, сын Гвидо Герарди, родом из почтенного семейства того же города, следуя с большой пользой природной склонности к живописи, рисовал и писал красками так превосходно и с такой грацией, что просто чудо. Так как упомянутому Раффаэлло довелось увидеть всяких прекрасно исполненных им животных, как, например, собак, волков, зайцев, а также всякого рода птиц и рыб, и так как он увидал в нем весьма занимательного собеседника, настолько веселого и забавного, что казался человеком не от мира сего и живущим вроде как по-философски, он очень рад был с ним подружиться и взять его в свою мастерскую на обучение.

Так Кристофано рисовал некоторое время под руководством Раффаэлло; когда же в Борго приехал Россо, он подружился и с ним и, получив его рисунки, начал тщательно их изучать, ибо они казались ему (поскольку он никаких других рисунков, помимо рисунков Раффаэлло, не видел) самыми что ни на есть прекрасными, какими они, впрочем, были и в самом деле. Однако занятия эти были им самим прерваны; в самом деле, когда Джованни де'Туррини из Борго, который был тогда флорентийским капитаном, отправился с отрядом солдат из Борго и из Читта ди Кастелло на защиту Флоренции, осажденной войсками императора и папы Климента, то в числе этих солдат был отправлен туда и Кристофано, которого подбили на это многочисленные его друзья. Правду надо сказать, что отправился он туда не столько как вояка, сколько с желанием по возможности изучить на досуге флорентийские произведения искусства; однако ему не повезло, так как его начальник Джованни получил для охраны не городской участок, а бастионы на горе за городом.

Вскоре после окончания военных действий начальником гарнизона города Флоренции был назначен синьор Алессандро Вителли из Читта ди Кастелло, и Кристофано, подчиняясь уговорам друзей и желанию увидеть живопись и скульптуру этого города, поступил солдатом в названный гарнизон. Когда он там служил, синьор Алессандро узнал от Баттисты делла Билиа, солдата и живописца из Читта ди Кастелло, что Кристофано занимается живописью, и, получив прекрасную картину, им написанную, он решил поручить ему вместе с названным Баттистой делла Билиа и еще одним Баттистой, также родом из Читта ди Кастелло, отделать живописью и сграффито сад и лоджию, начатые им в Читта ди Кастелло. Но во время строительства тот умер, а его место занял другой Баттиста, и работы по той или иной причине временно приостановились.

В это время из Рима во Флоренцию вернулся Джорджо Вазари, остановился в монастыре сервитов и, состоя при герцоге Алессандро в ожидании возвращения из Венгрии своего господина кардинала Ипполито, должен был приступить к нескольким фрескам с подвигами Цезаря в угловых покоях палаццо Медичи, свод которых расписал и отделал стуком Джованни да Удине. Кристофано, познакомившись с Джорджо Вазари еще в 1328 году, когда тот приезжал в Борго повидаться с Россо и весьма его обласкал, решил теперь воспользоваться случаем и заняться искусством серьезно, чтобы наверстать упущенное в прошлом. Он проработал с Джорджо в течение года, подавая надежды стать человеком дельным, а так как в беседах он обнаружил приятность и тонкость, Джорджо, которому он пришелся по вкусу, очень его полюбил. И вот когда вскоре после этого Вазари должен был по приказу герцога Алессандро отправиться в Читта ди Кастелло вместе с Антонио да Сангалло и Пьер Франческо из Витербо, которые, побывав во Флоренции для постройки замка, или, говоря точнее, цитадели, должны были на обратном пути заехать в Читта ди Кастелло для выполнения ремонтных работ в упоминавшемся саду Вителли, постройки которого угрожали падением, он взял с собой и Кристофано. А так как Вазари уже заготовил рисунки и разбивку фризов, предназначавшихся для отдельных помещений, а также истории для росписи одной из ванн и другие наброски для стен лоджий, то Кристофано и упоминавшийся выше Баттиста и должны были все это выполнить в совершенстве. Они сделали это хорошо и изящно, в особенности Кристофано, который не уступил бы и самому опытному и понаторевшему в искусстве мастеру, и еще важнее то, что, поупражнявшись в этой работе, он приобрел огромный опыт и умение как в рисунке, так и в живописи.

Позднее, в 1536 году, в Италию прибыл император Карл V, и во Флоренции, о чем уже неоднократно упоминалось, ему был устроен весьма пышный прием. Вазари же по приказу герцога Алессандро было поручено украсить Порта Сан Пьеро Гаттолини, торцовый фасад церкви Сан Феличе ин Пьяцца, выходящий на Виа Маджо, и фронтон, воздвигнутый над дверями Санта Мариа дель Фьоре, а помимо этого сделать из материи штандарт над замком высотой в пятнадцать и длиной в сорок локтей, на отделку золотом которого пошло пятьдесят тысяч золотых кусков. И вот флорентийские и другие живописцы, принимавшие участие в этом убранстве, сочли, что милости герцога Алессандро к этому самому Вазари чрезмерны, и решили осрамить его при выполнении порученной ему части этого убранства, а поручено ему было действительно дело большое и трудное. И они добились того, что ни один мастер отделочных работ, ни молодой, ни какой-либо другой из имеющихся в городе, ему ни в чем не помогали. Убедившись в этом, Вазари послал за Кристофано, за Раффаэлло из Колле и за Стефано Вельтрони из Монте Сансовино, своим родственником, и с их помощью и с помощью других живописцев из Ареццо и других местностей выполнил вышеназванные работы, в которых Кристофано показал себя так, что всех изумил, прославив и себя и Вазари, получившего за названные работы большое одобрение. Покончив с ними, Кристофано много дней еще оставался во Флоренции, где помогал тому же Вазари в убранстве по случаю бракосочетания герцога Алессандро во дворце мессера Оттавиано деи Медичи, где Кристофано между прочим изобразил герб герцогини Маргариты Австрийской с шарами в когтях очень красивого орла и с несколькими прекрасно выполненными путтами.

Некоторое время спустя, после того как был убит герцог Алессандро, в Борго распространилось воззвание, призывавшее разрешить въезд в город Пьеро Строцци, когда он оказался в Сестино, и несколько ссыльных солдат из Борго написали Кристофано письмо с просьбой помочь им в этом деле. Хотя Кристофано, получив это письмо, и отказал им в этой просьбе, однако, чтобы не вводить их в беду, он разорвал письмо, а не предъявил его, как того требовали законы и приказы Герардо Герарди, который был тогда комиссаром синьора герцога Козимо в Борго. Когда слухи рассеялись и дело было выяснено, многие граждане Борго, и в их числе Дочено, были объявлены мятежниками, а синьор Алессандро Вителли, которому было известно, как обстояло дело, и который мог бы заступиться, этого не сделал, чтобы вынудить Кристофано почти что насильно работать у него на строительстве в Читта ди Кастелло в саду, о котором речь шла выше. На службе этой он потратил много времени без выгоды и без пользы и в конце концов, отчаявшись, бежал с другими ссыльными на виллу Сан Джустино в полутора милях от Борго, которая входила во владения Церкви и была расположена совсем близко от флорентийской границы. И несмотря на то что он подвергался опасности, он для аббата Буфолини из Читта ди Кастелло, проживавшего там в собственном прекрасном и удобном доме, расписал в башне одну из комнат, украсив ее всякими путтами и фигурами с отличнейшими перспективными сокращениями снизу вверх, а также самыми красивыми и причудливыми, какие только можно вообразить, гротесками, гирляндами и масками. Закончив эту комнату, очень понравившуюся аббату, он отделал ему и другую: ему хотелось украсить ее орнаментом из стука, а так как у него не было мрамора, чтобы истолочь его для смеси, он отлично использовал для этой цели речные камешки с белыми прожилками; изготовленный из порошка состав схватывал крепко и прочно. Таким лепным орнаментом он обрамил несколько историй с подвигами римлян, написанных фреской так отменно, что просто чудо.

В это время Джорджо работал в трансепте камальдульского аббатства, который вверху расписывался им фресками и для которого внизу он писал на дереве два образа, желая обрамить их также фресками со множеством всяких историй. Ему желательно было иметь при себе и Кристофано столько же для своей пользы, сколько и для того, чтобы возвратить ему милость герцога. Однако вернуть его оказалось невозможным, несмотря на то, что мессер Оттавиано деи Медичи много хлопотал перед герцогом, настолько дурные сведения были им получены о поведении Кристофано. Итак, это дело Вазари не удалось, но, поскольку он любил Кристофано, он начал стараться вызволить его хотя бы из Сан Джустино, где он, как и другие ссыльные, подвергался величайшей опасности.

В 1539 году он получил заказ от монахов Монте Оливето написать в монастыре Сан Микеле ин Боско, что за Болоньей, на торцовой стене большой трапезной три образа на дереве маслом с тремя историями длиной в четыре локтя каждая, кругом же фреской – фриз высотой в три локтя с двадцатью мелкофигурными историями из Апокалипсиса и со всеми монастырями названной конгрегации, написанными с натуры, с отделкой гротесками, а вокруг каждого окна – четырнадцать локтей гирлянд с плодами, изображенными с натуры. И он тотчас же написал Кристофано, чтобы тот отправился из Сан Джустино в Болонью вместе со своим земляком Баттистой Кунджи из Борго, который также семь лет работал у Вазари. Оба приехали в Болонью раньше Джорджо, который все еще был в Камальдоли, где, закончив трансепт, рисовал на картоне Снятие со креста, которое было им написано позднее и там же и поставлено на главном алтаре. Они же начали накладывать грунт и замешивать краски для названных трех образов еще до приезда Джорджо, который дал поручение еврею Даттеро, имевшему банк в Болонье и состоявшему в дружественных отношениях с мессером Оттавиано деи Медичи, снабжать Кристофано и Баттисту по их потребностям. А так как Даттеро этот был человеком весьма обходительным и любезным, он оказывал им тысячи услуг и любезностей, и так как они часто прогуливались с ним совсем запросто по Болонье, а у Кристофано было большое бельмо на одном глазу, у Баттисты же вылупленные глаза, их обоих также принимали за евреев, каким в действительности был только Даттеро. И вот как-то утром сапожник понес Кристофано по поручению названного еврея пару новой обуви. Дойдя до монастыря, он обратился к Кристофано, который стоял у ворот и смотрел, как подают милостыню: «Мессер, не скажете ли вы, где живут два художника-еврея, которые здесь работают?» «Какие евреи и почему евреи? – спросил Кристофано. – Чего тебе от них нужно?» «Я должен передать, – ответил тот, – эту обувь тому из них, которого зовут Кристофано». «Я человек добропорядочный и христианин не хуже, чем ты». «Будьте кем хотите, – возразил сапожник, – я говорю так потому, что все вас принимают и считают за евреев, а меня в этом убеждают и ваши нездешние повадки». «Замолчи, – сказал Кристофано, – ты сам увидишь, какие христианские наши работы».

Возвратившись, однако, к самой работе, Вазари приехал в Болонью, и не прошло и месяца, как он, рисуя, а Кристофано и Баттиста набрасывая красками, закончили наброски всех трех образов, к сугубой славе Кристофано, проявившего себя в этом с наилучшей стороны. Покончив с набросками образов, они принялись за фриз, который хоть и был целиком поручен одному Кристофано, но выполнен был им вместе с приехавшим из Камальдоли в Болонью двоюродным братом Вазари Стефано Вельтрони, набросавшим красками образ со Снятием со креста. И вдвоем они выполнили работу эту так отменно, что вышла она у них чудесно.

Особенно хорошо получились у Кристофано гротески, так что лучшего и не увидишь; однако из-за некоторой незаконченности полного совершенства в них не было. Стефано же, наоборот, в некоторой степени не хватало тонкости и грации, а так как одним мазком он не умел расставить вещи по своим местам, то, будучи весьма прилежным, хотя это и стоило ему больших трудов, в конце концов придавал своим гротескам большую законченность и тонкость. Так они работали над этим фризом, соревнуясь друг с другом, и вложили в него столько стараний, что Кристофано научился у Стефано отделке, а Стефано у него научился большой смелости и мастеровитости. После этого они приступили к пышным гирляндам, обрамлявшим связками окна, причем Вазари закончил одну из них собственноручно, списывая с натуры живую зелень, а затем приказал Кристофано и Стефано подобным же образом закончить все остальное, поручив одну сторону окна одному, а другую – другому, обещав тому, кто лучше выполнит работу, пару красных чулок. Так началось их дружественное соревнование ради чести и пользы дела в изображении вещей от самых крупных до самых мелких, вроде зерен пшена или проса, пучков укропа и тому подобного, и гирлянды получились настолько прекрасными, что оба получили по паре красных чулок в награду от Вазари, которому пришлось порядочно потрудиться, чтобы уговорить Кристофано самостоятельно сделать часть рисунков для истории на будущем фризе, но тот на это так и не согласился, поэтому, пока Вазари делал их сам, написал на двух образах постройки с грацией и в хорошей манере и с таким совершенством, что и опытный мастер, даже имея перед глазами картоны, не сделал бы так, как сделал Кристофано; и поистине еще не было на свете живописца, который сам и без подготовительной работы сумел бы сделать то, что удавалось ему.

В то время, когда он закончил постройки на обоих образах, а Вазари заканчивал для названного фриза двадцать историй из Апокалипсиса, Кристофано на истории с изображением св. Георгия (голова которого – портрет папы Климента VII), совершающего трапезу с двенадцатью нищими, весьма естественно и живо написал весь накрытый стол.

После чего Вазари приступил к третьей истории, в то время как Стефано клал золото на обрамление первых двух, и устроили для этого подмостья на двух деревянных козлах. И в то время как Вазари с одного конца работал над тремя ангелами, явившимися в сиянии Аврааму в долине Мамврийской, Кристофано на другом конце писал какие-то постройки. Он всегда громоздил всякие скамейки, подставки, а то и перевернутые горшки и кастрюли, на которые взлезал, а так как был он человеком рассеянным, то и приключилось однажды, когда он хотел отойти, чтобы взглянуть на написанное, что он оступился, опрокинул скамейку, загремел с высоты шести локтей и расшибся так, что пришлось ему отворять кровь и по-настоящему его лечить, а то бы он, пожалуй, и умер. Еще хуже того стало ночью, когда размотались у него на руке, из которой спускали кровь, бинты (уж такой беспечный был он человек). Опасность была такова, что, если бы не заметил этого Стефано, который спал вместе с ним, отправился бы он на тот свет, к тому же в постель натекла целая лужа крови, а Стефано выбился из сил, когда приводил его в чувства. И вот Вазари, заботившийся о нем чрезвычайно, как о родном брате, приложил все старания, дабы поставить его на ноги, в чем, по правде говоря, он и нуждался, а выздоровел он только тогда, когда все работы были закончены.

Поэтому пришлось Кристофано воротиться в Сан Джустино, где он покончил с теми комнатами упоминавшегося аббата, которые еще были незаконченными, после чего он целиком написал образ в Читта ди Кастелло, который ранее был заказан его другу-приятелю Баттисте, а также фреской полутондо с тремя фигурами над боковыми дверями Сан Фьоридо. После этого Джорджо при посредстве мессера Пьетро Аретино был приглашен в Венецию, дабы придумать и устроить для дворян и синьоров сообщества Кальца убранство великолепнейшего и пышнейшего празднества и постановку комедии, сочиненной названным мессером Пьетро Аретино для названных синьоров. А так как одному со всей этой работой ему было не справиться, он вызвал вышеупомянутых Кристофано и Баттисту Кунджи, которые и прибыли в конце концов в Венецию, после того как морская буря занесла их в Скьявонию. Там они обнаружили, что Вазари не только приехал раньше их, но и все уже нарисовал, а им оставалось лишь приступить к живописи. Названные же синьоры сообщества Кальца приобрели на конце Канарейо большой недостроенный дом, в котором были только наружные стены да крыша; и в помещении длиной семьдесят локтей и шириной шестнадцать по указанию Джорджо были устроены два ряда деревянных ступеней, где должны были сидеть дамы, стены же с обеих сторон он разделил на четыре квадрата со сторонами в десять локтей каждый, с нишами между ними шириной в четыре локтя каждая, внутри которых были фигуры; а по обе стороны каждой ниши были две рельефные гермы высотой в десять локтей. Таким образом, с каждой стороны было по пять ниш и по десять герм, а во всем помещении всего десять ниш, двадцать герм и восемь квадратов для историй.

В первом из этих квадратов по правую руку возле сцены, как и все остальное, светотенью была изображена Венеция в виде прекраснейшей Адриатики, сидящей на скале в море с коралловой ветвью в руке, в окружении Нептуна, Фетиды, Протея, Нерея, Главка, Палемона и других морских божеств и нимф, подносящих драгоценности, золото и жемчуг и другие морские богатства; помимо этого, были там и амуры, стреляющие из лука, другие же, летающие по воздуху, сыпали цветами, а в остальном фон картины был весь заполнен красивейшими пальмами.

На второй картине были изображены реки Драва и Сава в виде обнаженных женщин с сосудами в руках. На третьей была изображена река По в виде дородного толстяка с семью сыновьями, изображающими семь рукавов реки, впадающих в море, каждый из которых можно принять за главный. На четвертой была изображена Брента с другими фриульскими реками. На другой стене, насупротив Адриатики, был остров Кандия с Зевсом, которого в окружении многочисленных нимф кормит коза. А рядом, то есть насупротив Дравы, была река Тальяменто и горы Кадоро, а под ними, насупротив По, озеро Бенако и река Минчо, впадающая в По. А возле них и насупротив Бренты были Адидже и Тесино, впадающие в море. Картины на правой стороне чередовались с изображением следующих добродетелей, стоявших в нишах: Щедрость, Согласие, Жалость, Мир и Набожность, а напротив, на другой стене, были Сила, Гражданское благоразумие, Справедливость, Победа над поверженной Войной и, наконец, Любовь.

А выше проходили карниз, архитрав и фриз с отверстиями и стеклянными шарами с кипяченой водой, за которыми стояли светильники, освещавшие все помещение.

Потолок же был разделен на четыре прямоугольника со сторонами в десять и восемь локтей и шириной, равной нишам, то есть в четыре локтя был фриз, обходивший кругом под карнизом, а против ниш, в середине каждого простенка, было по квадрату со стороной в три локтя, и всех этих квадратов было двадцать три, а над сценой был двойной квадрат, двадцать четвертый; в этих квадратах были изображены Оры, а именно: двенадцать ночных и двенадцать дневных часов.

На первой из больших десятилоктевых картин, той, что над сценой, было изображено Время, отсылающее Оры по их местам, а также бог ветров Эол, Юнона и Ирида. А на второй картине при входе в двери была Аврора на своей колеснице, влекомой несколькими петухами; уйдя из объятий Тифона, она рассыпает розы. На третьей была колесница Солнца, а на четвертой – колесница Ночи, влекомая совами; на голове у Ночи Луна, перед ней порхают нетопыри, а кругом потемки. Почти все в этих картинах написал Кристофано и показал себя столь отменно, что всех привел в восхищение и в особенности колесницей Ночи, где он написал маслом то, что, казалось, изобразить было невозможно. Подобным же образом и на картине с Адриатикой он изобразил морских чудовищ так красиво и разнообразно, что все видевшие были поражены, как это он мог с этим справиться. В общем, во всей этой работе он проявил себя сверх всякого вероятия стоящим и весьма опытным живописцем и в особенности в гротесках и листве.

Покончив с убранством для празднества, Вазари и Кристофано остались в Венеции еще на несколько месяцев, в течение которых они расписали великолепному мессеру Джованни Корнаро потолок, то есть плафон, одного из покоев девятью большими картинами маслом. Микеле Санмикели, веронский архитектор, просил Вазари еще задержаться в Венеции, и тот, быть может, и согласился бы остаться там еще на несколько лет, но Кристофано отговаривал его от этого, твердя беспрерывно, что оставаться в Венеции не стоит, ибо там в рисунке не смыслят и местные живописцы им не пользуются, к тому же по вине живописцев там искусством вообще не умеют как следует заниматься, и что лучше воротиться в Рим, истинную школу благородных искусств, где талант ценится значительно выше, чем в Венеции. А так как, независимо от уговоров Кристофано, Вазари и самому не очень хотелось там оставаться, они уехали оттуда вместе.

Но так как Кристофано в Флорентийском государстве все еще считался мятежником и не мог последовать за Вазари, он вернулся в Сан Джустино, где пробыл недолго, непрерывно что-то делая для упоминавшегося аббата, пока не отправился в Перуджу, когда, впервые после войны с перуджинцами, туда прибыл папа Павел III. Там в убранстве по случаю прибытия его святейшества он проявил себя в разных вещах отменно и в особенности в украшении так называемых ворот брата Риньери, где Кристофано изобразил по желанию монсеньора делла Барба, в то время тамошнего губернатора, двух больших Зевсов, одного гневного, а другого умиротворенного. Фигуры прекраснейшие; с другой же стороны он изобразил Атласа с земным шаром на спине, среди двух женщин: у одной в руке меч, у другой же весы. И работы эти, а также и многие другие, выполненные Кристофано для этих празднеств, были причиной тому, что, когда тот же папа начал строить в Перудже цитадель, мессер Тиберио Криспо, тогдашний губернатор и начальник крепости, пожелал, чтобы в росписях многочисленных помещений, кроме уже там работавшего живописца Латтанцио из Марко, принимал участие и Кристофано. После чего Кристофано не только помогал названному Латтанцио, но почти все лучшее в помещениях крепости расписал собственноручно, а работали там также Раффаэлло из Колле и Адоне Дони из Ассизи, живописец весьма опытный и стоящий, сделавший много и у себя на родине, и в других местностях. Работал там и кортонский живописец Томмазо дель Папачелло. Однако лучшим и заслуживающим наибольших похвал был среди них Кристофано, потому, заслужив себе, благодаря Латтанцио, благорасположение названного Криспо, он после этого постоянно получал от него много заказов.

Между тем, когда названный Криспо построил новую церковку в Перудже, названную Санта Мариа дель Пополо, ту, что не доходя до рынка, и когда Латтанцио начал там писать на дереве маслом образ, Кристофано расписал собственноручно всю верхнюю часть, поистине прекрасную и достойную большой похвалы. Но после того как Латтанцио из живописца стал в Перудже начальником стражи, Кристофано воротился в Сан Джустино и в продолжение многих месяцев продолжал там работать для упоминавшегося синьора аббата Буфолини.

Когда же наступил 1543 год и Джорджо получил заказ от светлейшего кардинала Фарнезе на картину маслом на дереве для Большой канцелярии и еще на одну от Галеотто да Джироне для церкви Сант Агостино, он послал за Кристофано, который приехал весьма охотно, так как ему хотелось посмотреть Рим. Он провел там много месяцев, почти что ничего не делая, а только бродя да глазея. Тем не менее он приобрел там столько, что, возвратясь в Сан Джустино, он по собственной прихоти в одной из зал написал несколько фигур таких прекрасных, словно он работал над ними лет двадцать.

А в 1545 году Вазари пришлось отправиться в Неаполь расписывать трапезную для монахов Монте Оливето, и работа эта была гораздо больше той, что была в Сан Микеле ин Боско в Болонье. Он послал за Кристофано и названными выше Раффаэлло даль Колле и Стефано, своими друзьями и помощниками, и все они явились в назначенный срок в Неаполь, за исключением Кристофано, который не приехал, так как заболел. Вазари, однако, продолжал его торопить, и он по пути в Неаполь доехал до Рима, где его задержал брат его Боргоньоне, тоже ссыльный, который хотел взять его с собой во Францию на службу к полковнику Джованни да Туррино; так Кристофано и потерял ту работу. Но когда Вазари в 1546 году возвратился из Неаполя в Рим, чтобы написать двадцать четыре картины, посланные затем в Неаполь, где они были помещены в ризницу Сан Джованни Карбонаро, на которых он написал с фигурами в локоть и выше истории из Ветхого Завета и из жития св. Иоанна Крестителя, а также и для того, чтобы расписать створки органа этого кафедрального собора высотою в шесть локтей, он воспользовался услугами Кристофано, который оказал ему огромнейшую помощь, выполнив фигуры и пейзаж в этих работах превосходнейшим образом. Джорджо намеревался воспользоваться его помощью и в зале Канцелярии, расписанной по его картонам для кардинала Фарнезе, когда все было закончено в сто дней, но не смог этого сделать, так как Кристофано заболел и, как только начал поправляться, воротился в Сан Джустино. Вазари же закончил залу без него, с помощью Раффаэлло даль Колле, болонца Джан Баттисты Баньякавалло, испанцев Ровиале и Биццерры и многих других друзей своих и учеников.

Когда же Джорджо возвратился из Рима во Флоренцию, откуда он собирался направиться в Римини, дабы в церкви монахов Монте Оливето по заказу аббата Джан Маттео Фаэттани расписать фреской одну из капелл и там же написать образ, он заехал в Сан Джустино, чтобы захватить с собой Кристофано. Но аббат Буфолини, которому он расписывал еще одну залу, не захотел его отпустить и пообещал Джорджо, что в скором времени он сам отошлет его в Романью. Однако, несмотря на обещания подобного рода, он задержал его настолько, что, когда Кристофано приехал, он нашел, что Вазари не только выполнил заказ названного аббата, но написал уже и образ для главного алтаря церкви Сан Франческо в Римини по заказу мессера Никколо Маркезелли, а в Равенне, в церкви Класси камальдульских монахов, еще один образ по заказу отца дон Ромуальдо из Вероны, аббата этого монастыря. А незадолго до этого, как раз в 1550 году, Джорджо написал в Ареццо в аббатстве черных монахов Санта Фьоре, а именно в трапезной, историю бракосочетания Эсфири, и во Флоренции, в капелле Мартелли церкви Сан Лоренцо, образ св. Сигизмунда; когда же папой был избран Юлий III, он был вызван в Рим на службу его святейшества. Он был уже уверен в том, что там при посредстве кардинала Фарнезе, который как раз в это время отправлялся во Флоренцию, ему удастся вернуть Кристофано на родину и возвратить ему милость герцога Козимо; однако это оказалось невозможным, и пришлось бедному Кристофано оставаться в прежнем положении до самого 1554 года, когда Вазари был приглашен на службу герцога Козимо и ему представился случай освободить Кристофано.

Епископ Риказоли начал расписывать светотенью три стены своего палаццо, что возле Понте алла Каррайя, ибо знал, что угодит этим его превосходительству, тогда и мессер Сфорца Альмени, кравчий и первый и любимый камергер герцога, решил, соревнуясь с епископом, также расписать светотенью свой дом на Виз де Серви. Но так как во Флоренции он не нашел живописцев себе по вкусу, он написал Джорджо Вазари, который тогда еще не приехал во Флоренцию, чтобы тот подумал о композиции и прислал ему рисунки того, что, по его мнению, следовало изобразить на фасаде его дома. И Джорджо, который был его ближайшим другом, а познакомились они, когда оба были при дворе герцога Алессандро, продумал все в соответствии с размерами фасада и послал ему набросок отменнейшей композиции, где прямо-таки сверху донизу все было покрыто разнообразным орнаментом, связывавшим и украшавшим окна, а простенки между ними были заполнены богатыми историями; коротко говоря, я утверждаю, что в набросок этот была включена вся человеческая жизнь от рождения до смерти. Вазари отослал его мессеру Сфорца, которому он весьма понравился, равно как и герцогу; и чтобы осуществлен он был в совершенстве, они решили не приступать к его выполнению, пока сам Вазари не приедет во Флоренцию. И когда Вазари в конце концов приехал и был принят его светлейшим превосходительством и названным мессером Сфорца весьма благосклонно, он начал размышлять, кто бы мог расписать упомянутый фасад, и, дабы не упустить случая, Джорджо заявил мессеру Сфорца, что никто не выполнит этой работы лучше, чем Кристофано, и что ни здесь, ни в работах, порученных ему во дворце, он без его помощи обойтись не может. Мессер Сфорца доложил об этом герцогу, и когда навели повсюду справки, оказалось, что грехи Кристофано уж не так тяжелы, как их расписывали, и бедняга получил наконец от его превосходительства отпущение. Известие об этом Вазари получил в Ареццо, куда он заехал повидать родных и друзей, и он тотчас же послал нарочного за Кристофано, который ничего об этом не знал и, получив эту новость, чуть не лишился чувств. Полный радости, он заявил, что никто никогда не любил его больше Вазари, и на следующее же утро он отправился из Читта ди Кастелло в Борго; там, представив справку о своем помиловании в комиссариат, он явился в отцовский дом, поразив мать и брата, который был возвращен из ссылки еще раньше. Он провел там два дня и отправился затем в Ареццо, где был встречен Джорджо с большей радостью, чем если бы был его родным братом, и, убедившись в том, как тот его любит, он решил провести с ним остаток жизни.

Из Ареццо оба отправились во Флоренцию, где Кристофано тут же отправился облобызать руку герцога, который принял его благосклонно и был поражен, что вместо страшного разбойника увидел перед собой самого добродушного на всем свете человека. Подобным же образом был он весьма обласкан и мессером Сфорца, которому он очень понравился, после чего Кристофано приступил к упоминавшемуся фасаду. А так как во дворце работать еще было нельзя, Джорджо по его просьбе помогал ему сделать для фасада наброски нескольких историй, иногда же рисовал по известке некоторые из находящихся там фигур. Однако, хотя там ко многому Вазари и прикоснулся, весь фасад тем не менее и большая часть фигур и все украшения, гирлянды и большие овалы выполнены рукой Кристофано, который поистине, как можно там увидеть, так умел обращаться с красками во фресковой живописи, что превзошел самого Вазари, как тот в этом и признается. И если бы Кристофано еще смолоду упорно занимался искусством (а не рисовал только тогда, когда ему приходилось браться за работу) и относился к искусству более горячо, не было бы ему равных; ибо очевидно, что только благодаря опыту, вкусу и памяти он в своих работах без особого труда обгонял тех, у кого, по правде говоря, знаний было больше, чем у него. И поверить нельзя, как ловко и быстро выполнял он свои работы, и когда он садился за работу, то в каком бы он ни был настроении, он ею увлекался так, что оторвать его было уже невозможно, почему всякий и мог ожидать от него самых больших достижений. А помимо этого, он во время работы был таким приятным собеседником и шутником, что Вазари иной раз работал рядом с ним с утра и до вечера, ни разу не испытав от него ни малейшего раздражения. Названный фасад Кристофано закончил всего за несколько месяцев, хотя иногда не работал над ним неделями, уезжая в Борго повидать своих и весело провести время.

Не сочту за труд рассказать об отдельных частях и фигурах этой работы, ибо жизнь ее может оказаться недолговечной, поскольку открыта она и ветру и непогоде: ведь едва успели ее закончить, как уже сильно ее повредил ужасающий ливень и весьма крупный град, и в нескольких местах стена уже облупилась. Фасад этот делится, стало быть, на три части: если начать снизу, то первая из них внизу, там, где входная дверь с двумя окнами, вторая от этих подоконников до подоконников второго ряда окон и третья от названных двух рядов окон и до карниза крыши; а помимо этого, в каждом этаже там по шесть окон с семью простенками, и в соответствии с этим и была разделена вся работа от карниза крыши до самой земли. Возле же карниза крыши в перспективе изображен большой карниз с консолями, выступающими над фризом с путтами, числом шесть, стоящими по всей ширине фасада на шелыгах всех оконных арок, неся на плечах прекраснейшие гирлянды из плодов, зелени и цветов, протянутые от одного к другому; цветы и плоды эти различны, меняясь постепенно, в соответствии с временами года и возрастами нашей жизни, там изображенными. Подобным же образом и в свисающих частях гирлянд изображены маленькие путты в различных положениях. Покончив с этим, на фризе в семи простенках верхних окон написали семь планет с семью знаками зодиака над ними, венчающими их и украшающими. Под подоконником этих окон на парапете изображены Добродетели, поддерживающие по две семь больших овалов, истории в которых показывают в отдельности семь возрастов человека. При каждом возрасте по две Добродетели, ему соответствующие, всего же под овалами в простенках нижних окон три богословских и три нравственных Добродетели, а еще ниже, на фризе, что над дверью и коленопреклоненными окнами, семь свободных искусств, каждое из которых на одной прямой линии с овалом, где изображены возрасты с подходящими для них Добродетелями; рядом же на той же прямой линии находятся нравственные Добродетели, планеты, знаки зодиака и все к ним относящееся. А между коленопреклоненными окнами Жизнь действенная и Жизнь созерцательная со статуями и историями, изображающими все вплоть до самой смерти, ада и страшного суда. Не упуская же ничего, следует сказать, что Кристофано написал почти самостоятельно весь карниз, гирлянды, путтов, а также и семь знаков зодиака.

Начав, стало быть, с одного края, написал он прежде всего Луну в виде Дианы, сходной с Прозерпиной, с полным подолом цветов, с полумесяцем во лбу и знаком Рака, изображенным выше. Ниже, в овале, относящемся к Детству, при рождении человека присутствуют кормилица, кормящая младенцев, и возлежащие на ложах роженицы, которых Кристофано изобразил с большой грацией. Овал этот поддерживает Воля в виде красивой и изящной полуобнаженной девушки, на которую опирается Любовь, также кормящая младенца, под овалом же на парапете Грамматика обучает детей чтению. Далее, если начать сначала, следует Меркурий с кадуцеем и своим знаком, в овале же у него Отрочество с несколькими детьми, одни из которых идут в школу, другие же играют, и этот овал поддерживает Истина в виде чистой и невинной нагой девушки, с одной стороны которой Ложь со всякими спутниками и с очень красивым лицом, но с глубоко впавшими глазами, а под овалом, около окон, Вера, которая правой рукой крестит младенца в купели с водой, в левой же держит крест; а еще ниже Логика, изображенная на парапете с змеей и под покрывалом. Далее следует Солнце, изображенное в виде Аполлона с лирой в руках и со своим знаком, помещенным выше. В овале же – Юность в виде двух юношей, которые шествуют рядом, причем один с оливковой ветвью поднимается на гору, освещенную солнцем, другой же остановился на полпути полюбоваться красотами обнаженной до пояса фигуры Хитрости, не замечая, что под гладкой и красивой маской лицо отвратительнейшее и что она своей лестью уже завлекла его в пропасть. Поддерживает этот овал Лень в виде сонного голого толстяка, похожего на Силена, и Прилежание в виде сильного неутомимого крестьянина, рядом с которым лежат орудия для обработки земли, и их поддерживает та часть обрамления, что проходит между окнами, где и Надежда с якорем у ног; а внизу на парапете – Музыка среди различных музыкальных инструментов.

Дальше по порядку следует Венера, обнимающая и целующая Амура, над которой также изображен ее знак. В овале под ней Молодость изображена молодым человеком, сидящим с книгами, измерительными приборами и разными вещами, имеющими отношение к рисованию, а кроме того, там карты и земные и звездные глобусы. За ним изображена лоджия, где молодые люди, танцуя, играя и распевая, весело проводят время, другие же молодые люди пируют. С одной стороны этот овал поддерживается Самопознанием, изображенным глядящимся в зеркало в окружении циркулей, квадрантов, армиллярных сфер и книг; с другой же стороны – Хитростью, отвратительнейшей старухой, тощей и беззубой, которая, прикрываясь красивой и гладкой маской, издевается над Самопознанием. Под этим овалом – Умеренность с кожаной уздечкой в руке, еще ниже на парапете в ряд с другими искусствами и Риторика. Далее за ними следует Марс, в доспехах, среди многочисленных трофеев, с знаком Льва над ним. А ниже, в его овале, Зрелость в виде человека средних лет между Памятью и Волей, подносящими ему золотой сосуд с двумя крыльями и указывающими ему на путь спасения, ведущий в гору; овал этот поддерживает Невинность в виде юноши с ягненком и Веселье, которое, радуясь и улыбаясь, показывает свою истинную природу. Под овалом между окнами изображено Благоразумие, которое прихорашивается перед зеркалом, а ниже на парапете Философия. Далее следует Зевс с молнией и со своим орлом, а над ним его знак. В овале – Старость в виде старца, коленопреклоненного, в облачении священника перед алтарем, на который он ставит золотой сосуд с двумя крыльями, и овал этот поддерживают Жалость, прикрывающая раздетых детей, и Благочестие в священническом облачении. Ниже вооруженная Сила, поставившая гордым движением ногу на разбитую колонну и вкладывающая некие шары в львиную пасть, а ниже на парапете у нее Астрология. Последняя из семи планет – Сатурн, изображенный в виде весьма грустного старца, пожирающего собственных детей, и большой змеи, кусающей себе хвост; над Сатурном же знак Козерога. А в овале Дряхлость в виде Зевса, принимающего на небесах дряхлого обнаженного старца, который стоит перед ним на коленях, а Счастье и Бессмертие на него взирают, разбрасывая его одежды на землю. Этот овал поддерживает Блаженство, которое снизу в обрамлении поддерживает сидящая Справедливость со скипетром в руках и аистом на плече, кругом же гербы и зерцало, а ниже на парапете Геометрия.

В последней же нижней части, что на уровне коленопреклоненных окон и двери, в нише изображена в виде Лии деятельная Жизнь, с другой же стороны на соответственном месте – Трудолюбие с рогом изобилия и двумя стрекалами в руках. А на истории возле двери много архитекторов, плотников и каменщиков стоят перед воротами Космополиса, города, выстроенного синьором герцогом Козимо на острове Эльбе, там же изображение гавани Порто Ферраи. Между этой историей и фризом со Свободными искусствами изображено Тразименское озеро, из вод которого выходят нимфы с линями, плотвой, щуками и угрями, рядом с этим озером показана Перуджа в виде обнаженной женщины с собакой на поводке, которую она показывает соответственно изображенной с другой стороны Флоренции, с рекой Арно возле нее, ее обнимающей и приветствующей; а пониже, на другой истории, – Жизнь созерцательная с многочисленными философами и астрономами, наблюдающими небо и составляющими гороскоп герцога, рядом же в нише, соответствующей той, где Лия, – ее сестра Рахиль, дочь Лабана, изображающая Жизнь созерцательную. Последняя история, расположенная также между двумя нишами и завершающая всю композицию, показывает Смерть, преследующую людей всякого рода, верхом на тощей лошади, с косой в руке и в сопровождении Войны, Чумы и Голода. В одной из ниш – бог Плутон, а под ним – адский пес Цербер, в другой же большая фигура, встающая из гроба в день Страшного суда.

Помимо всего этого, над фронтонами коленопреклоненных окон Кристофано написал несколько обнаженных фигур, несущих эмблемы его превосходительства, а над дверью изобразил герцогский герб, шесть шаров которого поддерживают голые путты, сплетающиеся и летающие по воздуху. А в заключение тот же Кристофано изобразил под всеми этими историями на цоколе герб Сфорца, а именно несколько обелисков или же трехгранных пирамид, стоящих на трех шарах с окружающим их девизом «immobilis».

Когда работа эта была закончена, она получила величайшее одобрение и его превосходительства, и самого мессера Сфорца, который, будучи человеком весьма обходительным и щедрым, пожелал вознаградить труды и таланты Кристофано каким-либо ценным подарком, но тот отказался от этого, удовлетворившись благодарностью сего синьора, который всегда благоволил ему так, что и выразить трудно. Во время выполнения работы этой Вазари, поступая как и раньше, держал при себе Кристофано в доме синьора Бернардетто деи Медичи, для которого, как для большого любителя живописи, Кристофано написал в углу сада две истории светотенью, изобразив на одной из них Похищение Прозерпины, на другой Вертумна и Помону, богов сельского хозяйства, а помимо этого, Кристофано выполнил там же украшения с гермами и путтами столь разнообразными и прекрасными, что лучше не увидишь.

Между тем, получив распоряжение приступить к росписям в самом дворце, он первым делом принялся за одну из зал в новых помещениях, шириной в двадцать локтей, высотой же не более девяти, как ее построил Тассо; Вазари же поднял ее хитроумно еще на три локтя, доведя высоту до двенадцати локтей, не трогая крыши, которая наполовину была шатровой. А так как до начала росписей там нужно было и в этом помещении, и в других перестроить потолки и произвести другие работы, берущие немало времени, Вазари отправился на два месяца вместе с Кристофано в Ареццо. Однако отдохнуть ему там не удалось, так как ему пришлось тогда же отправиться в Кортону, где для сообщества Иисуса он расписал фреской свод и стены вместе с Кристофано, показавшим себя с лучшей стороны, особенно в двенадцати разных жертвоприношениях из Ветхого Завета в люнетах между распалубками сводов. Точнее же говоря, почти всю работу эту выполнил собственноручно Кристофано, поскольку Вазари сделал лишь несколько набросков, кое-что прорисовал по известке и кое-где по мере надобности прошелся кистью.

Покончив с этой работой, которая и в самом деле была большой, похвальной и отлично выполненной в рассуждении огромного разнообразия вещей, в нее включенных, оба они в январе месяце 1553 года вернулись во Флоренцию, где приступили к росписи залы Стихий. И в то время как Вазари расписывал потолок, Кристофано выполнял герцогские эмблемы, которые по отвесу связывали друг с другом фризы на потолочных балках, а именно головы козерогов и черепах с парусом. Но где он показал себя чудесным, так это в гирляндах с плодами, украшавших балки снизу: они так прекрасны, что ничего написанного лучше и более естественного увидеть невозможно, особенно и потому, что перемежаются они масками, причудливее и разнообразнее которых не увидишь и во рту которых ленты, связывающие друг с другом эти гирлянды; так что можно сказать, что Кристофано превосходил любого другого в работах подобного рода, которые сделались его главной и особой специальностью. Покончив с этим, он отлично написал на той стене, где Рождение Венеры (здесь, однако, по картонам Вазари), несколько крупных фигур, а в пейзаже много мелких фигурок, и подобным же образом на стене, где Амуры в виде маленьких детей готовят стрелы Купидону, он изобразил трех Циклопов, кующих молнии для Зевса. А над шестью дверями он написал фреской шесть больших овалов в обрамлении светотенью, а внутри них истории под бронзу, получившиеся прекрасно, и в той же зале между окон написал таких же прекрасных Меркурия и Плутона.

Работая же в соседней зале богини Опы, он написал на потолке фреской четыре времени года, где помимо фигур изобразил несколько дивных по красоте и разнообразию гирлянд: так, у Весны они были усыпаны тысячами различных цветов, у Лета с многочисленными плодами и злаками, у Осени с виноградными листьями и гроздьями, у Зимы с луковицами, редькой, репой, морковью, пастернаком и сухими листьями, а помимо этого, он написал маслом на средней картине четырех львов, впряженных в колесницу Опы, таких прекрасных, что лучше не сделаешь, и, надо сказать правду, в изображении животных равных ему не было. Далее в зале Цереры, что рядом с предыдущей, он написал по углам несколько гирлянд и путтов поистине прекрасных, а на средней картине, там, где Вазари изобразил Цереру в поисках Прозерпины на колеснице, влекомой двумя змеями, и с горящим факелом в руке, Кристофано многое закончил собственноручно, поскольку Вазари в те поры занемог, оставив эту и другие работы незавершенными.

Когда же дело дошло до террасы, что за залой Зевса и возле залы Опы, то было приказано изобразить в ней все, что касается Юноны. И вот после того, как были закончены все лепные украшения с богатейшей резьбой и разнообразными фигурными композициями по картонам Вазари, Вазари поручил Кристофано выполнение всей работы фреской самостоятельно, высказав свое пожелание, поскольку все это должно было рассматриваться вблизи и фигуры были не больше локтя, чтобы тот изобразил там что-либо прекрасное в той области, в которой понаторел особенно. И Кристофано написал тогда на своде в овале Свадьбу Юноны на небесах, и с одной стороны в обрамлении Гебу, богиню юности, с другой же стороны Ириду, указывающую на радугу на небе. На том же своде он написал еще три картины, две насупротив друг друга и, одну больших размеров прямо под овалом со Свадьбой, где Юнона восседает на колеснице, влекомой павлинами. А на одной из тех двух, между которыми находится эта, изображена богиня Власти, а на другой – Изобилие с рогом изобилия у ног.

Ниже на стене, над входными дверями, на двух картинах изображены еще две истории, относящиеся к Юноне: превращение Ио, дочери реки Инако, в корову и Калисто – в Медведицу. За время выполнения этой работы его превосходительство очень полюбил Кристофано, видя, как прилежно и старательно он работает: Кристофано являлся ежедневно чуть свет и работал с таким усердием и с таким увлечением, что часто, уходя на работу, одевался кое-как, и порой, вернее, постоянно, случалось так, что в спешке надевал он непарную обувь (а держал он ее под кроватью), разного фасона, и еще чаще накидывал плащ наизнанку, капюшоном вовнутрь.

И вот однажды, когда явился он в свое время на работу, а синьор герцог и синьора герцогиня, отъезжавшие на охоту, были уже там, поджидая дам и свиту, и рассматривали работу Кристофано, они заметили, что он, по обыкновению своему, надел плащ наизнанку, капюшоном вовнутрь. Оба они рассмеялись, и герцог спросил Кристофано: «Что это значит, что ты всегда носишь плащ наизнанку?» «Синьор, – ответил Кристофано, – не знаю, почему так получается, но хочется мне как-нибудь найти такой покрой плаща, чтобы у него не было бы ни лица, ни изнанки, а чтобы он был с обеих сторон одинаков, иначе у меня ничего не получается: ведь я одеваюсь и выхожу из дома по утрам, чаще всегда затемно, а кроме того, у меня поврежден один глаз, так что я ничего им не вижу. Но лучше бы ваше превосходительство смотрело на то, как я пишу, а не на то, как я одеваюсь». Герцог ничего не ответил, но не прошло и многих дней, как он заказал ему плащ из тончайшего сукна, и чтобы его скроили и сшили так, чтобы незаметно было, где лицо и где изнанка: чтобы воротник был обшит позументом изнутри так же, как и снаружи, и чтобы также с обеих сторон была вся отделка. И когда плащ был готов, он послал его Кристофано со стремянным, наказав, чтобы тот передал ему плащ от его лица. Итак, получив в одно прекрасное утро плащ, Кристофано примерил его без дальнейших разговоров и заявил стремянному: «Герцог толк в этом знает, скажи ему, что плащ сидит хорошо».

А так как Кристофано одевался небрежно и терпеть не мог одеваться в новое платье или носить что-нибудь узкое и тесное, Вазари, который знал его привычки, примечал, когда тот нуждался в какой-нибудь одежде, заказывал ее тайком от него и как-нибудь рано утром приказывал положить ее к нему в комнату, а старую оттуда унести. Кристофано начинал одеваться в то, что было под рукой, и что же это была за потеха невероятная стоять и слушать, как он в ярости натягивал новое платье. «Вы только посмотрите, – приговаривал он, – ну разве это не убийцы? Не дают жить как хочется на этом свете. Черт, что ли, советует этим врагам всяческого удобства эдак изощряться?»

И вот в одно утро, когда Кристофано надел пару белых чулок, живописец Доменико Бенчи, также работавший во дворце с Вазари, уговорил его вместе с молодыми людьми пойти к Мадонне дель Импрунета. Там они весь день гуляли, танцевали и веселились и вернулись домой вечером после ужина. Кристофано же, который совсем уморился, отправился домой спать, но когда он начал стаскивать чулки, то, поскольку они были новые, а он вспотевши, ему удалось стянуть только один. Когда же Вазари зашел к нему посмотреть на него, как он себя чувствует, он нашел его спящим, и одна нога была в чулке, а другая голая, и вот один из слуг схватил его за ногу, а другой начал стягивать чулок, и чулок в конце концов они с него стащили, он же проклинал и платья, и Джорджо, и всех, кто выдумал моды, которые заковывают людей, как рабов, в цепи. И мало того: он кричал, чтобы его отпустили ради Господа Бога, что он немедленно уедет в Сан Джустино, где ему давали жить, как ему хочется, и где он в таком рабстве не был, успокоить его было дело нелегкое.

Говорить много он не любил, и ему нравилось, когда и другие выражались кратко; ему хотелось бы, чтобы и собственные имена людей были самыми короткими, как, например, у одного из слуг мессера Сфорца, которого звали М. «Вот это красивое имя, – говорил Кристофано, – не то что Джован Франческо или Джованн'Антонио, – над ними целый час промучаешься, пока не выговоришь!» А так как от природы был он шутником и все это говорил на своем языке, каким говорят в Борго, он мог рассмешить кого угодно, даже плачущего. Он любил в праздничные дни ходить туда, где торговали житиями святых и печатными картинками, проводил там целые дни, одну покупал, другие разглядывал и часто забывал их там, куда случайно облокотился. Верхом он не ездил никогда, разве только в силу необходимости, несмотря на то, что происходил из семейства благородного и весьма богатого. В конце концов, когда умер его брат Боргоньоне и ему нужно было ехать в Борго, Вазари, который скопил за него много заработанных им денег, которые хранил у себя, сказал: «У меня столько ваших денег, хорошо бы вам захватить их с собой и употребить на ваши нужды». На это Кристофано ответил: «Не нужно мне денег, оставьте их у себя, а мне достаточно будет, если позволите, остаться при вас, жить и умереть с вами». «Нет у меня обыкновения, – возразил Вазари, – пользоваться чужими трудами, и если вам деньги не нужны, я отошлю их вашему отцу Гвидо». «Вот этого вы не делайте, – сказал Кристофано, – у него они дуром пойдут, таков уж его обычай».

В конце концов деньги он взял и отправился в Борго нездоровым и в дурном расположении духа. А приехав туда, он, расстроенный смертью брата, которого любил бесконечно, а также от жестокого воспаления почек, по прошествии немногих дней, приобщившись всех таинств церкви, скончался, завещав домашним и беднякам все привезенные деньги и успев заявить перед смертью, что не она его печалит, а то, что он оставляет Вазари в таких больших хлопотах и трудах, какие он на себя взял в герцогском дворце. Вскоре узнал и его превосходительство о его смерти, что, конечно, его огорчило, и по его приказанию была высечена из мрамора голова Кристофано, которую герцог отослал из Флоренции в Борго, где она и была установлена в церкви Сан Франческо с нижеследующей эпитафией:

«D. O. M.

Quod Georgius Vasarius Aretinus

Huius artis facile princeps

In Exomando

Cosmi Floretin, Ducis Palatio

Illius operam quam maxime

probaverit

Pictores hetrusci Posuere

Obiit A. D. MDLVI.

Vixit an LVI. m. III. d. VI».

«Господу Всеблагому Величайшему.

Кристоферу Герардо из Борго,

в искусстве живописи превосходнейшему,

чьи работы Джорджо Вазари,

возглавляющий украшение Дворца герцога Козимо

флорентийского, оценил весьма высоко,

воздвигли этрусские живописцы.

Скончался в 1556 г., прожив 56 лет 3 месяца 6 дней».

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЯКОПО ИЗ ПОНТОРМО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Прародители, или, попросту говоря, предки Бартоломео ди Якопо ди Мартино, отца Якопо из Понтормо, жизнеописание которого мы сейчас пишем, происходили, как утверждают некоторые, из Анчизы, местечка в верхнем Вальдарно, весьма прославившегося тем, что оно было родиной также и прародителей мессера Франческо Петрарки. Однако откуда бы ни вели свой род его предки, вышеназванный Бартоломео, который был флорентинцем и, как мне передавали, принадлежал к семейству Каруччи, был, как говорят, учеником Доменико Гирландайо, и, в качестве живописца для своего времени весьма толкового, многое написал в Вальдарно, переехав наконец для выполнения нескольких работ в Эмполи. Проживая в этом городе и в его окрестностях, он женился в Понтормо на весьма добродетельной и богатой девице по имени Алессандра, дочери Паскуале ди Дзаноби и его супруги моны Бриджиды. И вот от этого-то Бартоломео в 1493 году и родился Якопо. Но после смерти отца в 1499 году, матери в 1504-м и деда в 1506-м он остался на руках у бабки, моны Бриджиды, которая, продержав его несколько лет в Понтормо и научив его читать и писать, а также началам латинской грамматики, наконец, когда ему исполнилось тринадцать лет, отвезла его во Флоренцию и приписала к Опекунскому совету с тем, чтобы этот магистрат, как полагается, охранял и берег его небольшое состояние. Поместив его в дом к своему далекому родственнику, некоему сапожнику Баттисте, мона Бриджида вернулась в Понтормо и захватила с собой сестру Якопо. Однако вскоре, когда умерла и сама мона Бриджида, Якопо был вынужден выписать к себе во Флоренцию и названную сестру и пристроить ее в дом к одному родственнику по имени Николайо, проживавшему на улице деи Серви. Но и эта девица, не успев выйти замуж, последовала за остальными своими близкими и умерла в 1512 году.

Вернемся, однако, к самому Якопо. Не прошло и немногих месяцев его жизни во Флоренции, как Бернардо Веттори устроил его к Леонардо да Винчи, а вскоре, вместе с Пьеро ди Козимо, – к Мариотто Альбертинелли, и, наконец, в 1512 году он перешел к Андреа дель Сарто, у которого он точно так же пробыл недолго, так как, нарисовав картоны для арочки в монастыре сервитов, о которой будет сказано ниже, Якопо, по той или иной причине, но, видимо, так и не заслужил себе благоволения Андреа.

Итак, первой вещью, сделанной Якопо в указанное время, было крохотное Благовещение, написанное им для одного приятеля, который был портным. Но, так как портной умер еще до окончания картины, она осталась на руках у Якопо, состоявшего в то время при Мариотто, который ею хвастался и как редкостную вещь показывал ее каждому, кто попадал к нему в мастерскую. И вот, когда в эти дни во Флоренцию приехал Рафаэль Урбинский, он был бесконечно удивлен, увидев и самое произведение, и юношу, его создавшего, предрекая Якопо все то, чего впоследствии он на наших глазах и достиг.

Когда же немного спустя Мариотто, покинув Флоренцию, отправился в Витербо, чтобы дописать алтарный образ, который в этом городе был начат фра Бартоломео, Якопо, который был молод, угрюм и одинок, остался без учителя и примкнул по собственному почину к Андреа дель Сарто как раз в то время, когда Андреа закончил во дворе монастыря сервитов истории св. Филиппа, которые бесконечно нравились Якопо, как, впрочем, и все другие произведения Андреа, его манера и его рисунок. И вот, приложив все свои усилия, чтобы ему подражать, он вскоре достиг очевидных и удивительных успехов в рисунке и в колорите, что же касалось до сноровки, можно было подумать, что он уже долгие годы занимается этим искусством. Когда же Андреа в это время закончил образ Благовещения для церкви братьев ордена Сан Галло, ныне разрушенной, как о том уже говорилось в его жизнеописании, он поручил написать маслом пределлу этого образа Якопо, который изобразил на ней мертвого Христа, с двумя ангелочками, освещающими его факелами и его оплакивающими, а по сторонам в двух тондо – двух пророков, которые были выполнены им с такой сноровкой, что кажутся написанными не юношей, а опытным мастером. Возможно, однако, как говорил Бронзино, вспоминая слова самого Якопо Понтормо, что в работе над этой пределлой участвовал также и Россо. Как бы то ни было, но, подобно тому как Андреа пользовался помощью Якопо в этой пределле, он пользовался ею и при завершении множества картин и произведений, которые он постоянно выпускал из своей мастерской.

Между тем после того как верховным первосвященником был избран кардинал Джованни деи Медичи под именем Льва X, друзья и приверженцы этого дома стали изготовлять по всей Флоренции множество гербов этого первосвященника из камня, из мрамора, на холсте и фреской. Поэтому братья-сервиты, желая со своей стороны как-нибудь проявить свою приверженность и преданность по отношению к этому роду и к этому первосвященнику, заказали каменный герб папы Льва, чтобы поместить его на средней арке портика церкви Нунциаты, что на площади, и тут же распорядились, чтобы живописец Андреа ди Козимо его позолотил и украсил гротесками, превосходным мастером которых он был, а также эмблемами дома Медичи, а кроме того, чтобы по обе стороны герба были изображены олицетворения Веры и Любви. Однако поскольку Андреа ди Козимо понимал, что ему одному со всем этим не справиться, он решил поручить обе фигуры кому-нибудь другому. И вот, вызвав Якопо, которому в то время было не больше девятнадцати лет, он заказал ему названные две фигуры, хотя он лишь с великим трудом сумел уговорить его за это взяться, так как Якопо по молодости лет не хотел с первых же шагов ни подвергать себя столь большому риску, ни браться за работу для столь ответственного места. Все же, собравшись с духом, хотя он в работе фреской и не обладал таким же опытом, как в живописи маслом, Якопо приступил к названным фигурам, и, поскольку он все еще состоял при Андреа дель Сарто, он удалился для изготовления картонов в церковь Сант Антонио, что у ворот на Фаэнцу, около которых он проживал, и в короткое время их закончил. Затем в один прекрасный день пригласил своего учителя Андреа дель Сарто на них взглянуть. Увидев их, Андреа удивился бесконечно, он прямо остолбенел и всячески стал их расхваливать. Однако потом, как уже говорилось, то ли из зависти, то ли по другой причине, никогда уж больше не смотрел он на Якопо с той же благосклонностью, мало того, когда Якопо иной раз приходил к нему в мастерскую, ему либо не открывали, либо подмастерья над ним издевались, так что Якопо совсем перестал у него бывать, сократил еще больше свои расходы, а был он бедным, и с величайшим усердием стал изучать свое искусство.

Между тем Андреа ди Козимо закончил позолоту герба и все обрамление. Якопо же в одиночку принялся доделывать все остальное и, воодушевляемый желанием прославиться, страстью к работе и самой природой, одарившей его величайшей легкостью и плодовитостью воображения, довел эту работу с невероятной быстротой до такого совершенства, выше которого не мог бы достигнуть ни один даже зрелый и бывалый превосходный мастер. Поэтому, ободренный этим опытом и рассчитывая создать значительно лучшее произведение, он решил, никому об этом не говоря, уничтожить всю свою работу и сделать ее заново по другому рисунку, который был им задуман. Между тем, однако, монахи, увидев, что герб закончен и что Якопо больше не приходит на работу, пошли к Андреа и стали подговаривать его открыть герб для обозрения. И вот, явившись к Якопо, чтобы спросить его, не собирается ли он что-либо еще доделывать, но, не застав его, так как тот заперся, работая над новым рисунком, и ни на чей стук не откликался, Андреа приказал снять загородку и леса и открыть работу. В тот же вечер Якопо вышел из дому, собираясь пройти к сервитам и с наступлением ночи сбить сделанную им работу и приступить к осуществлению своего нового замысла, но увидал, что леса сняты, все раскрыто, а кругом стоит толпа глазеющих людей. Он в ярости бросился к Андреа с жалобой на то, что без него все раскрыли, и рассказал ему о том, что он собирался сделать. Андреа же со смехом ему ответил: «Напрасно ты горюешь; ведь вещь, которую ты сделал, настолько хороша, что, если бы тебе пришлось ее переделывать, я твердо уверен, что лучшего ты сделать не смог бы. А так как работа у тебя всегда будет, прибереги эти рисунки для другого случая». Работа же была такова, какой мы ее видим, – настолько прекрасная как по новизне манеры, так и по нежности лиц у обеих женщин, и по красоте живых и грациозных путтов, что она была самой лучшей фреской, до того когда-либо виденной. В самом деле, кроме тех путтов, которые сопровождают фигуру Любви, там есть еще два летящих путта, держащие полог с гербом папы, которые настолько хороши, что лучшего сделать невозможно, не говоря о том, что все фигуры в высшей степени рельефны, а по колориту, да и во всех других отношениях, таковы, что не нахвалишься. А Микеланджело Буонарроти, увидев однажды эту вещь и принимая во внимание, что ее сделал девятнадцатилетний юноша, сказал: «Судя по тому, что я вижу, этот юнец, если только он выживет и будет продолжать в том же духе, вознесет искусство до небес». Когда слух и слава об этом дошли до жителей Понтормо, они вызвали Якопо и заказали ему написать над порталом замка, выходящим на главную улицу, герб папы Льва с двумя путтами; герб очень красив, хотя уже давно почти целиком смыт дождевой водой.

На Масленице того же года, когда вся Флоренция ликовала и праздновала избрание названного Льва X, было устроено множество триумфальных шествий, и в числе прочих два из них, особенно красивых и особенно пышных, были разыграны двумя сообществами из синьоров и дворян этого города. Один из этих триумфов назывался «Алмазом» и возглавлялся синьором Джулиано деи Медичи, который и выдумал это название, поскольку алмаз служил эмблемой Лоренцо Старшего, его отца. Во главе второго шествия, шедшего под девизом и знаменем «Пня», значился синьор Лоренцо, сын Пьеро деи Медичи, чьей эмблемой был пень, вернее, сухой ствол лаврового дерева, на котором снова зеленеют листы, давая этим понять, что имя его деда всегда свежо и всегда обновляется. И вот сообщество Алмаза было поручено мессеру Андреа Дацци, который в это время преподавал греческую и латинскую словесность во Флорентийском университете, с тем чтобы он обдумал композицию триумфа. И он сочинил триумф, подобный тем, что устраивали римляне после своих побед, и состоявший из трех великолепнейших колесниц из резного дерева, искусно расписанных красивым и богатым орнаментом. На первой стояло Детство с красивейшей свитой, состоявшей из одних детей, на второй – Зрелость в сопровождении особ, совершивших в своем зрелом возрасте великие деяния, а на третьей – Старость в окружении многих светлых мужей, которые великие дела содеяли в преклонном возрасте. Все эти действующие лица были одеты в богатейшие наряды, так, что о лучшем нельзя было и помышлять. Строителями этих колесниц были Раффаэлло делле Виуоле, резчик Карота, живописец Андреа ди Козимо и, наконец, Андреа дель Сарто. А те, кто сочинил и исполнил костюмы фигур, были Пьеро да Винчи, отец Леонардо, и Бернардино ди Джордано, оба – прекраснейшие таланты. Якопо Понтормо одному выпало на долю расписать все три колесницы, на которых он в ряде историй, написанных светотенью, изобразил многие превращения богов в разные формы; все это ныне находится в руках отличнейшего золотых дел мастера Пьетро Паоло Галеотти. На первой колеснице отчетливо было написано: «Erimus», на второй – «Sumus», на третьей – «Fuimus», то есть «мы будем», «мы есть», «мы были». Канцона начиналась словами: «Летят года».

Увидев этот триумф, синьор Лоренцо, предводитель сообщества Пень, который хотел его превзойти, все поручил Якопо Нарди, знатному и ученейшему дворянину (которому за то, чем он стал впоследствии, его родина Флоренция бесконечно обязана), а Якопо, дабы удвоить число колесниц, сооруженных «Алмазом», устроил их целых шесть. Первая, влекомая парой волов, одетых травой, представляла век Сатурна и Януса, так называемый Золотой век, а на верху ее стоял Сатурн с косой и Янус двуликий с ключами храма Мира в руке, у ног же их лежала связанная Ярость, и все это – в окружении бесчисленного множества имеющих отношение к Сатурну предметов, разноцветных и прекраснейшим образом выполненных гением Понтормо. Сопровождали эту триумфальную колесницу шесть пар обнаженных пастухов, частично покрытых шкурами куниц и соболей и обутых в разного рода башмачки античного покроя, со своими котомками за плечами и с венками из самой различной листвы на голове. Лошади, на которых ехали эти пастухи, имели вместо седел шкуры львов, тигров и барсов, лапы которых с позолоченными когтями весьма изящно свисали по бокам. Убранство коней и сопровождавших их стремянных было сделано из золотой тесьмы, золочеными были стремена, головы баранов, собак и других зверей, а удила и поводья были сделаны из разных плетеных трав и серебряной тесьмы. Каждый пастух имел четырех стремянных в обличье подпасков, одетых в более простые шкуры и несущих факелы из сухих коряг и сосновых сучьев, которые были очень хороши на вид. На второй колеснице, влекомой парой волов, одетых в богатейшие попоны, с гирляндами на голове и с крупными четками, которые свисали у них с позолоченных рогов, ехал Нума Помпилий, второй царь римлян, со священными книгами и всеми жреческими отличиями и предметами, относящимися к жертвоприношениям, ибо для римлян он был создателем и первым учредителем религии и жертвенных обрядов. Сопровождали эту колесницу шесть жрецов верхом на великолепнейших мулах, головы которых были покрыты холщовыми покровами с мастерски выполненным золотым и серебряным шитьем в виде листьев плюща. Жрецы были облачены в жреческие одеяния античного покроя, обшитые богатейшими золотыми оборками и узорами, а в руках у них были – у кого кадильница, у кого золотой сосуд, а у иного еще что-нибудь подобное. В качестве стремянных при них были служители в обличье левитов, и они несли факелы, имевшие вид античных канделябров и весьма искусно сделанные. Третья колесница изображала консульское правление Тита Манлия Торквата, который был консулом после окончания Первой Пунической войны и который правил так, что в его время процветали все добродетели и всяческое благополучие. В эту колесницу, на которой стоял Тит и которую Понтормо богато разукрасил, были запряжены восемь великолепнейших лошадей, и впереди нее ехали шесть сенаторов в тогах, верхом на конях, покрытых золотой парчой, в сопровождении большого количества стремянных, изображавших ликторов с их связками прутьев, секирами и всем прочим, что относится к вершению правосудия. Четвертая колесница, запряженная четырьмя буйволами, убранство которых делало их похожими на слонов, изображала триумф Юлия Цезаря, справляемый им по случаю его победы над Клеопатрой, на колеснице, сплошь расписанной Понтормо его самыми знаменитыми подвигами. За колесницей этой следовали шесть пар воинов, одетых в ослепительнейшие и роскошные доспехи с золотыми узорами и вооруженных копьями, которые они опирали себе на бедро. Факелы же, которые несли полувооруженные стремянные, имели вид трофеев, по-разному к этому приспособленных. Пятая колесница, влекомая крылатыми конями в виде грифов, везла Цезаря Августа, повелителя вселенной, сопровождаемого шестью парами поэтов на конях, увенчанных лаврами, как и сам Цезарь, и одетых по-разному в зависимости от их родных провинций, ибо Цезарь всегда благоволил поэтам, которые в своих произведениях возносили его до небес. А для того чтобы их можно было распознать, у каждого из них через плечо была лента с надписью, в которой значились их имена. На шестой колеснице, запряженной четырьмя парами богато убранных телиц и отлично расписанной рукой Понтормо, восседал справедливейший император Траян, а впереди, на красивых и хорошо снаряженных конях, выступали шесть пар докторов права в тогах до пят и в меховых накидках, какие согласно древнему обычаю носили доктора. Стремянные, которые несли великое множество факелов, были писарями, копиистами и нотариусами с книгами и бумагами в руках. За этими шестью колесницами следовала колесница, вернее, триумф Золотого века, обставленный с великолепнейшей и богатейшей изобретательностью, обилием рельефных фигур, сделанных Баччо Бандинелли, и прекраснейшими картинами, написанными рукой Понтормо. В числе рельефных фигур особых похвал заслужили фигуры четырех главных Добродетелей. Посредине колесницы возвышалась огромная сфера, имевшая вид земного шара, на котором ничком, будто замертво, лежал человек в совершенно ржавых доспехах. Спина его была открыта и рассечена, и из раны вылезал совершенно голый и позолоченный мальчик, изображавший собою воскресающий Золотой век и конец Железного века, из которого он возникал и возрождался благодаря избранию нового первосвященника. Это же обозначал и сухой пень, выпускающий новые листья, хотя некоторые и говорили, что вся эта история с пнем была лишь намеком на Лоренцо деи Медичи.

Не умолчу о том, что позолоченный отрок, служивший подмастерьем у булочника и претерпевший эту муку, чтобы заработать десять скудо, очень скоро после этого умер. Канцона, которая по обычаю распевалась во время этого маскарада, была сочинена названным Якопо Нарди, и первая ее строфа гласила:

Тот, кто природе законы вменяет,

Времена года и века отмеряет чинно,

Тот и добра Первопричина,

И зло с его ведома в мире бывает.

Каждый, кто вдумчиво созерцает

Фигуры искусные перед собою,

Представит, как мерною чередою

Век за веком проходит, творя перемены,

Добра и зла, зла и добра вечные смены.

Помимо той пользы, которую он извлек из того, что им было сделано во время этих празднеств, Понтормо получил за это столько похвал, сколько, пожалуй, лишь немногие из его сверстников когда-либо получали в этом городе. Недаром, когда после этого сам папа Лев посетил Флоренцию, услуги Понтормо были широко использованы в тех сооружениях, которые были воздвигнуты по этому случаю. Так, в содружестве с уже пожилым скульптором Баччо из Монтелупо, построившим деревянную арку при въезде на улицу Дворца Синьории около лестницы Аббатства, Якопо сплошь расписал эту арку прекраснейшими историями, которые погибли из-за нерадения тех, кто за них отвечал. Сохранилась только одна из них, на которой было с необыкновенным изяществом изображено, как Паллада настраивает какой-то свой музыкальный инструмент по лире Аполлона. По этой истории можно судить о том, каково было качество и совершенство остальных произведений и фигур.

Когда же для тех же торжеств на Ридольфо Гирландайо была возложена забота приспособить и украсить папскую залу, примыкающую к монастырю Санта Мариа

Новелла и служившую издревле резиденцией верховного духовенства этого города, он за недостатком времени вынужден был кое в чем воспользоваться чужими услугами и, закончив украшение всех других комнат, поручил Якопо Понтормо написать фреской несколько картин в той капелле, где его святейшеству предстояло каждое утро слушать мессу. И вот, взявшись за это дело, Якопо изобразил там Бога Отца со многими путтами и Веронику, запечатлевшую на плате изображение Иисуса Христа. Вещь эта, написанная Якопо в столь короткий срок, заслужила ему большие похвалы.

После этого он в одной из капелл церкви Сан Руффелло, стоящей позади флорентийского епископства, написал фреской Богоматерь с младенцем на руках и предстоящими ей с одной стороны св. Михаилом Архангелом и св. Лучией, а с другой – двумя другими коленопреклоненными святыми, в полутондо же этой капеллы – Бога Отца, окруженного несколькими серафимами. Засим, когда Якопо, магистр ордена сервитов, следуя своему горячему желанию, заказал ему часть росписи двора сервитов, поскольку Андреа дель Сарто уехал во Францию и оставил свою работу в этом дворе незавершенной, Понтормо с большим рвением принялся за изготовление картонов. Однако, так как он нуждался и так как ему, пока он работал, чтобы завоевать себе лишь почет, необходимо было как-нибудь это время прожить, он над дверью женской больницы, что позади церкви больницы священнослужителей между площадью Сан Марко и улицей Сангалло, как раз насупротив стены сестер св. Екатерины Сиенской, написал две прекраснейшие фигуры светотенью, а именно Христа в обличье пилигрима, ожидающего несколько ищущих приюта женщин, чтобы отвести им пристанище. Вещь эту, которую понимающие люди по заслугам хвалили еще в те времена, продолжают хвалить и в наши дни.

В это же самое время он написал маслом по заказу мастеров Монетного двора несколько картин и небольших историй для колесницы «Монета», которая ежегодно участвует в процессии в честь св. Иоанна. А на Фьезоланском холме, над дверью сообщества Цецилии, он написал фреску в цвете с изображением св. Цецилии, держащей в руках несколько роз, настолько прекрасную и настолько подходящую к этому месту, что она, как фреска, принадлежит к лучшим, какие только можно увидеть, образцам фресковой живописи.

Вышеназванный Якопо, магистр сервитского ордена, увидев эти произведения и еще больше разгоревшись в своем желании, решил во что бы то ни стало дать ему закончить росписи в названном дворике сервитов, рассчитывая, что он, соревнуясь с другими работавшими там мастерами и дописывая то, что было недоделано, создаст нечто исключительно прекрасное. И вот Якопо, принявшись за это дело и работая не только из жажды славы и почестей, но и для заработка, написал Посещение Богоматери Елизаветой в манере несколько более воздушной и живой, чем он до этого обычно делал, что бесконечно повысило качество этой вещи, помимо прочих бесконечных ее красот. В самом деле, женщины, дети, юноши и старики написаны фреской так мягко и с таким единством колорита, что просто – чудо; так, тело младенца, сидящего на ступеньках, более того, самые ступеньки в сочетании с другими фигурами таковы, что во фреске невозможно сделать их лучше и нежнее. Вот почему это произведение после всех других, созданных Якопо, вселило в художниках уверенность в его совершенстве, особенно при сравнении их с вещами Андреа дель Сарто и Франчабиджо. Закончил и сделал он эту фреску в 1516 году и получил за нее шестнадцать скудо и не больше.

Когда же после этого Франческо Пуччи, если только память мне не изменяет, заказал ему образ для сооруженной им капеллы в церкви Сан Микеле Бисдомини на Виа де'Серви, Якопо довел эту вещь в такой прекрасной манере и в таком живом колорите, что кажется невозможным этому поверить. На этом написанном на дереве образе сидящая Богоматерь протягивает младенца Христа св. Иосифу, который смеется с такой живостью и непосредственностью, что поражаешься. Столь же прекрасны мальчик, изображающий св. Иоанна Крестителя, и два других обнаженных младенца, поддерживающих балдахин. Там и св. Иоанн Евангелист – прекраснейший старец, а также коленопреклоненный св. Франциск – как живой. Действительно, при виде того, как переплелись пальцы его рук и как он, сосредоточив свой взгляд и свой ум на Деве и на ее Сыне, погрузился в их созерцание, кажется, что он дышит. Не менее прекрасен и св. Яков, которого можно видеть рядом с остальными. Поэтому и не удивительно, если это – самый лучший образ из всех когда-либо созданных этим редкостнейшим живописцем.

Я всегда считал, что после этого произведения, а не до него, были им для Бартоломео Ланфредини, на берегу Арно между мостами Санта Тринита и Ла Каррайа, в одном коридоре над дверью, написаны фреской два красивейших путта, поддерживающих изображение какого-то герба, однако, после того как Бронзино, которому, надо полагать, хорошо известна правда об этих вещах, утверждает, что это одна из первых вещей, написанных Якопо, нельзя не верить, что дело обстоит именно так; и тем более следует хвалить за это Понтормо, так как эти путты настолько прекрасны, что их ни с чем не сравнишь, и так как они были чуть ли не первым его произведением.

Однако, следуя за порядком событий, нужно сказать, что после названных выше произведений Якопо написал для жителей Понтормо на дереве алтарный образ, который был помещен в капеллу Мадонны в Сант Аньоло, главной тамошней церкви, и который изображал св. Михаила Архангела и св. Иоанна Евангелиста. В это время один из двух молодых людей, состоявших при Якопо, а именно Джованмария Пики из Борго Сан Сеполькро, который был у него на очень хорошем счету, сделался впоследствии сервитским монахом и выполнил кое-какие вещи в Борго, а также в приходской церкви Сан Стефано, – так вот он-то, говорю я, еще в бытность свою в мастерской Якопо написал для посылки в Борго к себе на родину на большом холсте обнаженного и замученного св. Квинтина. Однако, так как Якопо из-за любви к своему ученику хотел, чтобы тот добился славы и почестей, он стал эту вещь поправлять, но не мог от нее оторваться, переписывал сегодня голову, завтра руки, а то и туловище и столько в ней переправил, что, можно смело сказать, она вся оказалась написанной его рукой, и потому не удивительно, если картина эта, находящаяся ныне в Борго в церкви Сан Франческо братьев обсервантов, во всех отношениях прекрасна. Второй из этих двух молодых людей, аретинец по имени Джованн'Антонио Лапполи, о котором уже говорилось в другом месте, как-то, когда и он состоял еще при Якопо, изобразил, будучи человеком пустым и тщеславным, самого себя в зеркало. Однако его учителю портрет показался недостаточно похожим, и, приложив к нему руку, он сам изобразил своего ученика настолько хорошо, что он кажется совсем живым. Этот портрет находится ныне в Ареццо у наследников Джованн'Антонио. Кроме того, Понтормо изобразил на одной и той же картине двух своих близких друзей: один из них был зятем Бекуччо Бикьерайо, имя же другого мне тоже неизвестно. Но достаточно того, что портреты эти написаны рукой Понтормо.

Далее, он еще при жизни Бартоломео Джинори сделал для будущих его похорон гирлянду из флажков, как это принято у флорентинцев, и на верхней части каждого флажка написал на белой тафте Богоматерь с младенцем на руках, а под ней на цветной оборке, как полагается, – герб семейства. Посередине гирлянды, состоявшей из двадцати четырех флажков, он сделал два флажка целиком из белой тафты без оборок и изобразил на каждом из них фигуру св. Варфоломея высотой в два локтя. По сравнению с размером этих флажков и с этим, по существу, новым приемом, все прежние флажки, которые изготовлялись до него, показались жалкими и убогими, почему их стали делать в том размере, который они имеют в наше время и который, сообщая им большую легкость, требует меньших расходов на позолоту.

С торцовой стороны сада и виноградника братьев ордена св. Галла, что за воротами, носящими имя этого святого, в одной капелле, находившейся насупротив входа, Якопо написал посредине мертвого Христа, плачущую Богоматерь и летящих ангелочков, из которых один держит в руке Страстную чашу, другой же поддерживает поникшую голову Спасителя, а по бокам изображены с одной стороны обливающийся слезами и распростерший руки св. Иоанн Евангелист, с другой – св. Августин в епископском облачении, который, левой рукой опершись на посох, пребывает в состоянии поистине скорбном, погрузившись в созерцание смерти Искупителя.

Кроме того, для мессера Филиппо Спина, состоящего в услужении кардинала Джованни Сальвиати, в одном из двориков его дома против главного входа, Якопо написал герб названного Джованни, который как раз в эти дни был возведен в кардинальский сан папой Львом. Над гербом он изобразил красную кардинальскую шляпу между двумя стоящими путтами, которые как фресковая живопись – великолепны и которые мессер Филиппо Спина особенно ценит потому, что они написаны рукой Понтормо.

Якопо участвовал также, соревнуясь с другими мастерами, в украшении деревянной мебели, которой, как уже говорилось, были в свое время роскошно обставлены некоторые из комнат Пьерфранческо Боргерини. В частности, он на двух ларях собственноручно написал несколько поистине прекраснейших мелкофигурных историй из деяний Иосифа. Но если кто-нибудь захочет увидеть лучшее, что Якопо сделал за всю свою жизнь, чтобы понять всю силу его дарования и его мастерства, которые проявились в живости голов, в расстановке фигур, в разнообразии поз и в красоте замыслов, тот пусть посмотрит в этой комнате флорентийского дворянина Боргерини, в углу, по левую руку от входа, на очень большую, но мелкофигурную историю, в которой изображено, как Иосиф в Египте, словно царь или князь, принимает своего отца Иакова со всеми своими братьями и сыновьями Иакова, осыпая их невероятными ласками. Среди всех этих фигур Понтормо изобразил внизу на каких-то ступеньках своего ученика Бронзино, который в то время был еще мальчиком и который держит в руках корзину, – фигура удивительно живая и красивая. Если бы эта история была написана (хотя она и небольшая) в должном размере, либо на большой доске, либо на стене, я осмелился бы утверждать, что не увидишь другой картины, в которой было бы столько же грации, совершенства и добросовестности, сколько Якопо вложил в исполнение этой истории, почему все художники считают ее самым прекрасным живописным произведением, когда-либо созданным Понтормо, и не удивительно, что Боргерини ценил ее так, как он ее ценил, как не удивительно и то, что влиятельные люди уговаривали его продать ее с тем, чтобы они могли ее подарить самым великим синьорам и государям. Когда же из-за осады Флоренции Пьерфранческо уехал в Лукку, Джованбаттиста делла Палла, мечтавший, наряду с другими вещами, которые он увозил с собою во Францию, заполучить также и обстановку этой комнаты, оказал такое влияние и столького сумел добиться своими уговорами, что гонфалоньеры и члены Синьории распорядились, чтобы обстановка эта была вывезена, а жене Пьерфранческо чтобы за нее заплатили. Однако, когда исполнители воли Синьории вместе с Джованбаттистой явились в дом к Пьерфранческо, его жена, оказавшаяся дома, осыпала Джованбаттисту величайшими оскорблениями, какие только когда-либо кому-нибудь другому приходилось выслушивать. «Так-то, – кричала она, – ты, Джованбаттиста, подлейший перекупщик, трехгрошовый купчишка, смеешь обдирать всю обстановку покоев, в которых живет дворянин, смеешь грабить город, лишая его самых ценных и самых почтенных вещей, и делаешь ты это, как уже делал и раньше, чтобы разукрасить чужие страны и наших врагов? Не ты меня удивляешь, подлый человек и враг своего отечества, а удивляют меня отцы этого города, которые разрешают тебе столь омерзительные преступления. Эта кровать, за которой ты гонишься ради личной выгоды и жадности, – сколько бы ты свои подлые помыслы ни прикрывал притворной жалостью, – эта кровать – мое брачное ложе, подаренное мне в день нашей свадьбы, в ознаменование которой мой свекр Сальви и создал все это великолепное и царственное убранство; кровать эту я почитаю в память о нем и из любви к мужу и буду защищать ее до последней капли крови, ценой собственной жизни. Убирайся из этого дома, Джованбаттиста, вместе с этими грабителями, пойди к тем, кто послал тебя, позволив унести эти вещи из их родного гнезда, скажи им, что я не я буду, если допущу, чтобы отсюда вынесли хотя бы одну единственную вещь. А если те, кто доверился тебе, человеку ничтожному и подлому, хотят что-нибудь поднести французскому королю Франциску, пускай посылают из своих домов: из собственных комнат хоть всю обстановку вместе с кроватями. Если же ты будешь продолжать вести себя так же нахально, ты об этом пожалеешь: я тебе покажу, как люди вроде тебя обязаны уважать дом дворянина». И эти слова госпожи Маргариты, супруги Пьерфранческо Боргерини и дочери благороднейшего и мудрейшего гражданина Руберто Аччайуоли, женщины поистине мужественной и достойной своего отца, слова, выражавшие благородство ее смелого порыва и благородство ее духа, стали причиной того, что дорогие вещи и по сю пору находятся в том же доме.

Примерно в это же время Джованмария Бенинтенди, который украсил одну из своих проходных комнат множеством картин, написанных разными опытными мастерами, и которого после того, что Якопо Понтормо сделал для Боргерини, подзадоривали бесконечные восхваления, раздававшиеся в пользу этого художника, заказал ему для себя картину с изображением Поклонения волхвов, посетивших Христа в Вифлееме. В это произведение Якопо вложил много знаний и усердия, и оно получилось у него разнообразным, прекрасным и в высшей степени достойным всяких похвал как в отношении голов, так и всего остального. А после этого для мессера Горо из Пистойи, тогдашнего секретаря дома Медичи, он написал на холсте поистине похвальный поколенный портрет Козимо Старшего деи Медичи, находящийся ныне в доме мессера Отгавиано деи Медичи и принадлежащий его сыну мессеру Алессандро, юноше, который помимо благородства и чистоты крови отличается благочестивейшими нравами и ученостью и является достойным сыном великолепного Оттавиано и госпожи Франчески, дочери Якопо Сальвиати и с материнской стороны тетки синьора герцога Козимо.

Так как благодаря этим произведениям, и в частности благодаря портрету Козимо, Понтормо подружился с мессером Оттавиано и так как предстояла роспись большого зала в Поджо-а-Кайано, Якопо было поручено расписать оба торца этого зала, в которых помещаются глазки, то есть окна, освещающие его от свода и до пола. И Якопо, желавший постоять за свою честь более чем когда-либо как из уважения к этому месту, так и из-за соперничества с другими работавшими там живописцами, принялся за изучение своей задачи с рвением таким, что оно оказалось от лукавого. В самом деле, портя и переделывая сегодня то, что было сделано им вчера, он настолько перетрудил себе мозги, что нельзя было его не пожалеть, и все же он продолжал упорствовать, делая все новые и новые находки с честью для себя и с пользой для красоты своего творения. Так, когда ему пришлось изобразить Вертумна с его земледельцами, он написал сидящего крестьянина с мотыгой в руках, настолько прекрасного и настолько хорошо сделанного, что получилась редкостнейшая вещь; таковы же разные путты, которых он там изобразил и которые невероятно живы и натуральны. Изображая же на другой стороне Помону и Диану вместе с другими богинями, он, пожалуй, чересчур уж плотно их задрапировал, хотя вся вещь в целом прекрасна и всячески расхваливалась. Между тем, в то время как шла работа над этой росписью, умер папа Лев, и она осталась незавершенной наряду со многими другими подобными начинаниями в Риме, во Флоренции, в Лорето и в других местах, так что приходится сказать: беден мир, который лишился мецената, покровительствующего талантливым людям.

По возвращении во Флоренцию Якопо написал картину с изображением сидящего и благословляющего св. Августина, епископа, с двумя летящими и очень красивыми обнаженными путтами; картина эта находится над одним из алтарей небольшой церкви монахинь св. Климента на Виа ди Сан Галло. Равным образом закончил он картину с Оплакиванием и несколькими обнаженными ангелами, превосходнейшую вещь, высоко ценимую некиими купцами из Рагузы, для которых он ее написал, но, главное, на ней был изображен великолепнейший пейзаж, в значительной степени заимствованный им из одной гравюры Альбрехта Дюрера. Кроме того, он написал картину, изображавшую Мадонну с младенцем на руках в окружении нескольких путтов, находящуюся ныне в доме Алессандро Нерони, а также другую подобную, то есть Мадонну, но отличную от предыдущей и написанную им в другой манере, для каких-то испанцев. Так как эта картина была уже много лет выставлена для продажи у одного перекупщика, Бронзино посоветовал мессеру Бартоломео Панчатики ее купить.

Когда же в 1522 году во Флоренции вспыхнуло легкое чумное поветрие и потому многие разъезжались, чтобы избежать этой весьма заразной болезни и от нее спастись, Якопо также представился случай уехать, правда недалеко, но все же бежать из города. Дело в том, что когда одному из аббатов Чертозы, обители, построенной семейством Аччайуоли в трех милях от Флоренции, пришлось заказывать фресковые росписи по углам прекраснейшего и обширнейшего двора, расположенного вокруг лужайки, ему посоветовали обратиться к Якопо. Он его разыскал, и Якопо, охотно по тем временам согласившийся на эту работу, переправился в Чертозу, захватив с собой одного только Бронзино. Вкусив же от этого образа жизни в покое, молчании и одиночестве (а все это отвечало гению и природе Якопо), он решил по этому случаю постараться еще больше и, углубив свои познания в искусстве, показать миру, что он достиг еще большего совершенства и изменил свою манеру по сравнению с тем, что он делал раньше. А так как незадолго до этого из Германии во Флоренцию проникло большое количество листов, отпечатанных и тончайшим образом гравированных резцом Альбрехта Дюрера, отличнейшего немецкого живописца и редкостного гравера по дереву и по меди, и в том числе много больших и малых историй о Страстях Иисуса Христа, в которых были заключены все совершенство и вся добротность, достигнутые в резцовой гравюре в отношении красоты, разнообразия одежды и выдумки, Якопо и решил, поскольку ему предстояло написать по углам этого монастырского двора истории из Страстей Господних, воспользоваться вышеназванными замыслами Альбрехта Дюрера, в твердой уверенности, что ему суждено доставить этим удовлетворение не только самому себе, но и большей части флорентийских художников, которые все как один в один голос, объединяемые общностью суждений и взаимным согласием, превозносили красоту этих эстампов и превосходство Альбрехта.

И вот, начав подражать этой манере и пытаясь придавать своим фигурам и выражению их лиц ту непосредственность и разнообразие, какие придавал своим фигурам и лицам Альбрехт, он взялся за это с таким упорством, что прелесть его ранней манеры, которая была дарована ему самой природой и была исполнена нежности и грации, изменилась под влиянием этих новых исканий и трудов и настолько исказилась от привнесения в нее манеры немецкой, что во всех этих новых его произведениях, хотя все они и прекрасны, можно обнаружить лишь ничтожную долю тех достоинств и той грации, которые он до этого придавал всем своим фигурам. И так он при входе в этот двор в одном из углов написал Христа в Гефсиманском саду и так хорошо изобразил ночную тьму, освещенную лунным светом, словно все происходит днем, а пока Христос молится, неподалеку уснули Петр, Иаков и Иоанн, написанные в манере, настолько похожей на дюреровскую, что просто диву даешься. Поблизости виден Иуда, приводящий иудеев, с лицом настолько странным, и настолько странен облик всех этих солдат, написанных по-немецки с их необычным выражением лица, что они вызывают в зрителе жалость к простодушию этого человека, который настойчиво и изо всех сил пытался усвоить то, чего другие избегают и от чего они стараются отделаться, и только для того, чтобы бросить ту манеру, которая по своей добротности превосходила всякую другую и которая бесконечно нравилась каждому. Между тем разве Понтормо не знал, что немцы и фламандцы приезжают в эти края, чтобы научиться итальянской манере, которую он с таким трудом пытался преодолеть, считая ее плохой?

Рядом с этой историей другая, в которой иудеи приводят Христа к Пилату и где он написал Спасителя, сообщив ему все то смирение, каковым, как это можно себе представить, действительно обладала сама невинность, преданная злыми людьми, а в образе жены Пилата передал жалость и страх, которые испытывают перед самими собою те, кто боится Божьего суда. Женщина эта, заступаясь перед мужем за Христа, созерцает его лик с жалостливым удивлением. Вокруг Пилата стоят несколько солдат, настолько немецких по выражению лиц и по покрою одежды, что если бы кто-нибудь не знал, чьей рукой написано это произведение, тот наверняка поверил бы, что оно создано по ту сторону Альп. Правда, в этой истории на заднем ее плане изображен кравчий Пилата, который спускается по лестнице, держа в руках таз и кувшин, чтобы дать хозяину умыть руки, – великолепнейшая фигура, в которой есть от старой манеры Якопо. Когда же после Якопо пришлось в одном из других углов двора написать Воскресение Христово, он, как человек неустойчивый, в чьих мозгах всегда вертелась какая-нибудь новинка, решил изменить свой колорит. И он написал эту фреску в таком нежном и хорошем колорите, что она без сомнения получилась бы у него исключительно прекрасной, если бы он только исполнил ее в другой манере, но не в той же, немецкой, ибо в лицах изображенных солдат, лежащих замертво и скованных глубоким сном в самых различных положениях, столько достоинств, что лучшего, кажется, и не сделаешь.

Продолжая в следующем углу истории Страстей Господних, он изобразил Христа, шествующего с крестом на плечах на Голгофу, а следом за ним жителей Иерусалима, его сопровождающих, впереди же – двух обнаженных разбойников, окруженных служителями правосудия, которые, одни пешком, другие верхом на лошадях, несут лестницы, надпись для креста, молотки, гвозди, веревки и прочие тому подобные инструменты. Наверху же за пригорком стоят Богоматерь и Мария, в слезах ожидающие Христа, который на самой середине картины упал, окруженный толпой истязающих его иудеев, в то время как Вероника подносит ему плат, сопровождаемая престарелыми и молодыми женщинами, рыдающими при виде тех мук, каким подвергается Спаситель. Между тем то ли потому, что его предупредили друзья, то ли потому, что сам Якопо на этот раз хотя и поздно, но все же осознал тот вред, который изучение немецкой манеры принесло его собственной манере, но эта история удалась ему значительно лучше, чем все остальные, написанные им в этом месте. Несколько обнаженных иудеев и некоторые головы стариков исполнены фреской так, что большего сделать невозможно, хотя и заметна везде немецкая манера.

После этого он, по порядку событий, должен был написать в следующих углах Распятие и Снятие со креста. Однако он на время решил пропустить обе истории, отложив их напоследок, и написал в предназначенном месте Оплакивание в той же манере, но с гораздо большим единством колорита. И вот, помимо великолепнейшей Магдалины, целующей ноги Христа, мы видим там двух стариков, изображающих Иосифа Аримафейского и Никодима, которые, хотя и написаны в немецкой манере, являют собою прекрасные, какие можно только видеть, образцы старческого выражения лица, и их головы с пушистой бородой написаны в удивительно нежном колорите.

А так как, не говоря о свойственной ему медлительности в работе, Якопо очень нравилось одиночество в Чертозе, он на эти росписи потратил несколько лет. Даже когда кончилась чума и когда он переехал во Флоренцию, он тем не менее не переставал часто бывать в тех местах и постоянно разъезжал туда и обратно между Чертозой и городом и продолжал в том же духе, всячески ублажая тамошнюю братию. Так, в их церкви, над одной из дверей, ведущих в капеллы, он написал великолепный портрет одного из послушников этого монастыря, который в то время был еще в живых, хотя ему было сто двадцать лет, и написал его так хорошо, так тщательно, так живо и с такой непосредственностью, что Понтормо за одну эту вещь заслуживает того, чтобы ему были прощены и все его странности, и его новая надуманная манера, навязанные ему одиночеством вдали от общества людей. Кроме того, для кельи настоятеля он написал на холсте картину Рождества Христова, изобразив на ней, как Иосиф во мраке этой ночи освещает младенца Христа фонарем, а изобразил он это так потому, что он все еще оставался в плену тех выдумок и фантазий, которые ему внушали немецкие эстампы. Однако не следует думать, что Якопо заслуживает порицания за то, что он подражал выдумке Дюрера, ибо это вовсе не ошибка, и многие постоянно это делали и продолжают это делать; порицания же он заслуживает за то, что он перенял простоватую манеру во всем: в одеждах, в выражении лиц и в позах; но этого-то он и должен был избегать и использовать только его выдумку, поскольку сам он в совершенстве владел изяществом и красотой современной манеры. Для монастырской же гостиницы он, нисколько не напрягая и не насилуя своей натуры, написал маслом на большом холсте и в натуральную величину Христа, сидящего за столом вместе с Клеопой и Лукой, а так как он в этой вещи следовал исключительно своему гению, она и получилась у него поистине чудесной, в особенности же потому, что среди прислужников при этой трапезе он написал портреты некоторых послушников, которых знавал и я, из числа тамошних монахов, и портреты эти таковы, что по своей непосредственности более живых и быть не может.

Между тем, а именно в то самое время, когда учитель его писал в Чертозе вышеназванные вещи, Бронзино, который с жаром предавался изучению живописи и которого Понтормо, любовно руководивший своими учениками, нет-нет да и подбадривал, написал, никогда не видав, как пишут маслом, в арке на стене над дверью монастырского двора, ведущей в церковь, обнаженного св. Лаврентия на жаровне, настолько прекрасного, что в нем уже проглядывали кое-какие признаки того превосходства, которого он со временем достиг, как о том будет сказано в своем месте. И это бесконечно понравилось Понтормо, который уже тогда видел, куда этому таланту суждено пробиться.

Вскоре после этого, когда из Рима вернулся Лодовико да Джино Каппони, который, купив в церкви Санта Феличита капеллу, некогда сооруженную для семейства Барбадори сером Брунеллеско по правую руку от входа в церковь, решил заказать роспись всего ее свода, а также поставить в ней алтарный образ в богатом обрамлении. И вот, после того как он обсудил это дело с мессером Никколо Веспуччи, рыцарем родосского ордена, своим ближайшим другом, рыцарь, который, со своей стороны, был другом Якопо и которому были хорошо известны способности и мастерство этого талантливого человека, добился того, что Лодовико поручил эту работу Понтормо. И тогда, построив перегородку, замкнувшую эту капеллу на целых три года, Якопо приступил к работе. В самой шелыге свода он изобразил Бога Отца в окружении великолепных четырех патриархов, а в четырех тондо по углам – евангелистов, вернее, трех из них он написал собственной рукой, четвертого же совершенно самостоятельно написал Бронзино. По этому случаю я не умолчу о том, что Понтормо почти что никогда не прибегал к помощи своих учеников и никогда не позволял им дотронуться до того, что он сам собственноручно намеревался написать, а если он тем не менее хотел воспользоваться услугами кого-либо из них, в особенности ради их учебы, он давал им написать что-нибудь целиком и самостоятельно, как он в данном случае поступил и с Бронзино. Казалось, что в тех росписях, которые он пока что выполнил в этой капелле, Якопо как будто вернулся к своей первой манере, однако в написании образа он ее уже не придерживался. В самом деле, измышляя все новое и новое, он написал этот образ без теней и в очень светлом и ровном колорите так, что свет едва отличается от полусвета, а полусвет от теней. На этом образе изображен Христос, усопший и снятый со креста, которого опускают во гроб. Там и Богоматерь, лишившаяся чувств, и другие Марии, написанные настолько иначе, чем раньше, что ясно видно, как этот ум непрерывно был занят поисками новых решений и невиданных приемов письма, ни одним из них не удовлетворяясь и ни на одном из них не останавливаясь. Вообще композиция этого образа совершенно не похожа на фигуры свода, и таков же ее колорит, зато четыре евангелиста в тондо парусов свода гораздо лучше и написаны в другой манере. На той стене капеллы, где окно, написаны им фреской две фигуры, а именно с одной стороны от окна – Богородица, с другой – Ангел Благовещения, но обе они настолько вывороченные, что становится понятным, что странная исступленность этих мозгов никогда и ни в чем, как я уже говорил, не находила себе удовлетворения. А для того чтобы иметь возможность, оставаясь в этом состоянии, делать все по-своему и чтобы его никто не сбивал с толку, он во время работы никому, даже заказчику, никогда не разрешал на нее взглянуть. И вот, после того как он ее по-своему дописал, так что никто из друзей ни в чем не смог ему посоветовать, роспись эта была наконец раскрыта и показана, повергнув в изумление всю Флоренцию.

Для кабинета того же Лодовико он написал на холсте Мадонну в той же манере и изобразил там же в обличье Магдалины одну из дочерей Лодовико, которая была очень красивой девушкой.

Неподалеку от монастыря Больдроне, на той улице, что оттуда ведет в Кастелло, и на углу другой, поднимающейся в гору по направлению к Черчине, иными словами, в двух милях от Флоренции, он написал фреской в одном табернакле Распятие, Плачущую Богоматерь, св. Иоанна Евангелиста, св. Августина и св. Юлиана, и все эти фигуры, поскольку увлечение в нем еще не заглохло и ему все еще нравилась немецкая манера, немногим чем отличаются от тех, что были им сделаны в Чертозе. То же самое мы видим в образе, написанном им на дереве для монахинь св. Анны у ворот Сан Фриано и изображающем Богородицу с младенцем на руках, а за ней св. Анну, св. Петра, св. Бенедикта и других святых, а на пределле написана им мелкофигурная история, на которой представлено шествие флорентийской Синьории в сопровождении трубачей, флейтистов, жезлоносцев, комедиантов, приставов и остальных служителей; а изобразил он это потому, что образ был ему заказан капитаном и служащими Синьории.

В то время как Якопо работал над этой вещью, папа Климент VII послал во Флоренцию к Великолепному Оттавиано двух отроков – Алессандро и Ипполито деи Медичи в сопровождении и под наблюдением своего легата Сильвио Пассерини, кортонского кардинала, Оттавиано же заказал их портреты Понтормо, который всячески ему угодил, изобразив их очень похожими, хотя и не далеко ушел он от той манеры, которой научился у немцев. На портрете Ипполито он рядом с ним изобразил и самую любимую собаку этого синьора, которую звали Родон, и сделал это настолько точно и натурально, что она кажется совсем живой.

Написал он также портрет епископа Ардингелли, который впоследствии сделался кардиналом, а для своего большого друга Филиппо дель Мильоре в его доме, что на Виа Ларга, в нише против главного входа написал фреской женщину, изображавшую Помону, в которой он как будто сделал попытку хотя бы отчасти отделаться от своей немецкой манеры.

Между тем Джованбаттиста делла Палла, убедившись по многим произведениям Якопо, насколько его слава с каждым днем разрастается, и помня, что ему так и не удалось послать королю Франциску тех картин, которые Якопо и другими были в свое время исполнены для Боргерини, решил, зная желание короля, во что бы то ни стало послать ему что-нибудь, написанное рукой Понтормо. Поэтому он потратил на это много усилий, так что ему в конце концов удалось получить от Якопо великолепнейшую написанную на холсте картину с Воскрешением Лазаря, одну из самых лучших когда-либо им написанных и когда-либо посланных Джованбаттистой (а послал он их бесчисленное множество) названному Франциску, королю Франции. Помимо прекраснейших голов, ничего не может быть чудесней фигуры самого Лазаря, который, возвращаясь к жизни, снова обретает ее дыхание в своей мертвой плоти, хотя глаза его еще окружены тлением, а окончания ног и рук, куда жизненные духи не проникли, еще совсем мертвы.

Для сестер приюта Инноченти он написал на холсте размером в полтора локтя и с бесчисленным множеством фигур историю одиннадцати тысяч мучеников, приговоренных к смерти и распятых в лесу по приказу Диоклетиана. В этой картине Якопо очень хорошо изобразил сражение коней и обнаженных воинов, а также нескольких превосходнейших летящих путтов, направляющих свои стрелы на палачей. Равным образом вокруг императора, выносящего им свой приговор, стоят несколько исключительно красивых обнаженных мучеников, обреченных на смерть. Картина эта достойна похвалы во всех отношениях и ныне высоко ценима доном Винченцио Боргерини, начальником этого приюта и некогда ближайшим другом Якопо. Другую картину, подобную вышеназванной, он написал для Карло Нерони, изобразив только сражение мучеников и ангела, который их крестит, и тут же портрет и самого Карла. Равным образом написал он во время осады Флоренции портрет Франческо Гварди в солдатской одежде – прекраснейшую вещь, а на створке, которой закрывалась эта картина, Бронзино написал Пигмалиона, молящего Венеру о том, чтобы она, вдохнув душу в свое изваяние, его оживила и даровала ему (как она это сделала согласно басне, сочиненной поэтами) и плоть и кости. К этому времени Якопо после долгих трудов получил то, о чем он давно мечтал, ибо ему всегда хотелось иметь дом, чтобы ему больше не приходилось снимать помещение и чтобы иметь возможность в нем жить и проводить время так, как ему хотелось. Дом же он в конце концов купил себе на Виа делла Колонна, насупротив женской обители Санта Мариа дельи Анджели.

Когда же кончилась осада, папа Климент приказал мессеру Оттавиано деи Медичи закончить роспись залы в Поджо-а-Кайано. А так как умерли и Франчабиджо, и Андреа дель Сарто, его целиком поручили Понтормо, который, построив леса и перегородки, начал делать картоны, но, пустившись во всякие измышления и соображения, он к самой росписи так и не приступил. Этого и не случилось бы, находись в этих краях Бронзино, который в это время работал в вилле Империале, поместье герцога Урбинского, неподалеку от Пезаро. Бронзино же, хотя Якопо за ним ежедневно и посылал, никак не мог оставить своего места, тем более что, написав на одном из парусов свода виллы Империале очень красивого обнаженного Купидона, он получил от герцога Гвидобальдо, убедившегося в мастерстве этого юноши, заказ на написание его портрета. Однако, так как герцог хотел быть изображенным в доспехах, которые ему должны были прислать из Ломбардии, Бронзино был вынужден задержаться при этом государе дольше, чем ему этого хотелось бы, и написать для него за это время крышку гарпсикорда, которая этому государю очень понравилась. Портрет же его Бронзино в конце концов все-таки написал, и он оказался превосходным и очень понравился этому синьору.

Итак, Якопо столько раз писал Бронзино и так этого добивался, что в конце концов вынудил его вернуться; тем не менее этого человека так и не удалось заставить сделать для этой росписи что-нибудь, кроме картонов, сколько его герцог Алессандро об этом ни просил. На одном из этих картонов, большая часть которых ныне находится в доме у Лодовико Каппони, изображен Геркулес, душащий Антея, на другом – Венера и Адонис, а еще на одном листе – история, изображающая, как обнаженные фигуры играют в мяч. Между тем синьор Альфонсо Давалос, маркиз дель Гуасто, получив от Микеланджело Буонарроти через посредство брата Никколо делла Манья картон с изображением Христа, являющегося Магдалине в саду, сделал все возможное, добиваясь от Понтормо, чтобы тот по этому картону написал для него картину, поскольку Буонарроти говорил ему, что никто лучше Понтормо не сможет ему в этом деле угодить. И вот, после того как Якопо довел эту картину до совершенства, она была признана благодаря величию рисунка Микеланджело и благодаря колориту Понтормо произведением, из ряда вон выходящим; не удивительно поэтому, что, увидев ее, синьор Алессандро Вителли, который в то время был во Флоренции начальником наемной гвардии, заказал Якопо также и для себя картину с этого же картона, которую он послал в Читта ди Кастелло и приказал повесить в принадлежащем ему там доме.

А когда Бартоломео Беттино увидел, насколько Микеланджело высоко ценил Понтормо и с каким совершенством этот самый Понтормо выполнял и лучше всякого другого перекладывал рисунки и картоны Микеланджело на язык живописи, он не успокоился, пока его ближайший друг Буонарроти не сделал для него картон, изображавший обнаженную Венеру с целующим ее Купидоном, с тем чтобы заказать Понтормо картину с этого картона и повесить ее в центре одной из своих комнат, люнеты которой уже начал расписывать Бронзино, изобразив Данте и Петрарку и собираясь изобразить в них также и других поэтов, воспевавших Любовь и в стихах, и в прозе на тосканском наречии. И вот, получив этот картон, Якопо, как об этом будет сказано ниже, не спеша довел свою картину до совершенства и притом так, как об этом знает весь мир и без моих похвал. Эти рисунки Микеланджело стали причиной того, что Понтормо, изучая манеру этого благороднейшего художника, воспрянул духом и решил во что бы то ни стало и в меру своего разумения подражать и следовать этой манере. И тогда только Якопо понял, какую он совершил ошибку, упустив работу в Поджо-а-Кайано, хотя он большую часть вины и свалил на свою долгую и весьма изнурительную болезнь, а также на смерть папы Климента, прервавшую все это начинание.

А так как после вышеназванных произведений Якопо написал с натуры на холсте портрет Америго Антинори, юноши, пользовавшегося в то время большим успехом во Флоренции, и так как все в один голос хвалили этот портрет, герцог Алессандро дал понять Якопо, что ему хочется получить от него свой портрет на большом холсте; и тот для начала изобразил его на холсте размером в лист бумаги, причем столь тщательно и искусно, что даже работы миниатюристов ничего общего с ним не имеют, ибо помимо величайшего сходства в этом портрете наличествует все то, что только можно потребовать от живописного произведения, из ряда вон выходящего. Впоследствии с этого маленького холста, находящегося ныне в гардеробной герцога Козимо, он сделал копию на большом полотне, изобразив этого герцога, рисующего с карандашом в руке женскую голову. Со временем же герцог Алессандро подарил этот большой портрет синьоре Таддее Малеспине, сестре маркизы ди Масса. Желая во что бы то ни стало щедро вознаградить талант Якопо за все эти работы, герцог через своего слугу Никколо да Монтагуто велел сказать ему, что он может потребовать все, что только захочет, и наверняка это получит. Однако таково было, право, не знаю, как сказать, то ли малодушие, то ли излишняя щепетильность или попросту скромность этого человека, но он попросил для себя лишь столько денег, сколько ему хватило, чтобы выкупить заложенный им плащ. Услышав это, герцог, чтобы посмеяться над таким человеком, приказал выдать ему пятьдесят скудо и предложить постоянное содержание; а Никколо пришлось еще потрудиться, чтобы Якопо и на это согласился.

За это время Понтормо закончил Венеру по картону Беттино, и получилась чудесная вещь, однако же Беттино не получил ее за ту цену, о которой он договорился с Якопо; а какие-то бессовестные люди назло Беттино чуть ли не насильно вырвали ее из рук Якопо и передали герцогу Алессандро, вернув Беттино его картон. Услыхав об этом, Микеланджело обиделся за своего друга, для которого он делал картон, и рассердился на Якопо, который, хотя он и получил от герцога пятьдесят скудо, все же никак нельзя сказать, что обманул Беттино, поскольку он отдал Венеру лишь по приказу того, кто был ему хозяином. Но некоторые утверждают, будто главной причиной всего этого было то, что сам Беттино запросил слишком дорого.

Когда же благодаря этим деньгам Понтормо получил возможность приступить к устройству собственного дома, он начал было строительство, но так ничего существенного и не сделал. В самом деле, хотя некоторые и утверждают, что он готов был идти на крупные расходы, соответствующие его положению, и задумал для себя жилище удобное и не лишенное художественного замысла, тем не менее мы видим, что то, что он сделал – то ли потому, что он не умел тратить, то ли по иной причине, но скорее похоже на большую лачугу какого-нибудь мечтателя и отшельника, чем на хорошо продуманное жилое строение. Как бы то ни было, но в комнату, где он спал и иногда и работал, он поднимался по стремянке, которую, войдя в комнату, втаскивал к себе на блоках, с тем чтобы никто не мог к нему проникнуть без его ведома и согласия. Однако людям больше всего не нравилось в нем то, что он соглашался работать только тогда, когда ему вздумается, и только для того, кто ему нравился, да и то как бог на душу положит; поэтому, сколько его ни просили дворяне, желавшие иметь его произведения, в частности, однажды и Великолепный Оттавиано деи Медичи, он не согласился им услужить, и тут же готов был сделать все что угодно для человека низкого происхождения и из простонародья, причем за ничтожнейшую плату. Так, некий каменщик Россино, малый в своем деле весьма оборотистый, однажды, прикинувшись дурачком, получил от него в уплату за кирпичную кладку нескольких комнат и за другие кое-какие работы великолепнейшую картину Богоматери, к работе над которой Якопо приложил столько же стараний и труда, сколько каменщик потратил на свою кладку. Разлакомившись, этот Россино изловчился до того, что выманил из рук Якопо великолепнейший портрет кардинала Джулио деи Медичи, копию с рафаэлевского портрета, а в придачу – небольшую очень красивую картину с Распятием, и хотя названный Великолепный Оттавиано и купил ее у каменщика Россино как вещь, написанную рукой Якопо, тем не менее доподлинно известно, что ее целиком самостоятельно написал Бронзино, когда состоял при Якопо в Чертозе. Правда, после этого она, уж не знаю почему, оставалась в руках Понтормо. Все эти три картины, которые предприимчивый каменщик некогда выманил из рук Якопо, находятся ныне в доме мессера Алессандро деи Медичи, сына названного Оттавиано. И хотя такого рода поведение Понтормо и жизнь его, которую он вел в одиночестве и по-своему, никем особенно не одобрялись, все же, если бы нашелся человек, который захотел бы найти для этого извинение, мог бы это сделать, ибо мы обязаны Якопо за то, что он сделал, и вовсе не должны его винить и порицать за то, чего ему не хотелось делать. Ведь, в самом деле, всякий художник должен работать тогда, когда ему этого хочется, и для того, кому хочется, а если сам от этого пострадает, сам и будет в этом виноват. Что же касается одиночества, то мне всегда было известно, что оно – величайший друг при работе, а если это даже и не так, то, думается мне, не следует все же корить того, кто, не обижая Господа и своего ближнего, проводит время по-своему и живет и работает так, как это лучше всего отвечает его натуре.

Однако, оставляя это в стороне, вернемся к произведениям Понтормо. После того как герцог Алессандро закончил частичную перестройку виллы Кареджо, в свое время сооруженной Козимо Старшим деи Медичи в двух милях от Флоренции, а также украшения фонтана и лабиринт, закрученный посреди открытого дворика, на который выходят две лоджии, его превосходительство распорядился поручить роспись этих лоджий Якопо, а также дать ему кого-нибудь в напарники, чтобы он скорее ее закончил и чтобы общение с товарищем, поддерживая в нем бодрость духа, заставило его работать, не вдаваясь в излишние размышления и не ломая себе голову. Мало того, сам герцог, вызвав к себе Якопо, попросил его сдать эту работу в первую очередь и как только он ее закончит. И вот Якопо, пригласив Бронзино, дал ему написать по одной фигуре под пятью пятами свода, а именно Фортуну, Правосудие, Победу, Мир и Славу, под последней же пятой (а было их всего шесть) Якопо собственноручно написал Любовь. После чего, нарисовав несколько путтов, предназначенных для овала свода, держащих в руках разных зверей и изображенных в сокращении снизу вверх, он всех их, за исключением одного, поручил написать Бронзино, который отлично с этим справился. В то время как Якопо и Бронзино писали эти фигуры, окружающее их обрамление выполняли Якопе, Пьерфранческо ди Якопо и другие. Вся работа оказалась законченной в кратчайший срок к великому удовлетворению синьора герцога, который собирался заказать роспись также и второй лоджии, но не успел этого сделать, так как работа в первой лоджии была сдана 13 декабря 1536 года, а уже 6 января следующего года светлейший герцог был убит своим родственником Лоренцино; эта и другие работы остались незавершенными.

Когда же вскоре синьор герцог Козимо был возведен на престол и события в Монтемурло счастливо миновали, тотчас же, как уже говорилось в жизнеописании Триболо, приступили к строительству замка, и его светлейшее превосходительство, дабы угодить своей матушке синьоре донне Марии, приказал, чтобы Якопо расписал первую лоджию по левую руку от входа в палаты замка. И вот, принявшись за это дело, Понтормо в первую голову сделал рисунки всех обрамлений, которые предназначались для этой росписи, и поручил большую часть их выполнить Бронзино и тем, кто это делал в Кареджо. Затем, запершись в этой лоджии, он в одиночестве стал работать, следуя собственной фантазии, не спеша и прилагая все свои усилия к тому, чтобы роспись его оказалась значительно лучше, чем его же работа в Кареджо, которая не была целиком написана его рукой. Добиться же этого ему было нетрудно; он получал за это ежемесячно по восьми скудо от его превосходительства, которого он сразу же там и изобразил, притом молодым, каким он в то время был, а также его матушку синьору донну Марию. В конце концов, так как лоджия оставалась заколоченной в течение пяти лет и к тому же нельзя было увидеть того, что сделал Якопо, в один прекрасный день названная синьора, разгневавшись, приказала разобрать и леса и перегородки. Но Якопо покорнейше обратился к ней и, получив разрешение отложить открытие на несколько дней, воспользовался отсрочкой, чтобы исправить свою роспись в тех местах, где он считал это необходимым; а затем, заказав занавес своего изобретения, который должен был закрывать эту лоджию в отсутствие хозяев, чтобы воздух не разъедал живописи, написанной маслом по сухой штукатурке, как это случилось в Кареджо, он ее наконец открыл, когда все были полны больших ожиданий, думая, что в этом произведении Якопо превзошел самого себя и создал нечто совершенно поразительное. Однако впечатление никак не совпало с этим мнением. Действительно, хотя в этой росписи много хорошего, все пропорции фигур кажутся очень нескладными, а некоторые резкие их повороты и позы – лишенными меры и странными. Якопо оправдывался, говоря, что он всегда очень неохотно работал в месте, которое, находясь за пределами города, было подвержено бесчинствам солдат и другим подобного же рода случайностям. Однако напрасно он этого боялся, так как все равно воздух и погода постепенно разрушают эти фрески, поскольку они написаны вышеуказанным способом.

Изобразил же он там в середине свода Сатурна со знаком Козерога, Марса в образе Гермафродита со знаком Льва и Девы и нескольких порхающих в воздухе путтов, таких же, как и в Кареджо. Далее в образе нескольких здоровенных теток, почти что совершенно голых, он там же изобразил Философию, Астрологию, Геометрию, Музыку, Арифметику и Цереру, а также несколько медальонов с маленькими историями, написанными в разных цветовых тонах, соответствующих фигурам. Вся эта нудная и вымученная работа мало кого удовлетворила, а если кому и понравилась, то значительно меньше, чем это можно было ожидать; но его превосходительство сделал вид, что она ему понравилась, и стал при любом случае пользоваться услугами Якопо, поскольку этот живописец пользовался среди народа большим уважением за те многие прекрасные и отменные творения, которые были созданы им в прошлом.

Когда же после этого синьор герцог выписал во Флоренцию мастера Джованни Россо и мастера Никколо Фламандца, отличнейших мастеров шпалеры, чтобы флорентинцы занялись и овладели этим искусством, он приказал выткать из золота и шелка ковры на сумму в пятьдесят тысяч скудо для Залы Двухсот и заказать Якопо и Бронзино картоны с историями из жизни Иосифа. Однако первые два картона, которые сделал Якопо и из которых один изображал, как Иаков узнает о смерти Иосифа и видит его окровавленные одежды, а другой – бегство Иосифа, оставляющего свой плащ в руках жены Пентефрия, не понравились ни самому герцогу, ни тем мастерам, которым надлежало их выткать, так как им показалось, что из таких странных рисунков едва ли что-нибудь получится в вытканных коврах, когда они будут готовы, после чего Якопо никаких картонов больше уж не делал.

Вернемся, однако, к его текущим работам. Он написал Мадонну, которую герцог подарил синьору дон…, увезшему ее с собой в Испанию. А так как его превосходительство, следуя по стопам своих предков, неизменно стремился к тому, чтобы город его становился все красивей и нарядней, он, обдумав этот вопрос, решил заказать роспись всей главной капеллы великолепного храма Сан Лоренцо, некогда сооруженной великим Козимо Старшим деи Медичи. Он поручил, то ли по собственному соизволению, то ли (как говорили) по совету своего дворецкого, мессера Пьерфранческо Риччи, эту работу Якопо, который весьма обрадовался этой оказанной ему милости, ибо, хотя размеры заказа заставляли его, человека возраста уже весьма преклонного, над этим призадуматься и, пожалуй, даже пугали его, он, с другой стороны, отдавал себе отчет в том, насколько размах столь обширной работы открывал перед ним широкое поле деятельности, дающее ему возможность показать свое умение и свой талант. Некоторые утверждают, будто Якопо, увидев, что работа эта была ему поручена невзирая на присутствие во Флоренции Франческо Сальвиати, живописца с большим именем, легко справившегося с росписью залы Синьории, где некогда находилась ее приемная, нашел нужным заявить, что он покажет, как надо рисовать, писать и работать фреской, а к тому же что другие живописцы таковы, что они насчитываются дюжинами, и будто говорил всякие другие высокомерные и слишком оскорбительные слова. Однако я всегда знавал Якопо как человека скромного и с уважением отзывавшегося о каждом, как подобает порядочному и достойному художнику, каковым он и был, и полагаю, что все это на него наговорили и что он никогда не позволил бы себе произносить столь хвастливые речи, свойственные по большей части лишь людям пустым и слишком о себе возомнившим, чье поведение ничего не имеет общего ни с настоящим талантом, ни с хорошим воспитанием. И хотя я охотно обо всем этом умолчал бы, я этого не сделал, ибо поступать так, как поступил я, входит, как мне кажется, в обязанности добросовестного и правдивого писателя. Если такого рода разговоры и получили хождение, в особенности в среде наших художников, все же вполне достаточно моего твердого убеждения в том, что это были слова людей злонамеренных, в то время как сам Якопо во всех своих поступках был всегда человеком скромным и благонравным.

И вот, замкнув эту капеллу стенами, перегородками и занавесками и весь предавшись одиночеству, он в течение одиннадцати лет делал ее неприступной настолько, что, за исключением его самого, ни одна живая душа, никто из друзей да и вообще никто туда не проникал. Правда, некоторые юноши, рисовавшие, как это обычно делает молодежь, в сакристии Микеланджело, начали по винтовой лестнице залезать на церковную крышу и подсматривать, сняв черепицы и позолоченные дранки, покрывающие слуховое окно. Заметив это, Якопо очень рассердился, но не показал виду и стал вместо этого еще более тщательно все закупоривать (хотя некоторые и утверждают, что он всячески преследовал этих молодых людей и пытался с ними расправиться). Так вот, вообразив себе, что ему в этом произведении суждено превзойти всех живописцев, а быть может, как говорили, и самого Микеланджело, он в верхней части капеллы изобразил в ряде историй Сотворение Адама и Евы, Вкушение ими запретного плода, Изгнание их из Рая, Возделывание ими земли, Жертвоприношение Авеля, Смерть Каина, Благословение семени Ноя и то, как он рисует план и размеры ковчега. Далее внизу, на одной из стен, каждая из которых имеет пятнадцать локтей в квадрате, он написал Потоп со множеством трупов и утопленников и Ноем, беседующим с Богом. На другой стене всеобщее Воскресение мертвых, которое свершится в последний и от века предназначенный день, изображено во всем его бескрайнем и многоликом смятении, и поистине в тот день, пожалуй, и не будет большего и, так сказать, более живого смятения, чем то, какое написал Понтормо. Против алтаря, между окнами, то есть в средней части стены, с каждой стороны изображена вереница обнаженных фигур, которые, схватившись за руки и вцепившись друг другу в ногу или в туловище, образуют лестницу, вздымающуюся от земли до Рая, и тут же их сопровождает множество мертвецов, и с каждой стороны вереница завершается фигурой мертвеца, у которого руки и ноги обнажены и который держит зажженный факел. На самом же верху стены, над окнами, он посредине и в вышине поместил Христа во славе, который, в окружении сонма совершенно голых ангелов, воскрешает всех этих мертвецов, чтобы их судить. Однако я так никогда и не смог понять смысла всей этой истории, хотя и знаю, что Якопо обладал мышлением самобытным и общался с учеными и начитанными людьми. Так, не мог я понять, что обозначает та часть, где Христос, восседая в вышине, воскрешает мертвых, а у ног его Бог Отец создает Адама и Еву. Кроме того, в одном из углов, где изображены четыре обнаженных Евангелиста с книгами в руках, нигде, как мне кажется, не соблюдены ни последовательность событий, ни соразмерность, ни время, ни разнообразие лиц, ни различия в окраске тел, словом, нет ни правил, ни пропорций, ни какого бы то ни было перспективного построения, зато все битком набито обнаженными телами, порядок, рисунок, замысел, колорит и живописное исполнение которых совершенно произвольны; и все это вызывает у зрителя такое уныние и доставляет ему так мало удовольствия, что я предпочитаю предоставить судить об этом тем, кто это увидит, так как даже я этого не понимаю, хотя я и живописец. В самом деле, я решил бы, что схожу с ума и что во мне все смешалось, если бы только подумал, что в течение одиннадцати лет, которые ему были отпущены, Понтормо из сил выбился, чтобы при помощи таких фигур сбить с толку и самого себя, и всякого, кто посмотрит на такую живопись. Правда, в этом произведении и можно увидеть иной кусок торса, повернутого спиной или грудью, и иные сопряжения межреберных мышц, исполненных Якопо с удивительным знанием и большим старанием, поскольку он почти каждый раз изготовлял для этого объемные и законченные глиняные модели; однако целое не укладывается в его манеру и, как это кажется почти что каждому, кто это видит, лишено соразмерности, так как торсы по большей части велики, а руки и ноги малы, не говоря о головах, в которых нет намека на ту особую грацию, которую он обычно им придавал, к полнейшему удовлетворению зрителей других его живописных произведений, поэтому и кажется, что он в этой вещи ценил лишь некоторые особенности своей прежней манеры, с другими же, более важными, нисколько не считался. Словом, в то время как он мнил превзойти в этой вещи все существующие создания живописного искусства, он далеко не достиг уровня собственных своих творении, созданных им в прежнее время. Отсюда ясно, что всякий, кто требует от природы чрезмерного и как бы насилует ее, губит то хорошее, чем она его щедро одарила. Но разве можно не пожалеть его за это, раз люди нашего искусства столь подвержены ошибкам, как и все прочие? Ведь, как говорят, и добрый Гомер нет-нет да и вздремнет, и того не может быть, чтобы во всех творениях Якопо (сколько бы он природы ни насиловал) не оказалось бы чего-нибудь хорошего и похвального. А так как он умер незадолго до окончания этой работы, многие утверждают, что он умер от огорчения, оставшись неудовлетворенным самим собою. Правда, однако, заключается в том, что, состарившись и изнурив себя писанием портретов, изготовлением глиняных моделей и таким количеством работы над фресками, он довел себя до водянки, которая в конце концов и убила его в возрасте шестидесяти пяти лет.

После его смерти в доме его было обнаружено множество великолепнейших рисунков, картонов и глиняных моделей, а также картина Мадонны, которая, судя по ее виду и по прекрасной манере, была им написана много лет тому назад и которую его наследники впоследствии продали Пьеро Сальвиати.

Похоронен был Якопо в первом дворе церкви братьев-сервитов как раз под написанной им историей Посещения, и все живописцы, скульпторы и архитекторы с почетом его проводили.

Якопо был человеком очень трезвого ума и строгих правил, а в жизни своей и в одежде скорее скупым, чем бережливым, и почти все время проводил в одиночестве, не желая, чтобы кто-нибудь у него служил или для него стряпал. Однако в последние годы жизни он взял к себе, как бы на воспитание Баттисту Нальдини, юношу хорошей души, принявшего на себя те малые заботы о жизни Якопо, которые тот сам согласился от него получать, и сделавшего под руководством Якопо немалые успехи в искусстве рисунка, успехи такие, что от него можно ожидать наилучших достижений. Друзьями Понтормо, особливо же к концу его жизни, были Пьерфранческо Верначчи и дон Винченцио Боргини, с которыми он иногда, правда редко, проводил время, когда они все вместе вкушали пищу. Однако превыше всех других он всегда особенно любил Бронзино, который отвечал ему тем же, с благодарностью сознавая ту пользу, которую он от него получил. Было в Понтормо много очень хороших черт, но он настолько боялся смерти, что не только избегал разговоров о ней, но пускался в бегство, чтобы только не встретить покойника. Он никогда не ходил на празднества или в другие места, где собирались люди, чтобы его как-нибудь не зажала толпа, и был нелюдим невероятно. Иной раз, отправившись на работу, он настолько глубоко погружался в обдумывание того, что ему предстояло сделать, что часто ничего не делал целый день, проведенный им в раздумье, и тому, что это случалось с ним бесконечное число раз во время его работы в Сан Лоренцо, поверить не трудно, ибо, однажды на что-нибудь решившись, он, как человек опытный и знающий свое дело, уже ни на шаг не отступал от того, что он хотел и решил довести до конца.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СИМОНЕ МОСКИ СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

Со времен древних греческих и римских скульпторов и до наших дней ни один из современных резчиков не мог сравниться с ними в прекрасных и трудных работах по выполнению баз, капителей, фризов, карнизов, гирлянд, трофеев, масок, канделябров, птиц, гротесков и разных других обломов, за исключением Симоне Моски из Сеттиньяно, который в наши времена в работах подобного рода талантом и мастерством своим доказал, что при всем своем прилежании и старании современные резчики, работавшие до него, не смогли, пока он не явился, воспроизвести все качества названных древних и перенять у них хороший способ резьбы, почему работы их и отличаются некоторой сухостью, а в их передаче листвы есть нечто колючее и жесткое. Он же изображал ее смело, применяя много богатых и новых приемов, и резная его листва отличается разнообразием и красотой порезки с самыми красивыми плодами, цветами и побегами, какие только можно увидеть, не говоря уже о птицах, которых он умел изящно и разнообразно включать в резную листву и гирлянды; так что можно сказать (пусть только другие не обижаются на это), что один Симоне умел лишать мрамор его твердости, которая часто сохраняется в искусстве скульптуры, и, работая резцом, доводить вещи до того состояния, когда они кажутся мягкими на ощупь и живыми; и то же самое можно сказать и о карнизах и других подобных работах, выполненных им с толком и величайшим изяществом.

В юности своей он с большим успехом занимался рисунком, когда же он приобрел опыт и в искусстве резьбы, мастер Антонио да Сангалло, обративший внимание на его талант и рассудительность, взял его с собой в Рим, где на первых порах поручил ему несколько капителей и баз, а также лиственную порезку на обломах в церкви Сан Джованни деи Фьорентини и кое-что во дворце Алессандро Фарнезе, который был тогда кардиналом. Симоне постоянно, и в особенности в праздничные дни и когда мог выкроить время, занимался рисованием памятников древности города и по прошествии недолгого времени рисовал и воспроизводил планы изящнее и точнее самого Антонио, так что, отдавшись изучению целиком, рисуя листья в древней манере, смело их закручивая, делая для большего совершенства сквозную листву и заимствуя из лучшего лучшее, одно отсюда, другое оттуда, он составил такую прекрасную и всеобъемлющую коллекцию образцов, что после этого у него все получалось хорошо и в общем и в отдельности, о чем можно судить по некоторым гербам, предназначавшимся для названной церкви Сан Джованни, что на Страда Джулиа: на одном из этих гербов он изобразил большую лилию, древний знак флорентийской коммуны на фоне вьющейся листвы с побегами и плодами, выполненными так прекрасно, что всех приводили в изумление. Вскоре после этого Антонио да Сангалло, получивший заказ от мессера Аньоло Чезис на мраморные украшения капеллы и гробницы самого Чезис и его семейства, которые были потом воздвигнуты в 1550 году в церкви Санта Мариа делла Паче, передал часть относящихся к этой работе узорных пилястров и цоколей Симоне, который покрыл их узорами так хорошо и красиво, что мне не приходится и говорить, о каких идет речь: настолько они выделяются среди всего остального изяществом своим и совершенством.

Да и не увидишь жертвенных алтарей более красивых и своеобразных, чем те, какие он по древнему обычаю установил в нижней части всей этой работы. Позднее же, когда тот же Сангалло соорудил в монастыре Сан Пьеро ин Винкола устье колодца, он поручил Моске отделать края красивейшими масками.

А вскоре после этого, когда он летом возвратился во Флоренцию, уже пользуясь известностью в среде художников, Баччо Бандинелли, делавший там мраморного Орфея, который был потом поставлен во дворе палаццо Медичи, заказавший его цоколь Бенедетто да Ровеццано, поручил Симоне гирлянды и другую резьбу, какую на нем можно видеть и сейчас, выполненные отменно, несмотря на то, что одна гирлянда осталась недоделанной и только насеченной. Он выполнил после этого много работ из мачиньо, называть которые не стоит, и намеревался воротиться в Рим; но так как в это время как раз приключился разгром этого города, никуда он не уехал, а женился и остался во Флоренции, больших заказов не получая. Поэтому, так как нужно было содержать семейство, а доходов не было, ему приходилось браться за любую работу.

И вот в эти дни объявился во Флоренции Пьетро ди Субиссо, каменных дел мастер из Ареццо, на службе у которого всегда было много рабочих, ибо все аретинское строительство шло через его руки. И в числе многих других увез он с собой в Ареццо и Симоне, где поручил ему камин из мачиньо и не очень дорогой водоем в одной из зал дома наследников Пеллегрино из Фоссомброне, аретинского гражданина (дом был в свое время выстроен превосходным астрологом мессером Пьеро Джери по проекту Андреа Сансовино и был затем его племянниками продан). Приступив к работе и взявшись за камин, Симоне сделал две ниши в толще обращенных к огню стенок, а наверху поставил два пилястра, а на пилястрах этих утвердил архитрав, фриз и карниз и на них фронтон с гирляндами и герб этого семейства и, продолжая в том же духе, выполнил там столько разнообразной резьбы и проявил такое тонкое мастерство, что хотя работа и была из мачиньо, в его руках она стала красивее и изумительнее, чем из мрамора, и это ему удалось тем более, что этот камень не так тверд, как мрамор, хотя и более рассыпчат. Вложив в работу эту крайнюю тщательность, он высек на пилястрах полукруглые и барельефные трофеи, самые красивые и причудливые, какие только были возможны, с шлемами, наколенниками, щитами, колчанами и другим разнообразным оружием. Он высек там также маски, морских чудовищ и другие изящные фантазии, выполненные и отделанные так, будто они из серебра. А фриз, что между архитравом и карнизом, он покрыл красивейшей ажурной лиственной гирляндой со многими птицами, выполненными так превосходно, что кажется, будто они летают по воздуху, и потому диву даешься, когда видишь их маленькие ножки, не больше настоящих, обделанные кругом так, что отделяются от камня, и работа эта, которую, как кажется, выполнить было невозможно, поистине кажется скорее чудом, чем искусством. Помимо этого, на одной из гирлянд он тонко выточил листья и плоды с такой тщательностью, что в известном смысле они превосходят и настоящие. Увенчали же эту работу поистине прекраснейшие маскероны и канделябры, и хотя, может быть, и не следовало вкладывать столько старания в работу подобного рода, так как те, кто, будучи ограничены в средствах, скудно ему за это платили, тем не менее он пожелал сделать все именно так, побуждаемый любовью к искусству и удовольствием, какое получаешь, когда хорошо работаешь. Однако, работая для них же над водоемом, он того же уже не добился, ибо сделал его довольно красиво, но обыкновенно.

В то же время помогал он и Пьетро Субиссо, который большими знаниями не отличался, составлять многочисленные проекты зданий, планы домов, дверей, окон и других вещей, относящихся к этому делу. На Канто дельи Альберготти под школой и университетом коммуны одно из окон, очень красивое, сделано по его рисунку. Таковы же и на Пелличчериа два окна дома сера Бернардино Серральи, а на углу дворца Приоров им собственноручно высечен из мачиньо большой герб папы Климента VII. По его указаниям и частично им самим сооружена из мачиньо также капелла коринфского ордера по заказу Бернардино ди Кристофано да Джуови в аббатстве Санта Фьоре, весьма красивом аретинском монастыре черных монахов. Алтарный же образ в этой капелле заказчик хотел поручить Андреа дель Сарто, а затем Россо, но неудачно, так как обоим все время мешало то одно, то другое, и они так и не смогли выполнить его просьбу.

В конце концов он обратился к Джорджо Вазари, но и с ним начались затруднения, потребовавшие многих усилий, пока все не уладилось. Дело было в том, что капелла эта была посвящена святым Иакову и Кристофану, и заказчик пожелал там изобразить Богоматерь с сыном на руках, а кроме того, на гигантском святом Кристофане еще одного маленького Христа у него на плече. Помимо того что мысль эта казалась чудовищной, ее и осуществить было невозможно: нельзя было поместить гиганта в шесть локтей на доске размером в четыре локтя. Однако Джорджо, желая услужить Бернардино, представил ему рисунок в следующем виде: он поместил Богоматерь на облаке, с солнцем позади, на земле же изобразил святого Кристофана коленопреклоненным, причем одна нога у него в воде у края картины, а на другую он опирается, чтобы встать, в то время как Богоматерь сажает ему на плечо младенца Христа с земным шаром в руках. На остальной части образа должны были быть размещены затем святой Иаков и другие святые так, чтобы они не мешали. Рисунок этот, понравившийся Бернардино, предполагалось осуществить, но он в это время умер, и капелла так и осталась, так как наследники ничего больше в ней не сделали.

Когда же эту капеллу строил Симоне, через Ареццо проезжал Антонио да Сангалло, возвращавшийся после крепостных работ в Парме и направлявшийся в Лорето для завершения работ в капелле Мадонны, куда им были отправлены Триболо, Раффаэлло Монтелупо, Франческо да Сангалло Младший, Джироламо да Феррара, Симоне Чоли и другие резчики, каменотесы и скульпторы для завершения того, что оставалось незаконченным после смерти Андреа Сансовино. Ему удалось увезти туда и Симоне, где он ему поручил наблюдать не только за резьбой, но и за архитектурой и другими тамошними отделочными работами. С поручением этим Моска отлично справился и, более того, собственноручно выполнил многое превосходно и, в частности, несколько круглоскульптурных мраморных путтов на фронтоне над дверями, и хотя некоторые из них принадлежат Симоне Чоли, все лучшие, прямо редкостные выполнены Моской. Ему же равным образом принадлежат и все идущие кругом мраморные гирлянды, высеченные весьма изящно, с отменнейшим искусством и достойные всяческой похвалы. И потому не приходится удивляться, что работы эти вызывают такое восхищение и уважение, что посмотреть на них приезжают многие художники из отдаленных местностей. Антонио же да Сангалло, понявший, как пригоден был Моска для выполнения серьезных заказов, охотно прибегал к его услугам и решил при случае вознаградить его и показать ему, насколько он ценит его мастерство. И вот, когда после смерти папы Климента вступивший на престол Павел III Фарнезе поручил заботам Антонио оставшееся необделанным устье колодца в Орвието, Антонио увез туда с собой Моску, дабы тот закончил эту работу, представлявшую некоторые затруднения и в особенности при отделке дверок; в самом деле, так как кромка устья была круглой, выпуклой при этом снаружи и вогнутой изнутри, и обе эти окружности друг с другом совпадали, было трудно приладить прямоугольные дверки к каменному обрамлению; однако силой чудного ума своего Симоне все наладил с таким изяществом и совершенством, что никто и не замечает, какие трудности в этом были заложены. Он отделал все устье и края его из мачиньо, а стены из кирпича, снабдив их красивейшими белокаменными эпитафиями и другими украшениями, соответствующим образом приладил и дверки. Кроме того, он поместил там мраморный герб названного папы Павла Фарнезе; а к тому же там, где раньше были шары папы Климента, соорудившего этот колодец, Моске было предписано (и это вышло у него превосходно) сделать из шаров рельефные лилии, заменив, таким образом, герб Медичи гербом Фарнезе, несмотря на то, что, как я сказал (так проходит слава мира!), творцом столь великолепного произведения и всего дворца был папа Климент VII, о котором в этой последней и наиболее важной части и не упоминается.

В то время как Симоне был занят завершением этого колодца, попечители собора Санта Мариа в Орвието, задумав достроить мраморную капеллу, из которой по проекту веронца Микеле Санмикели был сооружен резной цоколь, обратились с просьбой ею заняться к Симоне, превосходное мастерство которого им было известно. И вот, так как они договорились и так как беседы с гражданами Орвието пришлись Симоне по душе, он выписал для большего удобства и семейство и принялся за работу с душой довольной и спокойной, поскольку в городе этом его весьма почитали. После этого он начал, как бы для пробы, с нескольких пилястров и фризов, и поскольку тамошние граждане убедились в превосходстве и способностях Симоне, ему было назначено ежегодное содержание в двести золотых скудо, получая которые он продолжал работу и довел ее до благополучного завершения. А так как в середине в качестве заполнения этого оформления должна была помещаться полурельефная мраморная история, а именно Поклонение волхвов, она по предложению Симоне была заказана ближайшему его другу флорентийскому скульптору Раффаэлло да Монтелупо, который, как уже рассказано, прекрасно выполнил эту историю, но наполовину. Итак, украшают эту капеллу цоколи шириной в два с половиной локтя каждый по обе стороны алтаря, на каждом из которых стоят по два пилястра высотой в пять локтей каждый, между которыми и расположено Поклонение волхвов; на двух же пилястрах, обращенных к истории, видимых сбоку, резьба в виде канделябров, отделанных гротесками, масками, фигурками и листвой, выполнена божественно. Внизу же на пределле, соединяющей оба пилястра под алтарем, – поясное изображение ангела, держащего руками надпись с гирляндами между капителями пилястров там, где на ширину пилястров раскрепованы архитрав, фриз и карниз. А в середине над пилястрами поднимается арка, обрамляющая названную историю с волхвами, и в арке, то есть в образованном ею полукруге, много ангелов, а над ней карниз, проходящий между пилястрами, то есть между теми крайними, которые завершают все произведение. И в этой части находятся полурельефный Бог Отец, а по бокам, там, где арка опирается на пилястры, расположены две полурельефные Победы.

И так все это произведение хорошо слажено и отличается таким богатством резьбы, что невозможно наглядеться на тщательность ее ажурной отделки и на превосходное качество всех мелочей в капителях, карнизах, масках, гирляндах, а также в круглоскульптурных канделябрах, завершающих это произведение, которое, бесспорно, должно быть признано редкостным и достойным удивления.

Во время пребывания Симоне Моски в Орвието под руководством отца работал его пятнадцатилетний сын по имени Франческо, а по прозвищу Москино, который, будто родившись с резцом в руке, был одарен талантом столь прекрасным, что за что бы ни брался, все делал с изяществом наивысшим. В работе этой он выполнил прямо-таки чудо-ангелов, несущих надпись между пилястрами, а затем Бога Отца наверху и, наконец, ангелов в полукружии над Поклонением волхвов работы Раффаэлло и, последним делом, Побед по сторонам полукружия, чем поражал и восхищал каждого. Все это стало причиной того, что по завершении этой капеллы попечители собора заказали Симоне вторую, наподобие первой, но с другой стороны, с тем чтобы проем капеллы главного алтаря был лучше уравновешен и чтобы Симоне, не меняя архитектуры, изменил фигуры, поместив в середине Посещение Богоматери, которое было поручено названному Москино.

И вот, договорившись обо всем, отец с сыном приступили к работе, во время которой Моска приносил городу большую выгоду и пользу, составляя многим гражданам проекты домов и других многочисленных сооружений, и между прочим в том же городе придумал план и фасад дома мессера Раффаэлло Гуальтьери, отца епископа витербского, и мессера Феличе, дворян и синьоров, весьма почитаемых и доблестных, а равным образом и планы нескольких домов для синьоров графов Червара. Такова же была его деятельность и во многих других окрестностях Орвието, и в частности для синьора Пирро Колонна из Стрипиччано он сделал модели многих его домов и построек.

Когда после этого папа строил крепость в Перудже, где находились дома, принадлежавшие Бальони, Антонио Сангалло послал за Моской и поручил ему отделку крепости, вследствие чего и были по его рисункам устроены все двери, окна, камины и другое тому подобное, а в частности два больших и красивейших герба его святейшества. Работая там, Симоне находился в подчинении у мессера Тиберио Криспо, занимавшего там должность кастеллана, и был отправлен им в Больсену, где на самом верху тамошнего замка, со стороны, выходящей к озеру, он приспособил к жилью, частично оставив по-старому и частично перестроив по-новому, большое и прекрасное помещение с красивейшей лестницей и богатой отделкой из камня.

А вскоре после этого, когда названный мессер Тиберио был назначен кастелланом Замка Святого Ангела, он вызвал Моску в Рим, где пользовался его услугами во многих работах по обновлению помещений этого замка, и между прочим им были сделаны над арками новой лоджии, выходящей на луга, два мраморных герба названного папы, которые выполнены и прорезаны в митре, сиречь короне, в ключах, в гирляндах и в маскеронах так отменно, что просто чудо.

После этого он воротился в Орвието для завершения работ в капелле собора и продолжал вести там работу до самой кончины папы Павла так, что удалась она, как это можно видеть, не хуже первой, а может быть, и гораздо лучше, ибо Моска, как уже говорилось, вносил столько любви в искусство и работал так ревностно, что никогда не удовлетворялся тем, что делал, стремясь почти что к невозможному. И все это для того, чтобы достичь славы, а не для того, чтобы копить золото, так как большее удовлетворение ему приносило хорошее выполнение своего дела, чем приобретение богатства.

В конце концов, когда в 1550 году папой стал Юлий III, решивший, что как следует нужно взяться за строительство Сан Пьетро, Моска приехал в Рим и попытался договориться с уполномоченными строительства Сан Пьетро о подряде на некоторое число мраморных капителей, больше для своего зятя Джандоменико, чем для чего-либо иного. Когда же Джорджо Вазари, всегда любивший Моску, застал его в Риме, куда также был вызван на папскую службу, он решил во что бы то ни стало найти для него работу. А так как умерший старый кардинал ди Монте завещал своим наследникам воздвигнуть ему в Сан Пьетро ин Монторио мраморную гробницу, и названный папа Юлий, его наследник и племянник, распорядился воздвигнуть гробницу и поручил это дело Вазари, последнему и захотелось, чтобы Моска на названной гробнице выполнил какую-нибудь необыкновенную резьбу. Однако, когда Вазари сделал несколько моделей названной гробницы, папа до вынесения окончательного решения обсудил все дело с Микеланджело Буонарроти. И вот названный Микеланджело посоветовал его святейшеству не путаться с резными работами: ведь хотя произведение благодаря им и обогащается, но зато фигуры с ними сливаются, тогда как гладкая кладка, когда она хорошо сложена, гораздо красивее резьбы и лучше выделяет статуи, ибо фигуры не любят резного окружения. Тогда его святейшество распорядился: быть по сему, и Вазари не было чем занять в этой работе Моску, который и был отпущен на все четыре стороны; что же до гробницы, то сооружение ее было завершено без резных работ, без которых она вышла гораздо лучше, чем получилась бы с ними.

Так воротился Симоне в Орвието, где ему был заказан рисунок двух больших мраморных табернаклей под средокрестием в конце церкви, и когда он их сделал, разумеется, с прекрасным изяществом и соразмерностью, то в нише одного из них мраморного обнаженного Христа с крестом на плечах высек Раффаэлло Монтелупо, а в другом святого Себастьяна, равным образом обнаженного, высек Москино. После этого Москино работал в церкви Апостолов, где высек такой же величины святых Петра и Павла, и статуи эти были признаны толковыми. В то же время не прекращались работы в названной капелле Посещения, в которой Моска до конца своей жизни не успел доделать всего лишь двух птичек. Были бы и эти птицы, если бы мессер Бастьяно Гвальтьери, епископ витербский, как говорилось, не занял Симоне отделкой четырех кусков мрамора. Когда же отделка была закончена, мрамор был отослан во Францию кардиналу Лотарингскому, который пришел от него в восхищение, ибо был он дивно хорош, весь покрыт листвой и отделан с такой тщательностью, что его считают одной из лучших работ Симоне, который скончался вскоре после ее завершения в 1554 году пятидесяти восьми лет от роду, к ущербу немалому для церкви сей в Орвието, где и был погребен с почестями.

После этого на место отца попечителями названного собора был избран Франческо Москино, но он пренебрег этой должностью и передал ее Раффаэлло Монтелупо, а сам отправился в Рим, где для мессера Роберто Строцци высек из мрамора две весьма изящные фигуры, а именно Марса и Венеру, которые находятся во дворе его дома в Банки. Затем он выполнил мелкофигурную, почти что круглорельефную историю с Дианой, купающейся со своими нимфами и превращающей в оленя Актеона, которого пожирают его же собственные псы. По возвращении во Флоренцию он поднес ее синьору герцогу Козимо, поступить на службу к которому ему очень хотелось. Его превосходительство принял и весьма одобрил работу и желание Москино выполнил, ибо всегда удостаивал своим вниманием тех, кто в чем-либо желал отличиться. И потому он направил его на работу в Пизанский собор, где Симоне до настоящего времени с большим для себя одобрением в капелле Благовещения, выполненной Стаджо да Пьетрасанта, вместе с резьбой и прочим, создал фигуры ангела и Мадонны в четыре локтя каждая, а в середине – Адама и Еву с яблоком и Бога Отца больших размеров с несколькими путтами в своде названной капеллы, и все это из мрамора, как и обе статуи, снискавшие Москино немалый почет и известность. А поскольку капелла эта почти что закончена, его превосходительство распорядился приступить к капелле, именуемой Инкороната, а именно к той, что насупротив первой, как только войдешь в церковь по левую руку.

Тот же Москино проявил себя отменно в порученных ему работах по убранству в честь светлейшей королевы Иоанны и сиятельнейшего государя Флоренции.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖИРОЛАМО И БАРТОЛОМЕО ДЖЕНГИ И ДЖОВАМБАТТИСТЫ САНМАРИНО ЗЯТЯ ДЖИРОЛАМО

Джироламо Дженга, который был родом из Урбино, в десятилетнем возрасте отцом был определен в шерстяной цех, но обучался там с большой неохотой и, сколько позволяло ему место и время, тайком рисовал угольками и перьями. Кое-кто из отцовских друзей обратил на это внимание и уговорил взять его из цеха и начать обучение живописи. Поэтому отец устроил его в Урбино к каким-то малоизвестным мастерам, но, увидев прекрасную его манеру, обещавшую стать плодотворной, он определил его, когда ему исполнилось пятнадцать лет, к мастеру Луке Синьорелли из Кортоны, выдающемуся мастеру живописи того времени.

Он провел с ним много лет и сопровождал его в Анконскую Марку, в Кортону и во многие другие места, где тот работал, и в частности в Орвието; там в городском соборе Лука Синьорелли, как уже говорилось, расписывал капеллу Богоматери бесчисленным множеством фигур, в которой постоянно работал и названный Джироламо Дженга и всегда считался одним из лучших его учеников.

Когда же позднее он от него ушел к Пьетро Перуджино, весьма почитавшемуся живописцу, с которым он пробыл около трех лет, он прилежно занялся перспективой, понятой и усвоенной им настолько хорошо, что он, можно сказать, стал в этой области исключительно выдающимся, о чем свидетельствуют его живописные и архитектурные работы. Это было в то время, когда у названного Пьетро работал и божественный Рафаэль Урбинский, ставший большим его другом. Потом он ушел и от Пьетро и отправился во Флоренцию, где долгое время учился самостоятельно. А после этого он переселился в Сиену, где годы и месяцы находился при Пандольфо Петруччи, в доме которого расписал много помещений. Отличным их рисунком и прекрасным колоритом любовались все сиенцы, восхваляя их по заслугам, и в особенности сам Пандольфо, принимавший его всегда весьма благосклонно и осыпавший его бесчисленными милостями.

После смерти Пандольфо он воротился в Урбино, где долгое время находился при герцоге Гвидобальдо II, для которого расписывал по тогдашней моде седла вместе с Тимотес Урбинским, известным и весьма опытным живописцем. Вместе с ним он расписал в епископстве капеллу святого Мартина для мессера Джовампьеро Арривабене из Мантуи, который тогда был Урбинским епископом. Там оба они обнаружили свою прекрасную одаренность, что и видно по самой работе, где изображение названного епископа кажется прямо живым. В частности же названный герцог занимал Дженгу заказами на сценические декорации и убранства для комедий, которые он, обладая отличным пониманием перспективы и главных основ архитектуры, выполнял удивительно хорошо и красиво.

Уехав из Урбино в Рим, он написал там в церкви Санта Катерина да Сиена, что на Страда Джулиа, Воскресение Христово, которым он прославился как мастер редкостный и превосходный, владевший рисунком, прекрасными позами фигур, перспективными сокращениями и отличным колоритом, о чем лучшее свидетельство могут дать видевшие это люди той же профессии. Находясь в Риме, он уделял большое внимание обмерам древностей, записи которых сохранились у его наследников.

В это время скончался герцог Гвидо, и его преемник Франческо Мариа, третий Урбинский герцог, вызвал его из Рима, и пришлось ему возвратиться в Урбино, в то самое время, когда вышеназванный герцог избрал себе в супруги и возводил на престол Леонору Гонзага, дочь мантуанского маркиза. И его превосходительство поручил ему устройство триумфальных арок, убранства и декорации для представлений, и все он придумал и осуществил так прекрасно, что Урбино можно было уподобить Риму во время триумфа, чем заслужил себе славу и честь величайшие.

Когда же по прошествии времени герцог был изгнан из государства, Джироламо последовал за ним, разделяя его судьбу во всех изгнаниях до последнего, когда тот переселился в Мантую. Он устроился со своим семейством в Чезене, где в Сант Агостино написал маслом на дереве образ для главного алтаря: наверху там Благовещение, внизу же Бог Отец и еще ниже Мадонна с младенцем на руках в кругу четырех учителей церкви; работа эта, поистине прекраснейшая, заслуживает одобрения. После этого в Форли он расписал фреской капеллу в Сан Франческо, ту, что по правой руке, изобразив Успение Богоматери в окружении многих ангелов и фигур пророков и апостолов, по которой также можно судить, каким чудесным дарованием он обладал, и потому работа эта была признана прекраснейшей. Он выполнил там также для врача мессера Франческо Ломбарда Сошествие Святого Духа, закончив его в 1312 году, и другие работы для Романьи, принесшие ему славу и вознаграждения.

Когда же герцог возвратился в свое государство, воротился туда и Джироламо. Он был принят на службу и получил архитектурные заказы на восстановление старого дворца на Монте Империале, что над Пезаро, и на пристройку к нему второй башни. Дворец этот по плану и рисункам Дженги был украшен живописью, представляющей жизнь и деяния герцога, такими хорошо известными живописцами, как Франческо из Форли и Рафаэль из Борго, а также мантуанцем Камилло, редкостным мастером пейзажей и зелени. Среди прочих, как рассказано в жизнеописании Понтормо, работал там и молодой флорентинец Бронзино. Были туда приглашены и феррарцы Доссо, которым было поручено расписать одно из помещений, однако, так как написанное ими не понравилось герцогу, оно было уничтожено и переписано названными выше.

А потом он выстроил там башню высотой в сто двадцать футов с тринадцатью деревянными лестницами для подъема наверх, устроенными так удобно и скрытыми таким образом в толще стен, что можно с приятностью подниматься с площадки на площадку; и это придает башне удивительную прочность и своеобразие.

После этого герцог пожелал укрепить Пезаро и пригласил для этого Пьерфранческо из Витербо, весьма выдающегося архитектора. Когда же начались споры об укреплениях, Джироламо постоянно в них вмешивался, и суждения его и мнения приравнивались удачными и весьма разумными, и потому позволительно мне будет сказать, что проект этой крепости принадлежит в большей степени Джироламо, чем кому-либо другому, несмотря на то, что зодчество подобного рода оценивалось им всегда низко, так как он мало находил в нем достоинств и благородства.

Итак, убедившись, что он располагает в его лице столь редкостно одаренным человеком, герцог решил выстроить в названной местности, именуемой Империале, новый дворец близ старого и выстроил тот, что мы и теперь там видим. И так как сооружение это отменно прекрасно и хорошо задумано и отличается многочисленными покоями, колоннадами и дворами, лоджиями, фонтанами и приятнейшими садами, не было ни одного государя, который не заехал бы на него посмотреть, проезжая по этим краям. Недаром эту честь оказал ему и папа Павел III, заглянув туда по дороге в Болонью со всем своим двором и выразив свое полное удовлетворение. По его же проекту герцог перестроил дворец в Пезаро, а также поместье «Баркетто», внутри которого он выстроил дом, и вещь эта, изображающая руину, на взгляд очень красива. Между прочими вещами есть там и лестница, похожая на прекраснейшую Бельведерскую лестницу в Риме. Он же восстановил для него крепость в Градаре и дворец в Кастель Дуранте, и все, что там есть хорошего, обязано этому дивному дарованию. Построил он также коридор Урбинского двора, что над садом, другой же двор очень тщательно укрепил с одной стороны высеченными в камнях бойницами. По его проекту начали также строить монастырь цокколантов в Монте Бароччо и церковь Санта Мариа делле Грацие в Синигалье, из-за смерти герцога оставшиеся незавершенными. В то же время по его замыслу и проекту начало строиться епископство в Синигалье, модель которого, им сделанную, можно видеть и ныне.

Он выполнил также кое-какие очень красивые скульптурные работы и круглые фигуры из глины и воска, находящиеся в Урбино, в доме его внуков. В Империале он вылепил из глины несколько очень красивых ангелов, которые были затем по его указанию отлиты из гипса и помещены над дверями помещений нового дворца, отделанных стуком. Для синигальского епископа он вылепил из воска несколько потешных сосудов для питья, с тем чтобы они были вычеканены из серебра, для поставца же герцога с большой тщательностью еще несколько сосудов, очень красивых. Он был большим выдумщиком по части маскарадов и костюмов, каким проявил себя во времена упоминавшегося герцога, которым он щедро награждался за редкостные свои достоинства и добрые качества.

Когда затем преемником герцога Гвидобальдо стал правящий ныне его сын, он поручил названному Дженге начать строительство церкви Сан Джованни Баттиста в Пезаро, законченной по его модели сыном его Бартоломео. Она в любой своей части исключительно прекрасна по архитектуре, близко подражающей древности, и построена она так, что стала самым прекрасным из храмов той местности, о чем явным образом свидетельствует само сооружение, которое можно поставить в один ряд с наиболее прославленными строениями Рима. Равным образом по его же рисунку и замыслу была воздвигнута тогда еще молодым флорентийским скульптором Бартоломео Амманати гробница герцога Франческо Мариа в Санта Кьяра в Урбино; простая и дешевая, она получилась очень красивой. Им же был вызван венецианский живописец Баттиста Франко для росписи большой капеллы Урбинского собора, когда по его же рисунку было начато, но до сих пор не закончено украшение органа названного собора. Вскоре после этого кардинал Мантуи обратился к герцогу с письменной просьбой прислать к нему Джироламо для приведения в порядок кафедрального собора в названном городе. Отправившись туда, тот привел в отличный порядок освещение и все, что угодно было названному синьору, пожелавшему сверх того, чтобы для названного собора был создан красивый фасад. Тот изготовил ему модель в такой манере, какая, можно сказать, превосходила всю архитектуру того времени, ибо в ней величие, пропорциональность и изящество сочетались с прекраснейшей композицией. Из Мантуи он вернулся уже стариком и поселился в земле Урбинской на своей вилле по названию Балле, дабы отдохнуть от трудов своих и насладиться их плодами. Чтобы не пребывать в бездействии, он нарисовал там карандашом Обращение св. Павла, с человеческими фигурами и конями весьма больших размеров, в красивейших положениях. Все это было им выполнено с таким терпением и прилежанием, что большего невозможно ни пересказать, ни увидеть, а судить об этом можно по самому рисунку, хранящемуся его наследниками как вещь драгоценная и любимая ими превыше всего. Отдыхая душой в этом месте, подхватил он ужасную горячку и, причастившись всех церковных таинств, к горести бесконечной жены и детей своих, закончил он свой жизненный путь 11 июля 1351 года, около 75 лет от роду. Из местности той прах его был перенесен в Урбино и погребен с почестями, к горести неизъяснимой родственников и всех его сограждан, в кафедральном соборе перед капеллой св. Мартина, им же в свое время расписанной. Джироламо был всегда человеком добропорядочным, так что никогда о каком-либо его неблаговидном поступке слышно не было. Он был не только живописцем, скульптором, архитектором, но и хорошим музыкантом. Он был чудным собеседником, а более, чем он, обходительного не было никого. С родными и друзьями он всегда был исключительно вежлив и любезен и заслужил хвалы немалой и за то, что стал основателем семейства Дженга в Урбино, передав ему имя, честь и богатство.

После него осталось двое сыновей, один из которых пошел по его стопам и занялся архитектурой, и если бы не воспрепятствовала ему смерть, он сделал бы в ней превосходнейшие успехи, о чем свидетельствуют его первые шаги в этой области; другой же, предавшийся семейным заботам, здравствует и поныне.

Учеником его, как упоминалось, был Франческо Мендзокки из Форли, который начал, еще будучи мальчиком, самоучкой рисовать и копировать в Форлийском соборе образ, на котором Марко Пармиджано из Форли написал Богоматерь, св. Иеронима и других святых и который почитался тогда лучшей из современных живописных работ; равным образом подражал он произведениям Рондинелло из Равенны, живописца более выдающегося, чем Марко, и незадолго до того написавшего для главного алтаря названного собора прекраснейший образ с Христом, причащающим апостолов, с усопшим Христом наверху в люнете и с очень изящными мелкофигурными историями из жития св. Елены в пределле названного образа. Благодаря этому он усовершенствовался так, что когда Джироламо Дженга, как уже говорилось, приехал в Форли расписывать капеллу в Сан Франческо для мессера Бартоломее Ломбардино, Франческо определился к Дженге, чтобы, воспользовавшись таким случаем, поучиться, и оставался у него на службе всю жизнь. Он постоянно работал и в Урбино, и в Пезаро на строительстве Империале, как об этом уже рассказывалось, и Дженга уважал и любил его, так как работал он превосходно, о чем свидетельствуют многие образа его работы, рассеянные по городу Форли, и в особенности три, находящиеся в Сан Франческо, а сверх того и некоторые истории, написанные им фреской и в дворцовой зале. Он написал много работ для Романьи. Также и в Венеции он написал для достопочтеннейшего патриарха Гримани четыре большие картины маслом с почитавшимися очень красивыми историями о Психее, которые были помещены в доме этого патриарха на потолке одной из гостиных вокруг восьмиугольника, написанного Франческо Сальвиати.

Но где он постарался проявить и все свое прилежание, и все свои возможности, так это в капелле Святейших Даров церкви в Лорето, где вокруг мраморного табернакля с телом Христовым он написал несколько ангелов, а на стенах названной капеллы фреской две истории: одну о Мельхиседеке, другую с дождем из манны. На своде же в разнообразных лепных обрамлениях он изобразил в пятнадцати небольших историях Страсти Иисуса Христа, шесть живописью и девять полурельефом. Эта богатая работа была так удачно задумана и принесла ему столько славы, что он не уехал оттуда, пока не закончил там другой капеллы таких же размеров, как и первая, но названной, в отличие от той, капеллой Зачатия, со сводом, сплошь покрытым прекраснейшей лепниной богатой работы. На примере этого свода он научил и сына своего Паоло лепным работам, которые впоследствии, когда последний приобрел в этом деле большой опыт, его прославили. На стенах же Франческо написал фреской Рождество Христово и Введение Богоматери во храм, а над алтарем св. Анну и Богородицу с младенцем на руках и венчающих их двух ангелов. Да и говоря по правде, художники хвалят его произведения, равно как и нрав его и всю его жизнь, которую он прожил весьма по-христиански и спокойно, наслаждаясь плодами трудов своих.

Учеником Дженги был также Бальдассаре Ланча из Урбино, который занимался различными инженерными делами и посвятил себя впоследствии фортификационным работам, в частности для луккской Синьории (он там жил некоторое время), а потом и для светлейшего герцога Козимо деи Медичи, к которому он переехал на службу и который, строя укрепления в государстве Флоренции и Сиены, использовал и использует его в многочисленных инженерных работах, и так как Бальдассаре трудился доблестно и честно, он получал от названного государя щедрые вознаграждения. Помощниками Джироламо Дженги были и многие другие, но, поскольку они особого превосходства не достигли, говорить о них не приходится.

От вышеназванного Джироламо родился Бартоломео в Чезене в 1518 году, когда отец его последовал в изгнание за герцогом, своим государем. Джироламо его воспитал в самых строгих правилах, когда же он подрос, то засадил его за грамматику, в коей успехи его были более чем посредственны. Когда он достиг восемнадцатилетнего возраста, отец убедился в том, что к рисованию у него склонности больше, чем к писанию, и сам стал его обучать рисованию в течение почти что двух лет. По истечении же этого времени он отослал его для изучения рисунка и живописи во Флоренцию, так как знал, что только там можно по-настоящему научиться этому искусству, благодаря бесчисленному множеству находящихся там произведений выдающихся мастеров, как старых, так и новых. Во время своего там пребывания Бартоломео, обучавшийся рисованию и архитектуре, свел дружбу с аретинским живописцем и архитектором Джорджо Вазари и со скульптором Бартоломео Амманати, от которых научился многим вещам, имеющим отношение к искусству. В конце концов, проведя во Флоренции три года, он воротился к отцу, который участвовал тогда в строительстве Сан Джованни Баттиста в Пезаро. Рассмотрев там рисунки Бартоломео, отец решил, что сын его гораздо сильнее в архитектуре, чем в живописи, проявляя к ней очень большую склонность, и потому, оставив его при себе на несколько месяцев, он обучил его способам перспективы, а затем отослал в Рим, чтобы он посмотрел там на дивные сооружения, древние и новые, которые он, пробыв там четыре года, и обмерил с величайшей для себя пользой.

Возвращаясь затем в Урбино, он заехал во Флоренцию повидаться с зятем своим Джованбаттистой Санмарино, который находился в качестве инженера у синьора герцога Козимо. Синьор же Стефано Колонна из Палестрины, который был тогда генералом этого синьора, прослышав об его достоинствах, попробовал задержать его у себя на хороших условиях. Но, будучи многим обязан Урбинскому герцогу, Бартоломео не захотел связывать себя с другими и по возвращении в Урбино был принят на службу тамошним герцогом, относившимся и в дальнейшем к нему весьма милостиво. По прошествии недолгого времени герцог избрал себе в супруги синьору Витторию Фарнезе, и Бартоломео было герцогом поручено свадебное убранство, которое и было им выполнено поистине великолепно и достойно, и между прочим он воздвиг в Борго ди Вальбуона триумфальную арку, такую красивую и выстроенную так удачно, что более красивой и огромной не увидишь, что и показало, как много приобрел он в Риме в области архитектуры. Когда затем герцогу, как генералу венецианской Синьории, понадобилось отправиться в Ломбардию для осмотра крепостей этого государства, он взял с собой Бартоломео, услугами которого он много пользовался при разбивке участков и составлении проектов крепостей, и в частности в Вероне перед воротами Сан Феличе.

И вот, когда он находился в Ломбардии, чешский король, возвращавшийся из Испании в свое королевство через эту область и принятый герцогом с почестями в Вероне, увидел эти крепости, и так как они ему понравились, познакомился с Бартоломео и пожелал увезти его в свое королевство, дабы использовать его на хороших условиях для укрепления своих земель. Однако герцог не захотел его отпустить, и ничего из этого дела не вышло.

Вскоре после возвращения обоих в Урбино его отец Джироламо умер, и потому Бартоломео вместо него был назначен герцогом управлять всеми государственными постройками и был отправлен в Пезаро, где и продолжал строительство Сан Джованни Баттиста по модели Джироламо. И тогда-то он и пристроил к придворным пристройкам в Пезаро очень красивые покои, что над Страда де'Мерканти, те, где теперь проживает герцог, и прекраснейшим образом украсил двери, лестницы и камины, будучи превосходным архитектором именно в этой области.

Когда герцог это увидел, он пожелал, чтобы и при Урбинском дворце были выстроены новые покои, занимающие почти весь фасад, выходящий к Сан Доменико. Когда же строительство их было закончено, получились самые красивые помещения всего этого двора, вернее дворца, самое нарядное из всего, что там было.

Короткое время спустя владетели Болоньи обратились к герцогу с просьбой отпустить его к ним на несколько дней, на что его превосходительство согласился весьма охотно. Отправившись туда, он сделал для них все, что они желали, так, что они остались весьма довольны и оказали ему бесчисленные любезности. После этого, когда герцог пожелал устроить в Пезаро морской порт, он изготовил ему прекраснейшую модель; и она была отослана в Венецию в дом графа Джован Джакомо Леонарди, который был тогда герцогским послом в том городе, чтобы на нее могли взглянуть люди, этим занимавшиеся, многие из которых встречались часто с другими образованными людьми для рассуждений и споров о разных вещах в доме названного графа, человека поистине редкостного. Когда же названная модель была там осмотрена и были выслушаны прекрасные речи Дженги, все бесспорно признали модель искусной и красивой, а мастера, ее создавшего, талантом редчайшим.

Однако по возвращении его в Пезаро модель так и не была осуществлена, ибо новые весьма важные события отвлекли герцога от его намерения.

В это время Дженга составил проект церкви в Монте д'Абате, а также церкви Сан Пьеро в Мондавио, законченной дон Пьер Антонио Дженгой так, что хотя она и небольшая, но лучшей, как мне кажется, и не увидишь. Вскоре после этого папой стал Юлий III, назначивший герцога Урбинского генеральным капитаном святой церкви, и когда его превосходительство отправился в Рим, он взял с собой и Дженгу. Там его святейшество пожелал укрепить Борго, и Дженга по распоряжению герцога сделал несколько прекраснейших рисунков, находящихся вместе со многими другими у его превосходительства в Урбино. Так как благодаря всему этому слава Бартоломео распространялась все шире, то генуэзцы, когда он вместе с герцогом находился в Риме, просили герцога отпустить его, чтобы он выполнил для них кое-какие фортификационные работы. Однако герцог так и не согласился ни тогда, ни в другой раз, когда они по возвращении его в Урбино снова попросили его о том же.

В конце концов, когда жизнь его уже близилась к концу, великим магистром Родосским были присланы в Пезаро два рыцаря тамошнего иерусалимского ордена с просьбой к его превосходительству разрешить Бартоломео поехать вместе с ними на остров Мальту, где они намеревались построить не только мощнейшие укрепления для защиты от турок, но также два города вместо многочисленных разбросанных там и сям поселений.

Названные рыцари в течение двух месяцев не могли уговорить герцога исполнить их просьбу по поводу названного Бартоломео, несмотря на то, что им помогали герцогиня и другие. Наконец, по прошествии еще некоторого времени он склонился на мольбы некоего доброго отца-капуцина, к которому его превосходительство был весьма привязан и ни в чем ему не отказывал. И то искусство, с каким этот святой отец усовестил герцога для блага христианского мира, не заслуживает иного, кроме высшей похвалы и поощрения.

И вот Бартоломео, который большой пользы от этого так и не получил, выехал с названными рыцарями из Пезаро 20 января 1558 года, но так как им пришлось из-за своенравия моря задержаться в Сицилии, лишь 11 марта прибыли они на Мальту, где были радушно приняты великим магистром. Когда же ему показали, что ему надлежит сделать, он повел дело с этими укреплениями так, что лучше и не скажешь, настолько, что и великому магистру, и всем тамошним господам рыцарям казалось, что они получили второго Архимеда; они доказали это тем, что преподнесли ему ценнейшие подарки и оказывали ему величайшее почтение, как человеку редкостному.

И вот, когда он, наконец, создал прекраснейшие по выдумке и стройности модели города, нескольких церквей и дворца и резиденции названного великого магистра, он заболел последним недугом: дело в том, что в один из июльских дней, когда на острове бывает жара величайшая, он простыл на сквозняке между двух дверей, и не прошло много времени, как начались невыносимые боли во всем теле, а к тому же и жестокий понос, убившие его в семнадцать дней, к величайшей горести великого магистра и всех тамошних почтеннейших и доблестных рыцарей, которым показалось, что они нашли человека себе по сердцу именно тогда, когда его похитила смерть. Когда печальная эта весть была сообщена Урбинскому герцогу, невероятно огорчился и он и, оплакав кончину бедного Дженги, обратил любовь свою на пятерых оставшихся после него детей, оказывая им особое любовное покровительство.

Был Бартоломео прекраснейшим сочинителем маскарадов и незаменимым в создании декораций для комедий и представлений. Любил он писать сонеты и другие сочинения в стихах и прозе, но лучше всего удавались ему октавы, и за этот род сочинений он получал большие похвалы. Умер он сорока лет в 1558 году.

Джовамбаттиста Беллуччи из Сан Марино был зятем Джироламо Дженги, и, по моему разумению, было бы хорошо после жизнеописаний Джироламо и Бартоломео Дженги не замалчивать того, что я должен о нем сказать, и главным образом для того, чтобы показать, что людям талантливым, стоит им только этого захотеть, удастся все, как бы поздно ни приступали они к предприятиям трудным, но почетным. Ведь наблюдалось многократно, как творило чудеса прилежание, сочетаясь с природными наклонностями.

Итак, родился Джовамбаттиста в Сан Марино 27 сентября 1506 года от Бартоломео Беллуччи, лица в тех местах весьма знатного, и, обучившись начаткам грамоты, был в восемнадцатилетнем возрасте названным Бартоломео, отцом своим, отослан в Болонью для занятия торговыми делами у Бастьяно ди Ронко, торговца шерстью. Пробыв там около двух лет, он воротился в Сан Марино, так как захворал перемежающейся лихорадкой, которой проболел два года. Избавившись от нее в конце концов, он начал собственное шерстяное дело, которым занимался до 1535 года. За это время отец его убедился в том, что Джовамбаттиста положил себе хорошее начало, и женил его на дочери Гвидо Перуцци из Кальи, лица в этом городе весьма уважаемого. Однако, так как по прошествии недолгого времени она скончалась, он отправился в Рим к своему тестю Доменико Перуцци, который состоял в конюших у синьора Асканио Колонна. При его посредстве пробыл и Джовамбаттиста в свите этого синьора около двух лет, после чего воротился домой. И вышло так, что, когда он торговал в Пезаро, Джироламо Дженга, признав его за юношу добродетельного и благонравного, выдал за него одну из своих дочерей и принял его к себе в дом. А так как Джовамбаттиста обнаружил в себе большую склонность к архитектуре и, присматриваясь весьма внимательно к архитектурным работам своего тестя, отлично усвоил, как нужно строить, он, изучая Витрувия, стал и сам хорошим архитектором мало-помалу благодаря тому, что сам усвоил и чему научился у Дженги, главным образом в области фортификации и других вещей, имеющих отношение к военному делу. А когда у него в 1541 году умерла жена, оставив двоих детей, он так и жил до 1543 года, не меняя образа жизни. И вот случилось так, что в этом году, в сентябре месяце, заехал в Сан Марино испанский синьор Густаманте, посланный по какому-то делу в республику эту его императорским величеством. Он узнал Джовамбаттисту как превосходного архитектора, и при его посредстве тот вскоре поступил на службу к светлейшему синьору герцогу Козимо в должности инженера. Так, попав во Флоренцию, он стал обслуживать его превосходительство во всех фортификациях его государства в зависимости от повседневных надобностей. И между прочим, так как крепость города Пистойи долгие годы стояла недостроенной, Санмарино завершил ее по желанию герцога полностью, заслужив большое одобрение, хотя дело это и не было особо значительным. По его же распоряжению он соорудил затем очень мощный бастион в Пизе. И так как герцогу нравились его работы, он повелел ему у холма Сан Миньято за Флоренцией, там, где, как рассказывалось, строилась стена от ворот Сан Никколо до ворот Сан Миньято, соорудить укрепление в виде ножниц с двумя бастионами и воротами между ними, запирающими церковь и монастырь Сан Миньято. Таким образом, на вершине названного холма построили крепость, господствующую над всем городом и обращенную на восток и на юг, и работу эту хвалили превыше всякой меры. Им же составлено много проектов и планов различных укреплении в разных местах государства его превосходительства, а также разнообразные глиняные образцы и модели, находящиеся у синьора герцога. А так как Санмарино был и очень талантлив, и весьма учен, он написал небольшое сочинение о способах фортификации; это превосходное и полезное сочинение находится теперь у мессера Бернардо Пуччини, флорентийского дворянина, который научился многому, касающемуся архитектуры и фортификации, у этого самого Санмарино, ближайшего своего друга. Когда же после этого в 1554 году Джовамбаттиста составил проекты многочисленных бастионов, которые надлежало соорудить вокруг стен города Флоренции, и некоторые из них уже начали строить из земли, он отправился со светлейшим синьором доном Гарсиа Толедским в Монтальчино. Там он прорыл несколько ходов, подошел под один из бастионов и взорвал его так, что обрушился парапет. Но во время взрыва выстрел из аркебуза попал Санмарино в ляжку. Вскоре после этого он, поправившись, отправился тайно в Сиену и снял план этого города и земляных укреплений, устроенных сиенцами у Порта Камолиа. Этот план укреплений он показал потом синьору герцогу и маркизу Мариньянскому и доказал наглядно, как нетрудно захватить эти ворота и запереть их со стороны Сиены. Истина этого была подтверждена в ту ночь, когда они были взяты названным маркизом, с которым по приказу и поручению герцога уехал и Джовамбаттиста.

Вследствие чего маркиз, который полюбил его и признал, как нужны были его суждения и доблесть в походе, то есть во время войны с Сиеной, ходатайствовал за него перед герцогом так, что его превосходительство произвел его в капитаны большой пехотной роты; недаром с тех пор он начал служить в походах и как доблестный воин, и как талантливый архитектор. Напоследок был он послан маркизом в Айуолу, крепость в Кьянти, и при установке артиллерии получил ранение из аркебуза в голову. Солдаты отнесли его в приходскую церковь Сан Паоло епископа Рикасоли, где он и умер несколько дней спустя. Прах его был перенесен в Сан Марино, где и был его детьми с почестями погребен.

Джовамбаттиста заслуживает большой похвалы не только за то, что знал отлично свое дело, но и за то, что, взявшись за это дело поздно, а именно в тридцатипятилетнем возрасте, он каким-то чудом добился в нем того успеха, какого достиг. Надо полагать, что если бы он начал смолоду, он стал бы человеком редкостным. Было в Джовамбаттисте некое упорство, и заставить его изменить свое мнение было делом нелегким. Он чрезвычайно любил читать всякого рода истории и на всякий случай тщательно выписывал из них наиболее замечательные места. Смерть его весьма огорчила и герцога, и бесчисленных друзей его, почему, когда сын его Джанандреа явился приложиться к руке его превосходительства, он был без затруднения допущен, милостиво принят и щедро одарен за доблесть и верность отца своего, скончавшегося в сорокавосьмилетнем возрасте.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МИКЕЛЕ САНМИКЕЛИ ВЕРОНСКОГО АРХИТЕКТОРА

Родившись в 1484 году в Вероне и обучившись первоосновам архитектуры у отца своего Джованни и у дяди Бартоломео, которые оба были превосходными архитекторами, Микеле Санмикели шестнадцати лет отправился в Рим, оставив отца и двух весьма одаренных братьев, один из которых, по имени Джакомо, занимался литературой, другой же, которого звали дон Камилло, был регулярным каноником и генералом своего ордена. Прибыв на место назначения, он так тщательно изучил памятники древней архитектуры, обмеряя их и досконально все рассматривая, что скоро стал известен и именит не только в Риме, но и повсеместно в его окрестностях.

Дошла его слава и до города Орвието, граждане которого вследствие этого назначили его на почетных условиях архитектором своего столь прославленного храма. Находясь у них на службе, он был приглашен и в Монтефьясконе по той же причине, то есть на строительство главного тамошнего храма, и, работая, таким образом, в обоих городах, он создал в них ту хорошую архитектуру, какую и ныне там можно видеть. А помимо всего прочего по его рисунку в Сан Доменико города Орвието была выполнена для одного сиенского дворянина, как кажется, из рода Петруччи, красивейшая гробница, которая стоила огромную сумму и удивительно ему удалась. Кроме того, в тех же городах он составил бесчисленное множество проектов для частных домов и слыл архитектором рассудительным и превосходным, почему папа Климент VII, решив воспользоваться его услугами для важнейших дел во время войн, кипевших тогда по всей Италии, назначил его на условиях наилучших помощником Антонио да Сангалло, с которым вместе он должен был осмотреть важнейшие владения церковного государства и в случае надобности распорядиться об их укреплении, в особенности это относилось к Парме и Пьяченце, ибо города эти были самыми далекими от Рима и самыми близкими к военным опасностям. Поручение это Микеле и Антонио выполнили, удовлетворив папу вполне, и тогда-то захотелось Микеле после стольких лет разлуки повидать родину, родных и друзей, но больше всего захотелось ему посмотреть крепости венецианцев.

И вот, пробыв несколько дней в Вероне, отправился он в Тревизо взглянуть на одну из этих крепостей, а оттуда в Падую в этих же целях. Об этом предупредили венецианских синьоров, и у них возникло подозрение, не причинит ли им Санмикели ущерба осмотром их крепостей. Поэтому он по их распоряжению был задержан в Падуе и брошен в тюрьму, где подвергался продолжительным допросам. Однако он был признан человеком благонамеренным и его не только освободили, но и просили поступить на службу к названным венецианским синьорам на условиях выгодных и почетных. Однако, извинившись, что не может на это согласиться, пока не выполнил своих обязательств по отношению к его святейшеству, он обнадежил их обещаниями и с ними расстался.

Но не прошло много времени, как он был вынужден покинуть Рим (к чему приложили руку названные синьоры, чтобы заполучить его к себе) и с соизволения папы, чьи требования он удовлетворил в первую очередь, поступил на службу к названным светлейшим синьорам, своим землякам, пребывая у которых он вскоре дал образец своей рассудительности и своих знании в веронских своих работах, соорудив по преодолении многих трудностей, казавшихся в этом деле непреодолимыми, отличнейший и мощнейший бастион, безмерно понравившийся и названным синьорам, и синьору герцогу Урбинскому, их главному военачальнику. После этого, решив укрепить также Леньяго и Порто, важнейшие местности в их владениях, расположенные по обоим берегам реки Адидже и соединенные мостом друг с другом, они поручили Санмикели изготовить модель, по которой было бы видно, как он представляет себе возможность и необходимость укрепить эти местности. Выполненный им проект понравился и синьорам этим, и Урбинскому герцогу чрезвычайно, и после того как был установлен объем предстоящих работ, Санмикели возвел оба укрепления так, что ничего подобного и лучшего увидеть невозможно в отношении и красоты, и предусмотрительности, и крепости, что хорошо известно всякому, кто это видел. Закончив эти работы, он в Брешано укрепил почти что от основания замок и порт Орцинуово, сходные с Леньяго.

После чего, когда Франческо Сфорца, последний миланский герцог, стал весьма настоятельно приглашать к себе Санмикели, названные синьоры благосклонно предоставили ему отпуск, однако всего лишь на три месяца. И вот, приехав в Милан, он осмотрел все тамошние крепости, отдавая повсюду распоряжения, что и где, по его мнению, следовало сделать. За это герцог так его хвалил и так был им доволен, что помимо благодарности венецианским синьорам он одарил пятьюстами скудо самого Санмикели, который, воспользовавшись случаем, съездил до возвращения в Венецию и в Казале ди Монферрато, прекрасный город с могущественной крепостью, возведенной по проекту и с архитектурой превосходного архитектора Маттео Санмикели, его двоюродного брата, которым была сооружена и весьма почитаемая мраморная гробница в церкви Сан Франческо того же города.

После чего он отправился домой, но, не успев туда приехать, с упоминавшимся герцогом Урбинским был отправлен для осмотра Кьюзи, весьма важной крепости на подступах к Вероне, а после этого и всех городов Фриули, а также Бергамо, Виченцы, Пескьеры и других городов, о коих он своим господам давал подробнейшие письменные замечания, где и как находил нужным.

После этого, будучи ими же послан в Далмацию для укрепления городов и других мест этой провинции, он там все осмотрел и восстановил с большой тщательностью все то, что особенно нуждалось в восстановлении; а так как один со всем справиться он не мог, он оставил там Джанджироламо, своего племянника, который, отлично укрепив Зару, целиком выстроил от основания замечательную крепость Сан Никколо при входе в гавань Себенико.

Между тем Микеле очень спешно был отправлен на Корфу, где он во многих местах восстановил крепость, и тем же он занимался повсюду на Кипре и в Кандии. Впрочем, по прошествии недолгого времени, когда под угрозой войны с турками возникло опасение потерять этот остров, ему пришлось после осмотра в Италии венецианских крепостей туда возвратиться, где он с невероятной быстротой укрепил Канию, Кандию, Ретимо и Сеттию, и главным образом Канию и Кандию, перестроенную им начиная с фундаментов и превращенную в неприступную крепость. Когда затем турки осадили Наполи ди Романиа, то вследствие отчасти усердия Санмикели, укрепившего крепость и окружившего ее бастионами, отчасти же доблести веронца Агостино Клузони, доблестнейшего военачальника, защищавшего ее оружием, враг не смог ни взять ее, ни покорить. Когда же войны эти закончились, Санмикели отправился с великолепным мессером Томмазо Моццениго, главным морским начальником, укреплять Корфу заново, и при проезде через Себенико ими весьма были одобрены старания Джанджироламо, приложенные им для возведения упоминавшейся крепости Сан Никколо.

Когда Санмикели воротился в Венецию, где получил большую благодарность за работы, произведенные им на Леванте на службе у Республики, было решено выстроить крепость на Лидо, то есть при входе в венецианскую гавань, и поручили это Санмикели, которому было заявлено, что если он столько проработал вдали от Венеции, то ему тем более следовало бы подумать, как воздвигнуть столь важное сооружение, которое вечно будет перед глазами и сената, и многочисленных синьоров, и что помимо красоты и мощности крепости от него ждут особой сноровки для закладки прочного фундамента столь внушительного сооружения в местности болотистой, опоясанной со всех сторон морем и служащей мишенью для приливов и отливов. И вот после того как Санмикели не только изготовил модель очень красивую и прочную, но и продумал, каким образом ее осуществить и заложить, ему было приказано приступить к работам незамедлительно. Итак, получив от названных синьоров все, что ему требовалось, он заготовил материалы и заполнение для фундаментов, а кроме того, забил большое количество свай в два ряда. Погрузившись в эти воды с огромным числом рабочих, опытных в этом деле, он начал копать и при помощи труб и других орудий отводить воду, которая все время выступала снова, так как местность была прибрежной. А затем однажды утром, чтобы приложить все силы к началу закладки фундамента, были собраны все пригодные для этого люди, а также все венецианские грузчики, и в присутствии многих из синьоров с невероятной быстротой и стараниями вода была вскоре покорена таким способом: камнями, предназначенными для фундаментов, сразу завалили забитые сваи, и эти огромнейшие камни, занявшие много места, составили отличнейший фундамент. Так, не теряя времени, пока не выступила вода, продолжали работать и дальше, и фундаменты были готовы почти что сразу, вопреки мнению многих, считавших это дело совершенно невозможным. Заложив фундаменты, их достаточное время не трогали, а затем уже Микеле возвел на них крепость чудесную и устрашающую, облицевав ее снаружи рустами из огромных камней, привезенных из Истрии, исключительно твердых и не боящихся ни ветров, ни мороза, ни любой другой непогоды. Поэтому крепость эта по месту положения, по красоте архитектуры и по вложенным в нее огромным расходам – одна из самых поразительных во всей Европе и не уступает по величине и величию самым знаменитым сооружениям времен величия римлян. В самом деле, помимо всего прочего, кажется, что она сооружена из цельной скалы и что форма ее такова потому, что она словно высечена из каменной горы: так огромны массы, из которых она сложена, и так хорошо они соединены и пригнаны, не говоря уже об украшениях и других вещах, которые в ней есть, ибо все равно всего никогда не расскажешь. А внутри Микеле устроил затем площадь, окружив ее рустованными пилястрами и арками, и получилось бы редчайшее произведение, если бы он его закончил.

Когда же эта огромнейшая махина была доведена до той степени, о которой говорилось, нашлись люди злые и завистливые, донесшие Синьории, что она хоть и очень красива и выстроена согласно всем условиям, тем не менее в случае нужды окажется бесполезной, а быть может, и вредной, ибо при стрельбе из нее из пушек при большом их числе и крупном их размере, необходимом в данном месте, она почти наверняка должна была бы треснуть и рухнуть. Поэтому, так как эти синьоры предусмотрительно считали, что необходимо проверить это обстоятельство как весьма существенное, они приказали свезти туда огромное количество артиллерии и самых больших пушек, какие только были в Арсенале, и, заложив все бойницы снизу доверху и зарядив пушки сильнее, чем обычно, они выстрелили из всех них одновременно. И раздался такой гром и грохот, и затряслась земля так, будто началось светопреставление, и крепость вся в огне стала похожа на Этну и подобна аду, тем не менее сооружение сохранило свою прежнюю устойчивость и прочность, большое же искусство Санмикели стало сенату совершенно ясным; а злопыхатели, напугавшие всех так, что знатные беременные женщины, опасаясь больших событий, покинули Венецию, остались в дураках и были посрамлены.

Вскоре после этого, когда к венецианским владениям вновь была присоединена местность, именуемая Марано и имевшая на венецианском побережье значение немалое, она была предусмотрительно быстро и тщательно приведена в порядок и укреплена согласно указаниям Санмикели. И так как примерно к этому времени слава Микеле и его племянника Джанджироламо распространялась все шире, и тот и другой получили не одно приглашение от императора Карла V и от французского короля Франциска. И хотя предложения обоим делались на самых почетных условиях, они так и не пожелали покинуть своих синьоров и перейти на службу к чужеземцам; но, выполняя свои обязанности, они производили по-прежнему из года в год осмотр всех городов и крепостей венецианского государства, поддерживая их в должном порядке.

Но особенно укрепил и украсил Микеле родной свой город Верону, где, помимо прочего, он выстроил прекраснейшие городские ворота, равных которым нет больше нигде; таковы Порта Нуова, рустованные ворота дорического ордера, которые своею прочностью и своим мощным и массивным видом соответствуют мощи самого города, будучи целиком сложены из туфа и тесаного камня и имея внутри помещения для караула и другие многочисленные удобства, каких в сооружениях подобного рода больше не строилось. Форма постройки четырехугольная, сверху она открыта, и со своими бойницами, которые служат равелинами, она защищает два больших бастиона или, скорее, две башни, между которыми на соразмерном расстоянии и расположены ворота. И все это сооружено так разумно, так великолепно, без сожаления о расходах, что никто не предполагал, что нечто подобное возможно в будущем, да и раньше никогда не приходилось видеть построек большего размера и выполненных лучше, пока по прошествии немногих лет тот же самый Санмикели не заложил и не возвел ворота, именуемые в народе Палио, нисколько не уступающие описанным, но столь же или еще более красивые, огромные, чудесные и прекрасно задуманные. И поистине видно, что венецианские синьоры благодаря гению этого архитектора сравнились с создателями древнеримских построек и сооружений.

Итак, у этих ворот снаружи ордер дорический с непомерно большими колоннами, выступающими из стены и каннелированными по правилам этого ордера; всего же колонн, о которых идет речь, восемь, и расположены они попарно; между четырьмя средними находится вход в ворота, а по бокам над каждой парой расположено по гербу городских правителей; остальные же четыре, также попарно, находятся на углах ворот, фасад которых весьма широк и облицован рустами или, вернее говоря, квадрами не грубыми, а гладкими; ворота красиво украшены, и вход в них, вернее говоря, проем остается прямоугольным, вся же архитектура нова, причудлива и красива. Над весьма богатым верхним дорическим карнизом со всеми его частями должен был находиться, как это видно по модели, фронтон со всем к нему относящимся, образующий парапет для артиллерии, ибо и те и другие ворота должны были служить и бастионами. Внутри же расположены обширнейшие помещения для солдат с другими удобствами и комнатами. Со стороны, обращенной к городу, Санмикели устроил красивейшую лоджию с рустованным дорическим ордером снаружи; внутри же она вся отделана рустами с огромнейшими столбами, украшенными колоннами, снаружи круглыми и внутри квадратными, выступающими наполовину, покрытыми рустами и с дорическими капителями, но без баз; вверху же внутри и снаружи проходит вокруг всей очень длинной лоджии дорический резной карниз. В общем же постройка эта чудесна, и правду сказал светлейший синьор Сфорца Паллавичино, главнокомандующий венецианскими войсками, что нельзя найти в Европе сооружения, которое с этим так или иначе могло бы сравниться. И это было последним чудом, свершенным Микеле, ибо только вывел он описанный первый ордер, как прервалась нить его жизни, почему и осталась незавершенной эта работа, которая так никогда закончена и не будет. Но нашлись злопыхатели и здесь (как почти всегда бывает при больших событиях), которые ее порицают, пытаясь преуменьшить чужие заслуги злословием и клеветой, ибо своими способностями ничего подобного ни в малейшей степени создать не могут.

Им же выстроены в Вероне еще одни ворота, именуемые Сан Дзено, также весьма красивые, и в любом другом месте они казались бы чудом, но в Вероне красота их и мастерство затмеваются двумя описанными выше. Микеле же соорудил и бастион или равелин близ этих ворот, а также и другой, что пониже, насупротив Сан Бернардино, и еще один средней величины против Марсова поля, названный делль Аквайо, и также и тот, что превосходит по размерам все остальные и расположен у цепей, там, где Адидже входит в город.

В Падуе он соорудил бастионы Корнаро и Санта Кроче, поражающие размерами и устроенные по-новому, по способу, им самим придуманному. Ибо многоугольные бастионы были изобретены Микеле, поскольку раньше их делали круглыми, и в то время как те бастионы охранять было очень трудно, теперь, когда у них снаружи тупой угол, их легко защищать либо с вала, сооруженного вблизи между двумя бастионами, либо с другого бастиона, если он близко, а ров широкий. Он же придумал устраивать бастионы с тремя площадками: в то время как с двух боковых наблюдают и защищают ров и куртины в открытые амбразуры, со средней насыпи отражают и поражают врага, наступающего спереди; и этот способ затем был принят всеми, старый же обычай устраивать подземные бойницы, именуемые казематами, был оставлен, так как в них из-за дыма и других неудобств управляться с артиллерией было невозможно, не говоря о том, что нередко ослаблялись фундаменты стен и башен.

Он же соорудил двое прекраснейших ворот в Леньяго. Работал он и в Пескьере, где заложил крепость, а также многими работами руководил в Брешиа, и постоянно работал он так тщательно и прочно, что ни в одной из его построек и трещины найти невозможно. Под конец жизни привел он в порядок крепость в Кьюзе выше Вероны, устроив удобный проход, миновавший крепость таким образом, что мост поднимается изнутри только для тех, кого хотят пропустить, и что нельзя также появиться на очень узкой, высеченной в скале дороге. Равным образом соорудил он в Вероне тотчас по возвращении из Рима красивейший мост через Адидже, названный Новым мостом, сооруженный по распоряжению мессера Джованни Эмо, тогдашнего подесты города, и поражавший, да и ныне поражающий своей смелостью.

Превосходно строил Микеле не только крепости, но и частные дома, храмы, церкви и монастыри, о чем можно судить по многочисленным его постройкам в Вероне и других местах и в особенности по исключительно красивой и нарядной капелле Гуарески в Сан Бернардино, круглой наподобие храма, в коринфском ордере и со всеми украшениями, допустимыми в этой манере. Капелла, о которой я веду речь, выстроена целиком из того дикого белого камня, который звенит, когда его обрабатывают, почему в этом городе именуется бронзой. И это поистине после тонкого мрамора наилучший камень из всех до сих пор известных, будучи сплошь твердым и без портящих его дыр или пятен. А так как эта капелла и внутри из того же камня отлично выложена, а резные работы производились в ней превосходными мастерами, считается, что ныне ничего более красивого в этом роде не найдешь во всей Италии. Устроил Микеле эту круглую постройку так, что три алтаря с их фронтонами и карнизами, а также и входные двери, все расположены в точности по окружности почти что наподобие входов в капеллу храма дельи Анджели во Флоренции, которые придумал Филиппо Брунеллеско, а устроить это весьма трудно. Далее внутри Микеле сделал там над нижним ордером балюстраду, обходящую кругом всю капеллу, с красивейшими резными колоннами, капителями, листвой, гротесками и столбиками и всякой другой резьбой, выполненной с тщательностью невероятной. Вход в эту капеллу он сделал снаружи прямоугольным с красивейшей коринфской отделкой и похожим на античный, какой он, как сам говорил, видел где-то в Риме. Но нужно сказать правду, что капелла эта, которую Микеле по неизвестной мне причине не достроил, была либо по скупости, либо по недомыслию испорчена теми, кто ее достраивал, к большому огорчению Микеле, который видел, как при его жизни у него на глазах ее искажают, а исправить это возможности не имел. Поэтому он не раз сожалел с друзьями только о том, что нет у него тысячи дукатов, чтобы купить капеллу у той скупой женщины, которая так ее портила, жалея денег.

Микеле принадлежит проект круглого храма Мадонны ди Кампанья близ Вероны; проект был прекраснейшим, но из-за недостатка средств, нерешительности и полного недомыслия производителей работ он был во многом искажен, и было бы и еще хуже, если бы не позаботился об этом Бернардино Бруньоли, родственник Микеле, сделавший полную модель, по которой и ведутся теперь постройка этого храма и многие другие. Для братьев Санта Мариа ин Органо, вернее, монахов Монте Оливето в Вероне, он составил прекраснейший проект фасада коринфского ордера для их церкви. Строительство этого фасада, начатого Паоло Санмикели, который вывел его лишь на небольшую высоту, на том недавно и остановилось из-за больших расходов, которые пришлось произвести монахам в других местах, но главным образом из-за кончины приступившего к строительству дона Чиприано, веронца, человека святой жизни, пользовавшегося в своем ордене большим уважением, генералом которого он был дважды.

Тот же Микеле возвел в веронском монастыре регулярных священников Сан Джорджо, что в Алега, купол церкви Сан Джорджо, который получился прекрасно вопреки мнению многих, считавших, что постройка эта должна разрушиться из-за слабости контрфорсов, которые Микеле, однако, укрепил так, что бояться больше нечего. Для того же монастыря он составил проект красивейшей колокольни и начал ее строить из тесаного камня, частично из дикого и частично из туфа; начало было положено отличное, теперь же строительство продолжает упоминавшийся Бернардино, племянник Микеле, который и доводит его до конца.

Решив достроить колокольню своей церкви, начатую сто лет тому назад, монсеньор Луиджи Липпомани, веронский епископ, поручил составить ее проект Микеле, который выполнил заказ отменно, сохранив все старое и в соответствии с денежными возможностями епископа. Однако некий мессер Доменико Порцио из Рима, викарий епископа, в строительстве понимающий мало, хотя, впрочем, человек порядочный, поддался человеку невежественному, которому и поручил строительство. И этот некто начал строить из горного неотесанного камня, и в толще стены он устроил лестницу так, что всякий сколько-нибудь понимающий в архитектуре мог догадаться, что дальше будет, а именно, что сооружение это рухнет. Среди таких был и многочтимый фра Марко деи Медичи, веронец, который, наряду с занятиями более серьезными, всегда интересовался, как интересуется и теперь, архитектурой. Но когда он предсказал, что с этой постройкой случится, на это ответили: фра Марко понимает в своих науках философских и богословских, поскольку занимается чтением публичных лекций, в архитектуре же он плавает настолько мелко, что доверять ему в этом деле нельзя. Когда же наконец возвели эту колокольню до звонов, начала она разваливаться на все четыре стороны, так что тем, кто истратил не одну тысячу скудо на ее постройку, пришлось заплатить еще триста за ее разборку, дабы она, упав сама собой, чего следовало ожидать со дня на день, не разрушила бы всего кругом. Да и поделом тем, кто, пренебрегая хорошими и опытными мастерами, связывается с сапожниками в этом деле.

После этого названный монсеньор Луиджи был избран епископом бергамским, а епископом веронским вместо него стал монсиньор Агостино Липпомано, который поручил Микеле переделать модель названной колокольни и приступить к ее строительству. А затем по этой модели продолжал строительство, продвигающееся вперед очень медленно, монсеньор Джироламо Тривизани, брат ордена св. Доминика, ставший епископом после последнего Липпомано. Модель эта очень красива, и лестница внутри устроена так, что постройка стоит устойчиво и очень прочно.

Для веронских синьоров, графов делла Торре, на их вилле в Фумане Микеле выстроил прекраснейшую капеллу в виде круглого храма с алтарем посредине, а в церкви Санто в Падуе по его указаниям была сооружена прекраснейшая гробница мессера Алессандро Контарини, прокуратора Сан Марко и бывшего командующего венецианскими войсками. Этой гробницей Микеле как будто хотел показать, как следует делать памятники подобного рода, отойдя от обычного их вида, который, по его суждению, больше похож на капеллу с алтарем, чем на гробницу. Эта же, о которой идет речь, будучи весьма богатой украшениями, крепкой по композиции и обладающей именно тем, что подобает воину, украшена считающимися отличными фигурами Фетиды и двух пленников работы Алессандро Витториа и головой или портретом названного синьора в доспехах, выполненным из мрамора с натуры Данезе из Каррары. Помимо этого, там много и других украшений в виде пленников, трофеев, арматуры и другого, о чем упоминать не приходится.

В Венеции он изготовил модель женского монастыря Сан Бьяджо Катольдо, получившую большое одобрение. Когда же после этого в Вероне решили выстроить заново лазарет, приемный покой или больницу, в которую помещали заболевших во время чумы, так как старая, как и другие постройки в предместьях, была разрушена, это дело поручили Микеле, составившему проект, который по необыкновенной красоте своей превысил все ожидания и который должен был быть осуществлен на отдаленном месте за пределами снесенных ранее построек. Однако проект этот, поистине исключительно красивый, в котором все было предусмотрено во всех его частях и который принадлежит ныне наследникам Луиджи Бруньоли, племянника Микеле, не был осуществлен полностью из-за невежества и мелочности некоторых, но был уменьшен, сокращен и почти что сведен на нет теми, которые использовали власть, предоставленную им обществом, чтобы исказить его, так как те господа, которые вначале этим ведали и величие души которых не уступало знатности их происхождения, преждевременно умерли.

Равным образом работы Микеле и прекраснейший веронский дворец, принадлежащий графам Каносса, выстроенный достопочтенным монсеньором Байе, который и был графом Лодовико Каносса, человеком, столь прославленным всеми писателями его времени. Тому же монсеньору Микеле построил еще один великолепный дворец в его владениях в Греццано веронского округа. По его же указаниям был перестроен и фасад палаццо графов Бевилаква, а также приведены в порядок все помещения замка тех же синьоров, именуемого «Бевилаква». Подобным же образом выстроил он в Вероне и дом Лавецоли с фасадом, получившим большое одобрение, а в Венеции выстроил целиком великолепный и богатейший палаццо Корнаро близ Сан Поло и перестроил другой дворец, также принадлежащий семейству Корнаро и находящийся у Сан Бенедетто аль Альборе, для мессера Джованни Корнаро, ближайшего друга Микеле. Вот почему Джорджо Вазари расписал там девятью картинами маслом потолок одного великолепного помещения, целиком украшенного деревянной и богато позолоченной резьбой. Он также перестроил дом Брагадини, насупротив Санта Марина, сделав его очень удобным и нарядным, и в том же городе заложил и вывел по своей модели стоивший неслыханно дорого чудесный дворец благороднейшего мессера Джироламо Гримани, близ Сан Лука на Большом канале. Однако смерть помешала Микеле самому довести строительство до конца, другие же архитекторы, приглашенные этим дворянином вместо него, изменили многие части проекта и модели Санмикели.

Близ Кастельфранко, на границе Тревизанского и Падуанского округов, по указаниям того же Микеле был выстроен знаменитейший палаццо Соранца, названный так по семейству Соранци, для которого он построен, и признанный самым красивым и самым удобным для загородной жизни из всех выстроенных в тех местах до того времени. А в округе Пьомбино он выстроил дом Корнаро и столько других для частных лиц, что было бы слишком долго перечислять их все: достаточно, что были названы главные.

И все же не умолчу, что он выстроил прекраснейшие ворота двух дворцов: дворца ректоров и капитана и дворца подесты; и те и другие находятся в Вероне и заслуживают больших похвал, хотя вторые, ионического ордера с двойными колоннами и весьма украшенными интерколумниями с Победами по углам, из-за низкого их местоположения кажутся несколько приземистыми, в особенности потому, что там отсутствует пьедестал и ворота с их двойными колоннами очень широки: но таково было желание мессера Джованни Дельфини, по распоряжению которого они были возведены.

И вот когда Микеле, находясь на родине, наслаждался в спокойствии отдыхом, а также честью и славой, которые он заслужил своими достойными трудами, дошло до него известие, огорчившее его так, что жизненный путь его закончился. Но, чтобы лучше всего было понятно и чтобы в жизнеописании этом были перечислены все прекрасные работы рода Санмикели, расскажу кое-что и о Джанджироламо, племяннике Микеле.

Итак, был он сыном Паоло, двоюродного брата Микеле, и юношей весьма одаренным, поэтому Микеле обучал его настолько прилежно архитектуре и полюбил его настолько, что всегда хотел иметь его при себе во всех важных работах и главным образом фортификационных; недаром он с помощью такого учителя в короткое время преуспел настолько, что ему можно было поручить любое самое трудное фортификационное дело, ибо этот род архитектуры главным образом его и привлекал. Прослышав об его успехах, венецианские синьоры вписали его с хорошим содержанием в число своих архитекторов, несмотря на то, что он был еще очень молод, и посылали его в разные места для осмотра и приведения в порядок находящихся в их владениях крепостей, иногда же и для осуществления проектов его дяди Микеле. Помимо других мест он особенно толково и старательно укрепил Зару и поразительную крепость Сан Никколо в Себенико, находящуюся, как говорилось, при входе в гавань. Крепость эта, выстроенная им целиком, почиталась среди всех существующих частных крепостей одной из лучших и сильнейших. По своему проекту, советуясь с дядей, перестроил он и большую крепость в Корфу, считавшуюся с этой стороны ключом Италии. В ней, о которой я веду речь, Джанджироламо перестроил две башни, обращенные к материку, увеличив их размеры и укрепив их, с бойницами и открытыми площадками, фланкирующими ров по-новому, как это придумал его дядя. Затем он значительно расширил рвы и срыл холм, который, находясь близ крепости, казался ее выше. Но помимо многого другого, устроенного им там весьма продуманно, больше всего понравилось то, что в одном из углов крепости он устроил очень просторное укрепленное помещение, где во время осады могло спокойно укрыться все население острова, не опасаясь быть захваченным неприятелем. За эти работы Джанджироламо стал пользоваться у названных синьоров таким доверием, что они назначили ему содержание такое же, какое получал дядя, считая, что он не только ему не уступает, но в крепостных работах его превосходит. Микеле же этим был очень доволен, видя, как его собственные достоинства возросли у племянника в меру, в какую старость мешала ему двигаться дальше.

Помимо большого понимания свойств того или иного местоположения, Джанджироламо владел большим искусством выражать эти свойства в проектах и трехмерных моделях; так, при помощи прекраснейших, заказываемых им деревянных моделей он умел показать своим синьорам-заказчикам мельчайшие подробности своих фортификационных работ, и эта его рачительность им бесконечно нравилась, ибо, не покидая Венеции, они имели возможность изо дня в день следить за всем происходившим в самых отдаленных местах их государства. И чтобы эти модели наилучшим образом мог видеть каждый, им было отведено во Дворце дожей место, где синьоры эти смотрели на них, когда хотели. И для того чтобы Джанджироламо продолжал так поступать, они не только возмещали ему расходы по выполнению названных моделей, но оказывали ему много и других милостей. Джироламо мог бы перейти с большой для себя выгодой на службу и к другим господам, но он не только не пожелал покидать своих венецианских синьоров, но по совету отца и дяди взял себе в жены в Вероне благородную девушку из семейства Фракастори с намерением обосноваться в этих местах напостоянно. Однако не успел он провести со своей возлюбленной супругой по имени Ортензия и нескольких дней, как был вызван в Венецию, а оттуда весьма спешно послан на Кипр для осмотра всего острова с полномочиями давать все необходимые поручения всем, находящимся там на службе.

По прибытии Джанджироламо на остров, он объезжал его три месяца, все внимательно осматривая, зарисовывая и записывая каждую мелочь для отчета обо всем своим господам. Но, выполняя свои обязанности слишком ревностно и старательно, он мало заботился о своем здоровье при неимоверной жаре, какая была тогда на острове, и заболел заразной лихорадкой, от которой через шесть дней умер; впрочем, некоторые говорили, что он был отравлен. Но, как бы то ни было, скончался он довольным своей жизнью, так как находился на службе у господ, которые поручали ему самые важные дела, ибо доверяли его честности и умению в крепостном деле больше, чем кому-нибудь другому. Заболев и чувствуя, что умирает, он тотчас же передал все свои рисунки и записи, сделанные им на острове, архитектору Луиджи Бруньоли, своему родственнику, руководившему тогда креплением Фамагусты, ключа королевства, для того чтобы он переправил их его синьорам. Когда же до Венеции дошла весть о кончине Джанджироламо, все в сенате были поражены потерей человека, столь преданного республике.

Джанджироламо умер сорока пяти лет от роду и был с почестями погребен в Сан Никколо города Фамагусты упоминавшимся его родственником, который по возвращении затем в Венецию доставил туда все рисунки и записи Джанджироламо, после чего был отправлен на достройку укреплений в Леньяго, где провел много лет, работая по проектам и моделям дяди своего Микеле. Там он вскоре и умер, оставив двух сыновей, проявляющих большие способности к рисованию и архитектурному делу. Старший из них, Бернардино, имеет в своих руках много заказов, как-то: строительство колокольни собора и церкви Сан Джорджо, а также церкви Мадонны, именуемой Кампанья. Как в этих, так и в других своих работах в Вероне и других местах он проявляет себя превосходно и в особенности в украшении и строительстве главной капеллы Сан Джорджо в Вероне; капелла эта сложного ордера и по своим размерам, по композиции и качеству работ такова, что, как полагают веронцы, подобную ей едва ли найдешь во всей Италии. Постройка, о которой идет речь, закругляется подобно нише, ордер ее коринфский со сложными капителями, двойные же круглые колонны отвечают стоящим за ними пилястрам. Подобным же образом и венчающий ее фронтон весьма искусно закругляется в соответствии с нишей и обладает всеми украшениями, свойственными этому ордеру.

И даже монсеньор Барбаро, патриарх аквилейский, в этом деле весьма понимающий и о нем писавший, когда возвращался с Тридентского собора, поразился, увидев, что там было сделано и что там делается каждодневно. Он несколько раз приходил смотреть на эту работу и должен был признать, что ничего подобного не видел и что лучшего сделать невозможно. Этого достаточно как образец того, чего можно ожидать от Бернардино, происходящего по матери из семейства Санмикели.

Возвратимся, однако, к Микеле, которого недавно покинули не без причины. Так его огорчила кончина Джанджироламо, с которым пересекался род Санмикели, ибо детей у племянника не было, что не мог он ни скрыть, ни побороть своего горя и по прошествии немногих дней был поражен насмерть злой лихорадкой, к несказанной печали родни и светлейших его синьоров. Микеле умер в 1539 году и был погребен в церкви Сан Томмазо кармелитского братства, где был старый склеп его предков, и в наши дни врач мессер Никколо Санмикели приступил к сооружению достойной его гробницы, которая еще строится.

Жизнь вел Микеле весьма нравственную и за все свои дела заслужил уважение; был он человеком веселым, но в то же время и серьезным, богобоязненным и весьма религиозным; настолько, что он с утра не приступил бы ни к какой работе, не прослушав набожно обедни и не помолившись, а в начале каждой важной работы он прежде всего остального заказывал утром торжественную обедню в честь Святого Духа или Мадонны. Был он человеком весьма щедрым, а по отношению к друзьям своим настолько внимательным, что они могли принадлежащим ему распоряжаться с ним наравне. Не умолчу об одном случае его большой честности и доброты, о котором, как я полагаю, кроме меня, известно немногим.

Когда Джорджо Вазари, чьим близким другом он был, как уже упоминалось выше, расставался с ним в последний раз в Венеции, Микеле сказал ему: «Мне бы хотелось, мессер Джорджо, чтобы вы знали, что, когда в молодости я проживал в Монтефьясконе и там по воле судьбы влюбился в жену одного каменщика, я по ее доброте получал от нее все, чего я только мог пожелать, без того, чтобы кто-либо об этом от меня узнал. А теперь, так как я прослышал, что бедная женщина овдовела и что у нее есть дочь на выданье, которую она, по ее словам, прижила от меня, и хотя это и очень возможно, но мне все же хотелось бы, чтобы это было не так. Отвезите ей эти пятьдесят золотых скудо и передайте их ей от меня, ради бога, чтобы она могла себя прокормить и устроить свою дочь, как подобает». И вот, когда Джорджо отправился в Рим, он заехал в Монтефьясконе, и хотя добрая женщина и призналась чистосердечно, что девчонка не дочь Микеле, он все же, как ему было поручено, передал ей деньги, которые обрадовали бедную женщину так, как другого не обрадовали бы и пятьсот.

Итак, Микеле был добрее всех людей на свете, и как только он узнавал, что кому-нибудь из его друзей что-нибудь нужно или чего-нибудь хочется, он старался их удовлетворить хотя бы ценой собственной жизни. И никто никогда не оказывал ему услуги без того, чтобы Микеле не возвратил ему этого с лихвою.

Так, Джорджо Вазари, находясь в Венеции, подарил ему большой рисунок, на котором с величайшей тщательностью было изображено, как весьма гордый Люцифер со своими приспешниками, побежденный архангелом Михаилом, низвергается стремительно с небес в ад кромешный, и Микеле, прощаясь с Джорджо, ограничился тогда лишь тем, что поблагодарил его. Когда же по прошествии недолгого времени Джорджо приехал в Ареццо, он обнаружил, что незадолго до его приезда Санмикели прислал его матери, проживавшей в Ареццо, целый тюк разных вещей, таких красивых и нарядных, что можно было подумать, будто он был самым богатым синьором, с приложением письма, в котором выражал ей большое почтение за любовь к сыну. Венецианские синьоры не раз собирались повысить его содержание, но он всегда от этого отказывался с просьбой повысить жалованье его племянникам. Вообще же Микеле во всех своих поступках проявлял в такой степени благородство, любезность и учтивость, что заслужил любовь бесчисленных синьоров: кардинала Медичи, который стал потом папой Климентом VII, в бытность его в Риме, кардинала Алессандро Фарнезе, ставшего папой Павлом III, божественного Микеланджело Буонарроти, синьора Франческо Мариа, герцога Урбинского и бесчисленных венецианских дворян и сенаторов. В Вероне его ближайшим другом был фра Марко деи Медичи, человек ученый и бесконечно добрый, а также многие другие, упоминать которых в настоящее время нет надобности.

Теперь же, дабы вскоре не возвращаться опять к веронцам, я по случаю названных выше упомяну здесь о нескольких тамошних живописцах, ныне здравствующих и достойных того, чтобы их назвать, не обойдя их ни в коем случае молчанием. Первый из них – Доменико дель Риччо, который светотенью и фреской, а кое-что и в цвете расписал три стены дома Фиорио делла Сета в Вероне, что над новым мостом, а именно те три стены, которые не выходят к мосту, поскольку дом стоит отдельно. На одной, выходящей к реке, изображена битва морских чудовищ, на другой – битва кентавров с многочисленными речными божествами, на третьей красками написаны две картины: одна, что над дверями, – изображает трапезу богов, другая, что над рекой, – свадьбу Бенако, божества озера Гарда, и Кариды, нимфы, олицетворяющей озеро Гарда, родивших реку Минчо, в самом деле вытекающую из названного озера. В том же доме большой фриз, на котором изображены в цвете триумфы, выполненные искусно и в хорошей манере. А в доме мессера Пеллегрино Ридольфи, также в Вероне, он же написал коронацию императора Карла V, а также как он после коронации, происходившей в Болонье, с величайшей пышностью едет с папой по городу. Маслом он написал алтарный образ церкви, недавно выстроенной около замка герцогом мантуанским; на нем весьма тщательно и толково изображено усекновение главы и мучение св. Варвары. Герцог поручил этот образ Доменико, потому что ему весьма понравилась его манера, когда он увидел образ, написанный им гораздо раньше в Мантуанском соборе, в капелле св. Маргариты, в соревновании с Паулино, расписавшим капеллу св. Антония, Паоло Фаринато, расписавшим капеллу св. Марина, и Баттистой дель Моро, расписавшим капеллу Магдалины. Все четыре веронца были приглашены мантуанским кардиналом Эрколе для украшения церкви, перестроенной им по проекту Джулио Романо. Доменико выполнял и другие работы в Вероне, Виченце и Венеции, но о нем сказано достаточно. Он – художник образованный и искусный, ибо он не только живописец, но и превосходный музыкант, занимающий одно из первых мест в благороднейшей академии веронских любителей музыки. Не уступит ему и сын его Феличе, который еще в юных своих годах проявил себя более чем толковым живописцем в образе, написанном им на дереве для церкви Тринита, на котором изображена Мадонна с шестью святыми во весь рост. Дивиться этому не приходится, так как юноша этот обучался своему искусству во Флоренции, когда он проживал там в доме флорентийского дворянина Бернардо Каниджани, кума своего отца Доменико.

Здравствует и ныне в той же Вероне Бернардино, по прозванию Индиа, который помимо многих прочих вещей написал в доме графа Маркантонио Тьене на потолке одного из помещений прекрасные фигуры, изображающие сказку о Психее, а для графа Джироламо Каносса другое помещение расписал прекрасными композициями в хорошей живописной манере.

Много хвалят также и живописца Элиодоро Форбичино, молодого человека, отличающегося прекраснейшим талантом и весьма искусного в любой живописной манере; в особенности же удаются ему гротески, какие можно видеть в названных двух помещениях и в других местах, где он работал.

Равным образом и Баттиста из Вероны, которого только так и зовут за пределами его родины, получив начальные сведения о живописи от дяди своего в Вероне, отправился в Венецию и поступил к превосходному Тициану, у которого стал и сам превосходным живописцем. Еще в юном возрасте он вместе с Паулино расписал зал в Тьене вичентинского округа в палаццо Коллатерале Портеско, где они изобразили бесчисленное множество фигур, чем и заслужили и тот и другой одобрение и приобрели известность. Вместе написали они много фресок в палаццо Соранца в Кастельфранко, куда обоих направил Микеле Санмикели, любивший их как своих детей. Вместе расписали они и стену дома мессера Антонио Капелло, что в Венеции на Большом канале, позднее же, также вместе, – потолок или, точнее говоря, плафон зала Совета десяти, поделив между собой отдельные картины.

Вскоре после этого Баттиста был приглашен в Виченцу, где расписал много зданий и внутри и снаружи. И в конце концов расписал он фасад ломбарда, где изобразил в разных положениях великое множество обнаженных, отлично нарисованных фигур, превышающих человеческий рост, и это было чудом, так как работал он всего несколько месяцев. И если в таком раннем возрасте, не достигнув и тридцати лет, сделал он столько, то всякий может представить, чего можно от него ожидать на протяжении всей его жизни.

Родом из Вероны и некий живописец Паулино, который ныне большой известностью пользуется в Венеции, где, имея не более тридцати лет от роду, выполнил много работ, заслуживших одобрение. Он родился в Вероне, и отец его, каменщик, или, как говорят в этих местах, каменных дел мастер, начальные же сведения в живописи получил он у Джованни Карото, веронца. Вместе с упоминавшимся выше Баттистой он расписывал фресками зал палаццо Коллатерале Портеско, что в Тьене, вичентинского округа, а позднее с ним же выполнял много работ в Соранце, показав рисунок, вкус и хорошую манеру. В Мазере, близ Азоло тревизанского округа, он расписал прекраснейший дом синьора Даниеле Барбаро, избранного патриархом аквилейским. В Вероне, в трапезной монастыря черных монахов Сан Назаро, он на большом полотне написал пир, устроенный прокаженным Симоном Господу, когда грешница бросается ему в ноги, со многими фигурами, списанными с натуры, и на редкость выполненной перспективой. А под столом там две собаки, написанные так прекрасно, что кажутся настоящими и живыми, а подальше отличнейшим образом написаны калеки. Рукой Паулино в Венеции в зале Совета десяти в овале больших размеров, чем любой другой в этом зале, в середине потолка в качестве главной фигуры написан Юпитер, изгоняющий пороки, как олицетворение того, что это верховное и никому не подчиняющееся учреждение изгоняет пороки и наказывает людей дурных и порочных. Он же расписал плафон или, вернее, потолок церкви Сан Себастьяно, и работа эта редкостная, а также написал на дереве образ главной капеллы и несколько окружающих его картин, и равным образом расписал створки органа, и вся эта живопись поистине заслуживает похвалы наивысшей.

В зале Большого совета он на большой картине изобразил Фридриха Барбароссу, представляющегося папе, с большим числом фигур в разнообразных костюмах и одеяниях, прекраснейшим образом и правдиво показывающих папский и императорский двор и венецианский сенат со многими дворянами и сенаторами Республики, написанными с натуры. В общем же произведение это по величию, рисунку и красоте и разнообразию положений таково, что заслуженно восхваляется каждым. Закончив эту историю, Паулино расписал маслом в нескольких помещениях, обслуживающих названный Совет десяти, потолки, изобразив там редкостные фигуры в сильных сокращениях. Подобным же образом расписал он фреской фасад дома одного купца по дороге к Сан Маурицио от Сан Моизе; работа эта была прекраснейшей, но ветер с моря портит ее постепенно все больше и больше. Для Камилло Тривизани в Мурано он расписал фреской лоджию и еще одно помещение, за что получил большое одобрение, а в Сан Джорджо Маджоре в Венеции он написал в торце большого помещения маслом на холсте Брак в Кане Галилейской, произведение дивное по своему величию, по многочисленности фигур, по разнообразию одеяний и по замыслу, и, если память мне не изменяет, там можно насчитать более ста пятидесяти разных голов, выполненных с большой тщательностью. Ему же прокураторами Сан Марко было поручено написать тондо по углам потолка Никейской библиотеки, где хранились драгоценнейшие греческие книги, оставленные Синьории кардиналом Виссарионом. А так как названные синьоры, приступив к росписи этой библиотеки, обещали тем, кто выполнит работу лучше других, сверх обычного вознаграждения, почетную награду, заказы были распределены между лучшими живописцами Венеции того времени. По окончании работ, после того как живопись была подвергнута тщательному осмотру, золотая цепь была возложена на шею Паулино, как на того, чья работа была признана лучшей из всех. Картиной же, принесшей ему победу и почетную награду, была та, на которой была изображена Музыка, на ней были написаны три прекраснейшие юные женщины, одна из которых, самая красивая, играет на большой виолончели, глядя вниз на гриф инструмента и повернувшись ухом и всей своей фигурой так, будто она, затаив дыхание, очень внимательно прислушивается к звукам; из остальных же двух одна играет на лютне, а другая поет по нотам. Рядом с женщинами бескрылый Купидон играет на гравичембало, показывая этим, что музыкой порождается любовь или же любовь всегда сопутствует музыке, а в знак того, что любовь никогда не расстается с музыкой, амур изображен без крыльев. Там же изобразил он Пана, бога пастухов, согласно поэтам, с многоствольной флейтой из древесной коры, какую в качестве обета жертвуют ему пастухи-победители в музыкальных соревнованиях. Там же Паулино написал еще две картины: на одной он изобразил Арифметику с несколькими философами в древних одеяниях, на другой – Честь, сидящую в кресле, которой приносят жертвы и подносят царские короны. Но так как молодой человек этот находится в расцвете творчества и еще не достиг и тридцати двух лет, ничего другого пока о нем не скажу.

Точно так же и веронец Паоло Фаринато – стоящий живописец, который, будучи учеником Никола Урсино, выполнил много работ в Вероне, главные же из них – расписанный фреской зал в доме Фуманелли, полный разнообразных историй, выполненных согласно желанию мессера Антонио, дворянина из этого семейства и знаменитейшего врача, известного всей Европе, а также две огромнейшие картины в главной капелле церкви Санта Мариа ин Органо, на одной из которых изображено Избиение младенцев, а на другой – как император Константин приказывает собрать большое число детей, дабы убить их и искупаться в их крови для излечения от проказы. В нише той же капеллы еще две большие картины, но меньших размеров: на одной Христос, к которому св. Петр идет по водам, на другой св. Григорий, угощающий нищих. Во всех этих весьма достойных похвал работах великое множество фигур, написанных с соблюдением рисунка, тщательно и умело. Им же выполнен на дереве св. Мартин для Мантуанского собора, которого он писал, соревнуясь с другими своими земляками, как об этом только что было рассказано.

И на этом пусть будет закончено жизнеописание превосходного Микеле Санмикели, а также и других достойных веронцев, безусловно, заслуживающих всяческих похвал за превосходство в искусстве и большие свои достоинства.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАННАНТОНИО ИЗ ВЕРДЗЕЛЛИ ПРОЗВАННОГО СОДОМОЙ ЖИВОПИСЦА

Если бы люди сознавали свою удачу всякий раз, как судьба, снискав им благосклонность сильных мира сего, давала им возможность и составить себе состояние, и если бы они смолоду старались направлять талант свой по пути, предначертанному судьбой, мы были бы свидетелями чудесных действий, порождаемых таким поведением. Между тем на наших глазах сплошь да рядом происходит как раз обратное. В самом деле, если правда, что всякий, кто всецело полагается на одну только судьбу, чаще всего обманывается, то, согласно свидетельству нашего повседневного опыта, яснее ясного, что и один лишь талант мало на что способен, если ему не сопутствует удача.

Когда бы талант Джованнантонио из Вердзелли равнялся его счастливой судьбе, а таковым он мог бы стать, если бы был только подкреплен должными познаниями, то к концу своей жизни, прожитой разгульно и распутно, не довел бы он себя в своем легкомыслии до старости жалкой и нищенской.

Так вот, попав в Сиене в общество некиих купцов, приказчиков дома Спанокки, он, по воле доброй, а быть может, и злой судьбы, стал работать в одиночку, так как в течение некоторого времени в этом городе никаких соперников у него не было. Если это и принесло ему некоторую пользу, то все же в конце концов пошло во вред, ибо, тупея, он ничему уже больше не учился, но большинство своих вещей выполнял по навыку и присматривался внимательно разве только к произведениям Якопо делла Фонте, ценимым всеми. Только их он, пожалуй, и срисовывал.

Вначале, написав много портретов с натуры в свойственной ему манере, отличавшейся пламенным колоритом, усвоенным им в Ломбардии, он приобрел в Сиене много друзей, не столько потому, что он был хорошим живописцем, сколько по причине исключительной любви тамошних людей к чужеземцам. Ведь был он человеком веселым, разгульным и постоянно забавлял и развлекал других своим малопристойным образом жизни, почему, окружая всегда себя отроками и юношами, еще безбородыми и любимыми им превыше меры, он и заслужил себе прозвище Содомы, на которое не то что обижался или сердился, но которым даже гордился, сочиняя на него станцы и капитулы, которые с большим успехом распевал под сопровождение лютни. Помимо этого, он развлекался тем, что держал у себя дома всякого рода диковинных зверей: барсуков, белок, обезьян, мартышек, карликовых осликов, лошадей, берберийских призовых рысаков, маленьких лошадок с острова Эльбы, соек, карликовых кур, индийских черепах и других подобного же рода животных, каких ему только удавалось заполучить. Кроме всех этих зверюг был у него ворон, которого он научил говорить и который часто передразнивал голос Джованнантонио, кроме того, так хорошо отвечал на стук в дверь, что, казалось, говорит сам Джованнантонио, и это отлично знали все сиенцы. Равным образом и все остальные животные были ручными настолько, что постоянно ходили за ним по дому, разыгрывая самые странные игры и издавая самые дикие звуки, какие только бывают на свете, так что дом его казался сущим Ноевым ковчегом.

И вот этот образ жизни, странность его поведения, его произведения, его картины, так как он нет-нет да и создавал что-нибудь хорошее, настолько прославили его среди сиенцев, а именно среди простонародия и черни (ибо люди благородные знали ему цену), что многие считали его великим человеком.

И вот, когда ломбардец брат Доменико из Леччо был назначен генералом монашеского ордена Монте Оливето, Содома посетил его в Монте Оливето ди Кьюзури, главной обители этого ордена, отстоящей от Сиены на 13 миль, и умудрился столько ему наговорить и так убедить, что ему поручили дописать истории из жития св. Бенедикта, часть которых была написана на одной из стен Лукой из Кортоны. Работу эту он выполнил за весьма ничтожное вознаграждение, включавшее как его личные расходы, так и расходы по оплате помогавших ему подмастерьев и тех, кто растирал для него краски. И не пересказать словами всех тех развлечений, которые он во время работы в этой обители доставлял ее святым отцам, называвшим его «Маттаччо», ни всех тех дурачеств, которые он там проделывал. Что же касается самих росписей, то Маттаччо с привычной для себя легкостью, но кое-как намахал несколько историй и, выслушав жалобы огорченного этим обстоятельством генерала, заявил ему, что работает как бог на душу положит, что кисть его пляшет только под звон монет и что если генералу угодно заплатить ему больше, он со своей стороны готов сделать гораздо лучше. Получив от этого генерала обещание, что он в будущем собирается оплачивать его лучше, Джованнантонио дописал три истории, которых недоставало по углам, проявив в них настолько больше знаний и старательности, чем в предыдущих, что они и удались ему значительно лучше.

На одной из них он изобразил, как св. Бенедикт прощается в Норче с отцом и с матерью, перед тем как отправиться учиться в Рим; на второй – как отцы св. Мавра и св. Плацидия передают ему своих сыновей, которых они посвятили Богу, а на третьей – как готы сжигают монастырь Монте Кассино. Напоследок и назло генералу и монахам он изобразил, как Фиоренцо, некий священник, который был врагом св. Бенедикта, обводит вокруг стен обители этого святого мужа пляшущих и поющих блудниц, чтобы таким способом испытать долготерпение братии. В этой истории Содома, который в своей живописи был столь же непотребен, как и в прочих своих действиях, представил хоровод голых женщин, непотребных и донельзя отталкивающих, а так как ему этого никогда не разрешили бы, он во время работы никому из монахов ее не показывал. И вот, когда история эта была открыта для обозрения, генерал хотел во что бы то ни стало ее сбить и уничтожить. Однако Маттаччо, видя, что после долгих препирательств святой отец все еще гневается, одел своих голых женщин, изображенных в этой истории, которая – одна из лучших во всей росписи. Под каждой историей он поместил по два тондо, в каждом из которых он изобразил монаха, по числу генералов, возглавляющих этот орден, а так как он не располагал их портретами с натуры, большинство голов он написал от себя, но в некоторых из них изобразил старых монахов, пребывавших в то время в этой обители, в том числе и названного брата Доменико из Леччо, который, как уже говорилось, был тогдашним генералом ордена и заказчиком этой работы. Однако впоследствии, поскольку у некоторых из этих голов оказались выколоты глаза, а другие были изуродованы, брат Антонио Бентивольи, болонец, не без основания приказал все их замазать.

Когда Маттаччо писал эти истории, некий миланский дворянин, одетый, как это было принято в то время, в желтую накидку, обшитую черной тесьмой, явился в обитель, чтобы облачиться в монашеские ризы. После того как облачение это состоялось, генерал подарил накидку Маттаччо, который, надев ее и смотрясь в зеркало, изобразил самого себя в той истории, где св. Бенедикт, почти что еще ребенок, чудесным образом чинит и восстанавливает крынку или кувшин, разбитый его кормилицей, а у ног своего автопортрета он поместил ворона, обезьянку и других своих зверей.

По окончании этой росписи он в трапезной монастыря св. Анны, обители того же ордена, расположенной в пяти милях от Монте Оливето, написал историю о пяти хлебах и двух рыбах, а также и другие фигуры. Завершив эту работу, он вернулся в Сиену, где неподалеку от городских ворот Постиерла он расписал фреской фасад дома сиенца мессера Агостино деи Барда. В этой фреске было много похвальных вещей, в значительной степени, однако, пострадавших под воздействием воздуха и непогоды.

Между тем в Сиену как-то приехал богатейший и именитый сиенский купец Агостино Киджи, который познакомился с Джованнантонио, наслышавшись и о его сумасбродствах, и о том, что он пользовался славой хорошего живописца. Последнее побудило его к тому, что он увез Содому с собою в Рим, где папа Юлий II в это время приказал расписывать в Ватиканском дворце папские покои, некогда построенные папой Николаем V, и добился у папы того, что и Содома получил там работу. А так как Пьетро Перуджино, расписавший свод того зала, что рядом с башней Борджа, работал, будучи в преклонном возрасте, очень медленно, но не мог быть отставлен от этой работы, которая с самого начала предназначалась ему, Джованнантонио была поручена другая зала, рядом с той, которую расписывал Перуджино. И вот, взявшись за дело, он написал орнамент этого свода со всеми его карнизами, листвой и фризами, а затем в больших тондо фреской – несколько весьма толковых историй. Между тем, поскольку эта бестия, занятый своими зверушками и иными пустяками, никак в своей работе не продвигался, а в Рим архитектором Браманте был вызван Рафаэль Урбинский и папа убедился, насколько последний превосходил всех других, его святейшество распорядился, чтобы ни Перуджино, ни Джованнантонио в этих залах больше не работали, более того, чтобы все сделанное ими было сбито. Однако Рафаэль, который был сама доброта и сама скромность, оставил неприкосновенным все, что было написано Перуджино, бывшим его учителем, а из работ Маттаччо он не тронул ничего, кроме заполнений и фигур в тондо и в прямоугольниках, сохранив все фризы и прочие орнаменты, которыми и поныне окружены фигуры, написанные там Рафаэлем, как-то: Правосудие, Научное познание, Поэзия и Богословие.

Но Агостино, как благородный человек, невзирая на позор, постигший Джованнантонио, поручил ему написать в одном из главных помещений, выходящих в большую залу его дворца, что за Тибром, Александра, который готовится провести ночь с Роксаной, в каковой росписи Содома изобразил среди прочих фигур множество амуров, из которых одни расшнуровывают панцирь Александра, другие стаскивают с него сапоги, вернее, чулки, третьи снимают с него шлем и одежду, складывая ее, иные же разбрасывают цветы на ложе, в то время как еще другие выполняют разные другие обязанности; а около камина он изобразил Вулкана, кующего стрелы, – вещь эта почиталась в то время очень хорошей и похвальной. И если бы Маттаччо, у которого бывали отличнейшие замашки и которому очень помогал его характер, занялся после своей неудачи, как поступил бы всякий другой на его месте, изучением своего искусства, он достиг бы очень многого. Но он всегда увлекался пустяками и работал только по наитию, ни о чем больше не помышляя, как только о том, чтобы пышно одеваться, наряжаясь в парчовые куртки, в золототканые плащи, роскошнейшие скуфейки, ожерелья и тому подобные побрякушки, приличествующие больше шутам и скоморохам, но все это особенно и нравилось Агостино, которого люди такого склада очень забавляли.

Когда же умер Юлий II и был избран Лев X, которому тоже нравился склад людей легкомысленных и беззаботных, как он сам, Маттаччо испытал от этого величайшую на свете радость, в особенности потому, что возненавидел Юлия, его осрамившего. Поэтому, взявшись за работу, чтобы показать себя новому первосвященнику, он написал картину с обнаженной римлянкой Лукрецией, закалывающей себя кинжалом. А так как судьба благоприятствует сумасбродам и иной раз потворствует и безмозглым, у него получилось великолепнейшее женское тело и голова, дышащая жизнью. Закончив эту вещь, он через посредство Агостино Киджи, находившегося в близком услужении при папе, подарил ее его святейшеству, который за столь прекрасную картину возвел его в рыцарское звание и наградил. После чего Джованнантонио, который вообразил уже, что стал великим человеком, совсем перестал работать, кроме тех случаев, когда заставляла нужда. Так, когда Агостино по своим делам отправился в Сиену и взял с собой Джованнантонио, этому рыцарю без гроша в кармане пришлось во время пребывания в этом городе снова приняться за живопись. Он написал на дереве образ с изображением Христа, снимаемого с креста, Богородицы, лишившейся чувств, и воина, который, повернувшись спиной, передней своей стороной отражается в шлеме, лежащем на земле и блестящем, как зеркало. Произведение это, считавшееся, да и бывшее одним из лучших, которые он когда-либо создал, было установлено в церкви Сан Франческо по правую руку от входа. В монастырском же дворе, расположенном рядом с этой церковью, он написал фреску, где изобразил Христа, бичуемого у столба, толпы иудеев, окруживших Пилата, и перспективно сокращающуюся колоннаду между крыльями здания. В этой росписи Джованнантонио написал и самого себя бритым и с длинными волосами, как носили в то время.

Вскоре после этого он написал несколько картин для Якопо, шестого синьора Пьомбино, и, находясь с ним в этом городе, также и другие вещи на холсте, за что он помимо многих даров и любезностей, полученных от этого синьора Пьомбино, выписал себе через его посредство с принадлежавшего ему острова Эльба много зверьков, водящихся на этом острове, и перевез их с собою в Сиену.

Когда он после этого попал во Флоренцию, некий монах из семейства Брандолини, аббат монастыря Монте Оливето, что за воротами Сан Фриано, заказал ему написать фреской несколько историй на стене трапезной. Но так как по свойственной ему беспечности он написал их небрежно, они и получились у него такими, что его подняли на смех, а те, кто ожидал от него, что он создаст нечто необыкновенное, издевались над его нелепостями. Между тем в то самое время, пока он был занят этой работой, он выпустил на состязания св. Варнавы берберийского коня, которого он с собой привез во Флоренцию и который, по воле судеб, прошел настолько лучше других, что получил приз. И вот, когда мальчики, сопровождавшие выигравшего плащ победителя и трубачей, должны были по обычаю выкрикивать имя и фамилию хозяина победившей лошади, Джованнантонио спросили, какое имя им выкрикивать, а когда он ответил: «Содома, Содома», то мальчики так и кричали. Однако, услыхав столь грязное имя, некоторые добронравные старцы стали шуметь и говорить: «Что за свинство такое, что за срам оглашать наш город таким позорным именем?» Поднялся шум, и дело дошло до того, что бедного Содому, его лошадь и обезьянку, которую он взял с собой в седло, чуть не побили камнями.

Он же, за много лет набравший много плащей, выигранных таким способом его лошадьми, больше всего на свете этим хвалился и каждому, кто попадал к нему в дом, показывал эти плащи и постоянно вывешивал их в окнах. Возвращаясь, однако, к его произведениям, я скажу, что для сообщества Сан Бастиано ин Камоллиа, что при церкви умилиатов, он на хоругви, которую носят во время процессий, написал маслом по холсту обнаженного и привязанного к дереву св. Себастиана; он опирается на правую ногу, левая его нога изображена в ракурсе, и, подняв голову, он взирает на ангела, возлагающего венок на его чело. Вещь эта поистине хороша и весьма похвальна. На обратной стороне хоругви изображена Богоматерь с младенцем на руках, а внизу – св. Сигизмунд, св. Рох и несколько коленопреклоненных флагеллянтов. Говорят, что какие-то луккские купцы предложили за эту вещь членам названного сообщества триста золотых скудо, но так ее и не получили, поскольку те не хотели лишать свое сообщество и город столь редкостного произведения живописи. И действительно, то ли благодаря его стараниям, то ли по воле судьбы, то ли просто случайно, но во многих вещах Содома показал себя с наилучшей стороны, правда, таких вещей он написал очень мало.

В ризнице монастыря дель Кармине есть написанная его рукой очень хорошая картина с изображением Рождества Богородицы с несколькими служанками, а на углу площади деи Толомеи он для сапожного цеха написал фреской Мадонну с младенцем в руках, св. Иоанна, св. Франциска, св. Роха и св. Криспина, покровителя этого цеха, с башмаком в руке; изображая головы этих фигур, да и во всем остальном, Джованнантонио проявил себя наилучшим образом. В сообществе св. Бернардина Сиенского, рядом с церковью Сан Франческо, он, соревнуясь с сиенским живописцем Джироламо дель Паккиа и с Доменико Беккафуми, написал фреской несколько историй, а именно Введение Богородицы во храм, ее Посещение св. Елизаветы, ее Успение и Венчание на небесах. По углам же для того же сообщества написал некоего святого в епископском облачении, св. Людовика и св. Антония Падуанского, но лучшая из всех этих фигур – св. Франциск во весь рост, с поднятой головой, взирающий на ангелочка, который будто с ним разговаривает; голова этого св. Франциска поистине чудесна.

В той же Сиене, в одной из зал дворца Синьории, он расписал несколько небольших табернаклей со множеством колонн, маленьких путтов и всяких других украшений, причем в этих табернаклях изображены разные фигуры: в одном – св. Векторий в античных доспехах и с мечом в руке, рядом в том же роде – св. Ансаний, совершающий обряд крещения над несколькими людьми, а еще в одном – св. Бенедикт, и все они очень хороши. Внизу, в названном дворце, там, где торгуют солью, он написал Воскресение Христа с несколькими солдатами вокруг гроба и двумя ангелочками, головы которых считаются очень красивыми. И дальше, над одной из дверей, им написана фреской Мадонна с младенцем на руках и двумя святыми.

В церкви Санто Спирито он написал капеллу св. Якова, которая была ему заказана представителями испанской колонии, имеющей там свою усыпальницу, и в которой он рядом со старинным образом Мадонны изобразил справа св. Николая Толентинского, а слева св. Михаила Архангела, поражающего Люцифера, над ними же, в полутондо, – Богоматерь, облачающую некоего святого в священнические облачения в окружении нескольких ангелов. А над всеми этими фигурами, написанными маслом на дереве, он в полукружии свода написал фреской скачущего на коне вооруженного св. Якова, который грозно схватился за меч, а над ним множество убитых и раненых турок. Внизу же, по сторонам алтаря, им написаны фреской св. Антоний, аббат и фигура обнаженного св. Себастиана, прикованного к столбу, почитающиеся очень хорошими работами.

В соборе этого же города, направо от входа, над одним из алтарей его рукой написана картина маслом, на которой изображена Богородица с сыном на коленях и с одной стороны от нее св. Иосиф, а с другой св. Калликст. Вещь эта тоже считается очень хорошей, так как видно, что Содома приложил к ее колориту гораздо больше стараний, чем он это обычно делал в своих вещах. Расписал он также для сообщества Св. Троицы носилки, на которых хоронят мертвых и которые получились очень красивыми, а еще такие же он сделал для сообщества Смерти, и их считают самыми красивыми во всей Сиене, я же полагаю, что они самые красивые из всех, какие можно только видеть, так как помимо того, что они действительно достойны хвалы, редко бывает, чтобы на изготовление такого рода предметов тратились деньги и столько забот.

В церкви Сан Доменико, а именно в капелле св. Екатерины Сиенской, где в табернакле хранится глава этой святой, заключенная в другую, серебряную голову, Джованнантонио написал две истории, по одной с каждой стороны названного табернакля: справа – когда названная святая, восприняв стигматы от Иисуса Христа, изображенного парящим в воздухе, падает без чувств на руки к двум монахиням, которые ее поддерживают. Глядя на эту вещь, сиенский живописец Бальдассаре Перуцци сказал, что он никогда еще не видел человека, который сумел бы выразить состояние людей, упавших в обморок и лишившихся чувств, лучше и изобразить это более правдоподобно, чем это сделал Джованнантонио. И это действительно так, в чем можно убедиться при виде не только самой вещи, но и рисунка, сделанного рукой самого Содомы и хранящегося в нашей Книге рисунков. Слева, в другой истории, показано, как Ангел Божий подносит названной святой святое причастие и как она, подняв голову, лицезреет Иисуса Христа и Марию Деву, парящих в воздухе, а сзади нее стоят две монахини, ее подруги. В другой истории, написанной на стене справа, изображено, как преступник, которого должны были обезглавить, не хотел обратиться в истинную веру и предать свою душу Господу, разуверившись в Его милосердии, и как после того, как названная святая коленопреклоненно за него помолилась, ее молитвы были милостиво услышаны Богом, и вот мы видим и отрубленную голову злодея, и душу его, возносящуюся к небесам. О, сколь могущественны перед лицом милосердия Божьего молитвы тех святых, коим Господь оказывает Свое благоволение! Но пусть, говорю я, никто не удивляется, что в этой истории огромное количество фигур, отнюдь не обладающих полным совершенством, ибо я располагаю непререкаемыми сведениями о том, что Джованнантонио в своем распутстве и в своей лени дошел до того, что, приступая к подобным работам, не заготовлял ни рисунков, ни картонов, а довольствовался тем, что на месте рисовал кистью по известке (что по меньшей мере странно), и так он, видимо, писал и эту историю. Он же написал и переднюю арку в названной капелле, изобразив в ней Бога Отца. Остальные истории в названной капелле остались им незаконченными, отчасти по его вине, так как он не хотел работать иначе как по наитию, отчасти же потому, что заказчики капеллы ему ничего не заплатили. Под этой капеллой и над древним образом Богоматери он еще раз написал Бога Отца с предстоящими св. Домиником, св. Сигизмундом, св. Себастианом и св. Екатериной.

В церкви Сант Агостино он написал на дереве образ, находящийся по правую руку от входа и изображающий Поклонение волхвов, который действительно хорошая работа, а не только таковой почиталась; в самом деле, не говоря о Богоматери, весьма похвальной, первом волхве и некоторых лошадях, там есть голова пастуха между двумя деревьями, которая кажется совсем живой. Над одними из городских ворот, которые называются воротами Сан Виене, он в большом табернакле написал фреской Рождество Христово с летящими в небе ангелами, а в арке над этой фреской – великолепно сокращающегося и рельефного путта, который словно хочет указать на то, что «и Слово бысть плоть». В этой фреске Содома изобразил и самого себя, но так, каким он был, уже старым, с бородой и держащим в руке кисть, которая упирается в листок пергамента с надписью «Feci».

Равным образом и на площади расписал он капеллу, находящуюся у подножия дворца Синьории, изобразив в ней Богоматерь с сыном на руках, в окружении нескольких путтов со святыми Ансанием, Векторием, Августином и Иаковом, а выше в вытянутом полукруге – Бога Отца с ангелами. Глядя на эту вещь, видно, что когда он ее писал, он уже как бы начинал терять любовь к искусству, утратив то хорошее, которым он обычно владел в лучшие свои годы и благодаря которому он придавал некую прекрасную выразительность своим головам, сообщавшую им красоту и грацию. И действительно, некоторые вещи, написанные им гораздо раньше этой, отличаются совершенно иной грацией и иной манерой, как это видно по фреске на простенке над городскими воротами Постиерла, а именно над дверью капитана Лоренцо Марискотти, где мертвый Христос, покоящийся на лоне Богородицы, отличается удивительной грацией и божественностью. Такова же весьма одобренная картина, написанная маслом, на которой изображена Мадонна и которую он сделал для мессера Энеа Савини делла Костерелла, а также холст, написанный им для Ассуеро Реттори из Сан Мартино, на котором изображена римлянка Лукреция, закалывающая себя в то время, как отец и муж стараются ее удержать; все они изображены в красивых положениях, и лица их полны прекрасной грации.

В конце концов Джованнантонио убедился в том, что сиенцы отвернулись от него и увлеклись всецело талантом и выдающимися произведениями Доменико Беккафуми; не было у него в Сиене ни дома, ни доходов, все свое состояние к тому времени он растратил, состарился и обнищал и в полном почти отчаянии покинул он Сиену и отправился в Вольтерру. На свое счастье, он встретил там богатого и почтенного дворянина, мессера Лоренцо ди Галеотто деи Медичи, находясь при котором начал было поправлять свои дела, и решил обосноваться в этом городе надолго. И вот, проживая в доме у этого синьора, он написал для него на холсте колесницу Солнца, которая под неопытным водительством Фаэтона низвергается в реку По. Однако ясно видно, что написал он эту вещь для препровождения времени, пользуясь старыми навыками, он отмахал ее ни о чем не думая, потому она так пошла и легкомысленна.

А когда ему, как человеку, привыкшему к свободе, вскоре надоело жить в Вольтерре в доме названного дворянина, он перебрался в Пизу, где через посредство Баттисты дель Червельера написал для одного из попечителей собора, мессера Бастиано делла Сета, две картины, которые были помещены в нише за главным алтарем собора рядом с картинами Сольяни и Беккафуми. На одной из них – усопший Христос с Богоматерью и другими Мариями, на другой – Жертвоприношение Авраамом его сына Исаака. Но так как картины эти получились не очень хорошо, то попечитель, который собрался было заказать ему несколько образов для той же церкви, от его услуг отказался, понимая, что у людей, которые не только не обогащают своих знаний, но теряют в старости то хорошее, чем в юности владели от природы, ничего, кроме навыков и манеры, по большей части мало похвальной, не остается. За это время Джованнантонио закончил образ, начатый им маслом для церкви Санта Мариа делла Спина и изображавший Мадонну с младенцем на руках; перед ней – коленопреклоненные св. Магдалина и св. Екатерина, а по бокам – предстоящие св. Иоанн, св. Себастиан и св. Иосиф; во всех этих фигурах он показал себя гораздо лучше, чем в обоих образах, написанных им для собора.

А потом, так как в Пизе ему делать больше было уже нечего, он переправился в Лукку, где в монастыре Сан Понциано, обители монахов ордена Монте Оливето, один знакомый ему аббат заказал ему изображение Мадонны на лестнице, ведущей в общежитие. Закончив это, он вернулся в Сиену бедным, старым и дряхлым, где прожил уже недолго, ибо, заболев и не имея никого, кто бы за ним ухаживал, и ничего, на что он мог бы быть ухожен, он лег в Главную больницу и несколько недель спустя там и закончил свой жизненный путь.

Когда он был молод и на хорошем счету, он взял себе в жены девицу из очень хорошей семьи, и в первый же год от него родилась дочь, но так как жена вскоре ему надоела и так как он был скотиной, он навсегда от нее отказался и она жила в одиночестве собственными трудами и доходами со своего приданого, перенося с великим долготерпением скотство и сумасбродство своего супруга, поистине достойного прозвища «Маттаччо», которым, как уже говорилось, его заклеймили святые отцы из Монте Оливето.

Риччо, сиенец, ученик Джованнантонио, женившись на дочери своего учителя, очень хорошо и в строгих правилах воспитанной своей матерью, унаследовал от своего тестя все, касающееся искусства. Этот Риччо, говорю я, который создал много прекрасных и похвальных произведений в Сиене и в других местах, а также в соборе этого города отделал лепниной и фреской капеллу по левую руку от входа, проживает и в настоящее время в Лукке, где он сделал и продолжает делать много прекрасных и похвальных вещей.

Учеником Джованнантонио был также некий юноша, которого звали Джомо дель Содома. Однако, так как он умер молодым и успел оставить после себя лишь немногие образцы своего дарования и своего умения, ничего другого о нем не скажешь.

Содома прожил семьдесят пять лет и умер в 1534 году.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БАСТЬЯНО ДА САНГАЛЛО ПРОЗВАННОГО АРИСТОТЕЛЕМ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА И АРХИТЕКТОРА

Когда престарелый Пьетро Перуджино писал главный алтарный образ для сервитов во Флоренции, племянник Джулиано и Антонио да Сангалло по имени Бастьяно договорился обучаться у него искусству живописи. Проучившись, однако, у Перуджино недолго, юноша в доме Медичи познакомился с манерой Микеланджело по картону для залы, о котором уже не раз рассказывалось, и так был ею восхищен, что не пожелал более возвращаться в мастерскую Пьетро, так как ему показалось, что его манера по сравнению с манерой Буонарроти суха и мелка и что подражать ей ни в коем случае не следует. А так как из всех, кто должен был выполнять росписи по названному картону, который в то время был школой для всех собиравшихся заниматься живописью, самым стоящим почитался Ридольфо Гирландайо, то Бастьяно его и выбрал в товарищи, чтобы поучиться у него писать красками, и они крепко сдружились. Но Бастьяно не переставал заниматься и названным картоном, и, рисуя изображенные там обнаженные тела, он воспроизвел на небольшом картоне всю композицию фигур, которой никто из многих там работавших никогда до тех пор еще не зарисовывал. А так как он занялся этим со всем возможным прилежанием, то он по любому поводу мог рассказать о силе, положении и мускулах этих фигур, которые и послужили Буонарроти поводом для изображения иных столь трудных поз. Говоря об этом, он выражался важно, медленно и многозначительно, почему некоторые мастеровитые художники и дали ему прозвище Аристотель, которое к тому же подходило ему тем более, что он, судя по древнему изображению этого величайшего философа и хранителя тайн природы, был очень на него похож.

Что же касается небольшого картона, нарисованного Аристотелем, то он с тех пор всегда дорожил им так, что когда погиб подлинник Буонарроти, он ни за какие деньги и ни за что никому не давал его срисовывать, да и показывал как вещь самую драгоценную разве только самым близким друзьям и по особой благосклонности. С этого рисунка позднее, в 1542 году, Аристотель по уговорам Джорджо Вазари, ближайшего своего друга, написал светотенью масляную картину, посланную при посредстве монсеньора Джовио французскому королю Франциску, которому она так понравилась, что он одарил Сангалло почетной наградой. А Вазари это сделал затем, чтобы сохранить память этого произведения, потому что бумага легко портится. А так как Аристотель с юных лет, как и другие из его семейства, полюбил архитектуру, он занялся обмерами планов зданий и с большим прилежанием и перспективой, в чем ему очень помог его брат Джован Франческо, который в качестве архитектора принимал участие в строительстве Св. Петра под руководством главного подрядчика Джулиано Лени.

Джован Франческо и заманил Аристотеля в Рим, где пользовался его услугами для ведения расчетов в принадлежавшем ему большом деле, где известковые печи и обработка пуццоланы и туфа приносили ему огромные доходы. Так и жил там некоторое время Бастьяно и ничего другого не делал, как только рисовал в капелле Микеланджело и проводил время в доме Рафаэля Урбинского, куда он попал через посредство мессера Джаноццо Пандольфини, епископа Трои. Поэтому, когда Рафаэль составил названному епископу проект дворца, который тот собирался себе строить на Виа Сангалло во Флоренции, названному Джован Франческо было поручено осуществить этот проект, что он и сделал со всем возможным рвением, подобающим такому произведению. Но в 1530 году Джован Франческо скончался, и тогда же началась осада Флоренции, почему работы, как мы об этом еще скажем, и остались незавершенными. А затем к продолжению их был привлечен Аристотель, брат Джован Франческо, задержавшийся во Флоренции, как будет сказано, на многие и многие годы, выручив при упомянутом выше Джулиано Лени большие деньги в деле, оставленном ему в Риме братом, и часть этих денег Аристотель затратил по совету ближайших своих друзей Луиджи Аламанни и Дзаноби Буондельмонти на покупку участка для дома за монастырем сервитов по соседству с Андреа дель Сарто, где затем, собираясь жениться и перейти на отдых, и выстроил очень удобный домик.

По возвращении во Флоренцию Аристотель занялся перспективой, которой очень увлекался и которой обучался в Риме под руководством Браманте, и, казалось, ни к чему другому склонности у него больше не было. Тем не менее он написал несколько портретов с натуры и два больших полотна маслом, где Адам и Ева вкушают яблоко и изгоняются из рая. Он написал их по рисункам, сделанным с росписей Микеланджело на своде римской капеллы. За эти два полотна, где все точь-в-точь было взято оттуда, больших похвал Аристотель не получил. Но больших похвал заслужил он, напротив, за все, что устроил во Флоренции по случаю приезда папы Льва, когда он вместе с Франческо Граначчи соорудил очень красивую триумфальную арку насупротив ворот аббатства, расписав ее многочисленными историями. Равным образом и при бракосочетании герцога Лоренцо Медичи он оказал в подготовке к нему большую помощь, и особенно помог он в писании некоторых перспектив для представления комедий Франчабиджо и Ридольфо Гирландайо, которые всем заправляли. Позднее он написал маслом много образов Богоматери, частично самостоятельно, частично же подражая чужим работам, и между прочим один очень похожий на рафаэлевский в Пополо в Риме, где Богоматерь накрывает младенца покрывалом. Он принадлежит теперь Филиппе дель Антелла, другой же перешел к наследникам мессера Оттавиано деи Медичи, вместе с портретом названного Лоренцо, копией портрета, написанного Рафаэлем. Многие другие картины, написанные им тогда же, были отосланы в Англию.

Однако так как Аристотель понял, что у него нет ни выдумки, ни тех знаний и хорошей основы в рисунке, которых требует живопись, и что без этого он превосходства не достигнет, то он решил заняться архитектурой и перспективой и начал писать театральные декорации на всякий представлявшийся случай, к чему он имел большую склонность. Когда же упоминавшийся епископ Трои снова вернулся к строительству своего дворца на Виа Сангалло, вести его было поручено Аристотелю, который со временем довел его, с большой для себя честью, до того состояния, в каком мы видим его и поныне.

В это время Аристотель свел большую дружбу с Андреа дель Сарто, своим соседом, у которого научился многое делать в совершенстве, изучая весьма прилежно перспективу. Это ему затем пригодилось при многочисленных празднествах, которые устраивались кружками дворян, образовавшимися в спокойной Флоренции того времени. Так, когда сообщество Котелка собиралось разыграть в доме Бернардино ди Джордано, что на Канто а Монтелоро, забавнейшую комедию «Мандрагора», прекраснейшую перспективу написали Андреа дель Сарто и Аристотель; вскоре же после этого Аристотель написал и другую перспективу для другой комедии того же автора в доме печника Якопо, что у Порта Сан Фриано. Эти перспективы и декорации, очень нравившиеся всем и в частности синьорам Алессандро и Ипполито деи Медичи, которые пребывали тогда во Флоренции на попечении Сильвио Пассерини, кардинала Кортонского, создали Аристотелю такую известность, что стали и впредь его главным занятием, и даже, как уверяют некоторые, и прозвище свое он получил из-за того, что в перспективе он поистине был таковым, каким был Аристотель в философии.

Но, как это часто бывает, общий мир и спокойствие приводят к войне и беспокойству, и с наступлением 1527 года веселье и мир превратились во Флоренции в несчастье и заботы. Ибо после изгнания Медичи и после чумы и осады многие годы пришлось жить безрадостно. А так как от художников тогда большой пользы не было, сидел и Аристотель в то время постоянно дома, учась и развлекаясь.

Когда же ко власти во Флоренции пришел герцог Алессандро и все постепенно начало проясняться, молодые люди из сообщества «Детей очищения», что насупротив Сан Марко, решили поставить трагикомедию, которую сочинил Джован Мариа Примерани по Книге Царей о смуте, возникшей из-за бесчестия Фамари. Устройство сцены и перспектив было поручено Аристотелю, и он (насколько позволяло место) построил сцену невиданной красоты. А так как помимо красивых декораций трагикомедия и сама по себе была хороша и хорошо разыграна и очень понравилась герцогу Алессандро, присутствовавшему с сестрой на представлении, их превосходительство постановил освободить ее автора, находившегося в тюрьме, с тем условием, чтобы он сочинил еще одну комедию по своему усмотрению. Так все и произошло, и Аристотель устроил в лоджии сада Медичи, что у площади Сан Марко, прекраснейшую сцену и перспективу, полную колоннад, ниш, беседок, статуй и других тому подобных затейливых вещей, до того времени в убранстве такого рода не применявшихся; все это понравилось бесконечно и весьма обогатило живопись в этой манере. Содержанием комедии была история Иосифа, обвиненного ложно в попытке совершить насилие над своей госпожой и брошенного за это в темницу, а затем освобожденного за изъяснение царского сна. И так как и это представление весьма понравилось герцогу, он приказал, когда пришло время, чтобы и по случаю его бракосочетания с мадамой Маргаритой Австрийской была представлена комедия, и чтобы Аристотель устроил сцену на Виа Сангалло в сообществе Ткачей, помещавшемся рядом с домами великолепного Оттавиано деи Медичи. Аристотель принялся за это дело с наивозможнейшими старанием, прилежанием и рвением и довел его до совершенства. А так как комедию, которую собирались разыграть, сочинил Лоренцо ди Пьер Франческо деи Медичи, он и распоряжался всей постановкой и музыкой, а так как он только о том и думал, как бы ему убить герцога, который его так любил и так ему покровительствовал, он и задумал заманить его в ловушку при постановке этой комедии.

И вот там, где кончались лестницы, ведущие к перспективе и площадке сцены, он приказал с обеих сторон куртин снесенной стены вывести новую стену в восемнадцать локтей и устроить там помещение вроде кармана, в достаточной степени вместительное, с площадкой на высоте сцены, которое должно было служить для певцов, а над первой устроить другую площадку для гравичембалов, органов и других тому подобных инструментов, которые не так легко передвигать с места на место; пустоту же на месте снесенной стены он хотел прикрыть холстом, расписанным зданиями в перспективе. Все это понравилось Аристотелю, так как обогащало сцену и оставляло площадку сцены свободной от музыкантов; но не понравилось Аристотелю то, что стропила, несущие крышу, не опирались на нижние стены, которых уже не было, и не представляли собой большой двойной и очень прочной арки, в то время как Лоренцо хотел, чтобы крыша поддерживалась только какими-то подпорками и ничем другим, что могло помешать музыкантам. Однако Аристотель, поняв, что это было ловушкой, в которой могло погибнуть много людей, ни за что не хотел согласиться с Лоренцо, который и поистине других намерений не имел, как погубить в этой западне герцога.

И так как Аристотель видел, что не сможет убедить Лоренцо своими здравыми доводами, то и решил оттуда убраться с богом. Джорджо Вазари, который хотя и был тогда еще совсем юным, но уже находился на службе герцога Алессандро под покровительством Оттавиано деи Медичи, услышал, расписывая сцену, споры и пререкания между Лоренцо и Аристотелем и удачно в них вмешался. Он слушал и того и другого и, поняв опасность предложения Лоренцо, доказал им, что, не делая арки и не создавая других помех на площадке для музыкантов, можно очень легко приспособить стропила крыши, положив вдоль стены две двойных доски длиной в пятнадцать локтей каждая, и после того как они будут прочно скреплены с другими стропилами железными скобами, сверху можно будет спокойно класть среднюю балку, и все будет держаться так же прочно, как на арке, ни в большей и ни в меньшей степени. Но Лоренцо, не желавший слушать ни Джорджо, внесшего предложение, ни Аристотеля, его одобрявшего, только и делал, что придумывал всякие придирки, по которым всякий мог догадаться о его коварных замыслах. Поэтому Джорджо, видя, что тут мог получиться величайший беспорядок и что это было не что иное, как покушение на убийство трехсот человек, заявил, что как бы там ни было, но он расскажет обо всем герцогу, чтобы тот послал все посмотреть и предусмотреть. Услышав это и опасаясь, как бы замыслы его не раскрылись, Лоренцо, наговорив много всяких слов, разрешил Аристотелю последовать предложению Джорджо; так оно и было сделано. И сцена эта была самой красивой не только из тех, которые раньше устраивал Аристотель, но из всех когда-либо устроенных и другими, ибо он сделал на ней много рельефных кулис, а в середине площади изобразил прекраснейшую триумфальную арку будто из мрамора, всю украшенную историями и статуями, не говоря уже о расходившихся перспективно улицах и многих других вещах, выполненных с прекрасной выдумкой и с невероятными старанием и прилежанием.

Затем, после того как от руки Лоренцо пал герцог Алессандро, в 1536 году герцогом стал Козимо, который избрал в супруги синьору донну Леонору Толедскую, женщину поистине редчайших качеств и столь великих и несравненных достоинств, что без всякой натяжки ее можно было бы уподобить, а может быть, и предпочесть любой знаменитейшей и славнейшей жене древних времен. И по случаю бракосочетания, состоявшегося 27 июня 1539 года, Аристотель устроил в большом дворе палаццо Медичи, там, где фонтан, еще одну сцену, изображавшую Пизу, в которой он превзошел сам себя, внеся новые улучшения и разнообразие, недаром невозможно и перечислить большего разнообразия разного рода окон и дверей, дворцы с более причудливыми и необыкновенными фасадами улиц и далей, наилучше сокращающихся и выполняющих все, что полагается по всем правилам перспективы. Помимо этого, он изобразил и наклонную колокольню собора, купол круглого храма Сан Джованни и другие памятники этого города. О лестницах, которые он там устроил, и о том, как они всех обманули, особо говорить не буду, чтобы никому не показалось, что я говорю то, что уже было сказано; скажу только, что та, которая как будто поднималась снизу на площадку, в середине была восьмигранной, а по бокам четырехугольной, но в ее простоте было и величайшее мастерство, ибо она придавала такое изящество расположенной наверху перспективе, что ничего лучшего в подобном роде увидеть было невозможно. И тут же он очень хитро устроил деревянный фонарь в виде арки позади всех изображенных зданий, в которых было устроено солнце из стеклянного шара с кипяченой водой высотой в один локоть, за которым были помещены два зажженных светильника, отчего оно сияло так, что освещало и небо на сцене, и перспективу и поистине казалось живым и настоящим солнцем. И солнце это, скажу я вам, было украшено кругом золотыми лучами, покрывавшими весь задник, и при помощи небольшой лебедки его поднимали постепенно так, что в начале комедии казалось, что солнце восходит, после чего оно поднималось до шелыги арки, а затем опускалось таким образом, что к концу представления было близко к закату и заходило.

Сочинителем комедии был Антон Ланди, флорентийский дворянин, а интермедией и музыкой ведал весьма талантливый и тогда еще молодой Джован Баттиста Строцци. Но так как о других вещах, украшавших это представление, об интермедиях и музыке писалось тогда достаточно, я упомяну лишь о тех, кто участвовал в некоторых живописных работах, отметив, что все остальное там сделали названный Джован Баттиста Строцци, Триболо и Аристотель.

Боковые стенки под сценической площадкой были разделены на шесть частей, и в каждой части было по картине высотой в восемь локтей и шириной в пять, окруженной рамкой шириной в один и две трети локтя, которая служила фризом вокруг картин, с карнизом, примыкавшим к самому полотну и образуя четыре тондо, расположенных крестообразно с двумя латинскими изречениями на каждую историю, а кроме того, там были и приличествующие эмблемы. Сверху кругом проходил фриз из лазурной каймы, за исключением тех мест, где была перспектива, а еще выше полог, также из каймы, закрывал весь двор, и на этом фризе из каймы над каждой картиной были гербы славнейших родов, находившихся в родстве с семейством Медичи. Итак, начиная с востока от сцены, на первой истории рукой Франческо Убертини, прозванного Бакьяккой, было изображено Возвращение из изгнания Великолепного Козимо деи Медичи, эмблемой были две голубки на золотой ветке, а на фризе был герб герцога Козимо. На второй картине, написанной им же, было Отправление Великолепного Лоренцо в Неаполь; эмблема – пеликан, а герб – герцога Лоренцо, то есть семейства Медичи и Савойского дома. На третьей картине, написанной Пьер Франческо ди Якопо ди Сандро, было изображено прибытие папы Льва X во Флоренцию и то, как граждане города несут его под балдахином; эмблема – протянутая рука, а герб – герцога Джулиано, то есть Медичи и Савойи. На четвертой картине им же написано Взятие Бьеграссы синьором Джованни и то, как он выезжает из города победителем; девизом была молния Юпитера, а герб герцога Алессандро, то есть Австрии и Медичи. На пятой папа Климент коронует в Болонье Карла V; эмблемой там была змея, кусающая собственный хвост, а гербы – Франции и Медичи. Писал ее Доменико Конти, ученик Андреа дель Сарто, показавший себя не очень-то стоящим, так как молодые живописцы, услугами которых он собирался попользоваться, ему не помогли, ибо заняты тогда были все и хорошие, и плохие мастера; почему над ним и посмеялись, подобно тому, как он, возомнив о себе, не раз по недомыслию своему смеялся над другими. На шестой истории и последней с этой стороны рукой Бронзино был изображен диспут, который вели в Неаполе перед лицом императора герцог Алессандро и флорентийские изгнанники, там же были река Себето и много фигур; картина была прекраснейшей, лучшей из всех; эмблемой была пальма, а герб был испанский. Насупротив Возвращения Великолепного Козимо, то есть с другой стороны, было благополучнейшее рождение герцога Козимо; эмблемой был феникс, а герб – города Флоренции, то есть красная лилия. Рядом было возведение или, точнее говоря, избрание его же в герцогское достоинство; эмблемой был кадуцей Меркурия, а на фризе герб начальника крепости; историю эту нарисовал Франческо Сальвиати, а так как ему в эти дни нужно было уехать из Флоренции, ее превосходно закончил Карло Портелли из Лоро. На третьей были изображены три гордых оратора из Кампаньи, изгнанных римским сенатом за их дерзкое требование, как об этом рассказывает Тит Ливий в двенадцатой книге своей Истории; в данном случае подразумевались три кардинала, предпринявшие безуспешную попытку лишить власти герцога Козимо; эмблемой был крылатый конь, герб – Сальвиати и Медичи. На следующей было взятие Монтемурло, эмблемой была египетская сова на голове Пирра и герб родов Сфорца и Медичи; картину эту написал Антонио Доннино, живописец, в работе очень смелый; на заднем плане была изображена стычка всадников так прекрасно, что картина эта, написанная художником, почитавшимся слабым, оказалась гораздо лучше работ некоторых других, которые были стоящими только на словах. На следующей был изображен герцог Козимо, получающий от его кесарского величества регалии и знаки герцогского достоинства; эмблемой была сорока с веткой лавра в клюве, а на фризе был герб домов Медичи и Толедо, написал же ее венецианец Баттиста Франко. На последней из всех картин было изображено бракосочетание того же герцога Козимо в Неаполе; эмблемой были две галки, древний свадебный символ, а на фризе был герб дона Педро Толедского, неаполитанского вице-короля, и картина эта, написанная рукой Бронзино, была выполнена с таким изяществом, что превосходила, как и первая, все остальные. Тем же Аристотелем был устроен фриз над лоджией с другими историями меньших размеров и гербами, весьма понравившийся его превосходительству, отозвавшемуся о нем очень одобрительно и щедро художника за все вознаградившему.

А после этого, почти ежегодно, он на Масленицу устраивал представление комедий с перспективами, так как в этом роде живописных работ Аристотель приобрел такую опытность и такую помощь, полученную им от природы, что возымел намерение написать об этом в поучение другим; но, поскольку дело это оказалось более трудным, чем ему казалось, он его оставил, в особенности же потому, что позднее управители дворца заказывали такие работы Бронзино и Франческо Сальвиати, как об этом будет рассказано на своем месте.

И вот, видя, что прошло немало лет, в которые он заказов ни от кого не получал, Аристотель отправился в Рим к своему двоюродному брату Антонио да Сангалло.

Тот принял его приветливо и тотчас же по его приезде поручил ему надзор за несколькими постройками с содержанием десять скудо в месяц, а затем послал его в Кастро, где он пробыл несколько месяцев на службе у папы Павла III, надзирая за большей частью тамошнего строительства по проекту и указаниям Антонио. И хотя Аристотель с малых лет вырос вместе с Антонио и привык обращаться с ним слишком попросту, говорят, что Антонио держал его от себя на расстоянии, так как тот никак не мог приучиться говорить ему «вы», так что всегда обращался на «ты», даже в присутствии папы, не говоря уже о синьорах и дворянах, так, как поступают еще иные флорентинцы, привыкшие по старинке всем говорить «ты», будто они из Норчи, не умея приспособляться к современной новой жизни, как это делают другие и как по привычке передается от одного к другому. И всякому понятно, что это казалось странным Антонио, привыкшему к уважению со стороны кардиналов и других высокопоставленных лиц. Когда же жить в Кастро Аристотелю надоело, он попросил Антонио вызвать его обратно в Рим; на это Антонио ответил, что сделает это очень охотно, если только тот будет вести себя с ним по-другому и более вежливо, особенно в присутствии вельмож.

Однажды на Масленице Руберто Строцци решил устроить кое-кому из синьоров, с ним друживших, прием в своем доме в Риме с представлением комедии, для которой Аристотель написал в большой зале перспективу (насколько позволяло тесное помещение) так прекрасно, красиво и изящно, что в числе других кардинал Фарнезе был не только восхищен, но и поручил ему написать такую же в своем дворце Сан Джорджо, где теперь Канцелярия, в одной из зал второго этажа, выходящих в сад, однако так, чтобы она была постоянной, чтобы он мог ею пользоваться при любом его желании и надобности. Так, перспективу эту Аристотель и выполнил, вложив в нее все знания, которыми он обладал, и как только мог лучше, безмерно угодив и кардиналу и художникам. Рассчитаться с Аристотелем кардинал поручил мессеру Курцио Франджипане, и тот, желая выполнить поручение добросовестно, но в то же время и не переплачивать, попросил Перино дель Вага и Джорджо Вазари оценить работу. Перино был очень доволен, так как имел зуб против Аристотеля и сердился за то, что тот написал перспективу, которую, по его мнению, следовало поручить ему, как состоящему на службе у кардинала; поэтому он был полон и страха и зависти и в особенности потому, что кардинал в эти дни пользовался услугами не только Аристотеля, но и Вазари, которому он заплатил тысячу скудо за роспись фреской в течение ста дней залы Парко Майори в Канцелярии. И вот по этой причине Перино собирался оценить упомянутую перспективу Аристотеля так низко, чтобы он пожалел о том, что за нее взялся. Аристотель же, узнав, кто будет производить оценку его перспективы, сам пошел к Перино и перво-наперво начал по своей привычке ему тыкать, так как они были товарищами с юности. А Перино, который и до того был не в духе, пришел в ярость и чуть не раскрыл, незаметно для самого себя, весь свой злой замысел. Когда же Аристотель рассказал все Вазари, Джорджо сказал ему, чтобы он ни в чем не сомневался, так как может быть уверен, что несправедливо с ним не поступят. Когда же после этого Перино и Джорджо остались вдвоем для решения порученного им дела, Перино, как старший, заговорил первым, начав с порицаний перспективы, утверждая, что работа не стоила и нескольких байокко и что Аристотель получал деньги ни за что, а так как ему оплатили его помощников, то ему уже переплатили с лихвою. А к этому он добавил: «Если бы работа эта была поручена мне, я выполнил бы ее по-другому, с другими историями и украшениями, чем он, но кардинал всегда потворствует тем, кто ему приносит мало чести». Из этих и других слов Джорджо заключил, что Перино скорее нужно было выместить на Аристотеле обиду, причиненную ему кардиналом, чем с дружеским участием добиться признания трудов и способностей честного художника. И он начал мягко уговаривать Перино такими словами: «Хотя я и не очень разбираюсь в подобных работах, но я тем не менее видел кое-что, сделанное теми, кто умеет это делать, и мне кажется, что и эта выполнена очень хорошо и стоит многих скудо, а не нескольких байокко, как вы говорите, и, как мне кажется, будет нечестным, если тот, кто сначала за столом чертит на бумаге, а затем выполняет в больших размерах в перспективе столько разных вещей, получит за ночные труды и тем более за многонедельную работу столько, сколько платят поденщикам, у которых не устают ни голова, ни руки, а немного устает лишь тело, так как для них достаточно только воспроизводить, не ломая себе голову, как ломал Аристотель, а если бы сделали ее вы, Перино, снабдив ее, как вы говорите, большим числом историй и украшений, вы, быть может, не вычертили бы ее с тем мастерством, с каким это сделал Аристотель, который, как мудро признал кардинал, в таком роде живописи лучший мастер, чем вы. Но подумайте и о том, что в конце концов, вынося суждение отрицательное и несправедливое, вы принесете ущерб не Аристотелю, а искусству и добродетели, а больше всего собственной душе, уклонившись из-за личной неприязни с честного пути, не говоря уже о том, что тот, кто признает работу хорошей, будет порицать не ее, но немощь нашего суждения, а возможно, и наш злой и дурной характер. Ведь тот, кто старается понравиться кому-нибудь, возвеличивая свои произведения, или же отомстить за какую-либо обиду, принижая или порицая чьи-либо хорошие работы, тот в конце концов и Богом и людьми будет признан таким, каков он и есть в действительности, то есть злым, невежественным и дурным. Представьте себе только, что подумали бы вы, выполняющий в Риме столько работ, если бы увидели, что к вашим работам относятся так, как к другим относитесь вы. Встаньте, прошу вас, на место бедного старика, и вы увидите, насколько вы уклонились от чести и от разума». Эти и другие слова, которыми Джорджо ласково уговаривал Перино, возымели такую силу, что оценка была произведена честно и Аристотель остался доволен. И с этими деньгами, полученными за картину, посланную во Францию, как об этом говорилось вначале, и с остатками сбережений он радостно возвратился во Флоренцию, несмотря на то, что его друг Микеланджело собирался воспользоваться его помощью на строительстве, которое римляне начали в Капитолии.

Итак, Аристотель воротился во Флоренцию в 1547 году, и, отправившись приложиться к руке синьора герцога Козимо, он предложил свои услуги и помощь в большом строительстве, начатом герцогом; синьор этот, приняв его благосклонно, как он всегда и поступал по отношению к одаренным людям, назначил ему ежемесячное содержание в десять скудо и сказал ему, что воспользуется его услугами, когда случится в этом надобность. На эти деньги, ничего другого не делая, он прожил спокойно еще несколько лет, а потом и скончался семидесяти лет от роду в 1551 году, в последний день мая, погребен же был в церкви сервитов. В нашей Книге есть несколько собственноручных рисунков Аристотеля, а рядом с ними несколько рисунков Антонио Партичини, среди которых несколько прекраснейших перспективных.

Во времена Аристотеля жили еще два живописца, которые были его товарищами; о них кратко упомяну, ибо они были таковы, что и наряду с редкостными талантами они заслуживают занять место в нашей Книге из-за некоторых их работ, поистине достойных одобрения. Одним из них был Якопе, другой же Франческо Убертини, прозванный Бакьякка.

Так вот, Якопе много не сделал, так как провел жизнь в болтовне и шутках и довольствовался тем малым, что давала ему судьба при его нерадивости, хотя это и было многим меньше его потребностей. Но так как он много работал с Андреа дель Сарто, то рисовал отлично и смело и допускал большие причуды и прихоти при расположении фигур, вывертывая их и стараясь во всех своих композициях делать их разными и непохожими на других; рисунком он, действительно, владел вполне, и когда ему этого хотелось, то подражал хорошему. Во Флоренции, еще в юные годы, он написал много Мадонн, многие из которых флорентийскими купцами были отосланы во Францию. В Санта Лучиа на Виа деи Барди он написал на дереве образ с Богом Отцом, Христом, Богоматерью и другими фигурами, а в Монтичи на углу дома Лодовико Каппони в табернакле – две фигуры светотенью. В Сан Ромео он написал на дереве образ с Богоматерью и двумя святыми. Услышав как-то большие похвалы росписям римских фасадов Полидоро и Матурино, он, никому не говоря об этом, отправился в Рим, где провел несколько месяцев и где написал несколько портретов, сделав в искусстве такие успехи, что со временем проявил себя во многих вещах толковым живописцем. Потому кавалер Буондельмонти заказал ему расписать светотенью один из своих домов, тот, что был им выстроен насупротив Санта Тринита, где начинается Борго Санто Апостоло, и Якопе изобразил там истории из жизни Александра Великого, кое в чем отличные и выполненные с таким изяществом и таким рисунком, что многие думают, что все они сделаны по рисункам Андреа дель Сарто. И по правде говоря, судя по тому, как Якопе проявил себя в этой работе, можно было подумать, что толк из него выйдет большой. Но так как он всегда больше думал о том, как бы получше провести время в разных забавах, о том, как бы покутить и погулять с дружками, чем об учении и работе, он скорее разучивался, чем учился.

Но была еще одна вещь, достойная уж не знаю чего, не то смеха, не то сожаления: ввязался он в компанию, вернее, в шайку приятелей, которые, хотя, по их словам, жили по-философски, жили как скоты и свиньи, не мыли никогда ни рук, ни лица, ни головы, ни бороды, не подметали дом и стелили постели не чаще, чем раз в два месяца, стол покрывали картонами для картин, а пили только из кувшинов или бутылок; и это жалкое и, как говорится, безалаберное существование они считали самой прекрасной жизнью во всем мире. Но так как внешний вид обычно служит знаком того, что творится внутри, и показывает, каковы и наши души, кажется мне, как я об этом говорил и в другой раз, что были они и в душе такими же грязными и мерзкими, какими выглядели снаружи.

На празднике церкви Сан Феличе ин Пьяцца (то есть когда представлялось Благовещение Богоматери, о чем рассказывалось в другом месте), который в 1525 году был устроен сообществом Кружки, Якопе соорудил наружное убранство по тогдашнему обычаю в виде прекраснейшей, очень высокой, большой, двойной, совсем отдельно стоявшей триумфальной арки с восемью колоннами, пилястрами и фронтонами, поручив ее постройку весьма опытному плотнику Пьеро да Сесто, который и довел ее до совершенства. После этого он изобразил на ней девять историй, часть которых написал он сам, и эти были лучшими, остальные же – Франческо Убертини Бакьякка. Все эти истории были из Ветхого Завета, и большинство относилось к деяниям Моисея. После этого Якопе был приглашен одним монахом-скопетинцем, его родственником, в Кортону, где в церкви Мадонны, что за городом, написал маслом на дереве два образа: на одном Богоматерь со св. Рохом, св. Августином и другими святыми, а на другом Бога Отца, венчающего Богоматерь, с двумя святыми внизу и святым Франциском, получающим стигматы, между ними. Обе работы очень красивы.

По возвращении во Флоренцию он соорудил для Бонджани Каппони комнату со сводами, а на вилле Монтичи отделал ему же еще несколько покоев. Когда же Якопо Понтормо расписывал для герцога Алессандро на вилле Кареджо лоджию, о которой шла речь в жизнеописании Понтормо, он помогал ему в выполнении большей части гротесков и других вещей, а кроме того, занимался и всякого рода мелочью, о которой и поминать не стоит. В общем же Якопе лучшую часть своей жизни потратил в шуточках, обсуждая и осуждая то одно, то другое. Дело в том, что в те времена во Флоренции искусством рисунка завладела компания людишек, которых больше, чем работа, занимали дурачества и веселое провождение времени; они страсть как любили собираться по мастерским и другим местам и там злословить, ругая со всякими словечками работы тех, кто был и превосходным художником, и жил пристойно, как подобает людям почтенным. Заводилами там были Якопе, золотых дел мастер Пилото и резчик по дереву Тассо; но хуже всех был Якопе, ибо, несмотря на некоторые хорошие свои качества, в речах своих он всегда старался кого-нибудь зло уколоть. И не мудрено, что такая компания породила со временем, как об этом будет рассказано, много зла, и что Пилото за его злой язык был убит одним молодым человеком. Потому-то поступки их и нравы порядочным людям не нравились. Я не скажу, чтобы все они, но кое-кто из них постоянно только тем и занимался, как подобные им тунеядцы, что играли в камешки у стенки или проводили время в трактирах.

Однажды Джорджо Вазари возвращался из местечка Монте Оливето, что за Флоренцией, куда он ездил, чтобы повидать достопочтенного и много доблестного дона Миньято Питти, который тогда был там аббатом, и на Канто деи Медичи натолкнулся он на Якопе со всей почти его шайкой. И вот, как я потом сообразил, захотелось тому какой-нибудь своей прибауткой, полушутя, полувсерьез, как-нибудь поддеть названного Джорджо. И когда тот подъехал к ним верхом на коне, к нему обратился Якопе. «Ну, Джорджо, – говорит, – как дела?» «Дела идут хорошо, мой Якопе, – ответил Джорджо. – Был я когда-то бедным, как вы все, а теперь зарабатываю по три тысячи скудо, да, пожалуй, и больше. Вы меня признавали дураком, а вот попы да монахи считают меня молодцом; когда-то я служил таким вот, как вы, а теперь мне служит конюх и ухаживает за этой лошадью; одевался я как бедный живописец, а теперь одеваюсь в бархат; ходил пешком, а теперь езжу верхом. Так что, мой Якопе, дела идут в самом деле неплохо, а ты оставайся здесь с богом».

Бедный Якопе был так ошеломлен, выслушав столько слов сразу, что ничего ответить не нашелся и так остался стоять молча, поняв, может быть, как он жалок и что чаще всего обманутый одолевает обманщика.

В конце концов Яконе, пораженный каким-то недугом, пребывая в бедности, без всякого присмотра, со скрюченными ногами и в беспомощном состоянии, умер от истощения в своем домишке, который был у него на уличке, вернее, в закоулке, именуемом Кодаримесса, в 1553 году.

Франческо д'Убертино, по прозванию Бакьякка, был трудолюбивым живописцем, и, хотя и был другом Яконе, сам он жил весьма прилично, как подобает порядочному человеку. Был его другом и Андреа дель Сарто, много ему помогавший и покровительствовавший в делах искусства. Франческо был, как я сказал, живописцем трудолюбивым и в особенности в совершенстве и с большой терпеливостью выписывал он мелкие фигуры, о чем можно судить по истории мучеников на пределле под образом Джованни Антонио Сольяни, что в Сан Лоренцо во Флоренции, а также по очень хорошо написанной пределле в капелле Распятия.

В упоминавшемся уже много раз покое Пьер Франческо Боргерини Бакьякка вместе с другими написал много мелких фигур на ларях и на спинках кресел, которые можно распознать по отличной от других манере. Равным образом и в упоминавшейся уже передней комнате у Джован Мариа Бенинтенди он написал две очень красивые мелкофигурные картины, на одной из которых, самой красивой и многофигурной, Иоанн Креститель крестит Иисуса Христа в Иордане. Написал он для разных лиц много и других картин, которые были разосланы во Францию и в Англию. В конце концов Бакьякка поступил на службу к герцогу Козимо, и так как был лучшим живописцем, изображавшим всякого рода животных, он божественно расписал маслом кабинет его превосходительства разными птицами и редкостными растениями. Писал он и бесконечное множество малых фигур на картонах со всеми месяцами и годами, по которым выполнялись затем из шелка и золота прекраснейшие ткани Марком, сыном фламандского мастера Джованни Росто, так тщательно и с таким вкусом, что ничего лучшего в этом роде и не увидишь. После этих работ Бакьякка расписал фреской грот с фонтаном, что при палаццо Питти, а напоследок сделал рисунок для вышивки полога постели со всякими историями и многочисленными мелкими фигурами. Вещь эта была богаче любой в этом же роде, ибо вышивал их жемчугом и другими драгоценными камнями превосходнейший вышивальщик Антонио Бакьякка, брат Франческо. А так как сам Франческо скончался, не закончив названный полог, предназначавшийся для счастливейшей брачной жизни светлейшего властителя Флоренции Франческо Медичи и сиятельнейшей королевы Иоанны Австрийской, полог был полностью закончен по рисунку и под руководством Джорджо Вазари.

Франческо же умер во Флоренции в 1557 году.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ БЕНВЕНУТО ГАРОФАЛО И ДЖИРОЛАМО ДА КАРПИ ФЕРРАРСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ И ДРУГИХ ЛОМБАРДЦЕВ

В той части жизнеописаний, которую мы ныне составляем, будет произведен краткий обзор всех лучших и наиболее выдающихся живописцев, скульпторов и архитекторов, работавших в наше время в Ломбардии после Мантеньи, Косты, Боккаччино из Кремоны и болонца Франчи. Не имея возможности изложить жизнеописание каждого из них в отдельности, я считал достаточным перечислить их работы, но я не решился бы за это взяться и высказать свое о них суждение, не увидев их сначала. А так как я в течение двадцати четырех лет, с 1542 года и до текущего 1366, не объезжал, как я это делал раньше, почти всей Италии и не осматривал ни упоминавшихся, ни других работ, число которых за это время сильно увеличилось, я решил, находясь почти у конечной цели труда своего, прежде чем я буду писать о них, увидеть их собственными глазами и дать им собственную оценку.

Вот почему по завершении упоминавшегося уже бракосочетания светлейшего синьора дона Франческо Медичи, князя Флоренции и Сиены и моего господина, с светлейшей королевой Иоанной Австрийской, для которых я в течение двух лет был очень занят плафоном главной залы их дворца, решил я, не щадя ни труда никакого, ни затрат, посетить вновь Рим, Тоскану, частично Марки, Умбрию, Романью, Ломбардию и Венецию со всеми ее владениями, чтобы взглянуть и на старые вещи, и на многие новые, созданные после названного 1542 года. Итак, упомянув о вещах наиболее примечательных и достойных быть описанными и дабы воздать должное многочисленным талантам и не нарушать той искренней правдивости, которую мы вправе ожидать от историков, беспристрастно пишущих в той или иной манере, я опишу и те вещи, которые частично дополняют уже упомянутые, не отклоняясь от исторического порядка, а затем сообщу о работах некоторых из еще живущих, создававших или создающих превосходные работы, ибо, как мне кажется, я таким путем воздам по заслугам многим художникам редкостным и благородным.

Начну же с феррарцев. Бенвенуто Гарофало родился в Ферраре в 1481 году от Пьеро Тизи, предки которого были по происхождению падуанцами. Он с самого рождения, можно сказать, имел такую склонность к живописи, что еще будучи малым ребенком, когда ходил в школу учиться чтению, ничем другим, кроме как рисованием, не занимался. Отец, считавший живопись забавой, пытался отучить его от этого занятия, но это оказалось невозможным. И, убедившись, наконец, в том, что придется уступить натуре сына, рисовавшего денно и нощно, отец пристроил его в Ферраре к Доменико Панетти, довольно известному живописцу того времени, обладавшему, впрочем, манерой вымученной и сухой, Бенвенуто пробыл у этого Доменико некоторое время, а когда он как-то отправился в Кремону, довелось ему видеть в главной капелле тамошнего собора среди других работ Боккаччино Боккаччи, кремонского живописца, расписавшего там фреской алтарную часть, благословляющего Христа, сидящего на троне в окружении четырех святых. И так как работа эта ему понравилась, он при посредстве некоторых друзей устроился у Боккаччино, который писал тогда также фреской несколько историй из жития Мадонны, о чем говорилось в его жизнеописании, соревнуясь с живописцем Альтобелло, который в той же церкви насупротив Боккаччино писал истории из жизни Христа весьма прекрасные и поистине достойные похвал. Проведя в Кремоне два года, Бенвенуто научился под руководством Боккаччино многому, а затем в девятнадцатилетнем возрасте, в 1500 году, отправился в Рим, где, устроившись у Джованни Бальдини, весьма опытного флорентийского живописца, собравшего много прекраснейших рисунков разных превосходных мастеров, он, изучая их, стал постоянно упражняться, насколько позволяло ему время, и особенно ночью. Проведя там пятнадцать месяцев и с большим наслаждением осмотрев памятники Рима, а затем побывав недолго во многих местностях Италии, он переехал, наконец, в Мантую, где пробыл два года у Лоренцо Косты, которому служил так старательно, что тот в награду устроил его еще на два года к Франческо Гонзага, мантуанскому маркизу, у которого работал и сам Лоренцо. Однако Бенвенуто пробыл там недолго, так как из-за болезни отца своего Пьеро должен был воротиться в Феррару, где прожил безвыездно четыре года, работая большей частью самостоятельно, а иногда вместе с Досси. Когда же в 1505 году его вызвал находившийся в Риме феррарский дворянин Иеронимо Саграто, Бенвенуто вернулся туда с большой охотой и главным образом чтобы поглядеть на чудеса, какие рассказывали про Рафаэля Урбинского и про капеллу Юлия, расписанную Буонарроти, но, приехав в Рим, Бенвенуто пришел не то что в изумление, а как бы в отчаяние, увидев изящество и живость работ Рафаэля и глубину рисунка Микеланджело; поэтому он проклял и ломбардскую манеру, и ту, которой он с такими стараниями и усилиями обучался в Мантуе и от которой охотно, если бы только смог, хотел бы излечиться. Но так как это было невозможно, он решил переучиваться и, потеряв столько лет, превратиться из мастера в ученика.

И вот, начав срисовывать самые лучшие и трудные вещи и изучать с наивозможнейшим прилежанием пресловутые и столь прославленные манеры, он ничем почти другим в течение двух лет не занимался. Поэтому он изменил свои навыки и манеру дурную на хорошую настолько, что художники это оценили, и, что еще важнее, во всем подчиняясь и оказывая всякого рода любезные услуги Рафаэлю Урбинскому, он стал его другом, а тот, будучи человеком благороднейшим и благодарным, обучил его многому, помогая ему, и был всегда к нему благосклонным, и если бы Бенвенуто остался работать в Риме, он без всякого сомнения создал бы вещи, достойные прекрасного своего таланта. Однако, вынужденный по какому-то случаю вернуться на родину, он, прощаясь с Рафаэлем, обещал воротиться в Рим, как тот ему и советовал, уверяя, что обеспечит ему большие работы, если он пожелает, и к тому же в почетных заказах.

И вот, по приезде в Феррару Бенвенуто, уладив свои дела и покончив с тем, из-за чего он должен был туда поехать, собирался было уже возвратиться в Рим, когда синьор Альфонсо, феррарский герцог, поручил ему вместе с другими феррарскими живописцами расписать небольшую капеллу в своем замке. Когда же он с ней покончил, его отъезду снова помешал весьма любезный заказ мессера Антонио Костабили, весьма знатного феррарского дворянина, который поручил ему написать маслом на доске образ главного алтаря церкви Сан Андреа. Когда же он его закончил, пришлось ему написать еще один образ в Сан Бертоло, монастыре цистерцианских монахов, где он написал прекрасное и заслужившее больших похвал Поклонение волхвов. А после этого он написал еще один образ с разнообразными многочисленными фигурами в соборе, и еще два, помещенные в церковь Санто Спирито, на одном из которых Богоматерь в небесах с младенцем в руках, а внизу еще несколько фигур, на другом же Рождество Христово. Работая над этими вещами, он не раз вспоминал с огромной печалью покинутый им Рим и обещал себе вернуться туда во что бы то ни стало. Но тут умер отец его Пьеро, и все намерения его рухнули, ибо на шее у него остались сестра на выданье и четырнадцатилетний брат, а дела его были в беспорядке. Так и пришлось ему смирить свою душу и привыкать к жизни на родине. И вот, расставшись с братьями Досси, с которыми он до того работал, он написал самостоятельно в одной из капелл церкви Сан Франческо Воскрешение Лазаря с прекрасными и разнообразными фигурами, отличавшимися красивым колоритом и живыми и быстрыми движениями, за что получил большое одобрение. В другой капелле той же церкви он изобразил жестокое избиение Иродом невинных младенцев так хорошо и с такими дикими движениями солдат и других фигур, что просто чудо; а помимо того, там очень хорошо выражены различные страсти на лицах, написанных по-прежнему, как, например, страх матерей и нянек, смерть младенцев, жестокость убийц и тому подобное, что всем очень понравилось. И по правде говоря, работая над этими вещами, Бенвенуто делал то, что до тех пор никогда в Ломбардии не было принято, а именно он лепил глиняные модели, чтобы лучше видеть свет и тени, и пользовался деревянной моделью фигуры на шарнирах, которую можно было поворачивать во все стороны, по желанию одевал ее тканями и придавал ей разные положения. Но что еще важнее, он всякую мелочь изображал с живой натуры, как тот, кому известен закон подражания и наблюдения природы.

Для той же церкви он закончил на дереве образ в одной из капелл, а на одной из стен написал фреской Христа, захваченного толпой в саду. В церкви Сан Доменико того же города он написал маслом на дереве два образа: на одном Чудо креста со святой Еленой, а на другой – св. Петра-мученика с большим числом прекраснейших фигур, и здесь видно, как сильно изменил Бенвенуто свою первую манеру, которая стала более смелой и менее жеманной. Для монахинь Сан Сальвестро он написал на доске Христа, молящегося Отцу на горе, в то время как внизу спят три апостола. Для монахинь Сан Габриелло он написал Благовещение, а для монахинь Сан Антонио – образ главного алтаря с Воскресением Христовым, для братьев же инджезуатов в церкви Сан Джироламо в главном алтаре – Иисуса Христа в яслях с хором ангелов в облаках, почитающегося Прекраснейшим. В церкви Санта Мариа дель Вадо на доске отлично задуманный и отличающийся отличным колоритом его же рукой выполнен Христос, возносящийся на небо, со взирающими на него апостолами. В церкви Сан Джорджо в загородном монастыре Монте Оливето он написал маслом на доске волхвов, поклоняющихся Христу и приносящих Ему мирру, ладан и золото, и это было одной из лучших работ всей его жизни. Все эти вещи феррарцам очень нравились, почему он и выполнял бесчисленное множество работ для их домов и много других для монастырей, а за городом для замков и вилл в округе, и между прочим в Бондено он написал на доске Воскресение Христово. А в конце концов он написал фреской в трапезной Сан Андреа с прекрасной и прихотливой выдумкой много фигур, согласующих события Ветхого Завета с событиями Нового. Но, поскольку работ его бесконечное множество, достаточно было рассказать о лучших из них.

Первые начатки живописи от Бенвенуто получил Джироламо да Карпи, как об этом будет рассказано в его жизнеописании. Они вместе расписывали фасад дома Муццарелии в Борго Нуово частично светотенью и частично в цвете с отдельными местами, написанными под бронзу. Равным образом вместе расписали они внутри и снаружи палаццо Копара, увеселительный дворец герцога феррарского; для синьора этого Бенвенуто выполнил много и других вещей и самостоятельно, и совместно с другими живописцами.

Он долгое время не хотел жениться, но когда в конце концов расстался с братом и ему наскучило жить одному, он вступил в брак в сорокавосьмилетнем возрасте. Но, не прожив с женой и года, он тяжело заболел, перестал видеть правым глазом и в сомнении опасался и за другой глаз. Однако, поручив себя Божьей воле и дав обет, который он с тех пор и соблюдал, носить всегда темное платье, он милостью Божьей сохранил зрение другим глазом настолько, что в шестидесятилетнем возрасте выполнял работы так хорошо, чисто и тщательно, что диву даешься: так, когда герцог феррарский показал как-то папе Павлу III написанный маслом Триумф Вакха в пять локтей длиной и Клевету Апеллеса, выполненные Бенвенуто в этом возрасте по рисункам Рафаэля Урбинского (картины эти находятся над двумя каминами его превосходительства), папа был поражен, как старец такого возраста, с одним только глазом мог выполнить работы столь большие и прекрасные.

Бенвенуто в продолжение двадцати лет непрерывно работал все праздничные дни из любви к Богу в монастыре бернардинских монахинь, где выполнил много значительных работ маслом, темперой и фреской, что было поистине удивительным и ярким свидетельством искренней и доброй его натуры, ибо в этом месте не было никого, с кем он мог бы соревноваться; он же тем не менее вкладывал во все, что там делал, столько старательности и прилежания, сколько он вложил бы в любом другом более людном месте. Все названные работы отличаются не запутанной, а толковой композицией, приятными лицами и безусловно нежной и хорошей манерой. Многочисленных своих учеников он обучал более чем охотно всему, что ему самому было известно, чтобы сделать хоть кого-нибудь из них превосходным. Но плодов это никаких не приносило, и за свою любовь он не получал даже благодарности, а одни лишь огорчения, и потому он говаривал часто, что у него никогда не было других врагов, кроме учеников и подмастерьев. В 1550 году, в преклонном возрасте он опять заболел глазной болезнью и ослеп совершенно, после чего прожил еще девять лет. Несчастье свое переносил он терпеливо, целиком положившись на волю Божью. Так дожил он до семидесяти восьми лет и, так как ему казалось, что живет во тьме слишком долго, он встретил смерть радостно, с надеждой на свет вечный. Свой жизненный путь он закончил 6 сентября 1559 года, оставив одного сына Джироламо, юношу весьма обходительного, и одну дочь.

Был Бенвенуто человеком весьма добропорядочным, веселым, в разговоре приятным, все свои невзгоды переносившим терпеливо и спокойно. В молодости он любил фехтовать и играть на лютне и к друзьям был услужлив и любезен сверх меры. Он дружил с Джорджоне из Кастельфранко, с Тицианом из Кадора и с Джулио Романо и вообще питал склонность огромную ко всем людям искусства, что могу засвидетельствовать и я, ибо оба раза, когда я был в его время в Ферраре, он оказывал мне бесчисленное множество услуг и любезностей. Погребен был он с почестями в церкви Санта Мариа дель Вадо и был прославлен многими писателями в стихах и в прозе в той мере, в какой его добродетели этого заслуживали. А так как портрет Бенвенуто добыть мне не удалось, в начале этих жизнеописаний ломбардских живописцев помещен портрет Джироламо да Карпи, жизнь которого описываем ниже.

Итак, Джироламо, прозванный да Карпи, который был родом из Феррары и учеником Бенвенуто, вначале помогал своему отцу Томмазо, живописцу вывесок, расписывать сундуки, скамейки, карнизы и другие тому подобные дюжинные работы. Так как затем Джироламо под руководством Бенвенуто кое-чему научился, захотелось ему, чтобы отец освободил его от такой механической работы, но, так как нуждавшийся в заработке Томмазо только такой и занимался, Джироламо решил во что бы то ни стало с ним расстаться. И вот, отправившись в Болонью, он был местными дворянами весьма благосклонно принят. Поэтому, написав несколько портретов, отличавшихся большим сходством, он приобрел такую известность, что, зарабатывая неплохо, помогал отцу, оставаясь в Болонье, больше, чем когда жил в Ферраре.

В то время в Болонью в дом синьоров графов Эрколани была доставлена картина работы Антонио да Корреджо с явлением Христа в виде садовника Марии Магдалине, написанная так мягко и прекрасно, что лучшего представить невозможно. И манера эта так запала в сердце Джироламо, что, не удовольствовавшись тем, что скопировал эту картину, он отправился в Модену, чтобы посмотреть на другие работы Корреджо. Приехав туда, он пришел в полное от них восхищение, но одна из них особенно его поразила, а именно большая картина, творение божественное, на которой изображена Богоматерь с младенцем на руках, обручившимся со св. Екатериной, а также св. Себастьян и другие фигуры, с выражением лица столь прекрасным, что кажется, будто они созданы в раю; да и невозможно увидеть более прекрасных волос, более прекрасных рук и колорита более чарующего и естественного. И вот, когда мессер Франческо Грилленцони, доктор, которому принадлежала картина, ближайший друг Корреджо, дал возможность Джироламо воспроизвести ее, он воспроизвел ее с наибольшей тщательностью, какую можно только представить. Затем он воспроизвел подобным же образом доску со св. Петром-мучеником, которую Корреджо написал для одного светского сообщества, оценившего ее весьма высоко, как она этого и заслуживает, и главным образом за то, что помимо других фигур там изображен младенец Христос на коленях у матери так, что кажется, будто он дышит, а кроме того, прекраснейший св. Петр-мученик. Не менее прекрасна и другая небольшая доска, выполненная рукой того же мастера для сообщества св. Себастьяна. Все эти работы воспроизвел Джироламо и тем самым улучшил свою первоначальную манеру настолько, что она казалась совсем иной и на первоначальную непохожей.

Отправившись из Модены в Парму, где, как он прослышал, также есть работы того же Корреджо, Джироламо воспроизвел там кое-что из росписей купола собора, которые показались ему работой необычайной, а именно Мадонну, возносящуюся на небо в великолепнейшем сокращении, окруженную множеством ангелов, с апостолами, взирающими на вознесение, а также с четырьмя святыми, покровителями города, в нишах: св. Иоанном Крестителем с барашком в руках, св. Иосифом, супругом Богоматери, св. Бернардом дельи Уберти, флорентинцем, кардиналом и епископом Пармы, и еще одним епископом. Подобным же образом в Сан Джованни Эванджелиста изучал Джироламо фигуры, написанные тем же Корреджо в нише главной капеллы, а именно: Коронование Богоматери, св. Иоанна Евангелиста, Крестителя, св. Бенедикта, св. Плакида и множество ангелов, их окружающих, а также чудесные фигуры, что в капелле св. Иосифа церкви Сан Сеполькро, на доске, живопись коей божественна. И так как те, кто, увлекшись чьей-либо манерой, изучая ее страстно, не могут хотя бы частично ее не усвоить, потому со многими случается и так, что они превосходят учителей своих, то и Джироламо заимствовал в большой степени манеру Корреджо. Воротившись же в Болонью, он продолжал ей подражать и только ее и изучал, да еще доску, находящуюся в этом городе и написанную, как мы говорили, рукой Рафаэля Урбинского.

Все эти подробности я узнал от самого Джироламо, с которым близко подружился в 1530 году в Риме и который часто жаловался мне на то, что провел свою молодость и лучшие свои годы в Ферраре и Болонье, а не в Риме или в каком другом месте, где он без всякого сомнения мог бы приобрести гораздо больше. Немало ущерба принесли Джироламо в его искусстве его излишняя приверженность к любовным удовольствиям и игра на лютне в то время, в которое он мог бы преуспеть в живописи.

Итак, по возвращении в Болонью он, помимо многих других, написал портрет мессера Онофрио Бартолини, флорентинца, который в то время изучал в том городе науки, а позднее стал пизанским архиепископом; портрет этот, находящийся ныне у наследников названного мессера Онофрио, написан прекрасно и в изящной манере. В эти дни в Болонье работал как живописец некий мастер Бьяджо, который, видя, что Джироламо приобретает известность, начал опасаться, как бы тот его не обогнал и лишил всякого заработка. И потому, найдя удобный случай завязать с ним дружбу, дабы отрывать его от работы, он стал таким его другом и приятелем, что начали они работать вместе и проработали таким образом некоторое время, что принесло ущерб как заработку, так и искусству Джироламо, ибо и он, идя по стопам мастера Бьяджо, который, обладая лишь навыками, все заимствовал из рисунков то одного, то другого, стал писать свои картины спустя рукава.

Между тем, когда в монастыре Сан Микеле, в окрестностях Болоньи, некий брат Антонио, монах этого монастыря, написал св. Себастьяна в натуральную величину, а в монастыре того же ордена Монте Оливето в Скарикалазино доску маслом и в Монте Оливето Маджоре несколько фигур фреской в капелле сада св. Схоластики, аббат Гьяччино, задержавший его в том же году в Болонье, решил поручить ему роспись ризницы монастырской церкви. Однако брат Антонио, которому не очень-то по душе было приниматься за такую большую работу и которому, быть может, не хотелось тратить на нее много трудов, как это часто бывает с людьми подобного рода, добился того, что заказ был передан Джироламо и мастеру Бьяджо. Они расписали всю капеллу фреской, изобразив в люнетах сводов путтов и ангелов, а в торце Преображение Христово с крупными фигурами, пользуясь замыслом Преображения, написанного Рафаэлем в Сан Пьетро ин Монторио в Риме, на боковых же стенах они изобразили нескольких святых, в которых можно найти и кое-что хорошее.

Однако Джироламо понял, что от работы с мастером Бьяджо толку для него не будет и что, более того, сотрудничество его прямо-таки губит, и, закончив названную работу, он порвал с приятелем и начал работать один. И первой его самостоятельной работой была доска в капелле св. Себастьяна церкви Сан Сальвадоре, и справился он с ней отлично. Но, узнав о кончине своего отца, Джироламо возвратился в Феррару, где в то время ничего не написал, кроме нескольких портретов и других малозначительных работ.

Между тем в Феррару прибыл Тициан Вечеллио для выполнения, как это будет рассказано в его жизнеописании, некоторых вещей для герцога Альфонсо в комнатке или, точнее говоря, в кабинете, в котором раньше кое-что сделал Джанбеллини, а Доссо написал Вакханалию так прекрасно, что, если бы он не сделал никогда ничего другого, ею одной заслужил бы он имя и славу превосходного живописца. При посредстве Тициана и других Джироламо начал работать при герцогском дворе, и чтобы, так сказать, показать себя, он прежде всего написал портрет герцога феррарского Эрколе по портрету работы Тициана и воспроизвел его так прекрасно, что нельзя было отличить от подлинника; и портрет этот, как работа, достойная одобрений, был отослан во Францию. После этого Джироламо, быть может, раньше, чем следовало, женился, и пошли у него дети. В Сан Франческо в Ферраре в парусах сводов он написал фреской четырех евангелистов, фигуры которых очень ему удались. Там же он расписал фриз, обходящий кругом церковь: в этой большой и кропотливой работе он весьма красиво сплел вместе многочисленные полуфигуры и маленьких путтов. В этой же церкви он написал на доске св. Антония Падуанского с другими фигурами, а на другой Богоматерь в облаках с двумя ангелами; образ был помещен на алтаре синьоры Джулии Муццарелли, чей портрет Джироламо написал на нем очень удачно.

В Ровиго, в церкви Сан Франческо, он же написал Явление Святого Духа в виде огненных языков; работа эта заслужила похвалы за композицию и красоту лиц. А в Болонье, в церкви Сан Мартино, он написал на доске трех волхвов, лица и фигуры которых прекрасны, а в Ферраре, вместе с Бенвенуто Гарофало, как уже упоминалось, расписал фасад дома синьора Баттисты Муццарелли, а также палаццо Коппара, герцогскую резиденцию в двенадцати милях от Феррары, а в той же Ферраре фасад дома Пьеро Сончини на площади, что у Рыбного рынка, изобразив на нем взятие Голетты императором Карлом V. Тот же Джироламо написал в Сан Поло, церкви братьев-кармелитов в том же городе, на небольшой доске маслом св. Иеронима с двумя другими святыми во весь рост, а во дворце герцога – большую картину с фигурой в естественную величину, олицетворяющую Случай и отличающуюся живостью, подвижностью, изяществом и рельефностью. Он написал также лежащую нагую Венеру в натуральную величину с Амуром рядом; она была отослана в Париж королю Франции Франциску, я же видел ее в Ферраре в 1540 году и могу заверить, что была она прекраснейшей.

Он также начал и в большой части выполнил орнаментальную роспись трапезной Сан Джорджо, феррарского монастыря монахов Монте Оливето; незаконченная работа эта была ныне завершена болонским живописцем Пеллегрино Пеллегрини. Но тому, кто захочет упомянуть о всех картинах, написанных Джироламо для многих синьоров и дворян, придется писать историю более обширную, чем нам этого хочется, и поэтому расскажу лишь о двух наилучших. Итак, с одной картины, удивительно прекрасной, принадлежащей кавалеру Боярдо в Парме, написанной Корреджо и изображающей Богоматерь, которая надевает рубашечку на младенца Христа, Джироламо написал такую же, схожую настолько, что поистине кажется, что эта та же. А на другой он воспроизвел картину Пармиджанино, ту, что находится в келье настоятеля павийской Чертозы, так прекрасно и так тщательно, что не найдешь и миниатюры, выполненной более тонко; весьма тщательно выполнил он и бесчисленное множество других работ.

А так как Джироламо любил архитектуру и ею занимался, он, помимо многочисленных проектов зданий, выполненных по заказу многих частных лиц, в этой области служил главным образом феррарскому кардиналу Ипполито, который приобрел в Риме на Монтекавалло сад, принадлежащий ранее кардиналу неаполитанскому и окруженный многими частными виноградниками. Он вызвал Джироламо в Рим, дабы тот составил проекты не только зданий, но и деревянных, поистине царских построек в названном саду, и он в этом деле так сумел за себя постоять, что всех поразил. И действительно, прямо не знаю, кто лучше него мог бы выполнить из дерева столь красивые сооружения (которые покрылись потом прекраснейшей зеленью) в виде храмов разных форм и разных манер, в которых расставлены теперь самые красивые и самые богатые древние статуи, какие только есть в Риме, частично цельные, частично же восстановленные флорентийским скульптором Валерио Чоли и другими. Переселившийся в Рим Джироламо был там благодаря работам подобного рода на лучшем счету, поэтому и названный кардинал, его заказчик, очень его любивший, устроил его в 1530 году на службу папы Юлия III, который назначил его архитектором Бельведера, предоставив ему там и помещение и назначив ему хорошее вознаграждение. Но так как папе в этих делах угодить было невозможно и главным образом потому, что вначале он в проектах понимал очень мало и вечером отвергал то, что ему нравилось утром, и так как Джироламо приходилось постоянно спорить со старыми архитекторами, которым казалось странным, что им предпочли человека нового и малоизвестного, то и решил он, испытав на себе завистливость, а может быть, и вредность, будучи к тому же от природы человеком спокойным, уйти оттуда. И потому он счел наилучшим возвратиться в Монтекавалло на кардинальскую службу. За это многие Джироламо хвалили, ибо слишком беспокойно из-за любой мелочи целыми днями спорить то с одним, то с другим и, как говаривал он сам, иной раз лучше сидеть на воде и хлебе со спокойной душой, чем надрываться ради почестей и славы.

И вот, после того как Джироламо написал для кардинала, своего господина, отменнейшую картину, которую видел и я, и которая чрезвычайно мне понравилась, он, переутомившись, воротился вместе с кардиналом в Феррару, дабы отдохнуть у себя дома с женой и детьми, оставив надежды и превратности судьбы своим соперникам, получившим от папы то же, что и он, и ничего другого. И вот, когда он жил в Ферраре, сгорела по какой-то причине часть замка, и герцог Эрколе поручил Джироламо его восстановление, который справился с этим отлично, украсив замок, насколько это было возможно в этих местах, где очень мало камня для отделки и украшений. За это навсегда полюбился он герцогу, щедро вознаградившему его труды.

В конце концов, завершив эти и много других работ, Джироламо скончался пятидесяти лет, в 1556 году, и был погребен в церкви дельи Анджели возле своей супруги. Он оставил двух дочерей и трех сыновей, а именно Джулио, Аннибале и еще одного. Был Джироламо человеком веселым и в обращении весьма мягким и приятным, в работе же несколько медлительным и обстоятельным, роста был среднего, чрезвычайно любил музыку и, может быть, больше, чем следует, любовные развлечения. В постройках названных синьоров его преемником был феррарский архитектор Галассо, человек прекраснейшего дарования и знавший толк в архитектуре, о чем можно судить по его рисункам, и если бы ему были поручены большие работы, он мог бы проявить свои достоинства в гораздо большей степени, чем это ему удалось.

Был равным образом феррарцем, а также и превосходным скульптором мастер Джироламо, который, проживая в Реканати, много работал по мрамору после учителя своего Андреа Контуччи в Лорето, где он украсил всю капеллу и дом Мадонны. Именно он, говорю я, выполнил там много работ, работая непрерывно с 1534 до 1560 года, после окончательного отъезда Триболо, закончив там самую большую работу из мрамора, что за названной капеллой, ту, где ангелы переносят упомянутый дом из Далмации в лес около Лорето. Первым произведением, которое Джироламо там создал, был сидящий пророк размером в три с половиной локтя; эта отлично выполненная красивая фигура была помещена в нишу, обращенную к западу. Так как статуя эта получила одобрение, он высек и всех других пророков, кроме стоящего снаружи со стороны востока, против алтаря у наружной стены, выполненного рукой Симоне Чоли из Сеттиньяно, который также был учеником Андреа Сансовино. Остальные же пророки, как я сказал, работы мастера Джироламо, обнаружившего при их выполнении большую старательность, прилежание и опытность. Для капеллы Святых Даров он же сделал бронзовые подсвечники высотой почти в три локтя, украшенные листвой и круглыми литыми фигурами такой прекрасной работы, что диву даешься. Один же из его братьев, выдающийся мастер в той же области литья, сделал в Риме, совместно с мастером Джироламо, много других вещей, среди которых особенно выделялся очень большой бронзовый табернакль, заказанный папой Павлом III и предназначавшийся для капеллы в Ватиканском дворце, названной Паолина.

В Модене во все времена были выдающиеся мастера наших искусств, о чем рассказывалось в других местах и о чем свидетельствуют четыре доски, не упомянутые раньше, ибо мастера их неизвестны. Они были расписаны сто лет тому назад темперой в этом городе, и они по тому времени очень хороши и тщательно выполнены. Первая из них в главном алтаре церкви Сан Доменико, остальные же в капеллах трансепта той же церкви.

Жив и ныне живописец по имени Никколо, оттуда же родом, выполнивший в молодости много прекрасных работ фреской на Мясном рынке, а в Сан Пьеро, обители черных монахов, он для главного алтаря написал на доске Усекновение главы св. Павла, подражая в солдате, отсекающем ему главу, прославленной фигуре, изображенной Антонио да Корреджо в Сан Джованни Эванджелиста в Парме. Никколо более удавалась фреска, чем другие живописные манеры, и, как я слышал, помимо многих работ в Модене и Болонье, он выполнил во Франции, где живет и ныне, много редкостных живописных работ под руководством мессера Франческо Приматиччо, аббата Сан Мартино, по рисункам которого Никколо сделал в этих краях очень много, как об этом будет рассказано в жизнеописании самого Приматиччо.

Равным образом и Джовамбаттиста, ученик названного Никколо, работал много в Риме и других местах, но главным образом в Перудже, где в Сан Франческо в капелле синьора Асканио делла Корина он написал много картин из жития апостола Андреа, в которых показал себя с лучшей стороны. Соревнуясь с ним, фламандец Никколо Арриго, мастер витражей, расписал там же маслом доску с историей волхвов, которую можно было бы назвать прекрасной, если бы не было в ней некоторой запутанности и не была бы она слишком перегружена красками, спорящими друг с другом и мешающими ее глубине. Лучше удался ему витраж, им нарисованный и расписанный в капелле св. Бернардина церкви Сан Лоренцо того же города.

Возвратимся, однако, к Баттисте. После названных работ он воротился в Модену, где в той же церкви Сан Пьеро, в которой Никколо расписал доску, он написал по обе стороны две большие истории из жития святых Петра и Павла, в которых он отличился превыше всякой меры.

В том же городе Модене были и скульпторы, достойные того, чтобы их также назвать в числе хороших мастеров; в самом деле, помимо Моданино, о котором речь шла в другом месте, был там мастер, прозванный Модана, прекраснейшим образом выполнявший из терракоты фигуры в натуральную величину и даже больше, и, между прочим, в одной из капелл церкви Сан Доменико в Модене, а в спальне обители черных монахов Сан Пьеро, также в Модене, находятся его Мадонна, св. Бенедикт, св. Юстина и еще один святой, и все эти фигуры он так искусно раскрасил под мрамор, что все они как будто действительно высечены из этого камня, не говоря о том, что все они отличаются приятным выражением лиц, красивыми одеяниями и дивными пропорциями. Им же выполнены такие же фигуры и для спальни обители Сан Джованни Эванджелиста в Парме, а для Сан Бенедетто в Мантуе он сделал большое число круглых фигур в натуральную величину, которые были поставлены перед церковью по фасаду и под портиком во многих нишах и кажутся мраморными, так они прекрасны.

Подобным же образом был и остается человеком, свое дело знающим, моденский скульптор Просперо Клементе, о чем можно судить по его гробнице епископа Рангоне в соборе города Реджо с сидящей статуей названного прелата в натуральную величину и двумя путтами, выполненными прекрасно; гробница эта сделана им по заказу синьора Эрколе Рангоне. Равным образом в Парме, в соборе под сводами, работы Просперо гробница блаженного Бернардо дельи Уберти, флорентинца, кардинала и епископа этого города, завершенная в 1348 году и получившая большое одобрение.

Подобным же образом и в Парме было в разные времена много превосходных и талантливых художников, о чем говорилось и выше; в самом деле, помимо некоего Кристофано Кастелли, написавшего на дереве прекраснейший образ для собора в 1499 году, и Франческо Маццуоли, о котором рассказано в его жизнеописании, там было много и других выдающихся мастеров. Франческо, как уже говорилось, выполнял некоторые работы для Мадонны делла Стекката, оставшиеся после его смерти незавершенными, и тогда Джулио Романо, сделав на бумаге цветной набросок с Венчанием Богоматери, который всякий может там увидеть, поручил сделать по нему росписи некоему Микеланьоло Ансельми, сиенцу по происхождению, обосновавшемуся в Парме. И тот, будучи хорошим живописцем, конечно, отлично выполнил свое поручение, заслужив того, чтобы ему была отведена одна из четырех огромных ниш этого храма насупротив той, где он написал упомянутое произведение по рисунку Джулио. В ней он начал писать Поклонение волхвов с большим числом красивых фигур, изобразив там на той же плоской арке, как это было рассказано в жизнеописании Маццуоли, и разумных дев, и медные розетки в кессонах. Но когда осталось ему всего лишь около трети работы, он умер, и ее дописал кремонец Бернардо Сойяро, как об этом скоро будет рассказано. Выполнены названным Микельаньоло в том же городе и капелла Зачатия церкви Сан Франческо, а также Небесная слава в капелле Креста церкви Сан Пьеро Мартире.

Иеронимо Маццуоли, двоюродный брат Франческо, о котором уже упоминалось, в названной церкви Мадонны продолжал работу, оставленную его родственником незавершенной: он расписал арку изображениями разумных дев и украсил ее розетками, а затем, в торцовой нише, насупротив главных дверей, написал, как Дух Святой нисходит на апостолов в виде языков пламени, на другой же и последней арке – Рождество Христово, которое, еще не открытое, он показал нам в текущем 1566 году к большому нашему удовольствию, ибо как работа фреской она поистине прекрасна. Средняя большая абсида той же Мадонны делла Стекката, которую расписывает кремонский живописец Бернардо Сойяро, тоже по завершении будет произведением редкостным и выдержит сравнение с остальными в той же церкви, о которых не скажешь, что их написал кто бы то ни было, кроме Франческо Маццуоли, первым приступивший к прекрасно им задуманному великолепному украшению этой церкви, выстроенной, как говорят, по проекту и под руководством Браманте.

Что же до мантуанских мастеров наших искусств, то сверх того, что уже было сказано о Джулио Романо, скажу еще, что он оплодотворил талантом своим Мантую и всю Ломбардию так, что там постоянно обнаруживались стоящие люди, и что его работы изо дня в день признаются хорошими и достойными похвал. И хотя Джовамбаттиста Бертано, главный архитектор герцога мантуанского, выстроил в его замке над фонтанами и коридором много великолепных покоев, весьма украшенных лепниной и росписями, выполненными в большей их части Фермо Гуизони, учеником Джулио, и другими, о чем будет рассказано, все же их и сравнить нельзя с тем, что выстроил сам Джулио. Тот же Джовамбаттиста поручил Доменико Брузасорчи в Санта Барбара, церкви герцогского замка, по своему рисунку расписать маслом доску, на которой тот и изобразил, поистине похвально, мученичество св. Варвары. Он же, кроме того, изучив Витрувия, написал и выпустил в свет сочинение об ионической волюте, по Витрувию, и о том, как она закручивается, а в главных дверях своего дома в Мантуе он поставил колонну из цельного камня и плоскую модель другой с пометками всех размеров того же ионического ордера и также древних пальм, унций, пядей и локтей, с тем чтобы всякий желающий мог проверить, правильны эти меры или нет.

Он же в церкви Сан Пьеро, Мантуанском соборе, который был архитектурным творением названного Джулио Романо, ибо, обновляя его, он придал ему новую современную форму, поручил разным живописцам написать на дереве образа каждой из капелл. Два он заказал по своему рисунку упомянутому Фермо Гуизони, а именно один для капеллы св. Лючии, где святая была изображена с двумя путтами, и другой – для капеллы св. Иоанна Евангелиста. Еще один он заказал мантуанцу Ипполито Коста; на нем изображена св. Агата со связанными руками, а по обе стороны два солдата отрезают ей груди. Баттиста д'Аньоло дель Моро, веронец, написал, как уже говорилось, в том же соборе образ, тот, что на алтаре св. Марии Магдалины, а Иеронимо Пармиджано – образ св. Теклы. Веронцу Паоло Фаринато было поручено написать образ св. Мартина, а упомянутому Доменико Брузасорчи – образ св. Маргариты. Кремонец Джулио Кампо написал образ св. Иеронима, а еще один, из всех самый лучший, несмотря на то что отменно хороши и все остальные, тот, где св. Антония, аббата, бьет демон в виде искушающей его женщины, написан рукой Паоло Веронезе. Но если говорить о Мантуе, то не было в этом городе никогда в искусстве живописи никого более достойного, чем Ринальдо, ученика Джулио, написавшего в церкви Сант Аньезе этого города Богоматерь в облаках со святыми Августином и Иеронимом, фигуры прекраснейшие, но слишком рано смерть похитила его из мира сего.

Прекраснейший свой антикварный кабинет с многочисленными древними статуями и бюстами синьор Чезаре Гонзага поручил Фермо Гуизони, который украсил его, расписав генеалогией дома Гонзага, очень ему удавшейся и особенно в выражении лиц. Помимо этого, названный синьор развесил там несколько картин, поистине редкостных, как, например, Мадонну с кошкой, созданную Рафаэлем Урбинским, и еще одну, на которой Богоматерь с изяществом дивным моет младенца Иисуса. В другом кабинете, предназначенном для медалей, который был отделан черным деревом и слоновой костью некиим Франческо из Вольтерры, не имевшим равных в работах подобного рода, есть несколько древних бронзовых фигурок, красивее коих быть не может.

В общем, с того времени, когда я видел Мантую в последний раз и до текущего 1566 года, когда я увидел ее снова, она так украсилась и похорошела, что если бы я не видел ее раньше, я бы не поверил, и, что еще важнее, умножилось там число художников, которых и теперь становится все более. Так, у Джовамбаттисты Мантуанца, резчика печатей и превосходного скульптора, о котором я рассказывал в жизнеописаниях Джулио Романо и Маркантонио Болонца, подросли два сына, которые сами божественно режут на меди для печати, и что еще удивительнее, и дочь его по имени Диана режет так прекрасно, что диву даешься, да и я пришел в изумление, увидев ее, девушку весьма обходительную и изящную, и прекраснейшие ее работы.

Не умолчу и о том, что и в Сан Бенедетто, весьма прославленном мантуанском монастыре черных монахов, перестроенном Джулио Романо с отменным вкусом, много работ производили упоминавшиеся выше мантуанские художники, а также и другие ломбардские, помимо тех, о которых говорилось в жизнеописании названного Джулио. Есть там работа Фермо Гуизони, а именно Рождество Христово, две доски Джироламо Маццуоли, три Латтанцио Гамбаро из Брешиа и еще три, самые лучшие, Паоло Веронезе. Там же рукой брата Джироламо, послушника доминиканцев, в торце трапезной, как об этом говорилось и в другом месте, воспроизведена маслом замечательная Тайная вечеря Леонардо да Винчи, написанная им в Милане в Санта Мариа делле Грацие, и воспроизведена, надо сказать, так отлично, что я изумился. С большой охотой я напоминаю вновь об этом, так как видел в текущем 1566 году в Милане подлинник Леонардо, сохранившийся так плохо, что ничего, кроме слепого пятна, там не различить, благоговение же доброго отца здесь навсегда оставит свидетельство о доблести Леонардо.

А в здании Монетного двора в Милане я видел написанную рукой того же брата копию другой картины Леонардо, на которой улыбающаяся женщина и св. Иоанн Креститель в юности, отлично воспроизведенные.

Также и в Кремоне, как об этом говорилось в жизнеописании Лоренцо ди Креди и других местах, были в разные времена люди, создавшие в живописи произведения, весьма достойные одобрения. Мы уже говорили о том, как Боккаччино Боккаччо расписывал абсиду Кремонского собора и выполнял истории из жития Богоматери, каким прекрасным живописцем был Бонифацио Бемби, и о том, что Альтобелло написал фреской много историй из жизни Христа, рисунок в которых гораздо лучше, чем у Боккаччино; позднее же Альтобелло расписал фреской одну из капелл церкви Сант Агостино в том же городе, в манере изящной и красивой, в чем может убедиться всякий. В Милане же на Корте Веккиа, то есть на дворе, или же, точнее говоря, на площади перед дворцом, он выполнил фигуру во весь рост в древних доспехах, лучшую из всех подобных, выполнявшихся в те времена многими.

После смерти Бонифацио, не успевшего закончить в Кремонском соборе названные истории из жизни Христа, истории эти, начатые Бонифацио, завершил Джованни Антонио Личинио да Порденоне, прозванный в Кремоне де Сакки, написавший там фреской пять историй на тему Страстей Господних в потрясающем колорите и с крупными фигурами, сокращения коих полны силы и живости. Все эти произведения научили кремонцев хорошо писать и не только в фреске, но равным образом и в масле; так, в том же соборе прислонена к столбу посреди церкви прекраснейшая доска работы Порденоне. Далее, подражая этой же манере, Камилло, сын Боккаччино, в своих фресках в главной капелле церкви Сан Джизмондо, что за городом, и в других работах преуспел гораздо больше своего отца. А так как в работе он был медлителен и несколько ленив, он многое не сделал, если не считать мелких и малозначительных произведений. Но тот, кто больше всех подражал обладавшим хорошей манерой и кому соревнование с ними принесло больше всего пользы, был Бернардо деи Гатти, прозванный Сойяро, о котором упоминалось, когда речь шла о Парме, и о котором одни говорят, что он был родом из Вердзелли, другие, что из Кремоны; но откуда бы ни был, именно он написал на дереве прекраснейший образ для главного алтаря Сан Пьеро, церкви регулярных каноников, а в трапезной историю, а именно Чудо Иисуса Христа, насытившего бесчисленное множество людей пятью хлебами и двумя рыбами; однако он переписывал ее много раз по-сухому так, что она в конце концов всю свою красоту потеряла. В Сан Джизмондо близ Кремоны он написал также под сводом Вознесение Иисуса Христа на небо, вещь привлекательную и отличавшуюся и прекрасным колоритом. В Пьяченце, в церкви Санта Мариа ди Кампанья, соревнуясь с Порденоне, он насупротив св. Августина, о котором упоминалось выше, написал фреской св. Георгия в латах и на коне, убивающего змия, живо, подвижно и весьма рельефно, после чего ему было поручено закончить абсиду той же церкви, которую Порденоне оставил незаконченной и в которой он написал фреской все житие Богоматери, и хотя пророки и сивиллы, которых вместе с путтами изобразил там Порденоне, дивно хороши, тем не менее Сойяро преуспел настолько, что кажется, будто вся работа выполнена одной и той же рукой. Равным образом по своему качеству заслуживают большого одобрения и мелкие алтарные доски, написанные им в Виджевано. В конце концов, перебравшись в Парму для работы в церкви Мадонна делла Стекката, Сойяро закончил там нишу и арку (оставшиеся незавершенными после смерти Микеланджело, сиенца), а так как он с этим хорошо справился, пармцы поручили ему росписи средней большой апсиды, церкви, где он и сейчас пишет фреской Успение Богоматери, которое обещает быть работой, достойной всяческого одобрения.

Когда Боккаччино был еще жив, но стар, работал в Кремоне еще один живописец, по имени Галеаццо Кампо, который расписал заднюю стену церкви Сан Франческо, а в большой капелле церкви Сан Доменико написал розовый сад Мадонны и несколько досок; находившиеся в Кремоне его работы выполнены толково. Было у него три сына: Джулио, Антонио и Винченцио. Но Джулио, хотя первоначально и учился искусству своему у отца, впоследствии, однако, лучше всех усвоил манеру Сойяро, а также изучал весьма внимательно полотна, написанные в Риме рукой Франческо Сальвиати для ковров и присланные в Пьяченцу герцогу Пьер Луиджи Фарнезе. Его первыми работами, выполненными им в молодости в Кремоне, были в хоре церкви Санта Агата четыре большие истории с мучениями святой девственницы Агаты, которые ему удались настолько, что так, может быть, не сделал бы и весьма опытный мастер. После некоторых вещей, написанных им в церкви Санта Маргерита, он расписывал фасады многих дворцов светотенью с хорошим рисунком. В церкви Сан Джизмондо, что близ Кремоны, он написал маслом на дереве образ главного алтаря, который благодаря многочисленности и разнообразию фигур, на нем изображенных, очень хорош по сравнению с работами многих живописцев, которые работали там до него. После алтарного образа он написал многое фреской на сводах и, в частности, Схождение Святого Духа на апостолов, сокращение которых снизу вверх он изобразил с большим изяществом и весьма искусно. В Милане в церкви делла Пасьоне монастыря регулярных каноников он написал на доске маслом Распятие с несколькими ангелами, Богоматерью, св. Иоанном Евангелистом и двумя другими Мариями. В миланском же монастыре монахинь св. Павла он в четырех историях изобразил Обращение и другие деяния названного святого. В этой работе ему помогал его брат Антонио Кампо, который также в Милане для монахинь св. Екатерины в капелле новой церкви, выстроенной Ломбардино, что у Порта Тичинезе, написал маслом св. Елену, ищущую крест Христов; работа эта весьма удачна. Также и Винченцио, третий из названных трех братьев, юноша, весьма многому научившийся у Джулио, как, впрочем, и Антонио, подает самые лучшие надежды. Учениками того же Джулио Кампо были не только названные два его брата, но и Латтанцио Гамбаро из Бреши и другие.

Однако больше всех сделала ему честь и оказалась наиболее выдающейся в живописи Софонизба Ангуишола из Кремоны с тремя своими сестрами. Талантливейшие эти девушки – дочери синьора Амилькара Ангуишола и синьоры Бьянки Пунцона, принадлежащих к знатнейшим семействам Кремоны. Об этой синьоре Софонизбе я в жизнеописании Проперции из Болоньи уже говорил немногое, так как в то время большего о ней и не знал; теперь же я скажу, что видел в этом году в Кремоне, в доме ее отца, написанную ею с большой тщательностью картину, на которой изображены за игрой в шахматы три ее сестры и с ними старая их служанка, так тщательно и живо, что поистине кажутся живыми и что не хватает им только речи. На другой картине я видел написанный той же Софонизбой портрет ее отца синьора Амилькара и рядом с ним с одной стороны его дочь и ее сестра по имени Минерва, обладающая редкими способностями в живописи и литературе, а с другой – его сын и ее брат Аздрубал; и они также написаны так хорошо, что кажется, будто они дышат совсем как живые. Есть в Пьяченце, в доме синьора архидьякона главной церкви, две прекрасные ее картины: на одной изображен названный синьор, а на другой сама Софонизба, и только что не говорят и тот и другая. Как упоминалось выше, она была впоследствии приглашена синьором герцогом д'Альба на службу испанской королевы, где она проживает и теперь в большом почете, получая щедрое вознаграждение, и написала много чудесных картин и портретов. Слава ее работ дошла и до папы Пия IV, и он уведомил Софонизбу, что желал бы иметь написанный ее рукой портрет ее величества, названной королевы Испании. Написав его с наивозможнейшим старанием, она отослала его в Рим в сопровождении письма его святейшеству, содержание которого мы точно воспроизводим.

«Святой отец! Преподобнейший нунций Вашего Святейшества поставил меня в известность, что Вам желательно иметь портрет ее величества, моей госпожи королевы, написанный моею рукой. Хотя предложение сие и было мною принято как знак особой милости и благосклонности Вашего Блаженства, коему я всегда готова служить, я все же испросила разрешения у ее величества, которое было дано весьма охотно, ибо предложение Ваше было воспринято как проявление отеческого к ней расположения Вашего Святейшества. Пользуясь случаем, посылаю Вам портрет с отъезжающим кавалером. И, если мне удалось угодить желаниям Вашего Святейшества, удовлетворение мое будет бесконечным. Остается, однако, добавить, что если бы было возможно передать кистью очам Вашего Блаженства всю красоту души этой светлейшей королевы, Вы ничего более удивительного и не смогли бы увидеть. Однако во все то, что возможно было изобразить моим искусством, я не преминула вложить все старания, на какие только была способна, дабы представить Вашему Святейшеству правду. На сем заканчивая со всей почтительностью и смиренностью, лобызаю Вашего Святейшества ноги. Вашего Блаженства смиреннейший слуга Софонизба Ангуишола. Мадрид, 16 сентября 1561 года».

На это письмо его святейшество ответил нижеследующим посланием, которое он, найдя портрет превосходным и дивным, сопроводил дарами, достойными большого таланта Софонизбы: «Pius Papa IV. Dilecta in Christo filia». Мы получили портрет светлейшей королевы Испании, дражайшей нашей дочери, который Вы нам послали, и он доставил нам удовольствие величайшее потому, что лицо, на нем изображенное, мы, помимо всего прочего, любим отечески за искреннюю набожность и другие прекрасные душевные качества, а также потому, что изображение его написано Вашей рукой прилежно и отменно. Приносим Вам за него благодарность и заверяем, что включаем его в число вещей нам самых дорогих, и, одобряя дивный талант Ваш, мы все же полагаем, что добродетель сия наименьшая из многочисленных Вам присущих. А в заключение посылаем Вам снова наше благословение. Да хранит Вас Господь Бог. «Dat. Romae, die XV octobris 1561».

Пусть же это свидетельство послужит достаточным доказательством таланта Софонизбы. Не меньшую славу оставила по себе и покойная сестра ее по имени Лучия, несколькими своими живописными работами, не менее прекрасными и ценными, чем названные работы ее сестры, о чем можно судить в Кремоне по портрету, написанному ею с синьора Пьетро Мариа, превосходного лекаря, и в еще большей степени по портрету герцога ди Сесса, изображенного талантливой девушкой настолько хорошо, что, как кажется, лучшего и не сделать, и не написать портрета, который так живо передавал бы сходство.

Третья сестра Ангуишола, по имени Европа, воплощенные изящество и добродетель, еще в девичьем возрасте; я беседовал с ней в этом году и, судя по ее работам и рисункам, сестрам своим, Софонизбе и Лучии, она не уступит. Она уже написала много портретов кремонских дворян естественно и поистине превосходно; один из них был отослан ее матерью синьорой Бьянкой в Испанию и там очень понравился и Софонизбе, и всем видевшим ее придворным. А так как и четвертая сестра, Анна, совсем еще маленькая девочка, также учится рисованию, делая большие успехи, не знаю, что уж мне и сказать, кроме того, что надо от природы иметь склонность к добродетели, а потом дополнять ее упражнениями и ученьем, как это делают эти четыре благородные и одаренные сестры, приверженные ко всем редкостным добродетелям и, в частности, к рисунку настолько, что дом синьора Амилькара Ангуишола (счастливейшего отца честного и уважаемого семейства) показался мне приютом не только живописи, но и всех добродетелей.

Но если женщины так хорошо умеют делать живых людей, следует ли удивляться тому, что те из них, которые пожелают, сумеют сделать их также хороша и на портрете? Возвратимся, однако, к Джулио Кампо, чьими ученицами, как я уже сказал, были эти молодые девушки. Помимо других вещей с большим старанием написал он темперой на полотне, закрывающем орган кафедрального собора, многофигурные истории Эсфири и Ассура и распятие Амана, и в той же церкви на алтаре св. Михаила есть еще изящная доска его работы. Но так как Джулио этот еще жив, я в настоящее время ничего другого о его работах не скажу.

Кремонцами были равным образом скульптор Джеремия, о котором мы упоминали в жизнеописании Филарете и который выполнил большую работу из мрамора в Сан Лоренцо, обители монахов Монте Оливето, и Джованни Педони, которому принадлежат много вещей в Кремоне и Бреше и, в частности, много прекрасных и достойных похвалы вещей в доме синьора Элизео Раймондо.

Так же и в Бреше были и есть превосходнейшие рисовальщики, и в их числе Иеронимо Романино, выполнивший бесчисленное множество вещей в этом городе; им же написан образ главного алтаря церкви Сан Франческо, по живописи отменный, а также и створки, которыми он закрывается, расписанные темперой внутри и снаружи. Равным образом его работы и другая великолепная доска, написанная маслом, где прекрасно изображены вещи с натуры. Но еще более стоящим был Алессандро Моретто, написавший фреской под аркой ворот Порта Брушата Перенесение мощей святых Фаустина и Ювита, где пятна сопровождающих фигур отлично сочетаются с самими мощами. Он же выполнил несколько толковых работ в Сан Надзаро, также в Бреше и в Сан Чельсо и очень красивую доску в Сан Пьеро, что в Оливето. В Милане, в помещениях Монетного двора рукой названного Алессандро написана картина с Обращением св. Павла, где весьма естественны лица и отлично выполнены одежда и ткани, так как он очень любил воспроизводить золотую и серебряную парчу, бархат, камку и всякого рода ткани, которые он с большим старанием располагал на фигурах. Лица, написанные им, весьма живы и напоминают манеру Рафаэля Урбинского, и были бы к ней еще ближе, если бы не жили оба художника так далеко друг от друга.

Зятем Алессандро был Латтанцио Гамбаро, живописец из Бреши, обучавшийся искусству, как упоминалось, у кремонца Джулио Кампо и ставший ныне лучшим живописцем Бреши. Для церкви черных монахов Сан Фаустино им написан на дереве образ главного алтаря и расписаны фреской свод и стены названной церкви, где есть и другие его работы. А в церкви Сан Лоренцо его работы образ главного алтаря, две истории на стенах и свод, расписанный также фреской, и почти что все эти вещи написаны в хорошей манере. Он расписывал также фасады разных домов, и в том числе своего собственного, который он расписал красивейшими композициями и снаружи и внутри; в его доме, что у Сан Бенедетто аль Весковадо, я видел, когда в последний раз был в Бреше, два великолепнейших портрета его работы: на одном изображен его тесть Алессандро Моретто с прекраснейшей головой старца, на другом его жена, дочь названного Алессандро. И если бы и другие работы Латтанцио были подобны этим портретам, он мог бы сравниться с лучшими живописцами. Но так как работ у него очень много, а сам он еще жив, пока достаточно и упомянутых.

В Венеции и в Милане много работ Джанджироламо из Бреши. В упоминавшихся помещениях Монетного двора есть четыре очень красивые картины с ночью и огнями, а в доме Томазо из Эмполи в Венеции также ночное Рождество Христово, очень красивое; есть и другие тому подобные фантазии, на которые он был мастер. Но так как он только подобными вещами и занимался и ничего крупного не создал, о нем можно лишь сказать, что он был изобретательным и хитроумным и что все сделанное им весьма похвально.

Джироламо Муциано из Бреши, проведя свою юность в Риме, написал много картин с фигурами и пейзажами, а в Орвието, в главной городской церкви Санта Мариа, написал две доски маслом и несколько пророков фреской, работы это хорошие; а гравюры, им напечатанные, отличаются хорошим рисунком. Но так как он еще жив и состоит на службе у кардинала Ипполито д'Эсте в его постройках и сооружениях в Риме, Тиволи и других местах, ничего другого здесь о нем не скажу.

Недавно из Германии возвратился Франческо Рикино, также живописец из Бреши, который помимо многих других живописных работ, выполненных в разных местах, написал в упоминавшейся церкви Сан Пьеро Оливето в Бреше несколько вещей маслом, исполненных со знанием дела и весьма старательно.

Братья Кристофано и Стефано, живописцы из Бреши, приобрели у художников большую известность за удачные перспективные построения. Между прочим, в Венеции на гладком потолке церкви Санта Мариа дель Орто они изобразили, обманывая живописью, коридор с двойными витыми колоннами, подобными тем, что в священной Сени в римском Сан Пьетро; они их поставили на выступающие пьедесталы, создав в церкви великолепный коридор с крестовыми сводами, обходящий ее кругом; работу эту с ее прекраснейшими перспективными сокращениями, поражающими всякого, кто ее видит, следует смотреть с середины церкви, и тогда плоский потолок кажется углубленным; но, главное, в нее внесено красивейшее разнообразие при помощи карнизов, масок, гирлянд и всякими фигурами, которые образуют богатейшие украшения всей работы в целом, заслуживающие всяческих одобрений за свою новизну и ту большую старательность, с какой она была великолепнейшим образом завершена. А так как прием этот весьма понравился светлейшему сенату, им же обоим был заказан другой потолок, сходный с первым, но меньших размеров, в библиотеке св. Марка, где работа, выполненная подобным же образом, заслужила похвал величайших. И, наконец, оба были вызваны на родину свою в Брешу, где им был поручен такой же потолок в великолепной зале, которую начали строить на площади много лет тому назад, потратив на нее очень много денег, и которая была задумана на большой колоннаде, так что под ней можно было прогуливаться. Длину имела эта зала шестьдесят два больших шага, ширину тридцать пять шагов и столько же в вышину, наибольшая же высота насчитывала тридцать пять локтей, но она казалась гораздо большей, так как стояла со всех сторон открыто и никаких помещений и построек кругом не было. Над потолком же этой великолепной и величественной залы оба упомянутые брата поработали немало, заслужив величайших похвал: на огромнейших и прочно укрепленных стропилах, состоявших из деревянных кусков, схваченных железными скрепами, они устроили крышу, крытую свинцом, и искусно вывели потолок в виде сомкнутого свода – все это было большой работой. Правда, такая огромная поверхность вмещала только три картины маслом в десять локтей каждая, написанные престарелым Тицианом, а могло бы войти гораздо больше при лучшей, более пропорциональной и богатой разбивке, и названная зала стала бы красивее, богаче и веселее; впрочем, во всех других отношениях она расчленена очень толково.

Поговорив, таким образом, о художниках ломбардских городов, было бы неплохо, хотя об этом говорилось во многих других местах нашего труда, сказать кое-что и о тех художниках города Милана, столицы этой провинции, о которых еще не упоминалось. Начнем же с Брамантино, о котором шла речь в жизнеописании Пьеро делла Франческа из Борго, поскольку я обнаружил, что у него много работ и кроме тех, о которых я рассказывал раньше. И, действительно, мне казалось невозможным, чтобы столь известному художнику, введшему в Милан хороший рисунок, принадлежали только те немногие работы, которые мне тогда стали известны. И в самом деле, после того как он расписал в Риме, о чем уже говорилось, несколько помещений для папы Николая V и закончил в Милане над Порта ди Сан Сеполькро Христа в перспективном сокращении на коленях у Богоматери с Магдалиной и св. Иоанном, работу весьма редкостную, он написал фреской во дворе миланского Монетного двора на стене Рождество Христа, Спасителя нашего, а в трансепте церкви Санта Мариа ди Брера на дверцах органа Рождество Богоматери и нескольких пророков в отличном сокращении снизу вверх, а также перспективу, превосходно по всем правилам сходящуюся; да это и не удивительно, так как он всегда занимался архитектурой и усвоил ее отлично. Теперь я вспоминаю, что у Валерио Вичентино я видел прекраснейшую книгу древностей с рисунками и обмерами Брамантино; в ней были постройки, находящиеся в Ломбардии, с планами многих выдающихся зданий, которые я в юности с этой книги срисовывал. Был там храм Сант Амброджо в Милане, выстроенный лангобардами, с многочисленными скульптурными и живописными работами в греческой манере, с очень большой круглой абсидой, не вполне, впрочем, удачной в отношении архитектуры; потом храм этот во времена Брамантино был перестроен по его проекту, и с одной стороны был пристроен каменный двор со стволами колонн в виде деревьев с обрубленными сучьями, внесших нечто и новое и разнообразное. Там был равным образом зарисован древний портик церкви Сан Лоренцо в том же городе, выстроенный еще римлянами, сооружение большое, красивое и весьма примечательное, а само святилище, сохранившееся в названной церкви, – в готической манере. В той же книге нарисован был древнейший храм Сант'Эрколино с многочисленными инкрустациями из мрамора и с лепниной, очень хорошо сохранившимися, и с несколькими большими гранитными гробницами, а также храм Сан Пьеро ин Чель д'Оро в Павии, где мощи св. Августина находятся в гробнице, стоящей в ризнице, украшенной многочисленными мелкими фигурами, работы, как мне кажется, сиенских скульпторов Аньоло и Агостино. Там же была нарисована выстроенная готами башня из обожженной глины, сооружение прекрасное, в котором помимо других вещей можно видеть несколько фигур из обожженной глины, отлитых в античных формах, высотой в шесть локтей каждая и довольно хорошо сохранившихся до наших дней. В этой башне, как говорят, умер Боэций, погребенный в упомянутой церкви Сан Пьеро ин Чель д'Оро, именуемой ныне Сант Агостино, где и ныне можно видеть гробницу святого сего человека с надписью, которую на ней высек Алипранд, перестроивший и восстановивший церковь в 1222 году. А сверх того в названной книге был зарисован рукой того же Брамантино древнейший храм Санта Мариа ин Пертика, круглой формы, сооруженный лангобардами из обломков памятников древности; там ныне находятся бренные останки французов и других разбитых и убитых под Павией, когда там был взят в плен войсками императора Карла V король Франции Франциск I.

Помимо рисунков, которые мы отложим теперь в сторону, Брамантино написал в Милане на фасаде дома синьора Джовамбаттисты Латуате прекраснейшую Мадонну между двумя пророками, а на доме синьора Бернардо Скалароццо четырех гигантов, толково написанных под бронзу; эти работы с другими, находящимися в Милане, принесли ему славу, ибо он был первым светочем живописи доброй манеры в Милане и благодаря доброй манере, проявленной им в его постройках и перспективных работах, приобрел и Браманте после него превосходство в области архитектуры, ибо первые вещи, которые начал изучать Браманте, были работы Брамантино. По указаниям же Браманте был выстроен храм Сан Сатиро, который мне очень нравится как сооружение богатейшее, украшенное внутри и снаружи колоннами, с двухъярусными галереями и другими украшениями, при котором находится прекраснейшая ризница с многочисленными статуями. Однако наибольших похвал заслуживает там средняя абсида, красота которой, как уже говорилось в жизнеописании Браманте, стала причиной того, что Бернардино из Тревио применил тот же прием в Миланском соборе и начал заниматься архитектурой, тогда как первым и главным его искусством была живопись, ибо, как говорилось, в одном из дворов монастыря делле Грацие он написал фреской четыре истории со Страстями Господними и выполнил несколько других работ светотенью.

Это он выдвинул, оказав ему большую помощь, скульптора Агостино Бусто, по прозванию Бамбайя, о котором шла речь в жизнеописании Баччо да Монтелупо и которому принадлежит несколько работ в женском монастыре Санта Мариа в Милане; из них видел и я, хотя на вход туда получить разрешение трудно, гробницу монсеньора Фуа, павшего под Павией, которая состоит из нескольких кусков мрамора и на них весьма тщательно высечены десять мелкофигурных историй с подвигами, битвами, победами и крепостями, взятыми названным синьором, и в конце концов изображены его смерть и погребение. Короче говоря, произведение это таково, что я смотрел на него с восхищением и долго, стоя перед ним, думал, как это было возможно рукой и резцом выполнить работу, столь тонкую и дивную, ибо на гробнице этой высечены с поразительным искусством украшения в виде трофеев и всякого рода оружия, колесницы, артиллерия и многие другие военные орудия и в конце концов тело названного синьора в доспехах в естественную величину, как есть мертвого, но с лицом, словно ликующим из-за одержанных им побед. И прямо грешно, что произведение это, всячески достойное быть названным в числе самых изумительных памятников искусства; осталось незаконченным и валяется на земле в разрозненных кусках; и я не удивлюсь, если отдельные фигуры будут украдены и после этого проданы и поставлены в другом месте. И, надо сказать правду, так мало человечности или, вернее, благочестия осталось ныне у людей, что никто из многих, кого он любил и кому благодетельствовал, ни разу с сожалением не вспоминал ни о самом Фуа, ни о красоте и великолепии памятника. Есть несколько работ того же Агостино Бусто и в соборе, а в Сан Франческо, как я уже говорил, гробница Бираги и много других прекраснейших вещей в павийской Чертозе.

С ним соревновался некий Кристофано Гоббо, также выполнивший много работ для фасада названной Чертозы и в самой церкви настолько превосходно, что и его можно включить в число лучших ломбардских скульпторов того времени; да и Адам и Ева, что на восточном фасаде Миланского собора, его работы, почитаются произведениями редкостными, выдерживающими сравнение с любыми работами, выполненными там другими мастерами.

В те же почти времена работал в Милане еще один скульптор по имени Анджело и по прозвищу Сицилианец, выполнивший с той же стороны и той же величины св. Марию Магдалину, несомую четырьмя путтами: прекраснейшая эта работа не уступает работам Кристофано, который занимался и архитектурой и выстроил между прочим портик Сан Чельсо в Милане, законченный после его смерти Тофано, прозванным Ломбардино, тем самым, который, как говорилось в жизнеописании Джулио Романо, выстроил много церквей и дворцов по всему Милану и, в частности, монастырь, фасад и церковь монахинь св. Екатерины, что у Порта Тичинезе, а также много тому подобных сооружений.

Под его руководством работал для попечительства собора и Сильвио из Фьезоле, сделавший на наличнике двери, которая обращена на северо-запад и на которой несколько историй из жития Богоматери, ту очень красивую историю, где изображено ее Венчание и насупротив, той же величины, Брак в Кане Галилейской, работы Марко из Гра, скульптора весьма опытного. Над теми же историями теперь продолжает работать очень старательный юноша по имени Франческо Брамбиллари, который почти что уже закончил одну из них, очень красивую, ту, где на апостолов нисходит Святой Дух. Помимо этого, он сделал из мрамора кропильницу всю сквозную и с группой путтов и изумительной листвой; на ней (она будет установлена в соборе) будет поставлена мраморная статуя папы Пия IV деи Медичи, миланца. Но если бы в этом городе искусство изучалось так же, как во Флоренции и Риме, эти стоящие люди создали бы и впредь вещи поразительные. Теперь же они поистине многим обязаны кавалеру Леоне Леони, аретинцу, который, как об этом будет рассказано, потратил много времени и средств, дабы доставить в Милан гипсовые слепки со многих древностей на пользу самому себе и другим художникам.

Возвратимся, однако, к миланским живописцам. Так как Леонардо да Винчи там писал вышеназванную Тайную вечерю, многие пытались подражать ему, а именно Марко Уджони и другие, о которых шла речь в его жизнеописании, а помимо них очень удачно подражал ему Чезаре да Сесто, происходивший также из Милана и написавший помимо того, что упоминалось в жизнеописании Доссо, поистине роскошную и прекрасную большую картину с крещением Христа Иоанном, находящуюся в помещении миланского Монетного двора. Там же его работы Иродиада с головой св. Иоанна Крестителя на блюде, написанная с отличнейшим искусством; напоследок же он написал в Сан Рокко, что за Порто Романа, доску с совсем молодым св. Рохом, а также несколько других картин, получивших большое одобрение.

Гауденцио, миланский живописец, при жизни показавший себя достойно, написал в Сан Чельсо на дереве образ главного алтаря, а в Санта Мариа делле Грацие в одной из капелл фреской Страсти Христовы с фигурами естественных размеров, в странных положениях, после чего написал доску, соревнуясь с Тицианом, под той же капеллой, но, сколько он ни старался, он не превзошел произведений других художников, работавших там же.

Бернардино дель Лупино, о котором кое-что уже было сказано, расписал когда-то в Милане возле Сан Сеполькро дом синьора Джанфранческо Раббиа, а именно фасад, лоджии, залы и комнаты, изобразив там много метаморфоз Овидия и другие басни с тонко выполненными красивыми и хорошими фигурами, а в Большом монастыре расписал разнообразными историями всю большую алтарную стену и равным образом в одной из капелл Христа, бичуемого у столба, а также много других толковых работ. И пусть этим будет положен конец вышеизложенным жизнеописаниям различных ломбардских художников.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ РИДОЛЬФО, ДАВИДА И БЕНЕДЕТТО ГИРЛАНДАЙО ФЛОРЕНТИЙСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

Хотя в известной мере и кажется невозможным, чтобы тот, кто подражает кому-либо в наших искусствах превосходному и следует по стопам его, не стал во многом на него похожим, тем не менее замечается, что часто братья и сыновья лиц выдающихся не следуют за своими родичами, а странным образом от них отличаются. И я так полагаю, что происходит это не потому, что через кровь не передаются ни та же живость ума, ни то же дарование, но, скорее, по другой причине, которая заключается в том, что излишество досуга и удобств, а также изобилие средств препятствуют часто стать человеку прилежным до наук и трудолюбивым. Правило это, однако, не так уже твердо, и бывают из него иной раз и исключения.

Хотя Давид и Бенедетто Гирландайо обладали дарованием отличнейшим и могли бы его использовать, они не пошли, однако, в области искусства за братом своим Доменико: ведь после смерти названного их брата они сбились с правильного пути, так как один из них, а именно Бенедетто, долгое время бродяжничал, а другой надрывал себе попусту мозги мозаикой.

Давид же, которого Доменико очень любил и который и сам любил его так же при жизни и после смерти, закончил совместно с братом своим Бенедетто многое из того, что начал этот самый Доменико, и в частности образ главного алтаря в Санта Мариа Новелла, а именно заднюю сторону, обращенную теперь к хору; некоторые же ученики того же Доменико закончили мелкофигурную пределлу: а именно Николайо под фигурой святого написал весьма тщательно диспут названного святого, а Франческо Граначчи, Якопо дель Тедеско и Бенедетто написали фигуру святого Антония, архиепископа флорентийского, и святую Екатерину Сиенскую, а в самой церкви, почти посреди нее, образ святой Лучин с головой монаха и многие другие живописные работы и картины, находящиеся теперь по домам у частных лиц.

После этого Бенедетто провел несколько лет во Франции, где много работал и хорошо зарабатывал, возвратился во Флоренцию со многими милостями и дарами тамошнего короля в знак признания его таланта и, занимаясь в последние свои годы не только живописью, но и миниатюрой, умер пятидесяти лет от роду. Давид же, хотя рисовал и писал не мало, не на много обогнал Бенедетто, и произошло это, возможно, потому, что жил он вовсе не нуждаясь и не слишком уж крепко помышляя об искусстве, которое находит лишь тот, кто его ищет, найдя же, не выпускает, ибо оно убегает.

В саду монахов дельи Анджели во Флоренции, в начале дорожки, ведущей от ворот в названный сад, рукою Давида написаны фреской две фигуры у Распятия, а именно святые Бенедикт и Ромуальд, а также и кое-что другое в том же роде, едва ли заслуживающее какого-либо упоминания. Но и этого было немало, поскольку Давид заниматься этим искусством раздумал, заставив своего племянника Ридольфо, сына Доменико, ревностно ему предаваться и следовать по этому пути; юноша этот обладал прекрасным талантом и находился на попечении дяди, который позволил ему заниматься живописью, предоставив ему для этого все возможности, сам же раскаялся, когда было уже поздно, что вместо живописи зря тратил время на мозаику.

На большой ореховой доске Давид выложил мозаикой получившую большое одобрение Богоматерь в окружении ангелов для посылки королю Франции; когда же он проживал в Монтайоне, местечке округа Вальдэльзы, где было достаточно стекла, дерева и печей для обжига, он выполнил много стеклянных и мозаичных работ и в числе их несколько ваз, которые были поднесены старшему Лоренцо Великолепному Медичи, а также три головы, а именно св. Петра, св. Лаврентия и Джулиано Медичи на медном блюде, находящемся ныне в герцогской гардеробной.

Между тем Ридольфо, обучавшийся по картонам Микеланджело, был признан одним из лучших рисовальщиков того времени, за что все его сильно полюбили и в особенности Рафаэль Санцио Урбинский, который тогда проживал во Флоренции, где, как об этом уже говорилось, обучался искусству и был юношей уже достаточно известным.

Ридольфо же, который учился по названным картонам и приобрел опыт в живописи под руководством фра Бартоломео из Сан Марко, знал уже по суждению лучших художников, что, когда Рафаэлю пришлось по вызову папы Юлия II отправиться в Рим, он доверил ему дописать голубое платье и другие мелочи на образе Богоматери, который он писал для неких сиенских дворян, и образ этот, законченный им с большой тщательностью, Ридольфо отослал в Сиену. Рафаэль же, вскоре по приезде своем в Рим, всяческими путями старался зазвать туда и Ридольфо, но тому, как говорится, не хотелось расставаться с видом купола и заставить себя уехать куда-нибудь из Флоренции, вне которой он и не представлял для себя жизни, и он и впредь не принимал никаких предложений, связанных с отлучкой из Флоренции. В женском монастыре Риполи Ридольфо написал маслом два образа – один с Венчанием Богоматери, другой с Мадонной в окружении нескольких святых. В церкви Сан Галло написал он образ Христа и плачущими вместе с Иоанном Мариями, в то время как Вероника проворно и ловко подает Христу полотенце; работа эта, где многие головы, выписанные прекрасно и с любовью, были изображены с натуры, принесла Ридольфо большую известность. А изображены там были его отец и некоторые из работавших с ним подмастерьев, из друзей же его Поджино, Скеджа и Нунциата; весьма живо написанный Нунциата хотя и занимался тем, что раскрашивал кукол, но в некоторых других вещах был человеком редкостным и в особенности в устройстве потешных огней и иллюминаций, какие готовили ежегодно к Иванову дню, а так как был он весельчаком и шутником, то поговорить с ним всякий почитал за удовольствие великое.

Один горожанин заявил ему как-то, что терпеть не может живописцев, которые кроме непристойностей ничего писать не умеют, ему же нужен такой, который написал бы ему Мадонну пусть немолодую, но благопристойную и сладострастных мыслей не вызывающую, и Нунциата написал ему бородатую Мадонну. Другой же, пожелав заказать Распятие для комнаты в нижнем этаже, где он жил летом, не сумел сказать по-другому, как «мне нужен летний Распятый», и Нунциата, поняв, что имеет дело с дураком, написал ему Распятого в исподнем.

Возвратимся, однако, к Ридольфо. Для монастыря Честелло ему был заказан образ на дереве с Рождеством Христовым, и, приложив наибольшие усилия, дабы превзойти состязавшихся с ним, он отдал этой работе все силы и все старание, на какие был способен, и написал Богородицу, поклоняющуюся младенцу Христу, св. Иосифа и две коленопреклоненных фигуры святых Франциска и Иеронима. Там же изобразил он прекраснейший пейзаж, весьма напоминающий Сассо делла Верниа, где св. Франциск обрел стигматы, с хижиной и поющими над нею ангелами; и вся эта работа отличается и прекрасным колоритом и большой рельефностью.

Тогда же он написал на дереве образ, отправленный в Пистойю, и приступил к двум другим, заказанным сообществом св. Зиновия, что возле канониката Санта Мариа дель Фьоре, которые должны были стоять по обе стороны Благовещения, написанного раньше Мариотто Альбертинелли, о чем говорилось в его жизнеописании. Оба образа Ридольфо написал и отделал, весьма угодив членам названного сообщества. На одном из них он изобразил воскрешение св. Зиновием мальчика в Борго дельи Альбицци во Флоренции, историю очень яркую и живую со многими очевидцами, написанными с натуры, среди которых несколько женщин живо выражают изумление и радость при виде приходящего в сознание воскресшего мальчика. На другом же шесть епископов несут усопшего св. Зиновия из Сан Лоренцо, где он был сначала погребен, в Санта Мариа дель Фьоре, и, когда они проходят по Пьяцца Сан Джованни, сухой вяз, стоявший там, где ныне на месте чуда воздвигнута мраморная колонна с крестом наверху, едва его коснулся гроб с телом святого, тотчас же, по воле Божьей, покрылся листьями и расцвел. И картина эта была не менее прекрасна, чем другие работы Ридольфо, описанные выше. А так как они были выполнены еще при жизни его дяди Давида, то добрый старик был доволен необычайно и благодарил Бога за то, что жил столько, что успел увидеть, как вся доблесть Доменико словно возродилась в Ридольфо.

В конце же концов, он, дожив до семидесяти четырех лет, собрался в Рим, дабы присутствовать на святом юбилее 1525 года, но захворал и умер и был погребен Ридольфо в Санта Мариа Новелла рядом с другими Гирландайо.

У Ридольфо был брат в камальдульском монастыре Анджели во Флоренции по имени дон Бартоломео, монах поистине примерный и благочестивый. Ридольфо, очень его любивший, изобразил для него в галерее, выходящей в сад, именно в той лоджии, где рукой Паоло Уччелло написаны зеленью истории из жития св. Бенедикта, по правую руку от дверей, ведущих в сад, историю, где названный святой, восседая за столом между двумя ангелами, ожидает, когда Романе пришлет ему в пещеру хлеб, где дьявол обрывает веревку с камнями и где тот же святой одевает юношу. Но из всех фигур, изображенных там под аркой, лучше всех портрет карлика, сторожившего тогда монастырские ворота. Там же над кропильницей для святой воды, что при входе в церковь, он написал фреской и в цвете Богоматерь с младенцем на руках в окружении прелестнейших ангелочков, а в монастырском дворе, что насупротив капитула, над дверью малой капеллы написал фреской в люнете св. Ромуальда, держащего в руке церковь отшельников-камальдульцев, а вскоре после этого прекраснейшую Тайную вечерю в торце трапезной тех же монахов по заказу аббата дон Андреа Доффи, который был монахом того же монастыря и попросил изобразить и себя в углу пониже.

В церковке Мизерикордиа, что на площади Сан Джованни, Ридольфо написал на пределле три прекраснейшие истории из жития Богоматери, похожие на миниатюры, а для Маттио Чини на углу его дома близ площади Санта Мариа Новелла в небольшом табернакле – Богородицу, св. апостола Матфея, св. Доменика и с натуры двух малых сыновей самого Маттио, стоящих на коленях, и работа эта, хотя и малая по размерам, весьма красива и изящна.

Для монахинь св. Иеронима ордена францисканцев-цокколантов, что на набережной Сан Джорджо, он написал два образа на дереве: на одном – отменно прекрасный кающийся св. Иероним, над ним же, в люнете, Рождество Иисуса Христа, а на другом, что насупротив первого, Благовещение, над ним же, в люнете, приобщающаяся св. Мария Магдалина. Во дворце, принадлежащем нынче герцогу, он расписал капеллу, где господа слушали мессу, изобразив в середине свода Святейшую Троицу, а в других его членениях путтов, держащих таинства Страстей, и головы двенадцати апостолов; по всем четырем углам он выполнил фигуры евангелистов во весь рост, а в Троице – архангела Гавриила, благовествующего Деве, изобразив кое-где на фоне площадь Аннунциаты во Флоренции вплоть до церкви Сан Марко. И вся эта работа была выполнена отличнейшим образом со многими и прекрасными украшениями, и, когда она была закончена, он написал на дереве образ, который был поставлен в соборе города Прато, с Богоматерью, передающей пояс св. Фоме в окружении других апостолов. А в Оньисанти он написал для монсеньора де'Бонафе, начальника больницы Сайта Мариа Нуова и епископа Кортоны, образ на дереве с Богоматерью, св. Иоанном Крестителем и св. Ромуальдом и для него же, вполне ему угодив, он выполнил несколько других работ, перечислять которые не стоит. После этого он написал три подвига Геракла, которые некогда изобразил Антонио Поллайоло во дворце Медичи, а написал он их по заказу Джовамбаттисты делла Палла, отославшего их во Францию.

Ридольфо выполнил эти и много других живописных работ, а так как дома у него остались все принадлежности для работ мозаикой, принадлежавшие дяде Давиду и отцу Доменико, от которого он кое-чему научился, то и порешил он попытаться сделать что-нибудь мозаикой собственноручно и, попробовав, увидал, что дело у него выходит. И тогда взялся он за арку, что над дверями церкви Аннунциаты, где изобразил ангела, благовествующего Мадонне. Но так как у него не хватало терпения складывать вместе кусочки, он никогда больше за это дело не брался.

Для одной из церковок сообщества Шерстобитов, что на холме Кампаччо, он написал на дереве образ Успения Богоматери с хором ангелов и апостолами вокруг гробницы. Но так как по недосмотру помещение, где находился образ, было завалено зелеными вениками, предназначавшимися во время осады для бастионов, сырость впиталась в гипсовый грунт и вся работа облупилась так, что Ридольфо пришлось ее переписывать, и тогда-то он и себя там изобразил. В приходской церкви в Джоголи он в табернакле, стоящем на улице, написал Богоматерь с двумя ангелами, а насупротив мельницы камальдульских отцов-отшельников, что за Чертозой ди Валь д'Эма, в другом табернакле написал много фигур фреской.

После всего этого Ридольфо увидел, что поработал достаточно, а жил он неплохо и всего у него было вдоволь, и потому не захотелось ему больше утруждать мозги всем тем, чего он мог бы достигнуть в живописи, и решил он жить барином и заниматься чем придется.

По случаю прибытия во Флоренцию папы Льва он со своими помощниками и подмастерьями принял на себя убранство всего почти дома Медичи, украсил папскую залу и другие помещения, возложив на Понтормо роспись капеллы, как об этом уже говорилось. Равным образом по случаю бракосочетания герцога Джулиано и герцога Лоренцо он выполнил все свадебное убранство, а также и перспективу для нескольких комедий. А так как за его исполнительность господа эти очень его любили, то через них он получил много должностей и как почитаемый гражданин был назначен членом коллегии. Однако Ридольфо вовсе не гнушался изготовлением знамен, хоругвей и многого другого тому подобного: помню, как он мне рассказывал, что трижды готовил флаги для сообщества Радостных, устраивавшего в городе ежегодно турниры и празднества. В общем же в его мастерской делали все на свете, почему многие молодые люди часто в нее заходили, учась там тому, кому что больше нравилось.

Так и Антонио дель Черайоло, учившийся у Лоренцо ди Креди, учился потом у Ридольфо, когда же начал работать самостоятельно, выполнил много работ и писал портреты с натуры. В Сан Якопо тра Фосси рукой этого Антонио на одном образе написаны св. Франциск и св. Магдалина у Распятия, а в церкви сервитов за главным алтарем находится святой архангел Михаил, который Гирландайо списал с того, что на кладбище при Санта Мариа Нуова.

Был также учеником Ридольфо и работал превосходно Мариано из Пеши, отлично написавший Богоматерь с младенцем Христом, св. Елизаветой и св. Иоанном в упоминавшейся дворцовой капелле, которую ранее по заказу Синьории расписал Ридольфо. Он же расписал светотенью весь дом Карло Джинори на улице, получившей название от этого семейства, изобразив там в отменнейшей манере подвиги Самсона. И если бы прожил он жизнь более долгую, чем какая была ему отпущена, он достиг бы совершенства.

Равным образом учеником Ридольфо был и Тото дель Нунциата, написавший совместно с Ридольфо в Сан Пьеро Скераджо Богоматерь с младенцем на руках и двух святых.

Но превыше всех остальных любил Ридольфо одного из учеников Лоренцо ди Креди, работавшего и с Антонио дель Черайоло, по имени Микеле, за его отличный характер и за то, что был он юношей, работавшим смело и непринужденно. Он подражал манере Ридольфо и преуспел настолько, что вначале получал от него треть чистогана, а потом при совместной работе они делили заработок пополам. Микеле всегда относился к Ридольфо как к отцу, и до того они друг друга любили, что его, как некую принадлежность Ридольфо, и раньше и теперь не называли иначе, как Ридольфов Микеле. Любили они друг друга, говорю, так, как любят друг друга отец с сыном, работали вместе и выполнили совместно работ бесчисленное множество, а раньше всего в церкви Сан Феличе, что на площади, принадлежавшей тогда камальдульским монахам, написали на дереве образ Христа и Богоматери, вознесшихся на воздух и молящих Бога Отца за народ, изображенный внизу вместе с несколькими коленопреклоненными святыми. В Санта Феличита они расписали фреской две капеллы, которые они быстро закончили с большим искусством. В одной усопший Христос с Мариями, а в другой Успение с несколькими святыми. В церкви монахинь Сан Якопо делле Мурате они написали на дереве образ для кортонского епископа Бонафе, а внутри женского монастыря Риполи также на дереве другой образ с Богоматерью и святыми. Равным образом и в церкви Санто Спирито под органом в капелле Сеньи они написали на дереве образ Богоматери со святой Анной и многими другими святыми. Для сообщества Нери они написали картину с Усекновением главы Иоанна Крестителя, а в Борго Сан Фриано для монахинь образ с Благовещением на дереве. В Сан Рокко, что в Прато, еще на одном образе они написали также на дереве Богоматерь между св. Рохом и св. Себастьяном. Равным образом в сообществе св. Себастьяна, что возле Сант Якопо сопра Арно, они написали на дереве образ с Богоматерью, св. Иаковом и св. Себастьяном, а в Сан Мартино алла Пальма еще один образ, и, наконец, для синьора Алессандро Вителли они написали на картине, отправленной в Читта ди Кастелло, св. Анну, помещенную в Сан Фьордо в капелле названного синьора. Но поскольку из мастерской Ридольфо вышло бесчисленное множество картин и живописных работ и еще больше портретов, написанных с натуры, я скажу лишь о том, что им был изображен синьор Козимо деи Медичи в молодости; это прекраснейшее и весьма схожее произведение хранится и ныне в гардеробной Его Превосходительства.

В некоторых вещах Ридольфо как живописец отличался бойкостью и сноровкой, в частности при устройстве празднеств. Так, к прибытию императора Карла V во Флоренцию он в десять дней выстроил арку у Канто алла Кукулиа и в кратчайший срок еще одну арку у Порта аль Прато по случаю приезда сиятельнейшей синьоры герцогини Элеоноры, о чем будет рассказано в жизнеописании Баттисты Франко. Для Мадонны Вертильи, монастыря камальдульских монахов, что за Монте Сан Совино, Ридольфо, взяв с собой упомянутого Баттисту Франко и Микеле, написал в небольшом дворике светотенью все истории из жития Иосифа, а в церкви – деревянные образа главного алтаря и фреской Посещение Богоматерью Елизаветы, не уступающее по красоте ни одной из других фресок, выполненных когда-либо Ридольфо. Но особенно прекрасной была на упомянутом главном алтаре фигура св. Ромуальда с преисполненным достоинства выражением лица. Они выполнили там и другие живописные работы, но достаточно поговорить об этих.

Во дворце герцога Козимо Ридольфо расписал зеленую комнату по сводам гротесками, по стене же видами, весьма понравившимися герцогу. Последние годы в старости Ридольфо жил очень весело: выдав дочерей замуж и видя сыновей отлично пристроенных по торговой части во Франции и в Ферраре и, хотя страдал от подагры и принужден был либо постоянно сидеть дома, либо приказывать носить себя в кресле, тем не менее он переносил эту напасть с большой терпеливостью, как и некоторые неудачи сыновей. И даже и в глубокой старости, сохраняя великую любовь к произведениям искусства, ему желательно было видеть получавшие особое одобрение постройки, картины и тому подобные вещи, создававшиеся каждодневно, или хотя бы получать о них представление. Так однажды, когда синьора герцога не было во Флоренции, он приказал отнести себя в своем кресле во дворец; там он отобедал и провел весь день, осматривая дворец, переделанный и перестроенный настолько, по сравнению с тем, каким он был раньше, что он и не узнал его; отправляясь же оттуда вечером, он заявил: «Умру удовлетворенным, ибо смогу отвезти на тот свет новости нашим художникам о том, что видел, как мертвый воскрес, урод стал красавцем, а старик омолодился».

Прожил Ридольфо семьдесят пять лет, умер в 1560 году и был погребен там же, где его родичи, в Санта Мариа Новелла. Микеле же, его ученик, которого, как я сказал, звали не иначе, как Ридольфов Микеле, после того как Ридольфо отошел от искусства, расписал фреской три большие арки ворот города Флоренции: в Порта а Сан Галло он изобразил с величайшим умением Богоматерь, св. Иоанна Крестителя и св. Козьму; в Порта аль Прато – другие подобные же фигуры, а в Порта алла Кроче – Богоматерь, св. Иоанна Крестителя и св. Амвросия; картинам же и образам его, искусно написанным, несть числа. Приглашал и я его вместе с другими за опытность его и добросовестность не однажды для работ во дворце и оставался, как и все остальные, вполне им доволен. Но что мне в нем особенно нравится помимо того, что человек он поистине порядочный, воспитанный и богобоязненный, это то, что в мастерской у него всегда много молодых людей, которых он обучает с любовью невероятной.

Учеником Ридольфо был и Карло Портелли из Верхнего Лоро ди Вальдарно, которым во Флоренции написано несколько досок и бесчисленное множество картин в Санта Мариа Маджоре, в Санта Феличита, у монахинь Монтичелли, а в Честелло образ на дереве в капелле Бальдези по правую руку от входа в церковь, на котором изображено мучительство св. Ромола, епископа Фьезоланского.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАННИ ДА УДИНЕ ЖИВОПИСЦА

В Удине, фриульском городе, некий гражданин по имени Джованни, из семейства Нани, был первым, занявшимся ремеслом вышивания, в чем за ним следовали его потомки, достигшие такого превосходства, что стали род этот называть не Нани, а Рикаматори (вышивальщиками). Оттуда происходил и Франческо, проводивший постоянно жизнь как почетный гражданин в охоте и тому подобных занятиях, у которого в 1494 году родился сын, нареченный именем Джованни. С самых малых лет он проявил такую склонность к рисованию, что приходилось дивиться, ибо, занимаясь вместе с отцом охотой и птицеловством, он все свободное время рисовал собак, зайцев, коз и вообще всякого рода животных и птиц, что только под руку попадалось, и делал это так, что всех приводил в изумление. Заметив эту склонность Франческо, отец отвез его в Венецию и отдал в обучение искусству рисования к Джорджоне из Кастельфранко, проживая у которого юноша так научился ценить творения Микеланджело и Рафаэля, что решил уехать в Рим во что бы то ни стало. И, получив рекомендательные письма от Доменико Гримано, ближайшего друга его отца, к Бальдассаре Кастильоне, секретарю герцога мантуанского и ближайшему Другу Рафаэля Урбинского, он туда и отправился, был там устроен этим самым Кастильоне в рафаэлевскую школу молодых людей, где начала искусства воспринял превосходно. И это было весьма важно потому, что если кто-либо усвоил дурную манеру с самого начала, то лишь в редких случаях он освобождается от нее без затруднений, научившись лучшей.

Итак, Джованни, пробыв лишь самое короткое время в Венеции под руководством Джорджоне и увидев нежный, красивый и изящный почерк Рафаэля, решил, будучи юношей талантливым, овладеть этой манерой во что бы то ни стало. А так как его благим намерениям отвечали и талант его и руки, плоды его решения были таковы, что в самое короткое время он научился так хорошо рисовать и писать красками легко и изящно, что прекрасно удавалось ему воспроизводить вещи с натуры, говоря одним словом все, созданное природой: животных, ткани, инструменты, сосуды, пейзажи, постройки и зелень, в чем никто из молодых людей той же школы не мог превзойти его. Но больше всего он особенно любил рисовать всякого рода птиц, так что в короткое время составил целую книгу, столь прекрасную и разнообразную, что Рафаэль ею и развлекался, и восхищался. При Рафаэле проживал и некий фламандец по имени Джованни, превосходный мастер рисовать красиво плоды, листья и цветы, донельзя похожие на настоящие, в манере, впрочем, немного сухой и напряженной; у него Джованни из Удине научился рисовать их так же красиво, как рисовал учитель, и более того, в манере мягкой и сочной, которая в некоторых случаях, как об этом будет рассказано, удавалась ему превосходнейшим образом!. Он научился также изображать пейзажи с разрушенными строениями, обломками древности, а также писать красками на холсте пейзажи и зелень в манере, применявшейся после того не только фламандцами, но и всеми итальянскими живописцами.

Итак, Рафаэль, весьма любивший талант Джованни, работая над деревянным образом святой Цецилии, что ныне в Болонье, поручил Джованни написать орган, который держит святая, воспроизведенный им с натуры столь отменно, что кажется рельефным, а также все музыкальные инструменты у ног святой и, что важнее всего, написанное им схоже с тем, что сделано Рафаэлем, настолько, что кажется, будто это одна рука. Вскоре после этого во время производившихся у Сан Пьеро ин Винколи раскопок руин и остатков дворца Тита в целях нахождения статуй было обнаружено несколько подземных помещений, сплошь покрытых и наполненных гротесками, мелкими фигурами и историями, с лепными украшениями низкого рельефа. Отправившийся посмотреть на них Рафаэль взял с собой Джованни, и оба были поражены свежестью, красотой и качеством этих работ. Причем особенно они были удивлены тем, что они сохранились столь долгое время; однако в этом не было ничего особенного, ибо до них не доходил и не касался их воздух, обычно с течением времени все разъедающий из-за переменчивости погоды. Гротески же эти (названные так потому, что были найдены в гротах) отличались таким рисунком, были так разнообразны, причудливы и прихотливы, причем упомянутые тонкие украшения из лепнины чередовались с полями, разнообразно расписанными историйками, такими красивыми и изящными, что запали они Джованни и в ум и в сердце и, увлекшись их изучением, он рисовал и воспроизводил их не раз и не два; а так как получались они и у него легко и изящно, ему оставалось лишь найти способ изготовления стука, на котором выполнялись гротески. И хотя над этим, как говорилось выше, ломали голову задолго до него многие и не нашли другого способа, кроме изготовления стука на огне из гипса, извести, греческой смолы, воска и толченого кирпича с прибавлением золота, они тем не менее так и не нашли настоящего способа изготовления стука, подобного найденному в этих древних гротах и помещениях. Но так как в это время выводились арки и задняя трибуна Святого Петра на извести и пуццолане, как об этом рассказывалось в жизнеописании Браманте, и в ямы бросали и резную листву, и овы, и другие обломы, Джованни начал присматриваться к этому способу применения извести и пуццоланы, а затем испробовал, можно ли из них делать барельефные фигуры, причем убедился в том, что таким способом выходит все, за исключением наружной поверхности, которая получалась не такой тонкой и гладкой, как в старину, а также и не такой белой. По размышлении ему пришло в голову, что нужно примешивать к извести белого травертина вместо пуццоланы, то есть чего-либо белого, почему, испробовав и кое-что другое, он истолок куски травертина и нашел, что он для этого подходит, но все же работы получились серыми, а не белыми и шершавыми и зернистыми. В конце же концов он истолок куски самого белого мрамора, какие только мог найти, превратил в мелкий порошок, просеял его и смешал с известкой из белого травертина. И оказалось, что таким образом и получил без всякого сомнения настоящий древний стук со всеми желательными для него свойствами.

Очень этому обрадовавшись, он показал, что сделал, Рафаэлю, который в это время строил, как рассказывалось раньше, по заказу папы Льва X Лоджии папского дворца, и тот поручил Джованни отделку всех лепных сводов с прекраснейшими украшениями, окруженными гротесками, наподобие древних и с красивейшими и капризнейшими выдумками, изобилующими вещами самыми разнообразными и необыкновенными, какие только вообразить возможно. Выполнив все эти украшения средним и низким рельефом, он после этого перемежал их небольшими историями, пейзажами, листвой и разнообразной отделкой, где он постарался показать все доступное искусству в этом роде. И в этом он не только сравнился с древними, но, сколько можно судить по тому, что мы видели, превзошел их: ибо эти работы Джованни по красоте рисунка, по выдумке в фигурах и по краскам, выполнены ли они из стука или написаны, несравненно лучше древних работ, о которых можно судить по Колизею, или же по росписям в термах Диоклетиана и других местах. Да и где же еще можно увидеть написанных птиц, которые, так сказать, и по краскам, и по перьям, и всеми своими частями более похожи на живых и настоящих, чем те, которые находились в узорах и на столбах этих лоджий? И пород их там столько создано природой, одни такие и другие иные, и многие из них сидят на колосьях, метелках и ветках не только пшеницы, овса и проса, но и всех родов злаков, овощей и плодов, производившихся землей во все времена для нужд и пропитания птиц. Таковы же и рыбы и все водяные и морские чудища, выполненные Джованни там же, но, чтобы чего-нибудь не пропустить, наговорив слишком много, лучше об этом умолчать, не пытаясь одолеть невозможное. Но что сказать о разнообразных видах плодов и цветов, каких там бесконечное множество, всякого рода, качества и цвета, рожденных природой во всех частях света, во все времена года? А также и о разных музыкальных инструментах, изображенных там точь-в-точь как настоящие? А кто не знает, ведь дело это известное, как Джованни в торце этой лоджии, когда папа еще не решил, что следует изобразить на этой стене, написал балюстраду, продолжая настоящую, а над нею ковер, и кому, как я сказал, неизвестно, что, когда однажды папа спешил по делам в Бельведер, один из слуг, который не знал, в чем там дело, издали подбежал, чтобы приподнять написанный ковер, да в дураках и остался? В общем же, не в обиду будь сказано другим художникам, живопись эта в своем роде самая красивая, самая редкостная и самая превосходная из всех когда-либо открывавшихся глазу человека. И смею утверждать, что именно по этой причине не только Рим, но и все другие части света переполнены ныне живописью подобного рода. Ибо помимо того, что Джованни был восстановителем и как бы изобретателем и стука, и прочих гротесков, сия прекраснейшая его работа стала образцом для всех, пожелавших работать в этом роде. И не говоря уже о молодых людях, помощниках Джованни, которых было в разные времена, можно сказать, бесчисленное множество, и другие научились этому у настоящего мастера и распространили свои работы повсеместно. После этого Джованни начал расписывать под этими лоджиями второй этаж, где украшения из стука и росписи стен и сводов этих вторых лоджий он выполнил в другом, отличном от прежнего, роде. Тем не менее и они получились исключительно красивыми благодаря прекрасно придуманным и по-разному разбитым перголам из тростника, обвитым виноградными лозами со спелыми гроздьями, жимолостью, жасмином, розами, и переполненным разного рода животными и птицами.

Когда же впоследствии папа Лев пожелал расписать кордегардию копьеносцев на уровне названных лоджий, Джованни помимо украшений всего помещения в виде путтов, львов, папских гербов и гротесков отделал стены под пестрый камень разных пород и тому подобные древние инкрустации, применявшиеся римлянами в их термах, храмах и других местах, как это можно видеть в Ротонде и портике Сан Пьеро. В соседнем, менее обширном, помещении для прислуги Рафаэль Урбинский изобразил светотенью прекраснейшим образом апостолов, стоящих во весь рост в табернаклях, а Джованни на карнизе этого помещения изобразил с натуры множество разноцветных попугаев, принадлежащих в то время Его Святейшеству, а также бабуинов, мартышек вонючих и других диковинных животных. Однако работа эта была недолговечной, ибо папа Павел IV, располагая там свои закутки и комнатушки, уничтожил это помещение, лишив этот дворец произведения искусства в своем роде единственного, чего сей святой муж не сделал бы, если бы обладал вкусом в области искусства рисунка.

Джованни написал также картоны для шпалер и мебельных тканей, которые затем были вышиты золотом и шелком во Фландрии, изобразив там путтов, играющих с гирляндами, украшенными эмблемами папы Льва, а также разных животных с натуры, и ткани эти редчайшей работы находятся во дворце и ныне. Подобным же образом расписал он гротесками картоны для ковров, находящихся в первых залах консистории.

В то время, когда Джованни был занят этими работами, в конце Борго Нуово, близ площади Сан Пьеро, строился дворец мессера Джованбаттисты дель Аквила, где Джованни собственноручно отделал лепниной большую часть фасада, и работа эта была признана в своем роде единственной.

Он же расписал и отделал лепниной всю лоджию виллы, выстроенной кардиналом Джулио деи Медичи под Монте Марио, где животные, гротески, гирлянды и вся отделка прекрасны так, что кажется, будто Джованни решил победить и превзойти самого себя. И потому кардинал этот, весьма ценивший его талант, помимо многих бенефиций его родственникам, пожаловал ему лично каноникат во фриульской Чивитале, который Джованни позднее передал своему брату. Когда затем тот же кардинал поручил ему на той же вилле выполнить фонтан, где из мраморной слоновьей головы вода через хобот изливается в водоем, он во всем воспроизвел точь-в-точь храм Нептуна (здание, незадолго до того обнаруженное в древних развалинах близ Большого дворца, которое все было украшено произведениями природы, относящимися к морю), добавив превосходные и разнообразные украшения из стука; мало того, он намного превзошел искусство этого древнего здания, красиво и точно изображая животных, раковины и бесконечное множество других тому подобных вещей. А после этого он создал еще один фонтан, но на этот раз вроде лесного источника, в углублении заросшего кругом рва, где вода весьма искусно капает и бежит струями, стекая по губчатым камням и сталактитам, поистине будто на самом деле. А на вершине этой пещеры с губчатыми камнями он поместил большую львиную голову, увенчанную гирляндами из венериных волос и других искусно сплетенных там трав; трудно поверить, сколько изящества придавало все это дикому месту, все уголки которого были отменно прекрасными и приятными сверх всякого вероятия.

По окончании этой работы кардинал пожаловал Джованни орден святого Петра и отправил его во Флоренцию для отделки гротесками и лепниной одного из помещений палаццо Медичи, того, что на углу, где еще строитель его, Козимо Старший, устроил лоджию для удобства и собраний граждан по тогдашнему обычаю благороднейших семейств. И вот после того как лоджия эта была застроена по проекту Микеланджело, который превратил ее в помещение с двумя коленопреклоненными окнами, которые были первыми на наружных дворцовых фасадах в подобной манере и были забраны решетками, Джованни украсил весь свод лепниной и росписями, изобразив в тондо шесть шаров, герб дома Медичи, поддерживаемый тремя рельефными путтами, с величайшим изяществом и пристойностью. Помимо же этого он изобразил там очень много красивых животных и красивые гербы разных лиц и синьоров, принадлежащих к этому славнейшему дому, вместе с несколькими полурельефными историями из стука. Все же оставшиеся поля он расписал белым и черным на манер камней так отменно, что лучшего и вообразить невозможно. Четыре арки под сводом, одна в двенадцать локтей и остальные по шесть, остались не расписанными, и только много лет спустя, в 1333 году, восемнадцатилетний юноша Джорджо Вазари, находившийся тогда на службе у первого своего синьора герцога Алессандро деи Медичи, изобразил там истории с подвигами Юлия Цезаря, намекая на заказчика, вышеназванного кардинала Джулио.

Там же возле этого помещения на низком полукоробовом своде Джованни выполнил несколько вещей из очень низкой лепнины, а также и несколько исключительно редкостных росписей, которые исполнены были смело и с удивительным мастерством и изобиловали страшными и прихотливыми выдумками и понравились даже флорентийским художникам того времени, хотя они и привыкли к своей выпученной манере и, будучи нерешительными, в своих работах писали все только с натуры; впрочем, они и не очень хвалили Джованни и, не наберясь, вероятно, достаточно духа, не решались и подражать ему.

Джованни воротился после этого в Рим, где лоджию Агостино Киджи, которую расписал и заканчивал Рафаэль, опоясал большими гирляндами кругом вокруг ребер и распалубок свода, изобразив там всякого рода плоды, цветы и листья всех времен года с таким искусством, что все там будто отделяется от стены и кажется живым и совсем естественным. И столько разнообразных плодов и злаков можно в этом произведении увидеть, что, не перечисляя их друг за другом, скажу только, что есть там все, что когда-либо в наших местах производила природа.

Скончался засим Рафаэль, утрата коего огорчила Джованни сильно, и не стало также и папы Льва, а так как в Риме ни для искусства рисунка, ни для других доблестей места более не было, Джованни провел много месяцев на вилле названного кардинала Медичи, занимаясь вещами малозначащими. А после прибытия в Рим папы Адриана он не делал ничего другого, кроме небольших стягов для замка, какие он дважды изготовлял заново при папе Льве, вместе с большим знаменем на вершине последней башни. Еще четыре квадратные хоругви изготовил он после канонизации папой Андрианом блаженного Антонина, архиепископа флорентийского и св. Губерта, епископа одного из городов Фландрии. Одна из этих хоругвей с изображением названного св. Антонина была передана в церковь Сан Марко во Флоренции, где покоятся мощи святого, другую с названным св. Губертом водрузили в немецкой церкви в Риме Санта Мариа де'Анима, остальные же две были отосланы во Фландрию. Когда же верховным первосвященником стал Климент VII, Джованни, который имел уже с ним много дел, тотчас же возвратился из Удине, куда бежал от чумы, в Рим, где ему было заказано по случаю коронации папы украсить красиво и богато лестницу Сан Пьетро, а после этого было поручено вместе с Перино дель Вагой украсить несколькими картинами свод старой залы перед нижними помещениями между расписанными им лоджиями и покоями в башне Борджа. Джованни очень красиво разделил свод на части лепниной со многими гротесками и разнообразными животными, а Перино изобразил там повозки семи планет. Им оставалось расписать и стены той же залы, где когда-то Джотто, как пишет в его жизнеописании Платина, изобразил нескольких пап, убиенных за христианскую веру, почему помещение это и называлось когда-то залой мучеников. Но едва успели они покончить со сводом, как из-за злосчастного разгрома Рима работать далее стало невозможно, и потому Джованни, сильно пострадавший и лично и имуществом, снова возвратился в Удине, возымев намерение обосноваться там надолго. Вышло, однако, по-другому, ибо папа Климент по возвращении из Болоньи, где он короновал Карла V, вызвал Джованни в Рим, и после того как тот возобновил по его заказу стяги замка св. Ангела, он поручил ему расписать потолок большой главной капеллы св. Петра, той, где алтарь сего святого. А в это время умер фра Мариано, ведавший папской печатью, и место его занял Бастьяно венецианец, весьма известный живописец, а Джованни было установлено от папского казначейства жалованье в восемьдесят дукатов.

А так как в Риме большая часть работ, производившихся папами, приостановилась до установления полного там спокойствия, Его Святейшество направил Джованни со многими посулами во Флоренцию для работ в Новой сакристии Сан Лоренцо, украшенной превосходнейшими скульптурами Микеланджело. Джованни приложил руку к куполу с квадратными углублениями, постепенно уменьшающимися в направлении к средней точке: вместе с многочисленными помощниками он превосходно украсил его очень красивой листвой, розетками и другим орнаментом, лепным и позолоченным. Однако в одном соображения ему не хватило: на плоскостях ребер свода и на обрамлениях квадратов листва, птицы, маски и фигуры были им написаны на цветном фоне так, что из-за большого расстояния их снизу и не рассмотришь, если же он написал бы их красками, то их и так было бы видно и вся работа выглядела бы веселей и богаче.

Когда же работы оставалось не более чем на две недели, пришла весть о смерти папы Климента, и Джованни впал в полное отчаяние, ибо от этого папы в особенности за эти работы он ожидал вознаграждения щедрого. Понял он тогда, впрочем слишком поздно, как ненадежны упования, возлагаемые на великих мира сего, и как обманываются те, кто ждет долгой жизни князей, и возвратился он в Рим. Там он мог бы получить и заказы и доходы на службе и у кардинала Ипполито Медичи, и у нового папы Павла III; однако решил он вернуться на родину, в Удине. Осуществив это решение, он поселился в родном городе вместе со своим братом, которому передал каноникат с намерением никогда больше не браться за кисть. Однако это намерение осуществить ему не удалось: он женился, и, когда пошли дети, пришлось ему приняться за работу, к чему побудило его естественное чувство, заставляющее воспитывать детей и заботиться об их благосостоянии. И потому написал он по просьбе отца кавалера Джованфранческо Спилимбергского в одной из зал фриз с гирляндами, путтами, плодами и другими выдумками, после чего украсил красивой лепниной и росписями капеллу Санта Мариа в Чивитале, а каноникам собора того же города изготовил два прекраснейших стяга, а для братства св. Марии, что в замке в Удине, он богато расписал хоругвь Богоматерью с младенцем на руках и изящнейшим ангелом, подающим ей замок, расположенный на холме посредине города. В Венеции он во дворце патриарха аквилейского Гримани отделал один из покоев прекраснейшими росписями и лепниной; там же находятся и несколько историй работы Франческо Сальвиати.

В конце концов в 1550 году отправился Джованни в Рим на святейший юбилей пешком и в бедном одеянии паломника вместе с простым народом и пребывал там много дней, не опознанный никем. Однако в один прекрасный день узнал его на пути к Сан Паоло Джорджо Вазари, направлявшийся туда в повозке вместе с ближайшим другом своим Биндо Альтовити. Сначала Джованни никак не хотел признаться, что это был он, но затем пришлось ему открыться, и он рассказал, что весьма нуждается в ходатайстве перед папой относительно содержания, которое ему было назначено хранителем печати и которое не хочет ему выплачивать фра Гульельмо, генуэзский скульптор, занявший после смерти фра Бастьяно его место. Джорджо поговорил об этом с папой, вследствие чего содержание начали выплачивать, а затем он же исходатайствовал передачу канониката в Удине сыну Джованни.

Но так как упомянутый фра Гульельмо снова начал ставить палки в колеса, Джованни после вступления на престол папы Пия отправился из Удине во Флоренцию ко двору Его Превосходительства с тем, чтобы при помощи Вазари добиться у названного папы благосклонности и покровительства. По прибытии его во Флоренцию Джорджо представил Его Светлейшему Превосходительству, вместе с которым он совершил поездку в Сиену, а оттуда и в Рим, куда направилась и синьора герцогиня Леонора, и так он был осыпан милостями, что не только получил все, чего добивался, но и был устроен на службу к папе с хорошим жалованьем, получив заказ завершить последнюю лоджию, ту, что над той, где он работал по заказу папы Льва. А когда он ее закончил, тот же папа поручил ему переписать упомянутую первую лоджию. Поручение это было непродуманным и ошибочным, ибо переписать посуху значило погубить все мастерские мазки кисти Джованни поры его расцвета, погубить первоначальную свежесть и смелость, за которые работа и была признана редкостной.

Закончил это дело Джованни семидесяти лет от роду и тогда же завершил он и жизненный свой путь, отдав душу Богу в 1564 году в том самом славнейшем городе, где прожил много лет, проявил большое превосходство и приобрел широкую известность. Постоянно, а в особенности в последние свои годы, Джованни питал страх перед Богом и был добрым христианином и в юности своей никаких прихотей себе не позволял, кроме охоты и птицеловства. В молодости обычно отправлялся он в праздничные дни со слугой на охоту, удаляясь иногда за город миль за десять от Рима; а так как из лука и самострела стрелял он превосходно, он редко возвращался домой, не нагрузив слуги дикими гусями, голубями, утками и другой дичью, водившейся в тамошних болотах. Как утверждают многие, Джованни был изобретателем быка, написанного на холсте, за которым хоронятся, дабы стрелять из лука, оставаясь невидимым для дичи, а для ловли птиц и охоты он всегда держал при себе собак, которых сам и выращивал.

Джованни, заслуживший восхваление наряду с художниками самыми выдающимися, пожелал быть погребенным в Ротонде, рядом с учителем своим Рафаэлем Урбинским, дабы и после смерти оставаться неразлучным с тем, с которым всегда вместе пребывала душа его при жизни. А так как и тот и другой, как говорилось об этом, были христианами отменнейшими, то надо полагать, что и в вечном блаженстве они пребывают вместе.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БАТТИСТЫ ФРАНКО ВЕНЕЦИАНСКОГО ЖИВОПИСЦА

Баттиста Франко, венецианец, который с ранней юности занимался рисованием, стремясь усовершенствоваться в этом искусстве, в двадцатилетнем возрасте отправился в Рим, где также некоторое время с большим рвением занимался рисованием, но, познакомившись с манерами разных художников, он пришел к убеждению, что стоит изучать и воспроизводить рисунки, живопись и скульптуру лишь Микеланджело. И потому, пустившись в поиски, он срисовывал все эскизы и наброски Микеланджело, не говоря уже обо всем остальном. И вскоре он стал одним из первых среди рисовальщиков, посещавших капеллу Микеланджело, и, более того, некоторое время он не хотел ни писать красками, ни заниматься еще чем-нибудь, кроме рисования.

Однако когда в 1536 году Антонио да Сангалло было поручено весьма широко и пышно украсить город к приезду императора Карла V, к чему, как говорилось в другом месте, были привлечены все художники, и хорошие и плохие, Рафаэлло да Монтелупо, который должен был украсить мост св. Ангела десятью стоящими на нем статуями, решил занять и Баггисту, так как видел, насколько тонко он рисует, и считал его юношей талантливым и захотел достать ему работу во что бы то ни стало. Поговорив о нем с Сангалло, он добился того, чтобы Баттисте было поручено написать четыре большие фрески светотенью на фасаде Порта Капена, ныне именуемые воротами Сан Бастьяно, через которые должен был въехать император. И Баттиста, который никогда не прикасался к краскам, изобразил над воротами гербы папы Юлия III и того же императора Карла, а также Ромула, который держал над папским гербом тиару, а над кесаревым – корону. Ромул этот был фигурой высотой в пять локтей, одетый по-древнему и с короной на голове, и по правую руку от него стоял Нума Помпилий, а по левую Туллий Гостилий, а сверху было написано «Quirinus pater». На одной из историй, находившихся на фасаде башен, между которыми были ворота, был изображен триумф Сципиона старшего, сделавшего Карфаген данником римского народа, а на другой справа триумф Сципиона младшего, разрушившего и уничтожившего Карфаген. А еще на одной из двух картин, находившихся на заднем фасаде, вне башен, был изображен Ганнибал, отброшенный бурей от стен Рима, а на другой слева Флакк, входящий через эти самые ворота, дабы оказать помощь Риму против названного Ганнибала. Все эти истории или картины были первыми живописными работами Баттисты, и по сравнению с работами других они были очень хороши и заслужили большую похвалу. И если бы Баттиста начал заниматься живописью раньше, пользовался бы иногда красками и пускал в дело кисти, он несомненно превзошел бы многих, но то обстоятельство, что он упрямо стоял на одном мнении, которого придерживаются и многие другие, считающие, что тем, кто хочет писать красками, достаточно одного рисунка, принесло ему ущерб немалый.

Тем не менее заказ свой он выполнил гораздо лучше некоторых из тех, кто расписывал историями арку Сан Марко, где было восемь историй, по четыре с каждой стороны. А самыми лучшими из всех были работы Франческо Сальвиати и некоего Мартина и других немецких юношей, приехавших в Рим учиться.

Пользуясь случаем, не премину сказать и о том, что названный Мартин, хорошо разбиравшийся в светотени, написал несколько сражений христиан с турками с такой смелостью и такой прекрасной выдумкой в изображении отдельных стычек и военных действий, что лучше не сделаешь. Чудно было и то, что названный Мартин и его люди расписывали свои полотна с такими скоростью и проворством, чтобы закончить их вовремя, что так и не отходили от работы. А так как им все время подносили питье и доброе греческое вино, они, опьянев и разгорячившись и действием вина и увлечением работой, совершали поразительные вещи.

Поэтому когда их работы увидели Сальвиати, Баттиста и Калабриец, то все они признали, что тому, кто хочет стать живописцем, следует вовремя браться за кисти; поразмыслив об этом хорошенько позднее сам с собой, Баттиста перестал вкладывать столько рвения в отделку своих рисунков и начал иногда писать и красками.

Когда Монтелупо отправился во Флоренцию, где готовилось такое же грандиозное убранство для встречи упомянутого императора, он взял с собой и Баттисту. Но когда они приехали, оказалось, что убранство это благополучно закончено. Однако когда Баттиста все же получил работу, он сплошь расписал фигурами и трофеями постамент статуи, которую поставил на Канто де'Карнесеки фра Джованни Аньоло Монторсоли. А так как прослыл он среди художников юношей одаренным и стоящим, он принимал позднее большое участие и при встрече мадамы Маргариты Австрийской, супруги герцога Алессандро, и особенно в убранстве по проекту Джорджо Вазари дворца мессера Оттавиано деи Медичи, где названная госпожа должна была поселиться.

По окончании этих празднеств Баттиста с огромнейшим рвением начал срисовывать статуи Микеланджело в Новой сакристии Сан Лоренцо, которые тогда бросились рисовать и лепить все скульпторы и живописцы Флоренции, в числе которых многое этим приобрел и Баттиста. Но при этом обнаружилась и его ошибка, состоявшая в том, что он так и не пожелал рисовать с натуры или писать красками, а только и делал, что срисовывал статуи и кое-что другое. И это так огрубило и засушило его манеру, что не мог он уже от этого избавиться и добиться того, чтобы не было в его работах той жесткости и сухости, какие видим мы на его полотне, где он с большим старанием и тщательностью изобразил насилие Тарквиния над римлянкой Лукрецией. Общаясь с другими художниками и посещая названную сакристию, Баттиста завел дружбу со скульптором Бартоломео Амманати, который вместе со многими другими изучал там произведения Буонарроти, и сдружились они так, что названный Амманати пригласил к себе жить Баттисту и Дженгу, урбинца, и так прожили они некоторое время вместе, весьма плодотворно изучая искусство.

А когда в 1536 году скончался герцог Алессандро и преемником его стал синьор Козимо деи Медичи, многие из служивших у покойного герцога остались на службе у нового, другие же не остались. И среди ушедших был и упоминавшийся Джорджо Вазари, который возвратился в Ареццо с намерением не служить больше при дворах, после того как он лишился кардинала Ипполито деи Медичи, своего первого господина, а потом и герцога Алессандро. По этой причине Баттиста и был взят на службу герцога Козимо, в гардеробной которого он на большом холсте написал с картины фра Бастьяно – папу Климента, с картины Тициана кардинала Ипполито, а с картины Понтормо – герцога Алессандро. Хотя картина эта не имела того совершенства, какое от нее ожидали, он увидел в той же гардеробной картон Микеланджело с Noli me tangere, который в свое время воспроизвел красками Понтормо, принялся выполнять такой же картон, но с более крупными фигурами и, когда его закончил, написал с него картину, где показал себя уже гораздо лучше в отношении колорита, картон же, который он срисовал точь-в-точь с картона Буонарроти, был очень хорош и выполнен с большим терпением.

После битвы при Монтемурло, когда были разбиты и захвачены в плен ссыльные и восставшие против герцога, Баттиста в хорошей композиции изобразил происходившую битву, добавив в ней и много вымысла по собственному усмотрению, за что он получил большое одобрение, хотя в военных действиях и захвате пленных можно узнать многое, в точности заимствованное из произведений и с рисунков Буонарроти: так, в то время как в отдалении происходят военные действия, спереди изображены ищущие Ганимеда охотники, дивящиеся на птицу Юпитера, которая уносит юношу в небо; Баттиста взял это с рисунка Микеланджело, чтобы, воспользовавшись им, показать, что молодой герцог милостью Божьей из круга друзей поднимается на небо, или что-нибудь другое в том же роде. Эта история, говорю я, была сначала выполнена Баттистой на картоне и затем крайне тщательно написана красками, а ныне она вместе с другими названными работами находится в верхних залах палаццо Питти, только что целиком достроенного Его Светлейшим Превосходительством.

Так, выполняя эти и некоторые другие работы, находился Баттиста на службе у герцога до бракосочетания последнего с синьорой донной Леонорой Толедской, когда при подготовке к свадебным празднествам он принял участие в устройстве триумфальной арки у ворот, ведущих в Прато. По указаниям Ридольфо Гирландайо он изобразил на ней в нескольких историях деяния синьора Джованни, отца герцога Козимо: на одной из них этот синьор переходит реки По и Адду в присутствии кардинала Джулио деи Медичи, ставшего папой Климентом VII, синьора Просперо Колонна и других синьоров, а на другой изображен выкуп Сан Секондо. С другой же стороны, на другой истории, Баттиста изобразил город Милан и вокруг него лагерь Лиги, которая, распавшись, оставила там синьора Джованни. С правого бока арки он на другой картине с одной стороны изобразил Случай в виде женщины с распущенными волосами, протягивающей руку синьору Джованни, а с другой стороны – Марса, который подобным же образом подает ему меч. Еще одна история находилась под сводом арки; на ней рукой Баггисты был изображен синьор Джованни, защищающий между Тичино и Аббиатеграссо мост Роццо, подобно новому Горацию, с храбростью невероятной. Насупротив же было изображено взятие Караваджо, где в разгаре битвы бесстрашный синьор Джованни огнем и мечом пробивает себе путь через вражеское войско. Между колоннами по правую руку в овале было изображено взятие им же Гарлассо с одной лишь ротой солдат, а по левую руку между двумя другими колоннами – взятие у врага миланских укреплений. На фронтоне, который оставался за спиной у входящего, названный синьор Джованни был изображен на коне под стенами Милана: выступив в турнире одиночкой против рыцаря, он пронзал его копьем насквозь. Над главным карнизом, доходящим до другого карниза, на котором покоится фронтон, на другой большой истории, написанной Баттистой с большой тщательностью, в середине восседал на скале со скипетром в руке император Карл V, увенчанный лавровым венком, у ног же его возлежала река Бетис с двугорлым сосудом, а подле нее река Дунай, изливающая из семи горл воды свои в море.

Не буду рассказывать о бесчисленном множестве статуй, обрамлявших на этой арке как эту, так и другие картины, ибо я рассказал обо всем относящемся к Баттисте Франко, и не мое дело рассказывать об этих свадебных празднествах то, что подробно описано другими: ведь помимо того, что, когда было нужно, об авторах этих статуй уже говорилось, излишне говорить о них еще что-либо (тем более что статуи эти не стоят уже на своих местах, где можно было их видеть) и выносить о них суждение.

Возвращаясь же к Баттисте, скажем, что лучшей его работой для этих свадебных торжеств была одна из упоминавшихся выше десяти картин, входивших в убранство большого двора палаццо Медичи, – та, где он изобразил светотенью герцога Козимо со всеми его герцогскими регалиями. Но, как он ни старался, рисовавшие хуже Бронзино и другие, превзошли его выдумкой, смелостью и искусством светотени. Ибо (как об этом уже говорилось) картины следует писать с легкостью, размещая вещи по своим местам с толком, без вымученности и напряжения, от которых вещи кажутся грубыми и жесткими, а кроме того, от излишнего выписывания они часто темнеют и портятся и, если долго около них возиться, они лишаются всех хороших качеств, какие придают им непринужденность, изящество и смелость, но всего этого, хотя оно в большей своей части проистекает и приобретается от природы, можно, однако, частично добиться учением и мастерством.

После этого Ридольфо Гирландайо взял с собой Баттисту в Вальдикьяну, где Мадонна ди Вертильи принадлежала раньше флорентийскому монастырю дельи Анджели камальдульского ордена, ныне же стала самостоятельным монастырем, заменив бенедиктинский монастырь у ворот Пинти, разрушенный во время осады Флоренции. Там Баттиста расписал упоминавшимися уже историями двор, а Ридольфо украсил главный алтарь и написал для него на дереве образ; покончив же с этим, они, как рассказано в жизнеописании Ридольфо, украсили и другой живописью сие святое место, весьма прославленное и знаменитое многочисленными чудесами, совершаемыми там Богоматерью.

Баттиста возвратился затем в Рим, как раз в то время, когда был открыт Страшный суд Микеланджело. И поскольку он усердно изучал манеру и творения этого мужа, он жадно его разглядывал и, бесконечно им любуясь, срисовал его целиком. После этого он решил остаться в Риме, где для кардинала Франческо Корнаро, жившего в перестроенном своем дворце с фасадом, обращенным к кладбищу, на углу у Сан Пьеро, он расписал по стуку лоджию, выходящую на площадь, своего рода гротесками с многочисленными мелкими историями и фигурами, и работа эта, выполненная весьма тщательно и прилежно, была признана очень красивой.

Почти в то же время, то есть в 1538 году, Франческо Сальвиати написал фреской историю в сообществе Мизерикордиа, а так как, закончив ее, он должен был приняться за другие, на которых предполагалось множество подробностей, и так как соперником его выступил Якопо дель Конте, то дело это остановилось. Прослышав об этом, Баттиста решил воспользоваться случаем, дабы показать себя превосходящим Франческо и лучшим мастером Рима, и через друзей и другими средствами он добился того, что монсиньор делла Каза, которому он показал один из своих рисунков, передал заказ ему. Приступив к работе, он написал фреской св. Иоанна Крестителя, схваченного Иродом и заключенного им в темницу. Однако, несмотря на то, что к живописи этой было приложено много старания, она считалась далеко уступающей живописи Сальвиати, будучи выполненной с величайшим напряжением и в манере жесткой и безотрадной, без всякого порядка в композиции и вовсе лишенной того изящества и красоты колорита, которые были присущи Франческо, и из всего этого можно сделать вывод, что ошибаются те художники, которые в этом искусстве добиваются как следует изобразить торс, руку и ногу или другую какую часть тела, тщательно выписывая мускулы, будто хорошо разобраться в одной этой части – значит овладеть целым; ибо часть работы не вся работа и довести ее до полного совершенства в хорошей и красивой манере может лишь тот, кто, написав хорошо части, умеет найти их соразмерное отношение к целому, а сверх этого добивается и того, чтобы композиция фигур хорошо выражала надлежащий эффект и не была запутанной. Но прежде всего следует обратить внимание на то, чтобы лица были живыми, подвижными, красивыми и выразительными, а манера не была жесткой, обнаженные же тела следует чернить лишь в такой степени, чтобы они были рельефными, закруглялись и удалялись ровно настолько, насколько это нужно, не говоря уже о перспективе пейзажей и других частей, потребных для хорошей живописи, и о том, чтобы, пользуясь чужими работами, это делалось так, чтобы нелегко это было заметить. Так в конце концов убедился и сам Баттиста в том, что напрасно терял время, когда изучал дотошно мускулы и чересчур старательно рисовал, не считаясь с другими областями искусства.

Закончив эту работу, за которую больших похвал не заслужил, Баттиста отправился через Бартоломео Дженгу на службу к герцогу Урбинскому для росписи большого свода церкви и капеллы, соединенных с Урбинским дворцом. Приехав туда, он не долго думая, тотчас сел за рисунки согласно задуманному произведению, но без какой-либо предварительной разбивки. И так, подражая Страшному суду Буонарроти, изобразил он небеса со святыми во славе, разбросанными по своду на разных облаках, и целые сонмы ангелов вокруг Богоматери, вознесшейся на небо, где ее ожидает Христос, дабы увенчать ее. И там же стоят, разбившись на отдельные куски, патриархи, пророки, сивиллы, апостолы, мученики, исповедники и девы; своими разными позами фигуры эти показывают радость пришествию прославленной Девы. Выдумка эта была бы несомненно хорошим случаем для Баттисты проявить себя человеком стоящим, если бы он шел более правильным путем и не только упражнялся в живописи фреской, но вносил бы больше порядку и толку во все свои работы. Но в этой работе он поступал так же, как и в других, изображая постоянно одни и те же фигуры с теми же лицами, в таких же одеяниях и такого же телосложения. А кроме того, и колорит был лишен какой-либо мягкости и все было сделано с напряжением и вымученно. Когда работа была совсем закончена, она мало удовлетворила и герцога Гвидобальдо, и Дженгу, и всех остальных, так как, судя по прекрасному рисунку, показанному им вначале, они ожидали чего-то большего. И в самом деле, в красивых рисунках Баттиста не имел себе равных, и в этом деле его можно было назвать человеком стоящим.

Это знал и герцог, которому пришло в голову, что, если бы по его рисункам работали превосходные гончары из Кастельдуранте, часто пользовавшиеся гравюрами и Рафаэля Урбинского, и других мастеров своего дела, все выходило бы отлично. Он заказал Баттисте бесчисленное множество рисунков, и выполненные по ним сосуды из тамошней глины, самой нежной во всей Италии, получились редкостными. Так изготовлялось столько сосудов и столько сортов, сколько их хватило бы для любого королевского буфета, где они заняли бы почетное место; а нанесенная на них живопись оказалась бы не хуже, будь она написана маслом даже самыми превосходными мастерами. И вот этих сосудов, которые по качеству глины очень напоминают античные, изготовлявшиеся в Ареццо в древности во времена царя тосканского Порсены, названный герцог Гвидобальдо послал на целых два буфета императору Карлу V, а один набор – кардиналу Фарнезе, брату синьоры Виттории, его супруги. Мы должны помнить, что росписи подобного рода на сосудах, насколько мы можем судить об этом, не римские. Ибо найденные сосуды римского времени с прахом умерших или какие-либо другие покрыты фигурами, выцарапанными на одноцветном фоне, частично черном, красном или же белом, и никогда не бывают покрыты глазурью, не обладают той красотой и разнообразием росписей, которые мы видели и видим в наши дни. Нельзя сказать и того, что, будь они даже таковыми, роспись их потускнела от времени и пребывания под землей, ибо наши, как мы видим, противостоят всяким превратностям погоды и всему прочему, так что могли бы пролежать чуть ли не четыре тысячи лет под землей и роспись их не попортилась бы. Но опять-таки, хотя подобные расписные сосуды изготовляют по всей Италии, лучше по глине и самые красивые делают, как я сказал, в Кастельдуранте, местности, принадлежащей Урбинскому государству, и в Фаэнце, где самые лучшие – это совсем белые с небольшим количеством росписи, сосредоточенной на середине их или по краям, в целом же очень красивой и строгой.

Возвратимся, однако, к Баттисте. По случаю бракосочетания названного синьора герцога с синьорой Витторией Фарнезе, состоявшемся позднее в Урбино, он со своими молодыми помощниками написал все истории, предназначенные для арок, сооруженных по рисункам Дженги, который был поставлен во главе всего этого убранства. Но так как герцог сомневался, что Баттиста закончит все вовремя, ибо замысел был обширный, он послал за Джорджо Вазари, который в Римини для оливетанских белых монахов Сколька расписывал тогда фреской большую капеллу и писал маслом на дереве образ главного алтаря, чтобы он приехал помочь Дженге и Баттисте в этом убранстве. Однако Вазари, который в это время плохо себя чувствовал, принес свои извинения Его Превосходительству и написал ему, чтобы он ни в чем не сомневался, ибо способности и умение Баттисты таковы, что он все закончит ко времени, как это потом действительно и оказалось. Когда же, закончив работы в Римини, он поехал лично принести извинения и повидать герцога, Его Превосходительство показал ему упоминавшуюся капеллу, расписанную Баттистой, дабы он оценил ее. Вазари очень похвалил и ее, и способности того, кто премного был удовлетворен великими милостями этого синьора. Сам же Баттиста находился тогда не в Урбино, а в Риме, где занимался тем, что срисовывал не только статуи, но и все древности этого города, чтобы составить, что он потом и сделал, большую книгу, оказавшуюся произведением весьма похвальным. И вот в то время, когда Баттиста занимался в Риме рисованием, мессер Джованни Андреа дель Ангвиллара, человек во всех родах поэзии поистине исключительный, составил кружок разных одаренных людей и устроил в большой зале при Санто Апостоло весьма богатую сцену и убранство для представления комедий различных авторов перед дворянами, господами и высокопоставленными лицами, и приказал соорудить ступеньки для разного рода зрителей, для кардиналов же и других высших духовных лиц были отведены особые помещения, откуда они невидимо могли через решетки смотреть и слушать. А так как в кружок этот входили живописцы, архитекторы и скульпторы, помимо тех, кто разыгрывал роли и выполнял другие обязанности, Баттисте и Амманати, также принадлежавшим к этому обществу, было поручено устроить сцену и отделать ее всякими историями и живописными украшениями, и Баттиста включил туда несколько статуй, которые Амманати выполнил так хорошо, что заслужил самое высокое одобрение. Но так как большие расходы в этом помещении превышали плату за вход, пришлось мессеру Джованни Андреа и остальным перенести сцену со всеми украшениями из Санто Апостоло на Страда Джулиа в новый храм Сан Бьяджо, где Баттиста все устроил заново и где было разыграно много комедий, вызвавших невероятное сочувствие в народе и у придворных всего Рима. Отсюда и пошли бродячие комедианты, известные под именем Дзанни.

Когда после всего этого наступил 1550 год, Баттиста вместе с Джироламо Сичоланте из Сермонеты выполнил для кардинала Чезис на фасаде его дворца герб папы Юлия III, ставшего тогда новым первосвященником, с тремя фигурами и несколькими путтами, получившими большое одобрение. Закончив эту работу, он написал в Минерве на части свода украшенной лепниной капеллы одного из каноников Сан Пьетро несколько историй из жития Богоматери и Иисуса Христа, лучшее из всего им до того времени сделанного. На одной из стен он написал Рождество Христово с пастухами и ангелами, поющими над яслями, а на другой – Воскресение Христа со многими солдатами в разных положениях вокруг гробницы; а над каждой из этих историй он изобразил в полукружиях несколько пророков больших размеров; и, наконец, на алтарной стене в нишах – распятого Христа, Богоматерь, св. Иоанна, св. Доминика и несколько других святых, и везде он оказался на высоте и проявил себя как превосходный мастер.

Но так как заработки его были скудны, а расходы в Риме очень велики, то, написав там несколько полотен, которые большого сбыта не имели, воротился он на родину, в Венецию (полагая, что, переменив местожительство, изменит и свою судьбу). Там за свое прекрасное умение рисовать он был признан человеком стоящим и короткое время спустя получил заказ написать маслом на дереве образ для церкви Сан Франческо делла Винья в капелле монсиньора Барбаро, патриарха аквилейского. Он написал на нем Крещение Христа в Иордане святым Иоанном, в небесах – Бога Отца, внизу двух путтов, которые держат одежду Христа, по углам же Благовещение. А под этими фигурами будто накинута ткань с большим числом обнаженных малых фигур, а именно ангелов, демонов и душ чистилища с надписью, гласящей: «In nomine Jesu omne genn flectatur». Работой этой, признанной бесспорно весьма хорошей, приобрел он имя и большую известность; мало того, она была причиной того, что братья-цокколанты, там проживающие и ведающие церковью Сан Джоббе в приходе Канарейо, поручили ему написать в этой самой Сан Джоббе для капеллы рода Фоскари Богоматерь с ребенком на руках, со святым Марком с одной стороны и еще одной святой с другой стороны, а в воздухе нескольких ангелов, рассыпающих цветы.

В Сан Бартоломео над могилой немецкого купца Аристофано Фуккери он изобразил на картине Изобилие, Меркурия и Славу. Для мессера Антонио делла Веккиа, венецианца, он написал на картине с прекрасными фигурами натуральной величины Христа в терновом венце, а кругом несколько оскорбляющих его фарисеев.

Между тем во дворце св. Марка по проекту Якопо Сансовино (как об этом будет рассказано в своем месте) была выстроена каменная лестница, поднимающаяся от первого этажа и украшенная различными лепными филенками скульптором Алессандро, учеником Сансовино. Баттиста расписал там все мелкими гротесками, а некоторые большие плоскости заполнил многочисленными фигурами, написанными фреской, чем заслужил большие похвалы художников, а потом устроил на этой же лестнице площадку для приемов. Вскоре после этого, как рассказывалось выше, лучшим и известнейшим венецианским живописцам было поручено написать по три картины для библиотеки Св. Марка с таким условием, что тому, кто выполнит заказ лучше всех, сиятельными сенаторами будет присуждена помимо обычного вознаграждения золотая цепь на шею. Баттиста написал там три истории с двумя философами между окон и проявил себя отлично, хотя почетная награда, как говорилось выше, была присуждена не ему.

По выполнении этих работ ему была поручена патриархом Гримани одна из капелл в церкви Франческо делла Винья, первая по левой руке от входа. Баттиста принялся за работу и начал отделывать весь свод богатейшими лепными украшениями и написанными фреской историями с фигурами, проявив тем рвение невероятное. Но то ли из-за переутомления или из-за того, что ему пришлось расписывать виллы нескольким дворянам по стенам, возможно, еще совершенно сырым, как я об этом прослышал, он, так и не закончив названной капеллы, помер. Незавершенную же капеллу закончил Федериго Дзуккеро из Сант Аньоло ин Вадо, превосходный молодой живописец, считавшийся в Риме одним из лучших, который на боковых стенах написал фреской Марию Магдалину, кающуюся после проповеди Христа, и воскрешение Лазаря, ее брата; работы эти весьма изящны. Покончив со стенами, он же написал и алтарный образ с Поклонением волхвов, заслуживший большое одобрение.

Баттисте же, умершему в 1561 году, создали имя и огромную известность многочисленные гравированные его рисунки, действительно достойные похвалы.

В этом же городе Венеции и в те же почти времена проживал и ныне живущий некий живописец по имени Якопо Тинторетто, обладавший всяческими талантами и в особенности любивший играть на разных музыкальных инструментах, и вообще человек приятный во всех отношениях. Но в области живописи он был необуздан, норовист и решителен – самая взбалмошная голова, когда-либо встречавшаяся в живописи, о чем свидетельствуют все его произведения и композиции его фантастических историй, которые он создавал по-разному и не так, как другие живописцы; более того, необузданность эта в нем восторжествовала благодаря невиданным прихотливым его выдумкам и необыкновенным причудам его ума, который работал как придется и без определенной цели, словно желая показать, что искусство – это шутка. Иной же раз он наброски считал законченными вещами, оставляя их едва начатыми настолько, что видны мазки скорее случайные и смелые, чем преднамеренные и обдуманные. Он писал почти что во всяком роде живописи: маслом, фреской, портреты с натуры и на всякую цену, и таким способом выполнил и выполняет большую часть живописных работ в Венеции. А поскольку в юности он проявил себя в большом числе прекрасных и очень толковых произведений и если бы он понял, как богато одарила его природа и помог бы ей учением и здравым смыслом, подобно тем, кто воспринимал прекрасную манеру старших, а не полагался бы по привычке на одну практику, он стал бы одним из величайших венецианских живописцев; тем не менее нельзя от него отнять того, что живописец он хороший и смелый, обладающий духом живым, прихотливым и благородным.

И вот вышло постановление сената, чтобы Тинторетто и Паоло Веронезе, юноши, в то время подававшие большие надежды, выполнили каждый по истории в зале Большого Совета, а третью – сын Тициана Орацио; Тинторетто написал на своей истории Фридриха Барбароссу, венчаемого папой, изобразив на ней прекраснейшее здание и большое число кардиналов и венецианских дворян, окружающих папу и списанных с натуры, а внизу папских музыкантов. Все там было сделано так, что эту живописную работу можно было поставить рядом со всеми остальными и с работой названного Орацио, который изобразил битву, происходившую в Риме на берегу Тибра у Замка св. Ангела между названным Фридрихом и римлянами, и на картине между прочим прекрасно изображена в сокращении лошадь, топчущая прекрасно написанного вооруженного воина; правда, иные говорят, что в работе этой Орацио помогал отец его Тициан. Рядом же Паоло Веронезе, о котором шла речь в жизнеописании Микеле Санмикели, изобразил того же Фридриха Барбароссу, явившегося к папскому двору и целующего руку папы Октавиана, которого он принимает за папу Александра III. А помимо этой прекраснейшей истории Паоло написал над одним из окон четыре большие фигуры: Время, Единство со связкой розг, Терпение и Веру, проявив себя в них так, что лучшего я не сумел бы сказать.

А так как в том же зале не хватало еще одной истории, Тинторетто добился через друзей и другими средствами, чтобы вскоре после этого и она была ему заказана. И написал он ее так, что просто чудо, и работа эта заслуживает того, чтобы назвать ее в числе лучших, когда-либо им выполненных: так велико было в нем желание если не победить и превзойти своих соперников, работавших там же, то хотя бы сравняться с ними. Изображенная им история (пусть знают о ней и те, кто к искусству не причастен) была следующая: папа Александр отлучает на ней от церкви Барбароссу, а названный Фридрих приказывает поэтому своим подчиненным не повиноваться больше папе, и среди других причуд на этой картине прекраснее всего изображено, как папа и кардиналы сбрасывают с высокого места факелы и свечи, как полагается при отлучении кого-либо от церкви, внизу же толпа обнаженных людей дерется из-за этих факелов и свеч. Ничего более прекрасного и изящного не найдешь во всем мире, а помимо этого остатки колонн и древности, а также дворяне, изображенные с натуры, размещены по всей этой истории и настолько хорошо написаны, что он приобрел ими всеобщую благосклонность и известность.

Так же и в Сан Рокко в главной капелле под произведением Порденоне он написал маслом две картины во всю ширину капеллы, то есть приблизительно двадцати локтей каждая. На одной он написал в перспективе больницу, заставленную кроватями с больными в разных положениях, находящихся на излечении в Сан Рокко, и среди них изобразил несколько очень удачно задуманных обнаженных тел, и особенно прекрасен мертвый человек, показанный в сокращении. На другой равным образом история о святом Рохе, полная очень красивых и изящных фигур, словом, такая, что она считается одной из лучших работ этого живописца. Посреди же церкви он изобразил историю таких же размеров с Иисусом Христом, исцеляющим расслабленного у писцины Пробатика, которая также считается толковой.

В церкви Санта Мариа дель Орто, где, как упоминалось выше, потолок расписывали живописцы из Брешии Кристофано с братом, Тинторетто написал на обеих стенах по сторонам главной капеллы, а именно маслом на холсте, две картины, высота которых от свода до нижнего карниза составляла двадцать два локтя. На той, что по правую руку, он изобразил Моисея, спускающегося с горы, где получил от Господа скрижали закона, и видящего, что народ его поклоняется золотому тельцу, а насупротив этой на другой помещается Страшный суд во время второго пришествия – написанный с необузданной выдумкой, поистине страшной и внушающей ужас разнообразием фигур праведников и грешников всякого возраста и обоего пола, расположенных в просветах и в отдалении. Там изображена также лодка Харона, но в манере столь отличной от других, что она кажется и красивой, и странной, и если бы эта причудливая выдумка была осуществлена с рисунком правильным и упорядоченным и если бы художник обратил такое же пристальное внимание на части и подробности, какое обратил на целое, выражая беспорядок, смятение и ужас этого дня, картина была бы потрясающей; с первого взгляда она поражает, но если присматриваться к ней внимательнее, то кажется, что она написана наспех.

В той же церкви, а именно на створках органа, он же написал маслом Богоматерь, входящую по ступеням во храм; это вещь законченная, самая лучшая и самая радостная в той церкви. В Санта Мариа Дзобениго также на створках органа он написал Обращение св. Павла, но с меньшим усердием; в Карита он написал образ на дереве со Снятием со креста Иисуса Христа, а в сакристии Сан Себастьяно, соревнуясь с Паоло Веронезе, который написал там много работ на потолке и стенах, он изобразил на дверцах шкафов Моисея в пустыне и другие истории, продолженные после него венецианским живописцем Наталино и другими.

Тот же Тинторетто написал в Сан Джоббе для алтаря, где Пьета, трех Марий и святых Франциска, Себастьяна и Иоанна с пейзажем, а на створках органа церкви сервитов – святых Августина и Филиппа, внизу же Каина, убивающего брата своего Авеля. В Сан Феличе, на алтаре Причастия, а именно на своде абсиды, он написал четырех евангелистов, в люнете над алтарем – Благовещение, в другой люнете – Моление Христа о чаше, а на стене – Тайную вечерю Христа с апостолами. В Сан Франческо делла Винья на алтаре Снятия со креста его рукой написана лишившаяся чувств Богоматерь с другими Мариями и несколькими пророками. А в скуоле Сан Марко при Сан Джованни Паоло им написаны четыре большие истории. На одной из них св. Марк спускается с неба, дабы освободить помолившегося ему мученика от пыток, для которых приготовлены различные орудия, которые ломаются и которые палач уже не может применить к этому мученику. И на картине этой великое множество фигур, сокращений, доспехов, зданий, портретов и тому подобного, придающего ей большую нарядность. На другой – морская буря, во время которой подобным же образом является св. Марк, спасающий еще одного благочестивого человека; но картина эта написана не так тщательно, как первая. На третьей изображены дождь и мертвое тело другого почитателя св. Марка, душа которого поднимается на небо; фигуры и здесь сочетаются весьма толково. На четвертой, где изображено заклинание бесноватого, Тинторетто изобразил в перспективе большую лоджию, а в конце ее костер, отражающийся на ней многими отсветами. А помимо перечисленных историй его же рукой на алтаре толково написан св. Марк.

Итак, все эти работы и многие другие неупомянутые, ибо достаточно было назвать самые лучшие, были выполнены Тинторетто с такой быстротой, что едва подумаешь о том, что он начал, а он уже кончил. И удивительное дело, он, несмотря на самые необузданные на свете приемы, всегда находит себе работу, ведь даже когда не помогают ни друзья, ни какие-либо другие способы, чтобы получить ту или иную работу, но раз ему хочется ее выполнить, он ее сделает во что бы то ни стало, хотя за малую цену, хоть задаром или насильно. Недавно, когда он в скуоле Сан Рокко написал большую картину на полотне маслом со Страстями Христа, члены этого сообщества постановили расписать и потолок чем-либо великолепным и достойным и заказать эту работу тому из находящихся в Венеции живописцев, кто представит лучший и самый красивый рисунок. И вот после того, как были приглашены Джузеппе Сальвиати, Федериго Дзуккеро, находившийся тогда в Венеции, Паоло Веронезе и Якопо Тинторетто, они распорядились, чтобы каждый из них представил рисунок, обещая передать заказ тому, кто окажется на высоте. Таким образом, в то время как остальные приступили со всем старанием к своим рисункам, Тинторетто, сняв размеры будущей работы и достав большой холст, с обычной своей быстротой его расписал, но так, что никто не знал об этом, и поместил его на предназначенном для него месте. И в то утро, когда сообщество собралось для того, чтобы осмотреть названные рисунки и вынести решение, оказалось, что Тинторетто уже полностью закончил работу и поместил ее на свое место. Когда же они на него рассердились, заявив ему, что от него требовались рисунки, работу же ему не заказывали, он ответил, что таким способом он рисует, а по-другому не умеет, и что образцы и рисунки должны быть именно такими, дабы никто не был введен в заблуждение, и что если в конце концов они не хотят заплатить за работу, вознаградив его труды, он ее им дарит. Высказавшись таким образом, хотя он подвергся еще многим неприятностям, он добился того, что работа находится и ныне на том же месте. На этом полотне изображен Бог Отец, сходящий с небес в сопровождении многочисленных ангелов, чтобы принять в свои объятия св. Роха; а в самом низу много фигур, написанных в обычной его манере и обозначающих или, точнее говоря, представляющих другие главные венецианские скуолы: как Кари та, Сан Джованни Эванджелиста, Мизерикордиа, Сан Марко и Сан Теодоро. Однако, поскольку перечислять все работы Тинторетто было бы слишком долго, достаточно и того, что было рассказано об этом поистине выдающемся человеке и достойном похвал живописце.

Поскольку же в те же времена в Венеции был еще один живописец по имени Брадзакко, покровительствуемый семьей Гримани и проживший много лет в Риме, ему по протекции была поручена роспись потолка Сала де'Кави, главной залы Совета Десяти. Но, понимая, что он один не справится и нуждается в подмоге, он пригласил себе в товарищи Паоло Веронезе и Баттисту Фаринато, поделив между ними и самим собой девять картин маслом, которые для той залы предназначались, а именно четыре овальных по углам, четыре прямоугольных и одну большую овальную в середине, причем эта последняя, кроме еще трех, была поручена Паоло Веронезе, который изобразил Там Юпитера, низвергающего молнии на Пороки, и другие фигуры. А еще он взял две овальные меньшего размера и одну прямоугольную, две же передал Баттисте. На одной изображен морской бог Нептун, а на других с двумя фигурами на каждой показано величие, мир и спокойствие Венеции. И хотя все трое проявили себя хорошо, лучшим из всех оказался Паоло Веронезе, который заслужил себе впоследствии от тех же синьоров заказ на другой потолок, рядом с упоминавшейся залой, где он вместе с Баттистой Фаринато написал маслом св. Марка, которого в небесах поддерживают ангелы, а внизу – Венецию в окружении Веры, Надежды и Любви; вещь эта хотя и хороша, однако по качествам своим уступала первой.

А затем Паоло написал самостоятельно в Умильта на потолке в большом овале Успение Богоматери с другими фигурами, картину жизнерадостную, прекрасную и превосходно задуманную.

В наши дни в том же городе был еще один хороший живописец, Андреа Скьявоне; я называю его хорошим потому, что он действительно иногда случайно писал хорошие вещи, и потому, что он всегда подражал как мог хорошим мастерам. Но так как большая часть его картин находится в дворянских домах, я расскажу лишь о некоторых, находящихся в общественных местах. В венецианской церкви Сан Себастьяно для капеллы семейства Пеллегрини он написал св. Иакова с двумя пилигримами. В церкви Кармине на своде хора он написал Успение со многими ангелами и святыми, и в той же церкви в капелле Сретения он изобразил Принесение во храм Богоматерью младенца Христа со многими написанными с натуры портретами, но лучше всех там фигура женщины в желтом платье, кормящей ребенка, написанная, как это принято в Венеции, пятнами или мазками без всякой отделки. Джорджо Вазари заказал ему в 1540 году большое полотно, на котором маслом была написана происходившая не так давно битва между Карлом V и Барбароссой; эта работа, одна из лучших когда-либо написанных Андреа Скьявоне, поистине очень хороша и находится ныне во Флоренции в доме наследников великолепного мессера Оттавиано деи Медичи, куда ее в дар отослал Вазари.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАНФРАНЧЕСКО РУСТИЧИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

Нельзя не признать удивительным, что все, вышедшие из школы в садах Медичи, которым покровительствовал старший Лоренцо Великолепный, стали художниками превосходнейшими. А произойти это не могло ни от чего иного, как от большой, можно сказать даже огромнейшей, рассудительности сего благородного сеньора, подлинного мецената одаренных людей, который умел распознавать людей талантливых и возвышенных духом, а также умел и признавать и вознаграждать их. А так как Джованфранческо Рустичи, гражданин Флоренции, еще с юности выделялся тем, что отлично рисовал и лепил из глины, то и его Лоренцо Великолепный, признавший его одаренность, как обладавшего талантом прекрасным и приятным, определил для учения к Андреа дель Верроккьо, у которого в то время учился и Леонардо да Винчи, юноша редкостный и одаренный огромнейшими способностями. Рустичи понравились прекрасная манера и приемы Леонардо, и так как он нашел, что выражение лиц и движение фигур у него изящнее и смелее, чем у всех остальных, кого он когда-либо видел, он сблизился с ним и учился у него и лить бронзу, и строить перспективу, и обрабатывать мрамор и после того, как Андреа уехал работать в Венецию.

А Рустичи остался с Леонардо и всячески старался услужить ему любезно и скромно, так что и Леонардо очень его полюбил, убедившись в том, что был он юношей добродушным и искренним, щедрым и в работе прилежным и терпеливым, выполнявшим точно все его желания. Джованфранческо, происходивший из благородного семейства и ведший порядочный образ жизни, искусством занимался больше для удовольствия и из стремления к славе, чем ради заработка. И, говоря по правде, те художники, ставящие последней и главной целью заработок и пользу, а не честь и славу, даже обладая большим и прекрасным талантом, редко достигают высокой степени совершенства. Ибо работа не по прихоти, а для пропитания, на какую обречено бесчисленное множество обремененных бедностью и семейством, производимая не по собственному желанию, а в силу необходимости с утра до вечера, такая работа не для тех, цель которых честь и слава, а для поденщиков и ремесленников, как их называют; ибо хорошие произведения искусства не создаются без долгого предварительного обдумывания. Потому и Рустичи говаривал часто в более зрелом возрасте, что сначала нужно думать, после чего делать наброски и затем уже приступать к рисованию; рисунки следует прятать и не смотреть на них неделями и месяцами и, наконец, выбрав из них лучшие, по ним и заканчивать работу. Но такой образ действий доступен не всякому и в особенности невозможен он для тех, кому приходится работать только ради заработка. Он говаривал также, что работы свои не следует показывать никому, пока не завершишь их окончательно, чтобы иметь возможность переделывать их сколько и как захочешь, без чьего-либо влияния.

Джованфранческо научился у Леонардо многому и в особенности тому, как делать лошадей: ему очень нравилось лепить их из глины и из воска в виде круглых скульптур или барельефов всевозможными манерами; некоторых из них можно увидеть и в нашей Книге, и они нарисованы так хорошо, что могут служить доказательством способностей и мастерства Джованфранческо, который умел писать и красками и написал несколько толковых картин, несмотря на то, что главным его занятием была скульптура. Одно время он жил на Виа-де'Мартелли и весьма подружился со всеми членами семейства Мартелли, в котором всегда были люди весьма достойные и стоящие; и в особенности сблизился он с Пьеро, для которого слепил несколько фигурок и среди прочих Богоматерь с младенцем на руках, восседающую на небесах среди херувимов; позднее он написал подобную же большую картину маслом с гирляндой херувимов, венчающей ее, как короной.

Когда же во Флоренцию возвратилось семейство Медичи, о Рустичи узнал кардинал Джованни через отца своего Лоренцо и принял его весьма благосклонно. Но так как придворная жизнь ему не нравилась и была противна его искреннему и спокойному характеру, чуждому зависти и тщеславия, он решил вести жизнь уединенную, почти что философскую, наслаждаясь в тишине спокойствием и миром. Иной раз он и развлекался, проводя время с товарищами по искусству или со знакомыми своими согражданами, не забывая и про работы, которыми занимался, когда приходило желание или выдавался случай.

Так, в 1515 году по случаю прибытия папы Льва во Флоренцию он по просьбе Андреа дель Сарто, близкого своего друга, сделал несколько статуй, которые были признаны прекраснейшими и так понравились кардиналу Джулио Медичи, что он заказал ему для завершения фонтана, что на большом дворе палаццо Медичи, бронзового Меркурия, высотой около локтя; он стоит обнаженный на шаре, собираясь улететь, в руках же у него орудие, вращающееся извергаемой вверх водой, а через отверстие в ноге трубка проходит через торс, вода же, дойдя до рта фигуры, ударяет в это орудие с четырьмя листочками, прикрепленными в равновесии в виде бабочки, и заставляет его вращаться. Фигура эта хоть и малая, как я сказал, получила одобрение большое. Вскоре после этого тому же кардиналу Джованфранческо вылепил модель бронзового Давида, похожего на Давида Донато, выполненного для великолепного Козимо Старшего, о чем говорилось раньше, для постановки в первом дворе, откуда тот был убран; модель эта очень понравилась, но из-за некоторой своей медлительности из бронзы Джованфранческо так ее и не отлил. Во двор был поставлен мраморный Орфей Бандинелло, а глиняный Давид Рустичи хоть и был вещью весьма редкостной, к величайшему сожалению, погиб. В большом тондо Джованфранческо сделал полурельефом Благовещение в прекраснейшей перспективе; в работе этой ему помогали живописец Рафаэлло Белло и Никколо Соджи, и, отлитая из бронзы, она была такой редкостной красоты, что лучше не увидишь. Работа эта была отослана испанскому королю. После этого в другом подобном же мраморном тондо он выполнил Богоматерь с младенцем на руках и со св. Иоанном Крестителем-ребенком; оно было помещено в первую залу магистрата консулов цеха Пор Санта Мариа.

Работами этими Джованфранческо завоевал большую известность, и когда консулы Купеческого цеха решили убрать мраморные фигуры, стоявшие над тремя дверями храма Сан Джованни, поставленные, как говорилось раньше, в 1240 году, они заказали другие Контуччи Сансовино, которые должны были стоять вместо старых над дверями, выходящими к Мизерикордии; Рустичи же они заказали те, которые хотели поставить над дверями, выходящими к каноникату храма; он должен был сделать три бронзовые фигуры в четыре локтя каждая, совершенно такие же, какими были старые, а именно проповедующего св. Иоанна между фарисеем и левитом. Работа эта пришлась Джованфранческо очень по вкусу, так как приходилось выполнять ее для места столь важного и знаменитого и притом в соревновании с Андреа Контуччи. Он приступил к ней тотчас же и вылепил небольшую модель, которая превзошла по качеству самое работу, так как вложил в нее все внимание и старательность, каких требовала подобная работа. Когда он ее закончил, она была признана во всех подробностях самой лучшей по замыслу и наиболее ладной из всех подобных, выполнявшихся ранее: ибо фигуры эти по работе отличались полным совершенством, а по виду грацией и бравурой ужасными. Равным образом и обнаженные руки и ноги были выполнены с отличнейшим пониманием и соединялись в сочленениях так превосходно, что сделать лучше было бы невозможно, не говоря уже о кистях рук и ступнях ног. А какие изящные позы, какая героическая суровость в выражении лиц! Когда Джованфранческо лепил из глины эти фигуры, он не позволял быть там никому, кроме Леонардо да Винчи, который был с ним и когда он готовил формы, и когда укреплял их железом, одним словом, не отходил от него ни на шаг до самого литья статуй, и потому кое-кто предполагает, не зная ничего, впрочем, точно, что Леонардо приложил там руку или, уж во всяком случае, помогал своим советом или добрым суждением. Статуи эти, самые совершенные и наилучшие, задуманные из всех бронзовых статуй, когда-либо выполнявшихся современными мастерами, выливались по три раза и отчищались в упомянутом доме, где Джованфранческо жил на Виа де Мартелли; там же делались и мраморные украшения вокруг св. Иоанна с двумя колоннами, карнизами и гербом Купеческого цеха. А рядом со св. Иоанном, фигура которого жива и подвижна, стоит превосходно выполненный лысый толстяк, подбоченясь правой рукой с обнаженным плечом; левой же рукой он держит перед глазами лист бумаги и, заложив левую ногу на правую, со внимательнейшим видом собирается отвечать св. Иоанну; одет же он в два рода одежды: легкая, надетая на голое тело, изящно его облегает, сверху же накинут более толстый плащ с весьма легко и искусно падающими складками. Не хуже и фарисей: поглаживая правой рукой бороду, он с важным видом отклонился несколько назад, будто дивясь словам Иоанна.

Когда Рустичи был занят этой работой, ему надоело выпрашивать каждый день деньги у названных консулов либо у их служащих: они иногда менялись, и часто среди них бывали люди, которые плохо разбирались и в самих талантах, и в ценности их произведений, и поэтому, чтобы закончить работу, пришлось ему продать свое доставшееся ему по наследству поместье неподалеку от Флоренции, в Сан Марко Веккьо. И, несмотря на все свои труды, старания и расходы, консулы и его сограждане вознаградили его плохо, и в особенности потому, что один из Ридольфи, возглавлявший названный цех, из особой неприязни к Рустичи, может быть, потому, что тот недостаточно почтительно к нему относился или, может быть, не позволял смотреть на его работу, когда ему этого хотелось, всегда и во всем ему перечил. И то, что Джованфранческо должно было пойти во славу, обернулось, наоборот, ему в ущерб. Ибо в то время как он заслуживал уважения не только как благородный гражданин, но и как человек талантливый, то, что он был превосходным художником, в глазах невежд и глупцов лишало его и тех достоинств, которыми он обладал и по благородному своему происхождению.

Когда же пришло время оценки работы Джованфранческо, он со своей стороны пригласил Микеланджело Буонарроти, магистрат же, по настоянию Ридольфи, пригласил Баччо д'Аньоло. Рустичи был огорчен этим и заявил членам магистрата на приеме, что ему кажется чрезвычайно странным то, что деревообделочник будет выносить суждение о работе скульптора, ведь это не случка быков с коровами. Ридольфи ответил, что и это слишком еще хорошо, и назвал Джованфранческо гордецом и наглецом. Но хуже было то, что работа, которая стоила не менее двух тысяч скудо, была оценена магистратом в пятьсот, да и эти деньги были выплачены не сразу, а было уплачено при посредничестве кардинала Джулио Медичи только четыреста.

Увидя такую несправедливость, Джованфранческо совсем было отчаялся и удалился, решив никогда больше не иметь дел ни с магистратом, ни там, где он зависел бы от одного из сограждан или вообще от одного какого-либо человека. Так и жил он сам по себе, ведя уединенную жизнь в помещении Сапиенцы возле братьев-сервитов, и кое-что делал для времяпровождения, дабы не пребывать в праздности, а сверх того растрачивал жизнь и деньги, пытаясь заморозить ртуть, вместе с другим таким же умником по имени Рафаэлло Бальони. На картине длиной в три и высотой в два локтя Джованфранческо написал маслом Обращение св. Павла с многочисленными воинами названного святого на лошадях разных мастей в красивых и разнообразных положениях и перспективных сокращениях; живописная работа эта вместе со многими другими его же вещами находится теперь у наследников упоминавшегося выше Пьеро Мартелли, которому он ее подарил. На небольшой картине он изобразил охоту с многочисленными и разнообразными животными. Эта своеобразная и красивая живописная работа принадлежит ныне Лоренцо Боргини, который ее очень ценит, поскольку имеет большую склонность к произведениям наших искусств.

Для монахинь св. Лучии на Виа ди Сан Галло он вылепил из глины полурельефом Явление Христа в саду Марии Магдалине; работа эта, покрытая позднее Джованни делла Роббиа глазурью, была поставлена на алтарь церкви названных сестер в обрамлении из мачиньо. Для Якопо Сальвиати старшего, ближайшего своего друга, он сделал прекраснейшее мраморное тондо с Богоматерью для капеллы при дворце, что над мостом у Бадии, и там же кругом во дворце многочисленные тондо с терракотовыми фигурами и другими прекраснейшими украшениями, большая часть которых, если не все, была уничтожена солдатами в дни осады, когда дворец был подожжен противниками Медичи. А так как Джованфранческо очень любил эти места, он ходил туда иногда из Флоренции: выйдя из города, он накидывал на плечи плащ и прогуливался, мечтая в одиночестве, и не спеша доходил до самого дворца. И вот как-то во время одной из прогулок стало ему жарко, и он спрятал плащ в кустах, в каких-то там колючках, и вспомнил об этом уже после того, как провел во дворце двое суток. Он тогда послал за плащом одного из своих людей, и когда увидел, что тот нашел его, воскликнул: «Этот мир слишком хорош, долго он не просуществует!»

Джованфранческо был человеком в высшей степени добрым и особенно был благосклонным к беднякам: ни одного не отпускал от себя не утешив и, храня деньги в корзинке, сколько бы там их ни было, много или мало, давал по возможности каждому у него просившему. Однажды он увидел, как один нищий, часто просивший у него милостыни, все ходит возле этой корзинки и, думая, что его никто не слышит, повторяет: «Боже ты мой, если бы принес я в свою каморку все, что в этой корзинке, все дела свои я бы обделал!» Наблюдавший за ним Джованфранческо, услышав эти слова, сказал: «Ну, иди сюда, и пусть будет по-твоему». И, высыпав в полу его накидки всю корзинку, он добавил: «Ступай с богом». А вскоре после этого он послал за деньгами к приятелю своему Никколо Буони, который ведал всеми его делами: Никколо этот вел учет его урожая и денег из Монте и, продавая иногда его вещи и по договоренности с Рустичи, он обычно выдавал ему еженедельно определенную сумму денег, которую Джованфранческо прятал затем в ящик письменного стола, и пользовался ею, вынимая по мере надобности для необходимых домашних расходов.

Возвратимся, однако, к его работам. Изготовил Джованфранческо прекраснейшее деревянное распятие с Христом с живого человека для отправления во Францию, однако оно осталось у Никколо Буони вместе с другими его вещами, барельефами и рисунками, которые и теперь у него, после того как он уехал из Флоренции, где помещение, в котором он жил, показалось ему неподходящим и он решил изменить и местожительство свое и судьбу. Для герцога Джулиано, благосклонностью которого он постоянно пользовался, он вылил из бронзы полурельефную его голову в профиль; вещь эта, признанная в своем роде единственной, находится в доме мессера Алессандро, сына мессера Оттавиано деи Медичи.

Роберто, сыну живописца Филиппе Липпи, своему ученику, Джованфранческо подарил много выполненных им собственноручно барельефов, моделей и рисунков и, между прочим, в числе других картин Леду, Европу, Нептуна и прекраснейшего Вулкана, а также небольшой барельеф с обнаженным мужчиной верхом на коне, также прекраснейший; изображение это находится ныне в рабочей келье дон Сильвано Рацци в Анджело. Он же вылил из бронзы прекраснейшую женскую фигуру высотой в два локтя, изображавшую грацию, прижимающую руку к одной из грудей, но куда она делась и в чьих руках находится, неизвестно.

В домах многих горожан находится много глиняных коней, вроде описанных выше, со всадниками, сидящими на них и поверженными под них: все они были им раздарены разным друзьям своим, ибо он был не в пример большинству ему подобных человеком добрейшим, не скупым и не жадным. Получил от него много барельефов и Диониджи да Диаччето, дворянин добропорядочный и почтенный, который, так же как и Никколо Буони, вел счеты Джованфранческо и был его другом.

Не было человека более приятного и с большими причудами, чем Джованфранческо, и никто больше его не любил животных. Он так приручил дикобраза, что тот лежал под столом, точно собака, и иногда жался к ногам так, что их приходилось сейчас же поджимать. Был у него орел и был ворон, который говорил множество слов так чисто, будто человек. Занимался он чернокнижием, чем, как я слышал, наводил жуткий страх на слуг своих и домашних; так он и жил беззаботно. Он выстроил помещение вроде грота, в котором держал много змей, а точнее говоря, гадов, а так как выйти оттуда они не могли, величайшее удовольствие ему доставляло смотреть, особенно летом, на дурацкие шутки, которые они там выделывали, и на их ярость.

В помещениях Сапиенцы собирался кружок дворян численностью не более двенадцати, именовавших себя сообществом Котелка, и входили в него Джованфранческо, Андреа дель Сарто, живописец Спилло, Доменико Пулиго, ювелир Робетта, Аристотеле да Сангалло, Франческо да Пеллегрино, Никколо Буони, Доменико Баччели, отличнейший музыкант и певец, скульптор Солозмео, Лоренцо по прозвищу Гуацетто и Роберто, сын живописца Филиппе Липпи, который был их старостой. И каждый из двенадцати на их ужины и встречи мог приводить не более четырех человек. Порядок на этих ужинах был таков (расскажу об этом охотно, так как сообщества эти совсем почти что вышли из обихода): каждый, придя в гости, приносил на ужин что-нибудь сготовленное с выдумкой и подносил это хозяину, всегда входившему в число членов сообщества, и тот отдавал принесенное одним кому-нибудь другому. Итак, когда садились за стол, перед каждым было что-то, как бы полученное в подарок от другого, те же, у кого кушанья были одинаковые, подлежали наказанию.

И вот однажды, когда Джованфранческо был хозяином на ужине сообщества Котелка, столом служил огромнейший котелок, сделанный из лохани, куда залезли все будто в чан с водой. Внутри кругом были расставлены блюда, и от ручки котелка как бы подвешенного к своду помещения, исходил яркий свет, так что сидевшие по кругу друг друга хорошо видели. Когда же все разместились внутри котелка удобнейшим образом, из середины вдруг начало расти развесистое дерево, на ветвях которого были размещены по тарелкам кушанья на двоих на каждой. Затем оно опустилось вниз, туда, где находились подающие, и вскоре поднялось снова со вторыми блюдами, а потом и с третьими.

Так это дело и шло, а кругом между тем ходили слуги, наливая самые лучшие вина. Придуманный таким образом котелок, весьма удобно устроенный при помощи холста и красок, получил со стороны членов сообщества большое одобрение.

Рустичи в тот раз принес чугунок, сделанный из теста; в нем Улисс купал своего отца, дабы омолодить его. Обе фигуры были сделаны из вареных каплунов, которым был придан вид людей с частями тела, искусно сделанными из различных съедобных вещей. Андреа дель Сарто принес восьмигранный храм, сделанный наподобие храма Сан Джованни, но поставленный на колонны. Пол в нем заменяло очень большое блюдо с разноцветной желатиной, расположенной в виде мозаики, колоннами, будто из порфира, были большие толстые колбасы, а базы их и капители сделаны из пармского сыра; карнизы были из сдобного теста, алтарь же был выложен кусками марципана. Середину занимал хор; подставки для ног были вырезаны из холодной телятины, книги для певчих были из теста, раскатанного для лапши, буквы же и ноты в них – из горошков перца; а певчими были жареные дрозды с раскрытыми клювами, поставленные перед подставками и одетые в некое подобие стихарей из тонкой свиной кожи; два жирных голубя изображали позади басов, а шесть куропаток были за сопрано.

Спилло принес на один из ужинов слесаря, сделанного из гуся или какой другой подобной же птицы, со всеми орудиями его починки, в случае надобности, котелков. Доменико Пулиго сделал из жареного поросенка служанку с прялкой и выводком цыплят, которая пряла, глядела за цыплятами и могла также вымыть котелок. Робетта для починки котелка сделал из телячьей головы, подмазанной салом, весьма красивую и прочную наковальню. Были там и другие приношения, перечислять которые не буду, как ни этот ужин, так и многие другие.

Сходное сообщество Лопатки, в которое входил и Джованфранческо, возникло так. Дело было в 1512 году: как-то вечером ужинали в саду, принадлежавшем в Каппаччо горбуну Фео д'Аньоло, игравшему на флейте и человеку весьма приятному: сам Фео, сер Бастьяно Саджинотти, сер Рафаэлло дель Беккайо, сер Чеккино дель Профуми, Джироламо дель Джокондо и Байя. Когда был подан сыр, Байя заметил в углу сада, возле стола, кучку известкового раствора, в которую была воткнута лопатка, оставленная работавшим там накануне строителем. Байя зачерпнул лопаткой известку, да как бросит ее прямо в рот Фео, который раскрыл его для большого куска сыра. Увидев это, все присутствующие закричали: «Лопаткой, лопаткой!» Этим происшествием и было положено начало названному сообществу, причем было постановлено, что членов его будет всего двадцать четыре, из которых двенадцать принадлежащих к старшим цехам и двенадцать к младшим, как они тогда именовались, и что знаком сообщества будет лопатка, к которой потом присоединили головастиков, так как эти существа с большой головой и с хвостиком называются в Тоскане тем же словом. Покровителем сообщества был признан св. Андрей, день которого отмечался торжественно согласно уставу пышным празднеством и пиром.

Первыми вошли в сообщество из старших цехов Якопо Боттегаи, Франческо Ручеллаи, его брат Доменико, Джован Баттиста Джинори, Джироламо дель Джокондо, Джованни Миньятти, Никколо дель Барбиджа, его брат Медзаботте, Козимо да Панцано, его брат Маттео, Марко Якопо, Пьераччино Бартоли. А из младших цехов сер Бастьяно Саджинотти, сер Рафаэлло дель Беккайо, сер Чеккино де'Профуми, Джулиано Буджардини – живописец, Франческо Граначчи – живописец, Джованфранческо Рустичи, горбун Гоббо, его товарищ музыкант Талина, Пьерино – флейтист, Джованни – трубач и Байя-бомбардир. Соревнователями были Бернардино ди Джордано, Талано, Кайано, мастер Якопо дель Бьентина и мессер Джован Баттиста, сын медника Кристофано (оба последние – герольды Синьории), Буон Поччи и Доменико Барлакки.

Спустя же немного лет сообщество Лопатки так прославилось своими празднествами и затеями, что членами его стали сеньор Джулиано Медичи, Оттанголо Бенвенти, Джованни Каниджани, Джованни Серристори, Джованни Гадди, Джованни Бандини, Луиджи Мартелли, Паоло да Ромена и Филиппе Пандольфини-горбун, а соревнователями Андреа дель Сарто – живописец, Бартоломео – трубач, сер Бернардо Пизанелло, Пьеро-суконщик, купец Дримма и, наконец, врач маэстро Маненте да Сан Джованни.

Празднеств устраивалось ими в разное время бесчисленное множество, я же расскажу лишь о нескольких для тех, кто не знает обычаи этих сообществ, от которых, как уже говорилось, ничего почти не сохранилось.

Один праздник сообщества Лопатки устроил Джулиано Буджардини на так называемом гумне св. Марии Новой, где, как упоминалось выше, отливались бронзовые двери баптистерия Сан Джованни. Туда-то, говорю я, и приказал хозяин явиться всем гостям одетыми, как кому заблагорассудится, причем те, которые встречаются одетыми схоже, в одинаковых платьях, подлежали наказанию. И вот в назначенный час все появились в одеяниях самых красивых, самых причудливых и необыкновенных, какие только возможно было вообразить. Когда же пришло время ужина, все были посажены за стол в соответствии с качеством одеяния: на первое место в княжеских платьях, рядом с ними богачи и дворяне, одетые же бедняками на места последние и самые низкие. Какие же развлечения и игры начались после ужина, легче предоставить каждому вообразить, чем передать что-нибудь словами.

На другой пир, устроенный названным Буджардини и Джованфранческо Рустичи, по распоряжению хозяина все члены сообщества явились в одежде каменщиков и подмастерьев, а именно члены старших цехов с лопаткой и молотком на поясе, члены же младших цехов одетые подмастерьями с досками и орудиями для замешивания раствора и также с лопаткой у пояса. Когда все вошли в первое помещение, хозяин показал им план здания, которое следовало выстроить для сообщества, и мастера разместились вокруг стола, а подмастерья начали подносить материал для фундамента, а именно тесто, а также творог с сахаром вместо извести, вместо песка тертый сыр со специями и перцем, а вместо гравия леденцы и печенье. Кирпич разных размеров, который подносили в корзинах и бочках, был из хлеба и сухарей. Когда выстроили стены, показалось, что они сложены и выведены мастерами каменных дел не очень хорошо, и порешили, что лучше разрушить их и разломать. А так как они были сделаны из пирожных, жареной печенки и других подобных вещей, поднесенных подмастерьями, их съели. Когда же подмастерья принесли большую колонну, украшенную ломтями жареной телятины, и она развалилась, оказалось, что она начинена вареной телятиной, каплунами и тому подобным. Съели и ее с базой из пармского сыра и капителью, чудесно украшенной вырезкой из жареных каплунов и ломтями телятины, а наверху языками. Однако, к чему же это я так подробно обо всем рассказываю? За колонной ввезли на тачке фрагмент весьма искусно выполненного архитрава с фризом и карнизом, сделанного таким же образом и так же хорошо из самых разнообразных съедобных материалов. Но если рассказывать обо всем, получится слишком длинно, и достаточно сказать, что, когда пришло время кончать, загремел сильный гром и полил искусственный дождь, все бросили свою работу и разбежались по домам.

В другой же раз, когда в том же сообществе хозяином был Маттео да Панцано, пиршество было устроено такой манерой. Туда, где собрались члены сообщества Кастрюли, вошла Церера, ищущая свою дочь Прозерпину, похищенную Плутоном. Она предстала перед хозяином и спросила, не хочет ли кто сопровождать ее в ад. После продолжительного обсуждения ответили согласием все и отправились вслед за ней, вошли в полутемное помещение и увидели там вместо двери огромнейшую пасть змея, голова которого занимала всю стену. Когда же все подошли к такой двери при лае Цербера, Церера задала вопрос: «Там ли моя пропавшая дочь?» И получив утвердительный ответ, она сказала, что хочет ее вернуть. На это Плутон заявил, что не отдаст ее обратно, и пригласил ее со всем сообществом на готовившуюся свадьбу. И все вошли через зубчатую пасть, которая, пропуская каждую пару, открывалась и затем захлопывалась снова. Так наконец все очутились в большой круглой комнате, освещавшейся так слабо, весьма малым светильником, спускавшимся с середины потолка, что с трудом один мог различить другого. Омерзительнейший дьявол, стоявший среди комнаты с вилами, пригласил сесть за стол, накрытый черным, а Плутон объявил, что в честь свадьбы, на время пребывания гостей, прекращаются адские муки. В помещении этом были изображены все круги царства грешных, когда же был подожжен фитиль, с быстротой молнии зажглись остальные светильники перед каждым кругом, так что по росписям стало видно, каким мучениям подвергаются находящиеся в кругах грешники. Кушанья на этом адском пиру имели вид самых отвратительных и уродливых по виду животных. Однако же внутри устрашающей формы и оболочки была начинка вкуснейшая и весьма разнообразная. Корка, как я сказал, и весь внешний вид напоминали змей, гадюк, ящериц, тарантулов, жаб, лягушек, скорпионов, нетопырей и подобных им животных, внутри же были отличнейшие кушанья. Все это подавалось на лопатах и ставилось на стол перед каждым, и по указанию черта, стоявшего посредине, помощник его из стеклянного рога, грязного и противного на взгляд, разливал тончайшие вина по тиглям для плавки стекла, служившим стаканами. За этим первым блюдом, более похожим на закуску, в знак окончания ужина (который только-только начался) вместо сладостей и фруктов по всему столу рассыпались человеческие кости, но были они из сахара. После чего Плутон объявил, что удаляется с Прозерпиной на отдых, и приказал возобновить мучения грешников, и тогда поднялся ветер, мгновенно потушивший все упомянутые светильники, и поднялся шум и крик бесконечный, ужасные и страшные стоны, и во тьме появилось освещенное изображение бомбардира Байи, который, как было сказано, входил в число присутствующих: Плутон осудил его на адские муки за то, что содержанием его потешных огней и иллюминаций постоянно были семь смертных грехов и адские муки. Среди подобного вида и различных жалобных стонов все печальное и загробное вдруг исчезло, зажглись огни, и появилось настоящее весьма богатое убранство с почтительными слугами, подававшими кушанья на ужин богатый и великолепный. В заключение выплывал корабль, нагруженный разнообразными сладостями, которые сгружались матросами, как товары, и затем гости были приглашены один за другим в верхние помещения, где на сцене в богатейшей обстановке была разыграна при величайшем одобрении комедия, озаглавленная Филогения. Кончилось все это на рассвете, и все разошлись по домам в наилучшем расположении духа.

По прошествии двух лет, когда после многих празднеств и представлений пришлось быть хозяину тому же, он, чтобы отметить тех членов сообщества, кто потратился излишне на праздники и пиры (когда угощались, как говорится, вдоволь), устроил прием у себя. Прежде всего на наружных дверях помещения, в котором обычно происходили собрания, были написаны фигуры, какие обыкновенно изображаются на фасадах и дверях богаделен, а именно преисполненный милосердия начальник, встречающий и приглашающий войти странников и нищих. Роспись эта была раскрыта в день праздника поздно вечером, перед тем как начали собираться члены сообщества. Дверь после стука им открывал начальник богадельни, который проводил их в обширное помещение, обставленное, как в больницах, стоявшими вдоль стен кроватями и другим тому подобным. А посреди вокруг огня в виде бездельников, тунеядцев и попрошаек сидели Бьентина, Баттиста дель Оттонайо, Барлакки, Байя и другие подобные им весельчаки, которые, притворяясь, что не видят входящих их окружающих, судачили о членах сообщества, причем поносили последними словами тех, кто расточал свои деньги, тратя на праздники и пиры гораздо более того, чем им надлежало. Болтовня эта кончилась после того, как собрались все приглашенные, и когда появился св. Андрей, покровитель сообщества, и пригласил всех в соседнюю комнату, великолепно обставленную, где все уселись за стол и поужинали весело. По окончании трапезы святой посоветовал дружески, дабы не входить в излишние расходы и не попасть в богадельню, устраивать главное и торжественное празднество один раз в год, после чего удалился. Совету его последовали, и в течение многих лет устраивали ежегодно лишь один пир с представлением. Тогда и были представлены в разное время, как об этом рассказано в жизнеописании Аристотеле да Сангалло, «Каландра» мессера кардинала Бернардо Бибиены, «Подмененные» и «Кассария» Ариосто, «Клития» и «Мандрагора» Макиавелли и многие другие.

Франческо и Доменико Руччелаи на празднике, когда они были хозяевами, поставили один раз «Гарпии» Финея, а в другой раз устроили философский спор о Троице, на котором св. Андрей указал на небо, раскрывшееся с сонмами ангелов, и вещь эта была поистине редкостной. А Джованни Гадди с помощью Якопо Сансовино, Андреа дель Сарто и Джованфранческо Рустичи показал Тантала в аду, подававшего кушанья всем членам сообщества, наряженным в одежды разных богов, а потом и весь миф с разнообразными причудливыми выдумками был представлен в райских садах с потешными огнями и другими вымыслами, подробный рассказ о которых затянул бы наше повествование излишне.

Весьма прекрасной была также выдумка Луиджи Мартелли: будучи хозяином праздника, он устроил его в доме Джулиано Скали, что у ворот Пинти, где был показан жестокий Марс, весь забрызганный кровью, в комнате, где были разбросаны окровавленные части человеческого тела, а в другом помещении Марс и Венера лежали голые в постели, а рядом стоял Вулкан, поймавший их в сети и призывавший всех богов взглянуть на срам, причиненный ему Марсом и негодной женой.

Однако после отступления, которое кое-кому показалось, возможно, чересчур обширным, мне же по многим причинам кажется не совсем излишним, пора возвратиться и к жизнеописанию Рустичи. После изгнания Медичи в 1528 году жизнь во Флоренции перестала удовлетворять Джованфранческо, и, передав все свои дела Никколо Буони, он вместе с учеником своим Лоренцо Вальбини, прозванным Гуацетто, отправился во Францию. Он был представлен королю находившимся там в то время Джованбаттистой делла Палла и недавно туда приехавшим своим близким другом Франческо ди Пеллегрино. Он был принят очень благосклонно, и королем ему было положено содержание в пятьсот скудо в год, и Джованфранческо выполнил для короля кое-что, о чем подробных сведений мы не имеем. В конце же концов ему было поручено выполнить бронзового коня, вдвое превышающего естественный рост, на котором должна была восседать фигура короля. Он приступил к работе, и несколько выполненных им моделей королю очень понравились. Продолжая работу, он изготовил большую модель и форму для литья в большом дворце, переданном королем на его благоусмотрение. Однако по тем или иным причинам до окончания работ король скончался. А так как в начале царствования короля Генриха содержание у многих было отнято, а придворные расходы сокращены, говорят, что и Джованфранческо, который был уже старым и чувствовал себя неважно, лишился всяких доходов, кроме платы, какую получал от сдачи внаймы большого дворца, которым мог пользоваться благодаря щедрости короля Франциска.

Однако фортуна, весьма покровительствовавшая ранее сему человеку, недовольная, от него отвернулась и нанесла ему помимо прочих еще один весьма тяжкий удар: король Генрих передал упоминавшийся дворец синьору Пьеро Строцци, и Джованфранческо очутился бы в положении самом ужасном, если бы не сострадание названного синьора, которого судьба Рустичи, ставшая ему известной, весьма огорчила. И синьор Пьеро помог ему вовремя в большой его беде, устроив в какой-то монастырь или другое подобное место монахом и, не забывая о несчастной старости Джованфранческо, его поддерживал и о нем заботился, как того заслуживали его большие достоинства, до конца его жизни.

Скончался Джованфранческо восьмидесяти лет, и большая часть его работ осталась у названного синьора Пьеро Строцци. Не умолчу и о том, что стало мне известным, а именно о том, что, когда Антонио Мини, ученик Буонарроти, приехал во Францию, Джованфранческо любезно принял его, и в руки Рустичи попали некоторые картины, рисунки и модели, выполненные рукой Микеланджело, часть которых затем заполучил скульптор Бенвенуто Челлини во время пребывания своего во Франции и увез их во Флоренцию.

Был Джованфранческо, как уже говорилось, не только несравненным в литье, но и человеком величайшей доброты, высоконравственным и охотно помогавшим бедным. Потому и не удивительно, что с такой щедростью поддержал его в большой беде и деньгами и всем другим названный синьор Пьеро, ибо свыше всякой истины истинно, что и в этой еще жизни тысячекратно вознаграждается содеянное ближнему ради Господа Бога. Рисовал Рустичи превосходно, о чем можно судить и по нашей Книге и по книге рисунков высокочтимого дон Винченцо Боргини.

Упомянутый выше Лоренцо Нальдини, прозванный Гуацетто, ученик Рустичи, отлично выполнил во Франции много скульптурных работ. Но он не знал некоторых частностей, как и его учитель, проживший столько лет во Франции в полной почти праздности, занимаясь лишь постоянно своим упоминавшимся конем. У названного Лоренцо было несколько домов в предместье за воротами Сангалло, которых он лишился во время осады Флоренции, когда они были разрушены народом вместе с другими постройками. Это огорчило его настолько, что, возвращаясь на родину в 1540 году, не доехав четверти мили до Флоренции, он нахлобучил на голову капюшон своего плаща, дабы закрыть глаза и не видеть разрушенное предместье, с его домом по въезде через названные ворота. Увидев его таким закутанным, стража у ворот захотела узнать, что это значит, когда же узнали, почему он так закрывается, его подняли насмех. Прожив несколько месяцев во Флоренции, он возвратился во Францию, куда увез и свою матушку и где и теперь он живет и работает.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРА ДЖОВАНН'АНЬОЛО МОНТОРСОЛИ СКУЛЬПТОРА

Когда у некоего Микеле д'Аньоло из Поджибонси в поместье, носящем название Монторсоли, что на Болонской дороге, на расстоянии трех миль от Флоренции, где владения его были весьма обширными и плодородными, родился младенец мужского пола, ему было дано имя деда, то есть Аньоло. Когда мальчик этот, подрастая, проявил заметную склонность к рисованию, отец по совету друзей отдал его в обучение к мастерам каменного дела, работавшим в каменоломнях Фьезоле, что почти насупротив Монторсоли. Продолжая у них работать вместе с Франческой дель Тадда, который тогда был еще юношей, и с другими, Аньоло спустя немного месяцев отлично научился владеть резцами и, пользуясь ими, выполнил немало работ. А потом через дель Тадду свел он дружбу с фьезоланским скульптором мастером Андреа, которому талант юноши угодил настолько, что, полюбив его, он начал его обучать и не отпускал его от себя целых три года. Когда же по прошествии этого времени умер его отец Микеле, Аньоло отправился вместе с другими молодыми резчиками по камню в Рим, где, поступив на строительство св. Петра, высек там несколько розеток главного карниза, обходящего внутри храм, что принесло ему и большую пользу и немалую выгоду.

Уехав затем по неизвестной мне причине из Рима, он устроился в Перудже у одного каменных дел мастера, который по прошествии года передал ему все свои работы. Но Аньоло, понимая, что пребывание в Перудже не давало ему ничего и что он там ничему не мог научиться, при первой представившейся ему возможности оттуда уехал и переселился в Вольтерру, где работал над гробницей мессера Рафаэлло Маффеи, по прозванию Вольтеррано, где, поскольку она сооружалась из мрамора, он высек кое-что, показавшее, что талант его даст со временем добрые плоды.

Закончив это произведение и услышав, что Микеланджело Буонарроти дает работу всем лучшим резчикам и каменотесам на строительстве сакристии и библиотеки Сан Лоренцо, он направился во Флоренцию, где начал работать, и Микеланджело, судя уже по первым его вещам и по некоторым орнаментам, понял, что юноша этот обладает прекраснейшим талантом и решительностью и что в один день он сможет сделать столько, сколько более опытные и старые мастера не сделают и в два, и потому он назначил ему, который был еще мальчиком, такое же содержание, какое получали эти пожилые люди. Когда же в 1527 году по случаю чумы и по другим причинам строительство это прекратилось, Аньоло, не зная, чем бы ему еще заняться, отправился в Поджибонси, откуда были родом и отец и дед его, где он и прожил некоторое время у своего дяди мессера Джованни Норкьяти, человека набожного и хорошо образованного, ничем другим не занимаясь, кроме рисунка и науки.

Видя же, какая сумятица творится в мире, он вскоре пожелал предаться религии для спокойствия и спасения души своей и отправился к отшельникам в Камальдоли, где, однако, не задержался, так как, испытав их жизнь, не вынес ее лишений, постов и воздержания. Тем не менее все то время, которое он провел там, тамошним отцам он был весьма приятен, ибо поведение его было отменным и время он проводил там, вырезывая головы людей и различных животных с прекрасными и причудливыми выдумками, как набалдашники на дубинах или попросту палках, на которые святые отцы опираются, когда идут из Камальдоли в пустынь, или же гуляют по лесу, когда им потребна тишина. Покинув обитель с разрешения и благословения старшего, он направился в Вернию, так как все-таки еще испытывал тягу к монашеской жизни, где он провел некоторое время, участвуя в хоре и беседуя с тамошними отцами. Однако и тамошняя жизнь его не удовлетворила, и, наслышавшись, как живут разные монахи во Флоренции и в Ареццо, он отправился туда, покинув Вернию, но и там ни в одном монастыре не мог он устроиться так, чтобы удобно было ему заниматься и рисованием и спасением души, и в конце концов стал братом у инджезуатов во Флоренции, что за Порта Пинти, где он был принят весьма радушно, а так как они занимались витражами, то надеялись, что он окажет им в этом и помощь и пользу. Но поскольку отцы эти по своему образу жизни и правилу сами мессу не служили, они держали на этот случай священника, служившего каждое утро, капелланом же у них тогда был некий фра Мартино из ордена сервитов, лицо весьма разумное и добронравное. И вот, обратив внимание на способности молодого человека и рассудив, что он, находясь у тамошних отцов, едва ли мог чем-нибудь их проявить, ибо монахи эти только и делают, что читают молитвы, изготовляют витражи, кипятят воду и возделывают огороды и тому подобное и не занимаются ни наукой, ни словесностью, ему удалось словами и делами своими добиться того, что молодой человек, покинув инджезуатов, постригся 7 октября 1530 года у братьев-сервитов во флорентийской Нунциате под именем фра Джованн'Аньоло.

А в 1531 году, усвоив за это время обряды и службы сего ордена, а также изучив произведения Андреа дель Сарто, там находящиеся, он, как у них говорится, принял на себя обет. А в следующем году, к полному удовлетворению тамошних отцов и к удовольствию своих ближних, он отслужил весьма торжественно и чинно свою первую мессу. Поскольку же некие молодые люди, проявившие больше глупости, чем доблести, при изгнании Медичи попортили восковые портреты Льва, Климента и других представителей этого благороднейшего семейства, помещенные там по обету, братья постановили восстановить их, и фра Джованн'Аньоло с помощью некоторых из них, занимавшихся изображениями подобного рода, обновил кое-какие портреты, обветшавшие и поврежденные временем, и заново сделал пап Льва и Климента, которых и ныне там можно видеть, а вскоре и короля Боснии, а также старого владельца Пьомбино, и в работах этих фра Джованн'Аньоло преуспел изрядно.

В это время в Риме находился Микеланджело, которого папа Климент, задумавший продолжать работы в Сан Лоренцо, по этому случаю туда и вызвал. Его Святейшество попросил его указать ему молодого человека, который мог бы восстановить попорченные древние статуи в Бельведере. Вспомнив тогда о фра Джованн'Аньоло, Буонарроти и предложил его папе, а Его Святейшество особым указом затребовал его у генерала ордена сервитов, которому, хотя и с неохотой, пришлось того уступить, ибо иначе поступить он не мог.

И вот, прибыв в Рим, Аньоло в помещениях Бельведера, предоставленных ему папою для проживания и работы, приделал находящимся там Аполлону отсутствовавшую у него левую руку, Лаокоону же правую и равным образом распоряжался и починкой Геркулеса. А так как папа почти каждое утро совершал прогулку в Бельведер для своего развлечения, а также для богослужения, Аньоло высек его из мрамора так отменно, что получил за работу эту большое одобрение. Папа оказывал ему величайшую благосклонность главным образом и за то, что видел, какую огромную старательность проявлял он в области искусства, рисуя целыми ночами напролет, дабы можно было каждое утро показать что-либо новое папе, которому это весьма нравилось.

Между тем, так как освободилась должность каноника во флорентийской церкви Сан Лоренцо, сооруженной семейством Медичи и получившей от них пожертвования, фра Джованн'Аньоло, облеченный уже в монашеское одеяние, исхлопотал эту должность для своего дяди мессера Джованни Норкьяти, который в церкви этой был капелланом.

В конце концов Климент решил вызвать Буонарроти во Флоренцию для завершения работ в сакристии и библиотеке Сан Лоренцо, и так как там не хватало многих статуй, то, как об этом будет рассказано в жизнеописании самого Микеланджело, он приказал ему воспользоваться самыми искусными мастерами, каких только можно было найти, и в особенности услугами Аньоло, действуя таким же образом, как действовал Сангалло для завершения работ по Мадонне в Лорето. Поэтому, захватив Аньоло с собой во Флоренцию, Микеланджело, работая над статуями герцога Лоренцо и Джулиано, во многом пользовался помощью Аньоло при их очистке и преодолении всякого рода трудностей в работе над сквозной и глубокой их подрезкой. Благодаря этому Аньоло многому научился у сего поистине божественного мужа, наблюдая внимательно за тем, как он работает, и подмечая всякую мельчайшую подробность. Между тем, поскольку среди недосдававшего для завершения этой работы были и статуи святых Косьмы и Дамиана, которые должны были стоять по обе стороны Богоматери, Микеланджело поручил св. Дамиана Рафаэлю Монтелупо, а св. Косьму – Аньоло, предложив ему работать в том же помещении, где он и сам работал и продолжал работать. И вот, приступив к работе с величайшим рвением, Аньоло сделал большую модель этой фигуры, которую Микеланджело во многих ее частях подправил так, что даже собственноручно вылепил из глины голову и руки, хранимые ныне Вазари в Ареццо среди самых дорогих для него вещей в память о таком человеке. Однако нашлось немало завистников, которые хулили работу Микеланджело, заявляя, что он необдуманно поместил эту статую и сделал плохой выбор. После обнаружилось, как об этом будет рассказано, что и суждение Микеланджело было безупречным и что Аньоло был человеком стоящим.

После того же, как Микеланджело закончил с помощью Аньоло и поставил статуи герцога Лоренцо и Джулиано, он был вызван папой, который решил приступить к мраморному фасаду Сан Лоренцо и уехал в Рим, но оставался там недолго, так как папа Климент скончался, и все так и осталось незавершенным. А во Флоренции вместе с другими произведениями была открыта и статуя Аньоло, которая, несмотря на незавершенность, получила оценку самую высокую. И сказать правду, благодаря либо его старательности и прилежанию, либо помощи Микеланджело, фигура эта вышла отменной и самой лучшей из всех когда-либо выполненных им за всю его жизнь, почему она поистине и оказалась достойной того места, где она была поставлена.

Освободившись после смерти папы от обязательств по Сан Лоренцо, Буонарроти задумал разделаться с обязательствами и по гробнице папы Юлия И, и, так как нуждался для этого в помощниках, он послал за Аньоло, который, однако, отправился в Рим лишь после того, как совсем закончил изображение герцога Алессандро в Нунциате, которое он выполнил очень красиво и не так, как другие, таким образом, что мы видим синьора этого в латах, стоящим на коленях на бургундском шлеме и прижимающим одну руку к груди в знак посвящения себя тамошней Мадонне.

Покончив же с этим изображением и отправившись в Рим, он оказал большую помощь Микеланджело в работе над упоминавшейся уже гробницей Юлия II. Между тем, когда кардинал Ипполито деи Медичи прослышал о том, что кардинал Турнонский собирается взять с собой во Францию на королевскую службу какого-нибудь скульптора, он предложил ему фра Джованн'Аньоло, который и отправился с названным кардиналом в Париж, убежденный красноречивыми доводами Микеланджело. По прибытии туда он был представлен королю, который принял его весьма благосклонно и вскоре же назначил ему новое содержание с условием выполнить четыре большие статуи. Но не успел Аньоло закончить даже их модели, как в отсутствие короля, занятого на границах государства войной с англичанами, начались несправедливости со стороны казначеев, которые и содержание ему не выплачивали, и не выдавали ничего из обещанного ему королем. Разгневавшись на это, поскольку он увидел, что в той же мере, в какой их великодушный король уважал доблести и доблестных людей, его слуги ими пренебрегали и их презирали, он уехал, несмотря на то, что казначеи, приметив расстроенность его чувств, выплатили ему за истекшее время все его содержание до последнего кватрина. Нужно, однако, сказать, что перед отъездом он сообщил о своем намерении уехать письмами как королю, так и кардиналу.

Итак, из Парижа он уехал в Лион, откуда через Прованс в Геную, где надолго не задержался, отправившись в обществе нескольких друзей в Венецию, Падую, Верону и Мантую и осматривая с большим для себя удовольствием, а то и зарисовывая произведения архитектуры, скульптуры и живописи. Но превыше всего понравились ему в Мантуе живописные работы Джулио Романе, и некоторые из них он тщательно срисовал. Прослышав в Ферраре затем и в Болонье, что его братья-сервиты строили свой главный капитул в Будрионе, он отправился туда, дабы навестить многочисленных своих друзей, и в особенности мастера Заккерию-флорентийца, ближайшего своего друга, по просьбе которого он в течение одних суток вылепил из глины две фигуры в натуральную величину, а именно Веру и Любовь, отделанные под белый мрамор для устроенного им искусственного фонтана с большой медной чашей, в котором била вода весь день напролет, пока происходили выборы генерала этого ордена, и все это было сделано к великой чести его и славе.

Вернувшись с названным мастером Заккерией из Будрионе во Флоренцию в свой монастырь сервитов, он вылепил равным образом из глины две фигуры Моисея и св. Павла больше натуральной величины, получившие большое одобрение и поставленные в две ниши в капитуле. После этого он был послан в Ареццо мастером Дионисием, который тогда был генералом сервитов, позднее же, при папе Павле III, стал кардиналом и который был весьма многим обязан аретинскому генералу Анджело, воспитавшему и обучавшему его словесности. И вот фра Джованн'Аньоло соорудил названному аретинскому генералу прекрасное надгробие из мачиньо в Сан Пьеро того города, украсив его щедро резьбой и несколькими статуями, на гробнице же названный генерал Анджело изображен им с натуры, и там же им поставлены два голых круглоскульптурных путта, которые, плача, погашают факелы человеческой жизни; благодаря этим и другим украшениям работа эта получилась очень красивой. Он ее не совсем еще кончил, когда пришлось ему вернуться во Флоренцию, куда он был вызван руководителем убранства, которое в то время устраивалось герцогом Алессандро по случаю прибытия в этот город императора Карла V, возвращавшегося с победой из Туниса. Итак, вернувшись во Флоренцию, он соорудил на мосту Санта Тринита на большом цоколе лежащую фигуру в восемь локтей, изображавшую реку Арно, которая вместе с Рейном, Дунаем, Баградой и Ибером, сделанными другими, как бы радовалась прибытию Его Величества, и Арно эта, говорю я, была фигурой очень красивой и хорошо сделанной. И на Канто де'Карнесекки он же сделал фигуру в двенадцать локтей – Язона, предводителя аргонавтов, однако из-за несообразных ее размеров, из-за спешки при выполнении она по совершенству своему несравнима с первой, как и фигура августейшей Веселости, поставленная им на Канто алла Кукулия. Но, поскольку принималась во внимание быстрота, с которой он выполнял эти работы, они способствовали и великой его чести и известности как вообще, так и в среде художников. Закончив после этого Аретинскую работу и прослышав, что Джироламо Дженга собирается производить какие-то мраморные работы в Урбино, Аньоло туда поехал, чтобы там с ним встретиться. Однако, ни о чем там не договорившись, он направил стопы свои в Рим, где задержался ненадолго и отправился в Неаполь с надеждой получить заказ на гробницу Якопо Саннадзаро, неаполитанского дворянина и поэта поистине редкостного и в своем роде единственного. Дело в том, что Саннадзаро построил в Маргольино, местности с очень красивым видом и весьма приятной, в конце Кьяйи на морском берегу великолепное и весьма удобное местожительство, которым он наслаждался при жизни, а перед смертью поместье это, напоминавшее монастырь с красивой церковкой, он завещал ордену братьев-сервитов и, назначив своими душеприказчиками синьора Чезаре Мормерио и синьора графа ди Лиф, приказал, чтобы в названной церковке, им самим выстроенной, которая должна была перейти к названным отцам, была сооружена его гробница. Решая вопрос с ее сооружением, братья предложили названным душеприказчикам фра Джованн'Аньоло, которому в конце концов по прибытии его в Неаполь, как об этом уже говорилось, названная гробница и была заказана за тысячу скудо, ибо его модели были признаны значительно превосходящими по качеству многие другие, выполнявшиеся разными скульпторами. Получив хороший задаток, он послал за мрамором Франческо дель Тадду из Фьезоле, превосходного резчика по камню, которому он поручил все входившие туда каменотесные и резные работы, дабы поскорее покончить дело.

Пока брат собирался приступить к названной гробнице, в Апулию вторглось турецкое войско, и так как пребывание в Неаполе было небезопасным, приказано было укрепить город, для наблюдения над чем были назначены четыре выдающихся и мудрейших мужа, которые, используя понимающих в этом деле зодчих, вспомнили и об Аньоло, он же, кое-что об этом прослышав и полагая, что ему, как духовному лицу, не пристало заниматься военными делами, известил названных душеприказчиков, что предполагавшуюся работу он выполнит либо в Карраре, либо во Флоренции, что она будет выполнена в назначенное время и поставлена на отведенное для нее место.

Но как только он таким образом из Неаполя вернулся во Флоренцию, тотчас же синьора донна Мария, мать герцога Козимо, приказала ему закончить св. Косьму, начатого им ранее по указаниям Буонарроти для гробницы старшего Лоренцо Великолепного. Поэтому он приступил к работе и довел ее до конца, после чего герцог, уже закончивший большую часть водопроводов для большого фонтана своей виллы Кастелло, нуждался для завершения фонтана в Геркулесе, который, стоя наверху, должен был душить Антея, испускавшего вместо дыхания изо рта струю воды, бьющую вверх, и потому Аньоло и получил заказ на очень большую модель этих статуй, которая понравилась Его Превосходительству, поручившему ему ее осуществить и поехать в Каррару за мрамором. Аньоло отправился туда весьма охотно, дабы воспользоваться случаем и начать также и названную гробницу Саннадзаро, а в частности и еще одну историю с полурельефными фигурами.

Но вот во время пребывания Аньоло в Карраре кардинал Дориа написал из Генуи кардиналу Чибо, находившемуся в Карраре, что Бандинелли так и не кончил статую князя Дориа и не собирается ее кончать и что единственный путь ее закончить – это достать для него какого-нибудь стоящего скульптора, который мог бы это сделать, ибо ему было поручено поторопиться с выполнением этой работы. Получив это письмо, Чибо, давно уже знакомый с Аньоло, приложил все усилия отправить последнего в Геную. Но тот постоянно отговаривался, заявляя, что он не может и не хочет быть чем-либо полезным наипочтеннейшей синьоре, пока не выполнит обязательств и обещаний, данных герцогу Козимо.

А так как, пока суд да дело, была далеко продвинута и гробница Саннадзаро и вырублен мрамор для Геркулеса, он с этим мрамором возвратился во Флоренцию, где с большой быстротой и рвением довел его до такого вида, что не составило бы больших затруднений и совсем его закончить, так как слышались голоса, утверждавшие, что из мрамора то совершенство, какое было в модели, совсем не получается и что Аньоло не сможет справиться с ногами Геркулеса, которые не соответствуют торсу, мессер Пьерфранческо Риччо, домоуправитель, который выплачивал Аньоло его содержание, начал плакаться более того, чем подобает человеку серьезному, и сильно задерживал выплаты, слишком доверяя Бандинелли, который всеми силами действовал против Аньоло в отместку за оскорбление, якобы нанесенное ему тем, что тот согласился выполнить статую Дориа вопреки воле дожа. Говорили также, что и милость, в какую вошел Триболо, выполняя украшения в Кастелло, не пошла на пользу Аньоло. Как бы то ни было, обиженный Риччо, человеком вздорным и злобным, он уехал в Геную, где кардиналом Дориа и дожем ему была заказана статуя этого дожа, которую собирались поставить на Пьяцца Дориа, и, приступив к работе, не забрасывая, однако, совсем и гробницу Саннадзаро, для которой Тадда заканчивал в Карраре резные и каменотесные работы, он довел статую до завершения, к большому удовлетворению дожа и генуэзцев. И хотя названная статуя предназначалась для установки на Пьяцца Дориа, генуэзцы тем не менее, к огорчению Аньоло, добились того, что ее поставили на площади Синьории, невзирая на его заявления, что раз она сделана так, чтобы стоять на постаменте и отдельно, стоя около стены, она не могла ни хорошо быть поставлена, ни иметь надлежащего вида.

И, говоря по правде, ничего не может быть хуже, когда работу, предназначенную для одного места, помещают в другое, ибо художник, работая, имеет в виду и как она освещена, и как смотрится, приспособляя скульптурную либо живописную работу к своему, подходящему ей месту.

Когда же после этого генуэзцы увидели истории и другие фигуры, выполненные для гробницы Саннадзаро, они им очень понравились, и они пожелали, чтобы Аньоло сделал для их собора св. Иоанна Евангелиста; в законченном виде он нравился им так, что приводил в восхищение.

Когда фра Джованн'Аньоло уехал наконец из Генуи, он отправился в Неаполь, где в упоминавшемся уже месте установил названную гробницу Саннадзаро, имеющую такой вид. Внизу по углам поставлено два пьедестала, на каждом из которых высечен герб Саннадзаро, а между ними помещен камень в полтора локтя, на котором высечена поддерживаемая двумя маленькими путтами эпитафия, сочиненная самим Якопо. А на каждом из названных пьедесталов помещено по круглой мраморной сидящей статуе высотой в четыре локтя, именно Минервы и Аполлона, между ними же на двух боковых консолях находится история в два с половиной локтя шириной и высотой, на которой высечены барельефные фавны, сатиры, нимфы и другие поющие и играющие на инструментах фигуры вроде тех, что сей превосходнейший муж описывал пасторальными стихами в ученейшей своей «Аркадии». Над этой историей – сама гробница, очень красиво закругленная, вся покрытая резьбой и весьма украшенная, в которой покоится прах сего поэта, а еще выше, посредине на цоколе стоит его бюст, выполненный с натуры, со следующими словами внизу: «Actus sincerus», в сопровождении двух крылатых путтов наподобие амуров, окруженных всякими книгами. А в двух нишах по бокам в стенах капеллы на двух постаментах стоят две мраморные круглые фигуры в три с лишним локтя каждая: св. апостола Иакова и св. Назария. Когда все произведение было установлено описанным образом, весьма оказались удовлетворены и упоминавшиеся синьоры – душеприказчики и весь Неаполь.

После этого, помня обещание, данное дожу Дориа, вернуться в Геную для сооружения его гробницы в Сан Маттео и отделки всей этой церкви, Аньоло, не задерживаясь долго в Неаполе, отправился в Геную. Приехав туда, он сделал модели работы, обещанной названному синьору, которые последнему чрезвычайно понравились, и приступил к их осуществлению с достаточным денежным содержанием и достаточным числом мастеров. Проживая таким образом в Генуе, Аньоло завел много дружеских связей с синьорами и людьми талантливыми, и в особенности с несколькими врачами, которые оказались весьма ему полезными, ибо они помогали друг другу. Проводя множество вскрытий человеческих тел, занимаясь, кроме того, архитектурой и перспективой, фра Джованн'Аньоло достиг высокого совершенства. Помимо же этого вошел он в величайшую милость и к герцогу, который часто посещал место его работы и любил с ним беседовать. В это же время из двух его племянников, оставленных им на попечение мастера Заккерии, к Аньоло прислали того, которого звали Анджело и который был юношей, отличавшимся прекрасными способностями и благоприличием. Вскоре был прислан к нему и другой молодой человек, по имени Мартино, сын некоего портного Бартоломео. И к обоим юношам Аньоло относился как к сыновьям, обучая их, а также пользуясь их помощью в выполнявшейся им работе, которую наконец закончил, разметив по своим местам капеллу, гробницу и другие украшения, предназначенные для этой церкви, которая, образуя одно средокрестие в конце первого среднего нефа и три других внизу по длинной стороне, имеет свободно стоящий главный алтарь и посередине и в головной своей части.

По углам же капеллу несут четыре больших столба, поддерживающие также обходящий кругом большой карниз, на котором лежат четыре полукруглые арки заподлицо со столбами; из них три в среднем проеме украшены небольшими окнами. А выше этих арок проходит кругом карниз, образующий по сторонам четыре угла между арками, а еще выше находится купол в виде чаши. Аньоло весьма нарядно отделал алтарь со всех сторон мрамором, а на алтаре поставил очень богатый мраморный сосуд для таинства святейшего причастия с двумя также мраморными ангелами в человеческий рост по сторонам. Кругом все отделано камнем в прекрасном и разнообразном сочетании с пестрым мрамором и редкими камнями, такими, как серпентин, порфир и яшма. Такими же пестрыми мраморами и камнями, но иначе распределенными, отделал он торец и переднюю стену капеллы от уровня пола до верха алтаря, служащего основанием для четырех мраморных пилястров, которые образуют три проема. В среднем, более широком проеме стоит гробница какого-то святого, в боковых же две мраморные статуи евангелистов. Над этим ордером расположен карниз, а над карнизом еще четыре пилястра меньших размеров, несущие второй карниз, вследствие чего образуются три прямоугольника, соответствующие нижним проемам. В среднем прямоугольнике на главном карнизе стоит мраморный воскресший Христос, круглоскульптурный и размером превышающий натуральный. На боковых стенах повторяется тот же порядок и над названной гробницей в среднем проеме находится полурельефная Богоматерь с мертвым Христом, а по обе стороны этой Мадонны с одной стороны царь Давид и св. Иоанн Креститель, а с другой св. Андрей и пророк Иеремия. Полукружия арок, что над главным карнизом и где находятся два окна, сделаны из стука, окна же украшены окружающими их путтами. Четыре сивиллы по углам под куполом также из стука, которым отделан и весь свод, украшенный в разных манерах гротесками.

Под капеллой этой устроено подземное помещение, в которое опускаются по мраморной лестнице и в торце которого стоит мраморный гроб с двумя путтами на нем; в этом гробе и должно было быть погребено, как я полагаю, после смерти тело того самого синьора Андреа Дориа, а насупротив гроба на алтаре в прекраснейшем бронзовом сосуде, который, кто бы его ни отливал, сделан и отполирован божественно, хранится обломок дерева Святейшего Креста, на котором был распят благословенный Иисус Христос, обломок же этот был принесен в дар дожу Дориа герцогом Савойским. Стены названного склепа инкрустированы мрамором, свод же украшен стуком и золотом со многими историями славных деяний Дориа, тогда как пол вымощен пестрыми камнями в соответствии со сводом.

Кроме того, наверху у стен средокрестия нефа стоят две мраморные гробницы с двумя полурельефными досками: в одной погребен граф Филиппино Дориа, а в другой синьор Джанеттино из того же семейства. Две прекраснейшие кафедры для проповедников утверждены на столбах в начале среднего нефа, у стен же боковых нефов расположены несколько капелл прекрасной архитектуры с колоннами и многими другими украшениями, благодаря которым церковь эта стала произведением поистине великолепным и роскошным.

Покончив с названной церковью, тот же дож Дориа занялся своим дворцом, где под руководством Аньоло возводились новые пристройки и разбивались прекраснейшие сады, а после всего он же устроил перед названным дворцом садок, для которого он высек из мрамора кругло-скульптурное морское чудище, обильно извергающее воду в названный водоем, где плавали рыбы. Еще одно подобное чудище он сделал для тех же синьоров, а они отослали его кардиналу Гранвелле в Испанию. Он же сделал большого Нептуна из стука, поставленного на пьедестале в саду дожа. Сделал он из мрамора также два бюста того же дожа и два бюста Карла V, увезенные Ковесом в Испанию.

Большими друзьями фра Аньоло во время пребывания его в Генуе стали мессер Чиприано Паллавичино, весьма разбиравшийся в наших искусствах и всегда охотно водившийся с наиболее выдающимися художниками, которым всячески покровительствовал, а также синьор аббат Негро, мессер Джованни да Монте Пульчано и синьор приор Сан Маттео, и вообще все первейшие дворяне и синьоры этого города, в котором Аньоло приобрел и славу и богатство.

Когда же фра Джованн'Аньоло закончил вышеназванные работы, он уехал из Генуи в Рим повидаться с Буонарроти, которого он не видел уже много лет, и разведать, не удалось ли ему каким-либо путем снова установить связи с герцогом флорентийским, чтобы возвратиться к работе над Геркулесом, которого он оставил незавершенным. Однако когда он приехал в Рим, где купил себе орден св. Петра, он узнал из писем, полученных из Флоренции, что Бандинелли, которому будто бы понадобился мрамор и который уверял, что мрамор названного Геркулеса испорчен, разбил его на куски при попущении домоуправителя Риччо и употребил их на обломы для гробницы синьора Джованни, над которой он тогда работал. И это так рассердило Аньоло, что он вовсе не захотел возвращаться во Флоренцию, считая, что там чересчур потакали чванству, дерзости и нахальству этого человека.

Пока Аньоло находился в Риме, мессинцы, вынесшие постановление соорудить на соборной площади фонтан, богато украшенный статуями, послали своих людей в Рим за хорошим скульптором. Люди эти хотя и договорились уже с Рафаэлло да Монтелупо, но так как последний занемог, когда только было собрался ехать с ними в Мессину, они изменили свое решение и обратились к фра Аньоло, которому любыми средствами и всякими путями хотелось заполучить эту работу. И вот, устроив у одного деревообделочника в Риме племянника своего Анджело, который оказался человеком менее способным, чем он предполагал, он отправился в путь вместе с Мартино, и прибыли они в Мессину в сентябре месяце 1547 года. Устроившись с жильем, Аньоло принялся там за водопровод, который надо было вести издалека, выписал мрамор из Каррары и с помощью многочисленных каменных дел мастеров и резчиков весьма быстро соорудил фонтан, который устроен так.

Фонтан этот, нужно сказать, имеет восемь сторон, а именно четыре большие главные и четыре меньших размеров; две большие стороны выступают наружу, образуя в середине угол, другие же две входят вовнутрь до остальных четырех гладких сторон, а всех же их восемь. Четыре угловые стороны, выдвинутые наружу, образуют выступ, оставляя место для четырех гладких, входящих вовнутрь. В середине же в весьма большой водоем обильно поступает вода из четырех мраморных рек, окружающих всю чашу фонтана по всем названным его восьми сторонам. Весь фонтан утвержден на четырехступенном основании с двенадцатью сторонами, из которых восемь больших образуют углы, у четырех же меньших находятся водоемы. А под четырьмя реками находятся ограды в пять пальм высотой, а каждый из углов, образуемых всеми двадцатью сторонами, украшен гермой. Окружность первой восьми сторонней чаши равна ста двум пальмам, а диаметр тридцати четырем, и на каждой из упомянутых двадцати сторон высечено по небольшой мраморной барельефной истории на поэтические темы, связанные с водой и источниками, как, например, с конем Пегасом, образующим Кастальский источник, Европой, переплывающей море, летящим Икаром, низвергающимся в море, Аретузой, превращающейся в источник, Язоном, плывущим по морю с золотым руном, Нарциссом, превращающимся в источник, Дианой у источника, превращающей Актеона в оленя, и тому подобными другими. По восьми углам, между выступами ступеней фонтана, причем две ступени поднимаются к водоемам и рекам, а четыре к угловым стенкам, расположены восемь морских чудищ разного вида, возлежащих на пьедесталах выставив вперед лапы, опирающиеся на большие маски, которые изливают воду в чаши. Реки, расположенные по краям и утвержденные на пьедесталах, такой высоты, что кажется, будто они восседают на воде: это Нил с семью детьми, Тибр, окруженный множеством пальм и трофеев, Ибер с многочисленными победами Карла V и река Кумано, что в окрестностях Мессины, откуда берутся воды этого фонтана, с несколькими хорошо задуманными историями и нимфами. До уровня этой площадки в десять пальм бьют шестнадцать сильнейших водометов: восемь из названных больших масок, четыре от Рек и четыре из рыб высотой в семь пальм каждая, которые стоймя выпрямились в чашах и, высунув головы наружу, извергают воду с самой большой стороны. В середине восьми сторон на пьедестале высотой в четыре пальмы на каждом углу находится по сирене без рук, но с крыльями, и под каждой из них, сплетающихся посредине, – четыре тритона, высотой в восемь пальм каждый, также сплетенные хвостами, руками же несущие большую чашу, в которую изливается вода из четырех масок, превосходно высеченных. Посредине этой чаши поднимается круглая подставка, поддерживающая две отвратительные маски, изображающие Сциллу и Харибду и попираемые тремя нагими нимфами высотой в шесть пальм каждая, над которыми расположена последняя чаша, которую они поддерживают руками. Основанием этой чаши служат четыре дельфина с опущенными головами и поднятыми вверх хвостами, которые поддерживают шар, из которого четырьмя струями бьет вверх вода, а также из дельфинов, на которых сидят верхом четыре голых путта. Наконец, на самом верху, фигура в доспехах изображает Ориона, ставшего небесным созвездием, с гербом Мессины на щите, ибо, по преданию, или же, скорее, согласно мифам, он был основателем города.

Вот как устроен названный мессинский фонтан, который легче было бы нарисовать, чем описать словами. И он так понравился мессинцам, что они заказали Аньоло другой фонтан на набережной, там, где таможня. Он вышел также и красивым и очень нарядным, но хотя и он восьмисторонний, тем не менее от описанного выше отличен, ибо к этому поднимаются лестницы с четырех сторон тремя ступенями, с остальных четырех сторон полукруглые лестницы меньших размеров, а выше, как я сказал, расположен восьмисторонний фонтан. Парапеты большого нижнего фонтана имеют на каждом углу равный им по высоте резной пьедестал, а перед четырьмя его передними парапетами другой пьедестал на середине каждого из четырех парапетов. С той же стороны, где круглые лестницы, находится овальная мраморная чаша, куда из двух масок, вделанных в края резных парапетов, обильно бьет вода, в середине же водоема этого фонтана находится пьедестал, соразмерный его высоте, с гербом Карла V внизу, а на каждом из углов названного пьедестала – по морскому коню, из-под ног которого брызжет вверх вода, а на его фризе, что под верхним карнизом, восемь больших масок изливают сверху вниз восемь струй воды; на самом же верху – Нептун, размером в пять локтей, с трезубцем в руке, ставит правую ногу возле дельфина. А по сторонам на двух других пьедесталах Сцилла и Харибда в виде двух чудовищ, выполненных отменно, с собачьими головами и окружающими их фуриями.

Когда произведение это было закончено, оно также весьма понравилось мессинцам, которые, найдя человека по своему вкусу, принялись после завершения фонтанов за фасад собора, несколько продвинув вперед строительство; после чего они заказали ему же внутри двенадцать капелл коринфского ордера, а именно по шести с каждой стороны, с двенадцатью мраморными апостолами, в пять локтей каждый; из них Аньоло целиком закончил только четыре и там же собственноручно выполнил две большие и очень хорошие фигуры святых Петра и Павла. Он должен был выполнить также в торце главной капеллы мраморного Христа в окружении пышнейшего орнамента, а под каждой из статуй апостолов по барельефной истории, но тогда он ничего другого не сделал.

А на той же соборной площади он выстроил, заслужив больших похвал, прекрасный по архитектуре храм Сан Лоренцо. На берегу моря по его указаниям была сооружена башня маяка, и пока велись все эти работы, он воздвиг в Сан Доменико для капитана Чикала капеллу, для которой высек из мрамора Богоматерь в человеческий рост, во дворе той же церкви для капеллы синьора Аньоло Борса он выполнил мраморную барельефную историю, признанную отличной, весьма тщательно отделанной. Он провел также воду для фонтана к стенам Сант Аньоло и собственноручно высек из мрамора большого путта, льющего воду в весьма нарядную и очень удобно устроенную чашу, почитавшуюся произведением отменным, и еще один фонтан устроил он у стен Верджине, где собственноручно выполнил деву, льющую воду в водоем. Для фонтана же перед дворцом синьора дон Филиппе Ларока он выполнил фигуру мальчика, превышающую естественные размеры, из особого камня, применяемого в Мессине; и мальчик этот в окружении разных чудовищ и других вещей, относящихся к морю, изливает воду в чашу. Он сделал и еще одну мраморную статую размерами в четыре локтя, а именно прекраснейшую св. мученицу Екатерину, которая была отослана в Таормину, местность, расположенную в двадцати четырех милях от Мессины.

Во время пребывания фра Джованн'Аньоло в Мессине подружился он с названным синьором дон Филиппе Ларока и с дон Франческо из того же семейства, а также с мессером Барди Кореи, с Джованфранческо Скали и с мессером Лоренцо Барлини (все эти три дворянина были флорентийцами, находящимися тогда в Мессине); а также с Серафино да Фермо и с синьором великим магистром родосского ордена, который неоднократно приглашал его на Мальту, где он мог бы стать рыцарем, но фра Аньоло отвечал ему отказом, не желая отправляться в ссылку на этот остров. Тем не менее сознавая, что не годится ему не носить одеяний своего ордена, он иной раз и думал о том, чтобы возвратиться восвояси. И мне известно достоверно, что если бы только его к этому так или иначе не принуждали, он бы решился надеть снова рясу и воротиться к образу жизни, подобающему доброму духовному лицу.

И в самом деле, когда во времена папы Павла IV, в 1557 году, всем отступникам и расстригам предписано было под страхом строжайших наказаний вернуться в их ордена, фра Джованн'Аньоло бросил незаконченные работы, оставив за себя помощника своего Мартино, и уехал в мае месяце из Мессины в Неаполь, с тем чтобы воротиться во Флоренцию в свой орден сервитов. Но прежде всех своих дел, дабы целиком предаться Господу, он задумался над тем, куда бы разместить приличествующим образом все большие свои заработки. И после того как он выдал замуж несколько своих неимущих племянниц и других девушек из родных его мест и из Монторсоли, он приказал и племяннику своему Анджело, о котором упоминалось выше, выдать в Риме тысячу скудо и приобрести ему орден Лилии. Двум неаполитанским больницам он пожертвовал добрую денежную сумму каждой; монастырю своему сервитов он оставил тысячу скудо на покупку земли, а также участка, принадлежавшего его предкам в Монторсоли, с тем условием, чтобы двум его племянникам, братьям того же ордена, выплачивалось пожизненно ежегодно по двадцать пять скудо каждому, а также и с другими обязательствами, о которых будет рассказано ниже. Покончив со всеми этими делами, он приехал в Рим, где возложил на себя рясу, к великому своему и своей братии удовлетворению, и в особенности мастера Заккерии.

Затем он отправился во Флоренцию, где был встречен друзьями и родственниками радушно, с радостью неописуемой. Однако, хотя Аньоло и пришел к решению остаток своей жизни провести в служении Господу Богу нашему и собственной душе, живя спокойно и мирно и наслаждаясь рыцарством, которое он себе приберег, все это удалось ему не так скоро. Дело было в том, что настоятельно начал звать его в Болонью мастер Джулио Бовио, дядя епископа Бовио, чтобы он соорудил в церкви сервитов отдельно стоящий главный алтарь целиком из мрамора, а кроме того, гробницу с фигурами и богатыми украшениями из разноцветных камней и мраморных инкрустаций, и отказать он не мог главным образом потому, что работы эти предназначались для церкви его ордена. И потому отправился он в Болонью, где, приступив к работам, закончил их в двадцать восемь месяцев до столба хоров братии, целиком из мрамора внутри и снаружи, с обнаженными Христом в два с половиной локтя посредине и другими статуями по бокам. Архитектура этой работы поистине прекрасна, удачно расчленена, задумана и слажена так, что лучше и не сделаешь. Прекрасно расчленен узор пола, под которым погребен Бовио, и мраморные канделябры, и небольшие истории, и мелкие фигуры, очень хорошо расставленные, и все обильно покрыто резьбой; впрочем, фигуры не только мелки из-за того, что крупные куски мрамора доставлять в Болонью затруднительно, они и по качеству уступают архитектуре и большой похвалы не заслуживают.

В то время как фра Джованн'Аньоло был занят в Болонье этими работами, он, не придя еще к окончательному решению, все размышлял о том, в каком именно монастыре своего ордена удобнее всего было бы ему провести свои последние годы. Тогда-то мастер Заккерия, ближайший его друг, который тогда был приором флорентийской Нунциаты, замыслил заманить его к себе и там и оставить: он завел о нем разговор с герцогом Козимо, напомнив о добродетелях монаха, и попросил соизволения пригласить его на герцогскую службу. А так как герцог отнесся к этому благосклонно, изъявив согласие принять брата на службу по возвращении его из Болоньи, мастер Заккерия обо всем этом ему написал, послав вдогонку и письмо кардинала Джованни деи Медичи, в котором этот синьор увещевал Аньоло воротиться на родину, дабы подарить ей ту или иную работу, отмеченную его рукой. Получив эти письма, Аньоло, вспомнив о том, что мессер Пьер Франческо Риччо умер сумасшедшим, в каковом состоянии он прожил много лет, что не было больше и Бандинелли, который тоже, как видно, не очень-то ему благоволил, отписал, что не замедлит возвратиться как можно скорее на службу Его Сиятельнейшего Превосходительства, дабы на службе у него творить произведения не светские, а какие-либо духовные, ибо всей душой своей обратился он к служению Богу и святым его.

И вот возвратился он наконец в 1561 году во Флоренцию, откуда отправился с мастером Заккерией в Пизу, где пребывали синьор герцог и кардинал, дабы выразить светлейшим синьорам свое почтение; будучи названными синьорами благосклонно принят и обласкан и получив от герцога обещание по возвращении фра Аньоло во Флоренцию передать ему заказ большого значения, он вернулся во Флоренцию. Когда же он через мастера Заккерию получил от братии Нунциаты разрешение на выполнение заказа, он сделал в монастырском капитуле, где много лет тому назад выполнил из стука Моисея и св. Павла, о чем говорилось выше, очень красивую гробницу и для себя и для всех мастеров рисунка, живописцев, ваятелей и зодчих, не имевших своих собственных могил, дабы, как было сказано в договоре, тамошняя братия за оставленное им по завещанию обязана была в определенные праздничные и будние дни служить мессу в этом капитуле, а ежегодно, в день Пресвятой Троицы, устраивать торжественнейшее празднество и на следующий день служить заупокойную обедню по душам всех тех, кто будет там похоронен.

И вот в таких своих намерениях фра Джованн'Аньоло и мастер Заккерия открылись Джорджо Вазари, с которым были в самых дружеских отношениях, и совместно обсудили дела сообщества Рисунка, созданного во времена Джотто и помещавшегося во флорентийской Санта Мариа Нуова, о чем напоминает сохранившаяся с тех времен и до наших дней надпись на главном алтаре больницы, и решили по этому случаю оживить и обновить это сообщество. А так как оно из вышеназванного главного алтаря было переведено (о чем говорится в жизнеописании Якопо ди Казентино) под своды самой больницы, что на углу Виа делла Пергола, откуда оно в конце концов было изгнано отобравшим помещение начальником этой больницы дон Изидоро Мантагути, оно почти что совсем распалось и больше не собиралось.

И вот, говорю я, после того как Аньоло, мастер Заккерия и Джорджо провели долгую беседу о положении сообщества и поскольку Аньоло говорил об этом в первую голову с Бронзино, Франческо Сангалло, Амманати, Винченцо де'Росси, Микеле ди Ридольфо и многими другими скульпторами и живописцами, которым он раскрыл свое намерение, лишь только наступило утро святейшей Пресвятой Троицы, все самые благородные и превосходные художники искусства рисунка, числом сорок восемь, собрались в названном капитуле и устроили пышнейшее празднество там, где названная гробница была уже закончена, алтарь же продвинут настолько, что ему недоставало лишь нескольких предназначенных для него мраморных фигур. Была отслужена торжественнейшая обедня, и один из тамошних отцов произнес прекрасную речь, восхваляющую фра Джованн'Аньоло за его великолепную щедрость, какую он проявил по отношению к названному сообществу, пожертвовав ей этот капитул, эту гробницу и эту капеллу. В заключение он сказал, что, дабы вступить во владение, было уже постановлено, чтобы прах Понтормо, погребенный в склепе первого малого двора Нунциаты, был в первую очередь перенесен в названную гробницу. По окончании обедни и речи все отправились в церковь, где покоились останки названного Понтормо, и каждый со свечой, а некоторые и с факелами, возложили гроб на плечи самых юных и обойдя кругом площадь, отнесли его в названный капитул, который раньше был убран золотой парчой, а теперь, как оказалось, был весьма черный и полный написанными мертвецами и подобными вещами: так названный Понтормо был помещен в новой усыпальнице.

Собравшиеся разошлись после назначения на следующее воскресенье первого заседания для установления не только основного состава сообщества, но и для избрания наиболее достойных; так было положено начало Академии, при содействии которой незнающие учились бы, а знающие, побуждаемые достойным и похвальным соревнованием, приобретали бы много нового. А Джорджо тем временем поговорил об этом с герцогом и попросил его быть столь же благосклонным к изучению сих благородных искусств, каким он проявил себя к изучению литературы, открыв вновь университет в Пизе, создав коллегию ученых и основав флорентийскую Академию. И он обнаружил в нем такое расположение к помощи и покровительству сего начинания, о каком не мог и мечтать. После чего более здравомыслящие братья-сервиты вынесли решение и довели его до сведения сообщества, что им было нежелательно, чтобы названный капитул служил для других целей, кроме праздничных служб, совершения обрядов и похорон и что они ни в коем случае не могут допустить, чтобы собрания и заседания происходили в их монастыре. Джордже поговорил об этом с герцогом и обратился к нему с просьбой о помещении, на что Его Превосходительство ответил, что уже думал о том, где бы им устроиться так, чтобы сообщество не только собиралось, но имело бы широкое поле показать в трудах свои доблести. Вскоре после этого он составил письмо, переданное через мессера Лелио Торелли настоятелю и монахам дельи Анджели, дабы они поместили названное сообщество в храме, который начал строить в их монастыре Филиппе Сколари, прозванный Спано. Братия повиновалась, и сообществу было отведено несколько помещений, в которых многократно происходили собрания с благословения тамошних отцов, которые не раз весьма любезно предоставляли и собственный свой капитул. Однако позднее синьору герцогу было сообщено, что иные из названных монахов были не совсем довольны тем, что у них собиралось сообщество и монастырь нес подобную повинность, а названный храм, который они обещали своими трудами отделать, оставался таким, как был. Его Превосходительство довел до сведения членов Академии, начавшей уже свое существование и уже отпраздновавшей день святого Луки, что, поскольку монахи, как он слышал, не совсем охотно их у себя терпят, он не преминет предоставить им другое помещение. Помимо же этого названный синьор герцог, как государь поистине великодушный, сообщил, что ему желательно не только постоянно покровительствовать названной Академии, но стать ее главой, руководителем и защитником, в связи с чем он из года в год будет назначать себе заместителя, присутствующего вместо него на всех заседаниях, и во исполнение сего он первым избрал достопочтенного дон Винченцио Боргини, начальника Воспитательного дома. За благодеяние и милость, оказанные синьором герцогом вновь созданной им Академии, ему была принесена благодарность десятью старшими и превосходнейшими ее членами.

Больше об этом я здесь говорить, однако, не буду, поскольку о преобразовании сообщества и уставе Академии подробно излагается в статьях, составленных лицами, для сего назначенными и избранными всем составом в качестве ее преобразователей, а именно фра Джованн'Аньоло, Франческо да Сангалло, Аньоло Бронзино, Джорджо Вазари, Микеле ди Ридольфо и Пьер Франческо ди Якопо ди Сандро, с участием названного заместителя и с утверждением Его Превосходительства. Расскажу все же о том, что, так как многим не нравились старые печать и герб, точнее же говоря, эмблема сообщества в виде лежащего крылатого быка, животного Евангелиста Луки, было постановлено, чтобы каждый свое мнение высказал или показал рисунком, и так появились самые причудливые и необыкновенные выдумки, лучше которых и вообразить невозможно. Впрочем, какую из них принять, так окончательно и не решили.

А в это время воротился из Мессины во Флоренцию Мартино, ученик Аньоло, и прошло всего немного дней, как он умер и был похоронен в названной гробнице, созданной его учителем, а по прошествии недолгого времени, в 1564 году, в ней же после почетнейшей заупокойной службы был погребен и сам фра Джованн'Аньоло, который как превосходный скульптор был публично прославлен весьма уважаемым и ученейшим мастером Микеланджело в храме Нунциаты в прекраснейшей речи. И поистине искусства наши по многим причинам весьма обязаны фра Джованн'Аньоло, ибо их, а также и художников, любил он бесконечно, какую же пользу получила и получает от него Академия, вышеописанным образом как бы им и основанная, которая находится ныне под покровительством синьора герцога Козимо и по его распоряжению собирается в Сан Лоренцо в Новой сакристии, где столько скульптур Микеланджело, то об этой пользе могут свидетельствовать не только похороны названного Буонарроти, которые трудами наших художников и с помощью государя были не только великолепными, но чуть не царскими, о чем будет рассказано в его жизнеописании, но также и многие другие дивные вещи, созданные в соревнованиях тех же академиков, достойных так называться, и в особенности по случаю бракосочетания светлейшего синьора, государя Флоренции и Сиены, синьора дон Франческо Медичи и светлейшей королевы Иоанны Австрийской, о чем другими рассказано полностью и по порядку и что будет и мною вновь подробно изложено в более подходящем для этого месте.

А так как не только на примере сего доброго отца, но и на примере других, о которых говорилось выше, видели мы и видим постоянно, что добрые духовные лица (не менее, чем в словесности, чем в общественных занятиях и чем на духовных соборах) помогают миру и приносят пользу искусствам и занятиям самым благородным, и что им в этом деле не приходится краснеть перед другими, то можно сказать, что, пожалуй и не совсем правдиво то, что слишком часто утверждают о них иные побуждаемые скорее гневом и какой-либо личной обидой, чем истиной и рассудком, а именно, что они потому обращаются к такой жизни, что по малодушию не способны достичь земных благ подобно другим людям. Впрочем, да простит им это Господь.

Прожил фра Джованн'Аньоло пятьдесят шесть лет и скончался в последний день августа 1563 года.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРАНЧЕСКО, ПО ПРОЗВАНИЮ ДЕИ САЛЬВИАТИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

Отцом Франческо Сальвиати, жизнь которого мы в настоящее время и описываем и который родился в 1510 году, был некий добрый человек по имени Микеланджело деи Росси, промышлявший тканьем бархата. Имел он не только этого сына, но и многих других детей мужского и женского пола, и потому, нуждаясь в поддержке, он твердо решил, чтобы и Франческо во что бы то ни стало посвятил себя отцовскому ремеслу. Однако мальчик, душа которого тянулась к другому и которому занятия этим ремеслом вовсе не нравились, хотя им издревле и промышляли многие, не скажу чтобы благородные, но обеспеченные и богатые люди, лишь весьма неохотно подчинялся в этом воле своего отца. Мало того, обнаружилось, что Франческо, общаясь на улице деи Серви, с детьми своего соседа и именитого гражданина Доменико Нальдини, где у того был собственный дом, всецело усвоил себе дворянские и светские нравы и проявлял большую склонность к рисованию. В последнем ему некоторое время немалую помощь оказывал его двоюродный брат, по прозванию Диаччето, ювелир и молодой человек, очень хорошо владевший рисунком. В самом деле, он не только обучал его тому немногому, что он сам умел, но и снабжал его множеством рисунков разных мастеров, над которыми Франческо тайком от отца просиживал дни и ночи, упражняясь в рисунке с невероятным старанием.

Однако Доменико Нальдини, заметив это и хорошо приглядевшись к мальчику, добился у его отца Микеланджело того, чтобы тот поместил его для обучения ювелирному искусству в мастерскую его дяди, где Франческо благодаря приобретенным им навыкам в рисунке сделал в течение немногих месяцев такие успехи, что все этому поражались. А так как он в это время водился с компанией молодых ювелиров и живописцев, вместе с которыми он иногда, по праздничным дням, отправлялся зарисовывать по всей Флоренции самые прославленные произведения, то никто из них не работал с большим рвением и с большей любовью, чем это делал Франческо. Молодые же люди, входившие в эту компанию, были: Нанни ди Просперо делле Корниуоле, Франческо – сын Джироламо даль Прато, ювелир, Нанноччо да Сан Джорджо и многие другие юноши, из которых впоследствии получились отличные мастера своего дела.

В это же время Франческо и Джорджо Вазари, бывшие оба тоже еще мальчиками, сделались самыми близкими друзьями при следующих обстоятельствах. Когда в 1523 году кортонский кардинал Сильвио Пассерини находился проездом в Ареццо в качестве легата папы Климента VII, его родственник Антонио Вазари привел своего старшего сына Джорджо на поклон к кардиналу. Увидев, что мальчик, которому в то время еще не исполнилось девяти лет, настолько благодаря заботам мессера Антонио Сакконе и превосходного аретинского поэта мессера Джованни Полластры овладел началами словесности, что знал на память большую часть Энеиды Вергилия, кардинал пожелал послушать его чтение, а услыхав, что он научился рисовать у французского живописца Гульельмо да Марцилла, он приказал Антонио самому привезти мальчика во Флоренцию. Так Джорджо и поселили в доме родосского рыцаря мессера Никколо Веспуччи, проживавшего у входа на мост Понте Веккьо, как раз над церковью Сеполькро, и пристроили к Микеланджело Буонарроти. Об этом узнал Франческо, который в это время жил в проулке, проходившем через владения мессера Бевильяно, где его отец нанимал большой дом, выходивший на Ваккеречу, и содержал много рабочих. И вот, поскольку каждый, кто подобен другому, любит свое подобие, Франческо подружился с Джорджо через посредство мессера Марко из Лоди, дворянина из свиты названного кортонского кардинала, показавшего Джорджо весьма понравившийся ему портрет, написанный рукой этого самого Франческо, который недолго до этого поступил в живописцы к Джулиано Буджардини.

Между тем Вазари не бросал своих литературных занятий, ежедневно по два часа по распоряжению кардинала пребывая в обществе Ипполито и Алессандро деи Медичи под наблюдением Пиерио, их учителя и знатока своего дела. Так, эта дружба, как говорилось выше, между Вазари и Франческо, была такова, что оказалась вечной, хотя многие и придерживались иного мнения, ссылаясь на их соперничество и на несколько высокомерный способ выражаться, свойственный названному Франческо. Вазари же, проведя несколько месяцев под началом Микеланджело, был им же пристроен к Андреа дель Сарто перед его отъездом в Рим, куда папа Климент вызвал сего отменного мужа для того, чтобы приказать ему немедленно приступить к постройке библиотеки Сан Лоренцо. Занимаясь рисованием под руководством Андреа, Джорджо тайком от него постоянно снабжал рисунками своего учителя друга своего Франческо, который ни о чем так не мечтал, как получать эти рисунки и их изучать, что он и делал денно и нощно.

Позднее же, после того как великолепный Ипполито познакомил Джорджо с Баччо Бандинелли, которому было приятно иметь этого юношу при себе и его обучать, Джорджо добился того, что привлек туда и Франческо с превеликой пользой как для одного, так и для другого из них, ибо они за один месяц, находясь бок о бок, большему научились и сделали большие успехи, чем за те два года, что они рисовали самостоятельно, и это же произошло с другим молодым человеком, который в то время, так же как и они, состоял при Бандинелли, а именно с Нанноччо делла Коста Сан Джорджо, о котором говорилось несколько выше

Когда после этого, в 1527 году, Медичи были изгнаны из Флоренции, то во время осады дворца Синьории на тех, кто штурмовал дверь, была сверху сброшена скамья, которая, однако, по велению судьбы, упала на руку стоящего окруженным оградой рядом с дверью мраморного Давида Буонарроти и разбила ее на три куска. А так как эти куски целых три дня валялись на земле и никто их не подбирал, Франческо отправился к Понте Веккьо за Джорджо и, после того как он поведал ему свое намерение, оба они, как и подобало мальчикам их возраста, пошли на площадь, где, не помышляя ни о какой опасности, подобрали среди сторожевых солдат обломки этой руки и, добравшись до проулка мессера Бевильяно, отнесли их в дом Микеланджело, отца Франческо, откуда герцог Козимо их потом получил и со временем приказал прикрепить медными штырями каждый обломок на своем месте.

Потом, когда Медичи еще отсутствовали, а вместе с ними и названный кортонский кардинал, Антонио Вазари отвез своего сына обратно в Ареццо, к немалому огорчению как Джорджо, так и Франческо, любивших друг друга как родные братья. Разлука их, однако, длилась не долго, так как от чумы, разразившейся в августе, у Джорджо умер и отец, и лучшие представители его семьи, и сам он, побуждаемый письмами Франческо, который тоже чуть не умер от чумы, вернулся во Флоренцию, где оба они, гонимые нуждой и жаждой познания, за два года с невероятным упорством добились поразительных успехов, работая втроем вместе с названным Нанноччо да Сан Джорджо в мастерской живописца Раффаэлло дель Бреша, под началом которого Франческо, больше других нуждавшийся в средствах к существованию, написал много небольших картин.

Когда же наступил 1529 год и Франческо показалось, что пребывание в мастерской Бреша его не удовлетворяет, он вместе с Нанноччо перешел к Андреа дель Сарто, у которого они оставались все время, пока длилась осада, терпя, однако, неприятности, заставившие их пожалеть о том, что не последовали примеру Джорджо, который вместе с ювелиром Манно провел этот год в Пизе, перебиваясь тем, что в течение четырех месяцев занимался ювелирным делом. А когда после этого Вазари отправился в Болонью, где в это время Климент VII венчал императора Карла V, Франческо, оставшийся во Флоренции, на небольшой дощечке, выполняя обет, данный одним солдатом, изобразил, как на него во время осады напали другие солдаты, собиравшиеся его убить, когда он лежал в постели, и хотя задача эта была не из возвышенных, он изучал и разрешил ее в совершенстве. Этот живописный обет несколько лет тому назад попал в руки Джорджо Вазари, подарившего его досточтимому мессеру Винченцио Боргини, настоятелю приюта Инноченти, который им весьма дорожит.

Для аббатства Черных Монахов в табернакле Св. Даров, исполненном резчиком Тассо в виде триумфальной арки, он написал три небольшие истории, из которых одна изображает жертвоприношение Авраама, вторая – манну небесную, а третья – евреев, вкушающих пасхального агнца перед исходом из Египта. Вещь эта была исполнена им так, что послужила образцом его будущих достижений. Засим для Франческо Сертини, посылавшего ее во Францию, он написал картину, изображавшую Далилу, которая остригает волосы Самсона, а в глубине – как он, обняв столбы храма, обрушивает его на филистимлян. Картина эта показала Франческо как самого лучшего из всех молодых живописцев, работавших в то время во Флоренции.

Вскоре после этого, когда кардинал Сальвиати-старший обратился к находившемуся в то время в Риме ювелирному мастеру Бенвенуто делла Вольпайя с просьбой назвать ему молодого живописца, который состоял бы при нем и писал бы для его удовольствия кое-какие картины, Бенвенуто предложил ему Франческо, который был его другом и которого он знал как самого подходящего из всех знакомых ему молодых живописцев, и сделал это тем более охотно, что кардинал обещал предоставить ему любые условия и любую помощь, которые обеспечили бы ему возможность учиться. И вот, поскольку достоинства предлагаемого ему юноши кардиналу понравились, он попросил Бенвенуто за ним послать и дал ему на это денег. Когда же Франческо прибыл в Рим, все его поведение, его нрав и его манеры понравились кардиналу, который распорядился отвести ему помещение в старом Борго, ежемесячно выплачивать ему четыре скудо и обеспечить ему прибор за дворянским столом. Первые работы, исполненные Франческо (который считал, что ему очень повезло) для кардинала, были: картина с изображением Богоматери, которую признали отличной, и написанный на холсте французский синьор, преследующий лань, которая, убегая от него, спасается в храме Дианы. Собственноручный его рисунок к этому произведению хранится мною в нашей Книге как память о нем. Когда холст этот был закончен, кардинал приказал ему изобразить на великолепнейшей картине с Богоматерью одну из своих племянниц, замужем за синьором Каньино Гонзага, а также и этого синьора.

Между тем Франческо жил себе в Риме, не имея большего желания, как увидеть в этом городе своего друга Джорджо Вазари, и судьба в этом отношении пошла навстречу его желаниям, но еще до того больше сам Вазари. Действительно, когда кардинал Ипполито расстался с папой Климентом, разгневавшись на него по тем причинам, о которых тогда говорили, и вскоре после этого возвращался в Рим в сопровождении Баччо Валори, он, проездом через Ареццо, навестил Джорджо, который потерял отца и перебивался как только мог. Поэтому кардинал, желая, чтобы он как-нибудь преуспел в искусстве, и решив устроить его при своей особе, приказал тамошнему своему уполномоченному, Томмазо де'Нерли, отправить его в Рим как только он закончит капеллу, которую он в этом городе расписывал фреской для монахов св. Бернарда ордена Монте Оливето, каковое поручение Нерли незамедлительно и выполнил.

И вот, прибыв в Рим, Джорджо тотчас же разыскал Франческо, который, вне себя от радости, рассказал ему, какой он пользовался милостью у своего синьора, кардинала, и насколько занимаемое им место отвечало его желанию учиться, добавив: «Я не только наслаждаюсь настоящим, но и надеюсь на лучшее, ибо, помимо того, что я вижу в Риме тебя, с которым как с лучшим молодым другом я смогу изучать и обсуждать творения искусства, я к тому же надеюсь пойти на службу к кардиналу Ипполито деи Медичи, от щедрот которого и от милости папы я смогу рассчитывать на большее, чем то, что я имею сейчас, и я, конечно, это получу, если только не приедет некий юноша, который, находясь вдалеке, этого ждет». Джорджо, хотя и знал, что ожидаемый юноша был не кто другой, как он сам, и что место это предназначалось ему, все же не захотел раскрываться, так как в душу его закралось некоторое сомнение, не подвернулся ли кардиналу кто-нибудь еще, и так как он побоялся сказать такое, что потом могло обернуться совсем по-другому. Джорджо привез с собой письмо от названного уполномоченного Нерли к кардиналу, которое он за те пять дней, что уже был в Риме, так и не удосужился передать. Наконец, Джорджо и Франческо пошли во дворец и там, в том самом месте, где ныне помещается королевский зал, встретили мессера Марко из Лоди, который, как говорилось выше, состоял раньше при особе кортонского кардинала, а в то время служил у Медичи. Подойдя к нему, Джорджо сказал ему, что у него есть для кардинала письмо от аретинского уполномоченного и что он покорнейше просит его передать это письмо кардиналу. Но как раз в то время, когда мессер Марко ему обещает, что он незамедлительно это сделает, входит сам кардинал. Тогда Джорджо, подойдя к нему, приложившись к руке и передав письмо, удостоился самого радушного приема, вскоре после чего домоуправителю Якопоне да Бибиена было поручено обеспечить его жильем и предоставить ему место за пажеским столом. Франческо показалось странным, что Джорджо в этом деле с ним не посоветовался, тем не менее он решил, что тот это сделал с добрыми намерениями и к лучшему.

И вот, после того как вышеупомянутый Якопоне отвел Джорджо несколько комнат позади церкви Сан Спирито и по соседству с Франческо, оба они всю эту зиму сообща и с большой для себя пользой занялись изучением предметов искусства, не пропустив ни во дворце, ни в какой-либо другой части Рима ни одного примечательного произведения, которое бы они не зарисовали. А так как они не могли свободно рисовать во дворце, когда папа там находился, то, стоило только Его Святейшеству, как он это часто делал, выехать верхом к себе в Мальяну, как они при помощи друзей проникали в названные покои, чтобы порисовать, и оставались там с утра и до вечера, довольствуясь коркой хлеба и коченея от холода.

Когда же кардинал Сальвиати заказал Франческо написать фреской несколько историй из жития св. Иоанна Крестителя в своей дворцовой капелле, в которой он каждое утро слушал мессу, то Франческо, а вместе с ним и Джорджо стали изучать обнаженное тело, рисуя натурщиков в соседней бане, а затем на кладбище анатомировали трупы. Весной кардинал Ипполито был послан папой в Венгрию и приказал отправить Джорджо во Флоренцию для написания им там нескольких картин и портретов, которые он должен был пересылать в Рим.

Однако уже в июле, отчасти от переутомления за минувшую зиму, отчасти же от летнего зноя, Джорджо заболел и был на носилках перенесен в Ареццо, к великому огорчению Франческо, который тоже захворал и чуть не умер.

Однако, как только он выздоровел, Франческо, через посредство мастера резьбы по дереву Антонио Лабакко получил от магистра Филиппо из Сиены заказ на фреску с изображением Христа, беседующего со св. Филиппом, и с изображениями Мадонны и благовествующего ангела по углам в нише, расположенной над задней дверью церкви Санта Мариа делла Паче. Росписи эти очень понравились магистру Филиппо, что послужило поводом к тому, что Франческо в той же церкви на одной из восьми еще незаписанной ее грани изобразил Успение Богоматери. И вот, приняв во внимание, что ему предстоит написать эту вещь в месте не только общественном, но и таком, где были росписи редкостнейших мужей, как Рафаэль Урбинский, Россо, Бальдассаре сиенца и других, Франческо и вложил в нее все свое усердие, написав ее маслом по стене, почему ему и удалось создать прекрасное и весьма хваленое произведение живописи. В числе других фигур особенно удачной считается включенный им в историю портрет названного магистра Филиппо с молитвенно сложенными руками. Поскольку же, как говорилось, Франческо состоял при кардинале Сальвиати и был известен в качестве его питомца, его и стали величать и признавать не иначе, как называя его Чеккино Сальвиати, каковое прозвище он и сохранил до конца своей жизни.

После смерти папы Климента VII и избрания Павла III мессер Биндо Альтовити поручил Франческо написать на фасаде его дома, что у моста Св. Ангела, герб названного нового папы с несколькими большими и обнаженными фигурами, которые всем очень понравились. В это же время Франческо изобразил названного мессера Биндо, и получилась отличная фигура и прекрасный портрет, который, однако, был вскоре отправлен на его виллу в Сан Мидзано в Вальдарно, где он находится и посейчас. Засим в церкви Сан Франческо а Рипа он написал маслом на дереве великолепнейшее Благовещение, исполненное им с величайшей тщательностью.

По случаю прибытия Карла V в Рим в 1535 году он для Антонио Сангалло написал светотенью несколько историй, которые были помещены на триумфальную арку, воздвигнутую против церкви Сан Марко; картины эти, как уже говорилось в другом месте, оказались лучшими из всех, написанных для этого торжества.

Когда же после этого синьор Пьер Луиджи Фарнезе, сделавшийся к тому времени владетелем города Непа, пожелал украсить этот город новыми стенами и картинами, он взял к себе на службу Франческо и отвел ему помещение в Бельведере, где тот написал для него на больших холстах гуашью несколько историй подвигов Александра Великого, которые впоследствии были вытканы во Фландрии на шпалерах. Для того же владетеля Непа он отделал большую и великолепную баню многими, написанными фреской, историями и фигурами. Засим, когда тот же Пьер Луиджи стал герцогом Кастро и впервые вступил в свои владения, весь город был украшен великолепнейшим и богатым праздничным убранством по проекту Франческо, а у городских ворот была сооружена арка, сплошь покрытая историями, фигурами и статуями, весьма толково исполненными мастерами своего дела, в частности сетиньянским скульптором Алессандро, по прозванию Скерано. Другая арка в виде целого фасада была воздвигнута у «Большого камня» и еще одна – на площади. Что же касается деревянных частей, все они были выполнены Баттистой Боттичелли, и, помимо всего прочего, Франческо построил для этих торжеств красивую сцену и перспективу для комедии, которая была на ней представлена.

В это же время Джулио Камилло, находившийся тогда в Риме и составивший из своих сочинений книгу, которую он собирался послать французскому королю Франциску, поручил все ее украшение Франческо Сальвиати, вложившему в это дело старательность большую, чем в такого рода работу возможно вложить. Кардинал Сальвиати, пожелавший иметь картину из многоцветного набора, то есть из интарсии, работы фра Домиано из Бергамо, послушника доминиканского монастыря в Болонье, послал ему рисунок, который, следуя его замыслу, Франческо выполнил красным карандашом. Рисунок этот, изображавший царя Давида, принимающего помазание от Самуила, был самым лучшим и редкостнейшим произведением, когда-либо нарисованным рукой Чеккино Сальвиати. Засим, после того как Джованни из Чапарелло и Баттиста да Сангалло «Горбун» поручили флорентийцу Якопоне дель Конте, живописцу в то время еще молодому, написать в здании флорентийского сообщества Мизерикордии имени обезглавленного св. Иоанна Крестителя, расположенном под римским Капитолием, то есть во второй церкви, где происходят собрания этого сообщества, поручили, говорю я, написать историю из жития названного св. Иоанна Крестителя, а именно явление ангела Захарии во храме, они же заказали Франческо написать под этой историей другую из жития того же святого, а именно посещение Богородицей Елизаветы. Роспись эту, законченную им в 1538 году, Франческо написал фреской так, что она по замыслу, по композиции изображенной истории, по той строгости и стройности, с какой фигуры сокращаются в соответствии со всеми правилами, по тому, как переданы перспектива и архитектура околичностей, обнаженные тела, одежды, выражения лиц, – словом, во всех отношениях написал ее так, что она должна быть причислена к самым прелестным и лучше всего продуманным живописным произведениям, когда-либо созданным рукою Франческо. Почему и не удивительно, что весь Рим не переставал ею восхищаться. Вокруг одного из окон он написал под мрамор разные причудливые декоративные выдумки, а также несколько небольших историй, удивительно изящных. А так как Франческо никогда не терял времени, он, работая над этим произведением, сделал много других вещей и рисунков и написал красками Фаэтона с конями Солнца по рисунку Микеланджело.

Все это Сальвиати показал Джорджо, который после смерти герцога Алессандро на два месяца приезжал в Рим, и обещал ему, что, как только он закончит картину, которая изображает св. Иоанна в образе мальчика и которую он пишет для своего хозяина, кардинала Сальвиати, Страсти Христовы на холсте, которые он должен отослать в Испанию, и, наконец, картину с Богоматерью, которую он пишет для Раффаэлло Аччайуоли, он собирается вернуться во Флоренцию, чтобы повидать отечество, родных и друзей, тем более что еще живы и отец его и мать, которым он всегда оказывал величайшую поддержку в особенности тем, что пристроил двух своих сестер, из которых одна замужем, а другая иночествует в монастыре Монте Домини.

Итак, приехав во Флоренцию, где его радостно встретили родные и друзья, он попал в этот город как раз в то время, когда его украшали по случаю бракосочетания герцога Козимо с синьорой доньей Леонорой Толедской. Когда ему в связи с этим поручили одну из упоминавшихся выше историй, которые предназначались для убранства двора, он весьма охотно на это согласился. История же эта была та, на которой надо было изобразить императора, возлагающего герцогскую корону на главу герцога Козимо. Однако еще до того, как он ее закончил, ему захотелось съездить в Венецию и он передал ее Карло Портелли из Лоро, который ее дописал по рисунку Франческо. Рисунок этот вместе со многими другими его рисунками хранится в нашей Книге.

Покинув Флоренцию и остановившись в Болонье, Франческо встретил там Джорджо Вазари, который уже два дня до того вернулся из Камальдоли, где он закончил те два образа, которые находятся на алтарной преграде тамошней церкви, и начал писать образ главного алтаря, а также собирался написать два больших образа для трапезной святых отцов монастыря Сан Микеле ин Боско. Он уговорил Франческо провести с ним еще два дня, а за это время кое-кто из его друзей добился того, что Франческо заказали образ, который должны были у себя иметь люди, обслуживающие госпиталь делла Морте. Однако, хотя Сальвиати сделал для этого заказа великолепнейший рисунок, люди эти, которые мало в чем разбирались, не сумели понять, что наконец представился случай, ниспосланный им самим мессером Господом Богом и сулящий Болонье возможность обладать произведением, написанным мастером своего дела. Поэтому-то Франческо, вроде как рассердившись, уехал и оставил в руках Джироламо Фаджиуоли несколько очень хороших рисунков с тем, чтобы тот их выгравировал на меди и отдал в печать. Приехав в Венецию, он был радушно принят патриархом Гримани и его братом, мессером Ветторе, которые всячески его обласкали. Несколько дней спустя он для этого патриарха на восьмиугольном подрамнике размером в четыре локтя написал прекраснейшую Психею, которой, как богине, подносят за ее красоту благовония и посвященные ей дары. Восьмиугольник этот был помещен в доме этого синьора в одну из его гостиных, где есть потолок, середина которого была обрамлена гирляндами, написанными Камилло Мантуанцем – живописцем, отлично изображавшим пейзажи, цветы, листья, плоды и другие подобные вещи. Так вот я и говорю, что этот восьмиугольник был помещен в середине потолка, по углам которого были четыре картины в два с половиной локтя каждая, изображавшие истории про ту же Психею, написанные, как уже было сказано в жизнеописании Дженги, рукой Франческо из Форли. Восьмиугольник же этот не только без всякого сравнения красивее названных картин, но и самое прекрасное живописное произведение во всей Венеции. После этого в одной из комнат, где было много всякой лепнины работы Джованни Рикаматоре из Удине, Франческо написал фреской несколько очень изящных обнаженных и одетых фигур. Равным образом на доске, расписанной им для монахинь Тела Господня в Венеции, он с необыкновенной тщательностью изобразил мертвого Христа с Мариями и летящим ангелом, который держит в руках символы Страстей Господних. Написал он также портрет мессера Пьетро Аретино, который, как произведение редкостное, был этим поэтом послан королю Франциску с приложением стихов в честь того, кто написал этот портрет. Для камальдульских монахинь Св. Христины в Болонье тот же Сальвиати, по просьбе их исповедника дона Джованфранческо из Баньо, написал на дереве поистине великолепнейшую картину, находящуюся в церкви этого монастыря.

А так как Франческо, вспоминавшему свое римское житие, наскучило жить в Венеции и так как ему казалось, что Венеция не место для рисовальщика, он оттуда уехал, направившись в Рим. Завернув по дороге в Верону и в Мантую, чтобы посмотреть в первой множество всяких древностей, в ней находящихся, а во второй – творения Джулио Романо, он через Романью вернулся в Рим и прибыл туда в 1541 году.

Там, несколько передохнув, он первым делом написал портреты своих ближайших друзей мессера Джованни Гадди и мессера Аннибале Каро. Закончив их, он для капеллы камеральных клириков в папском дворце написал на дереве очень красивый алтарный образ, в церкви же немецкой колонии для одного купца этой нации начал расписывать фреской капеллу, изобразив наверху, в своде, Сошествие св. Духа на апостолов, а ниже, на половине высоты, в прямоугольнике – Воскресение Христово с солдатами, уснувшими вокруг гроба и изображенными в ракурсе в смелой и очень хорошей манере. В двух нишах он изобразил с одной стороны св. Стефана, а с другой св. Георгия, внизу же – св. Иоанна Милостивого, подающего милостыню голому бедняку, и рядом с ними фигуру Милосердия, и с другой стороны св. Альберта, кармелитского монаха, между фигурами Логики и Мудрости. Наконец, на большом алтарном образе он написал фреской мертвого Христа с Мариями.

Подружившись с флорентийским ювелиром Пьеро ди Марконе и покумившись с ним, Франческо подарил своей куме, жене этого Пьеро, после ее родов, прекраснейший рисунок для росписи одного из тех круглых блюд, на которых роженицам подносят угощение. На этом рисунке в прямоугольной раме, заполненной клеймами и украшенной сверху и снизу очень красивыми фигурами, была изображена вся жизнь человека, то есть все возрасты человеческой жизни, причем каждое клеймо подпиралось разными гирляндами, соответствовавшими каждому возрасту и времени года, в это своеобразное заполнение были в двух удлиненных овалах включены фигуры Солнца и Луны, а в середине – фигура, олицетворявшая египетский город Саис и молившая о даровании ей мудрости перед храмом богини Паллады, словно автор хотел этим сказать, что для новорожденных младенцев следует прежде всего молиться о даровании им мудрости и доброты. С тех пор Пьеро всегда дорожил этим рисунком как прекраснейшей драгоценностью, каковой он, впрочем, и был.

Некоторое время спустя, после того как названный Пьеро и другие друзья написали Франческо, что хорошо было бы ему вернуться на родину, так как, мол, твердо известно, что синьор герцог Козимо наверняка найдет для него применение, не имея в своем окружении иных мастеров, кроме медлительных и нерешительных, Франческо (который также весьма рассчитывал на милости мессера Аламанно, брата кардинала и дяди герцога) в конце концов решил вернуться во Флоренцию. И вот, приехав туда, прежде чем что-либо предпринимать, он написал для мессера Аламанно великолепнейшую картину с Богоматерью, исполненную им в помещении, которое в попечительстве собора Санта Мариа дель Фьоре занимал Франческо даль Прато, превратившийся в то время из ювелира и мастера интарсии в скульптора, отливавшего бронзовые фигурки, и в живописца, с великой для себя пользой и честью. Так вот я и говорю, что в том самом помещении, где тот проживал в качестве должностного лица, ведавшего столярными и плотничьими работами попечительства, Франческо написал портреты своего приятеля Пьеро ди Марконе и Авведуто дель Чеджа, скорняка и близкого своего друга. Этот Авведуто дель Чеджа помимо многих других вещей, исполненных рукой Франческо, обладает также и его портретом, собственноручно написанным им маслом и очень похожим. Когда же вышеназванная картина с Богоматерью была им закончена и находилась в мастерской Тассо, резчика по дереву и тогдашнего дворцового архитектора, многие ее видели и без конца ее расхваливали.

Однако особую ценность придало ей то обстоятельство, что Тассо, который обычно почти что все порицал, на этот раз безмерно ее хвалил, более того, сказал герцогскому домоуправителю мессеру Пьерфранческо, что было бы лучше всего, если бы герцог предоставил Франческо возможность поработать над каким-нибудь значительным произведением. Этот мессер Пьерфранческо, а также Кристофано Риньери, которые были наушниками герцога, устроили дело так, что мессер Аламанно, беседуя с Его Превосходительством, сказал ему, что Франческо мечтает о том, чтобы ему дали расписать гостиную, которая перед приемной и против капеллы герцогского дворца, и что об оплате он не беспокоится, и Его Превосходительство соблаговолило ему это предоставить. Поэтому, нарисовав небольшие наброски триумфа Фурия Камилла и многих других историй его подвигов, Франческо приступил к разбивке своих композиций по стенам этой гостиницы, учитывая возможные разрывы, обусловленные размещением оконных и дверных проемов, которые были то выше, то ниже, и немалых трудов стоило ему осуществить такую разбивку, которая, обладая стройностью, в то же время не вредила бы историям. На той стене, где дверь, через которую входишь в гостиную, оставались два больших простенка по обе стороны от этой двери, а на противоположной стене с тремя окнами, выходящими на площадь, оставалось их четыре, но шире трех локтей каждый, на торцовой же стене направо от входа, где было три окна, тоже выходящих на площадь, но с другой ее стороны, было три таких же простенка, то есть приблизительно в три локтя каждый. Наконец, в противоположной торцовой стене налево от входа, в которой была мраморная дверь, ведущая в капеллу, и окно с бронзовой решеткой, оставался только один простенок, достаточно большой для того, чтобы можно было поместить в нем что-нибудь значительное. И вот на этой стене, примыкавшей к капелле, Франческо написал две истории, обрамив их коринфскими пилястрами, поддерживающими архитрав, с нижней поверхности которого, изображенной в ракурсе, свисают две роскошнейшие гирлянды и две кисти, состоящие из различных, весьма правдоподобно изображенных плодов, и на котором восседает обнаженный путт, держащий герцогский герб, то есть гербы Медичи и Толедо. Справа он изобразил Камилла, который приказывает отдать пресловутого школьного учителя во власть ребят, его учеников, а слева – его же, наносящего поражение галлам, причем видны и сражающееся войско, и огонь, пожирающий заграждения и палатки лагеря; рядом же, в обрамлении того же ордена пилястров, он изобразил в человеческий рост фигуру Случая, схватившего Фортуну за волосы, а также множество всяких узоров, написанных с удивительным искусством. На большой стене, в двух широких простенках по сторонам от главного входа, он написал две крупные и великолепнейшие истории. На первой изображены галлы, которые, взвешивая золото выкупа, добавляют к нему меч, чтобы увеличить его вес, разгневанный же Камилл силой оружия освобождает себя от выкупа; эта прекраснейшая история изобилует фигурами, пейзажами, древностями и сосудами, которые очень хорошо и по-разному написаны под золото и под серебро. Рядом, в другой истории, показан Камилл на триумфальной колеснице, влекомой четырьмя лошадьми, а над ним венчающая его фигура Славы; перед колесницей жрецы в богатейшем облачении несут статую богини Юноны, сосуды и всякие красивейшие трофеи и захваченные доспехи; вокруг колесницы – бесчисленное множество пленников, а позади нее – отряд вооруженных солдат, в числе которых Франческо изобразил самого себя настолько хорошо, что он кажется живым; вдали, там, где проходит триумф, стоит очень красивая фигура Рима, а фигура Мира, написанная светотенью и обнимающая ворох оружия, стоит на воротах с несколькими пленниками. Все это было написано Франческо с таким старанием и знанием дела, что более прекрасного произведения и не увидишь. На другой стене, обращенной на запад, посередине и в более широких простенках, он изобразил вооруженного Марса в нише, под ним – обнаженную фигуру, изображающую галла, у которого на голове колпак, как у настоящих галлов, и еще в одной нише – Диану, подпоясанную шкурой и вынимающую из колчана стрелу, а рядом с ней собаку. По углам, около двух других прилегающих стен, изображены две фигуры Времени, из которых одна выравнивает грузы на чашах весов, а другая смешивает жидкость, переливая их из одного сосуда в другой. На последней стене, против капеллы, обращенной на север, с одной стороны, по правую руку – фигура Солнца, изображенная так, что… (Пропуск в печатных изданиях) египтяне его показывают, с другой – фигура Луны, изображенной таким же образом, а посередине – фигура Удачи в виде обнаженного юноши на вершине колеса, вращающегося между фигурами Зависти, Ненависти и Злоязычия – с одной стороны и Чести и Наслаждения – с другой, да и все прочие фигуры, описанные Лукианом. Над окнами проходит фриз, полный прекраснейших обнаженных фигур в натуральную величину, разнообразных по форме и по положениям, наряду с рядом историй, равным образом посвященных подвигам Камилла, а против фигуры Мира, сжигающей оружие, изображена фигура реки Арно, которая, держа в одной руке переполненный рог изобилия, приподнимает другой рукой занавес, за которым открывается фигура Флоренции и все величие ее первосвященников и героев дома Медичи. Кроме того, он написал цоколь, проходящий под всеми этими историями и нишами, изобразив на нем ряд женских герм, держащих гирлянды, посередине же этого цоколя помещены овалы с историями о том, как народы поклоняются Сфинксу и реке Арно. Франческо вложил в эту роспись все усердие и все старания, какие только можно вообразить, и благополучно довел ее до конца, несмотря на многие препятствия, мешавшие ему оставить своей родине произведение, достойное его и столь великого государя.

Франческо был от природы человеком угрюмым и чаще всего, когда работал, не терпел около себя никого, тем не менее, только что приступив к этой росписи, он, как бы насилуя собственную природу и притворяясь, что у него широкая натура, совсем запросто позволял Тассо и другим своим друзьям, оказавшим ему какую-нибудь услугу, смотреть, как он работает, и старался, как мог, всячески их обласкать. Когда же он со временем, как говорят, обжился при дворе и ему казалось, что он в милости, он, снова поддавшись своему гневливому и язвительному нраву, вовсе перестал с ними считаться; хуже того, чужие произведения он расценивал и хулил обычно в самых обидных выражениях, вознося свои, да и самого себя, до небес (что и служило оправданием для его недругов). Эти повадки, которые не нравились большинству, а равным образом и некоторым художникам, возбудили против него такую ненависть, что Тассо и многие другие стали из его друзей его противниками и начали причинять ему немало хлопот и неприятностей. В самом деле, хотя они и признавали то превосходство, которым он обладал в искусстве, и ту легкость и быстроту, с которыми он в совершенстве и отличнейшим образом выполнял свои работы, они, с другой стороны, всегда находили повод для порицания, а поскольку им так никогда и не удалось бы его опорочить и ему навредить, если бы они только позволили ему укрепиться в своем положении и наладить свои дела, то они заблаговременно и стали под него подкапываться и ему досаждать. Поэтому многие живописцы, да и другие, объединившись и вступив в заговор, начали в более высоких кругах сеять слухи о том, что из работы в гостиной якобы ничего не получается и что Франческо, мол, набив себе руку, не изучает того, что делает. Этим они жестоко и поистине всуе на него клеветали, ибо, если даже он и не пытался писать именно так, как писали они, это все же вовсе не значило, что он ничего не изучает, что вещи его не обладают выдумкой и бесконечной прелестью и что они не отлично исполнены. Однако, так как названные его противники никак не могли своими произведениями посрамить его таланта, они хотели его доконать такими словами и попреками. Но в конце концов сила таланта и истина берут свое.

Сначала Франческо только посмеивался над этими слухами, но, видя, что они разрастаются, переходя за грани пристойности, он не раз жаловался на это герцогу. Заметив же, что этот сеньор явно не оказывает ему тех милостей, на которые он рассчитывал, и не обращает внимания на его жалобы, он стал уже падать духом настолько, что супостаты его, обнаглев, распустили слух, будто его истории, написанные им в этой гостиной, подлежат уничтожению, никому не нравятся и не имеют в себе ничего хорошего. Все эти удары, наносимые ему завистью и злословием его противников, довели Франческо до того, что, не будь участия, оказанного ему мессером Лелио Торелли и мессером Пасквино Буртини, а также другими его друзьями, он, конечно, уехал бы, отступив перед своими противниками, которые этого-то как раз и добивались.

Однако вышеупомянутые друзья, уговаривавшие его во что бы то ни стало закончить роспись гостиной и другие начатые им вещи, его удержали, как это, впрочем, сделали и многие другие его друзья, находившиеся за пределами Флоренции, которым он написал о том, как его преследуют. В числе прочих и Джорджо Вазари, в ответ на письмо Сальвиати того же содержания, убеждал его потерпеть, говоря, что преследуемая добродетель закаляется как золото на огне, и добавляя, что должно наступить время, когда его доблесть и его талант будут признаны, и что ему остается сетовать только на самого себя, раз он не знал ни нравов, ни особенностей, свойственных людям и художникам его отечества. Итак, невзирая на все неприятности и преследования, которые на себе испытал бедный Франческо, он все же закончил эту гостиную, то есть те фрески, которые он взялся написать на ее стенах, ибо на потолке, вернее кессонах, ему писать было нечего, так как этот плафон, сплошь позолоченный, покрыт настолько богатой резьбой, что такой, как она есть, лучшей работы и не увидишь. В довершение всего герцог заказал два новых оконных витража с эмблемами и гербами его самого и Карла V. В этом роде работ ничего лучшего сделать невозможно, ибо витражи эти были исполнены аретинским живописцем Баттистой дель Борро, редкостным мастером этого дела.

После этой гостиной Франческо расписал темперой для Его Превосходительства плафон зимней столовой, изобразив на нем множество всяких эмблем и фигурок, и отделал великолепнейший кабинет, находящийся как раз над зеленой комнатой. Написал он также портреты некоторых из детей герцога, а в один из карнавалов, справлявшихся ежегодно, соорудил в большом зале сцену и перспективу для комедии, которая была там поставлена, и сделал это так красиво и в манере столь отличной от того, как это до него делалось во Флоренции, что постановка эта была признана лучшей из всех. Впрочем, удивляться этому не приходится, так как ни малейшему сомнению не подлежит, что Франческо во всех своих произведениях всегда отличался большим вкусом, многообразной манерой, чем кто-либо другой из тогдашних художников Флоренции, проявляя в своем обращении с красками и опыт большого мастера, и очарование колорита. Написал он также лицо, иначе говоря, портрет синьора Джованни деи Медичи, отца герцога Козимо, отменнейшее произведение, находящееся ныне в гардеробной названного синьора герцога.

Для своего ближайшего друга, Кристофано Риньери, он написал прекраснейшую Богоматерь, на картине, находящейся ныне в приемной Совета Десяти, для Ридольфо Ланди – картину с фигурой Любви, лучше которой и быть не может, а для Симоне Кореи опять-таки картину с Богоматерью, получившую очень высокую оценку. Для мессера Донато Аччайуоли, родосского рыцаря, с которым он всегда был особенно близок, он написал несколько очень красивых небольших картин. Равным образом им же был написан на дереве Христос, показывающий св. Фоме, который не верит, что он только что воскрес, раны и увечья, нанесенные ему евреями; доску эту вывез во Францию Томмазо Гваданьи и поместил ее в капелле флорентийцев в одной из церквей города Лиона. По просьбе же названного Кристофана Риньери и фламандского ковровых дел мастера Джованни Роста, Франческо изобразил всю историю Тарквиния и римлянки Лукреции на многих картонах, из которых получилось дивное произведение, после того как картины эти были осуществлены на коврах, вытканных золотом, шелком и начесом. Герцог, по заказу которого названный мастер Джованни как раз в это время изготовлял во Флоренции тоже аррасские ковры из золота и шелка для Залы Двухсот и который, как уже говорилось, поручил Бронзино и Понтормо нарисовать для них картоны с историями Иосифа иудейского, пожелал, чтобы и Франческо сделал один картон, а именно толкование сна о семи тучных и тощих коровах. В этом картоне, говорю я, Франческо постарался как можно более тщательно соблюсти все необходимое для такого рода работ и все, что только требуется для тканого изображения: смелые выдумки и разнообразные композиции должны иметь такие фигуры, которые друг от друга определенно отличались бы рельефностью, живостью цвета и богатством одеяний и нарядов. А так как и этот ковер и другие получились удачно, Его Превосходительство решил обосновать это ремесло во Флоренции и велел обучить ему нескольких мальчиков, которые теперь подросли и изготовляют отличнейшие вещи для этого герцога.

Франческо написал опять-таки маслом прекраснейшую картину с Богоматерью, находящуюся ныне в спальне мессера Алессандро, сына мессера Оттавиано Медичи. Для названного же мессера Пасквино Бертини он написал на холсте другую Богоматерь с младенцем Христом и св. Иоанном, смеющимся над попугаем, которого он держит в руках, вещь смелую и очень привлекательную. Для него же он сделал прекраснейший рисунок Распятия, вышиной почти что в локоть, с Магдалиной у ног его и в такой необычной и прелестной манере, что прямо чудо. С этого рисунка, который мессер Сильвестро Бертини передал своему ближайшему другу Джироламо Рацци, ныне дону Сильвано, два цветных распятия написал Карло из Лоро, сделавший после этого много других распятий, рассеянных по всей Флоренции.

Джованни и Пьеро, сыновья Агостино Дини, построившие в церкви Санта Кроче по правую руку от среднего входа очень богатую капеллу из мачиньо и в ней гробницу для Агостино и других членов их семейства, поручили образ для этой капеллы написать Франческо, изобразившему на нем Христа, которого снимают с креста Иосиф Аримафейский и Никодим, а у ног его лишившуюся чувств Богоматерь рядом с Марией Магдалиной, св. Иоанном и другими Мариями. Образ этот Франческо написал на дереве с таким искусством и с таким старанием, что необыкновенно прекрасен не только обнаженный Христос, но и все остальные фигуры, отлично расставленные и написанные с большой силой и очень рельефно. И хотя сначала образ этот и был хулим противниками Франческо, он тем не менее повсеместно заслужил ему громкую славу, и никто из тех, кто после этого хотел с ним соперничать, так его и не превзошел.

Перед своим отъездом из Флоренции он же написал портрет вышеупомянутого мессера Лелио Торелли и несколько других малозначительных вещей, о которых я подробнее ничего не знаю. Однако в числе прочего он закончил лист с Обращением св. Павла, который был нарисован им гораздо раньше, еще в Риме, который очень красив и который он отдал гравировать на меди во Флоренцию Энею Вико из Пармы, герцог же соблаговолил выплачивать ему во Флоренции обычное содержание и жалованье вплоть до окончания этой работы. А так как в это время, а это было в 1548 году, Джорджо Вазари находился в Римини, работая фреской и маслом над теми вещами, о которых говорилось в другом месте, Франческо написал ему длинное письмо, в точности сообщая ему обо всем, и о том, как идут его дела во Флоренции, в частности же, что он сделал рисунок для главной капеллы церкви Сан Лоренцо, которую по приказу герцога предстояло расписать, но что в связи с этим ему перед Его Превосходительством оказали весьма дурную услугу и что, помимо всего прочего, он почти наверняка уверен в том, что герцогский домоуправитель мессер Пьерфранческо его рисунка и не показывал, почему работа эта уже заказана Понтормо, и что, наконец, он по этой причине возвращается в Рим с самым дурным мнением о людях и художниках своего отечества.

Итак, вернувшись в Рим, где он купил себе дом около дворца кардинала Фарнезе и пробавлялся мелкими заказами, он вдруг через посредство мессера Аннибале Каро и дона Джулио Кловио получил от названного кардинала предложение расписать капеллу во дворце Сан Джорджо, в которой он сделал прекраснейшие лепные членения и написал прелестную фреску на ее своде, изобразив в ней множество фигур и истории из жития св. Лаврентия, а на каменной плите написал маслом Рождество Христово, включив в эту прекраснейшую картину портрет названного кардинала. Засим, когда ему была заказана другая работа в упоминавшемся выше сообществе Милосердия, где Якопо дель Конте написал Проповедь и Крещение св. Иоанна, в которых он если и не превзошел Франческо, то проявил себя с лучшей стороны и где несколько других вещей были сделаны Франко-венецианцем и Пирро Лигорио, Франческо изобразил как раз рядом с другой написанной им же историей Посещения, Рождество того же св. Иоанна, историю, которая, хотя и отлично им написанная, все же несравнима с первой. Равным образом и на торцовой стене здания этого сообщества он для мессера Бартоломео Буссотти написал фреской две фигуры, а именно св. апостолов Андрея и Варфоломея, которые очень хороши и между которыми находится алтарный образ с изображением Снятия со креста работы названного Якопо дель Конте, превосходнейшая живопись и лучшее из всего, что было им до того написано.

В 1550 году, когда первосвященником был избран Юлий III, Франческо, участвуя в убранстве по случаю коронации, написал для арки, воздвигнутой на лестнице перед собором Св. Петра, несколько прекраснейших историй светотенью. После этого, но в том же году, когда сообщество Св. Даров соорудило в церкви Минервы усыпальницу со многими ступенями и колонными ордерами, Франческо сделал на ней несколько одноцветных историй и фигур, которые были признаны очень красивыми. В одной из капелл церкви Сан Лоренцо ин Дамазо он написал фреской двух ангелов, поддерживающих полог, рисунок к одному из которых находится в нашей Книге. Фреской же он написал на главном фасаде трапезной монастыря Сан Сальваторе дель Лауро а Монте Джордано свадьбу в Кане Галилейской, когда Иисус Христос превратил воду в вино, со множеством фигур, а по бокам нескольких святых, папу Евгения IV, принадлежавшего к этому ордену, и других его основателей, внутри же над дверью этой трапезной, на картине, написанной маслом, изобразил св. Георгия, убивающего змия, произведение, завершенное им с большим знанием дела, тонкостью и прелестью колорита. Почти что в это же самое время он послал мессеру Аламанно Сальвиати во Флоренцию большую картину, на которой написаны Адам и Ева, вкушающие от запретного плода, стоя около дерева жизни, и это – прекраснейшая вещь.

Для синьора Рануччо, кардинала Сант Аньоло из дома Фарнезе, в гостиной против главного зала дворца Фарнезе, Франческо расписал две стены с великолепнейшей выдумкой. На одной из них он изобразил синьора Рануччо Фарнезе-старшего, получающего от Евгения IV жезл военачальника св. церкви в присутствии нескольких фигур, олицетворяющих Добродетели, а на другой – папу Павла III Фарнезе, вручающего этот жезл синьору Пьер Луиджи, а вдали – императора Карла V, приближающегося к зрителю в сопровождении Алессандро, кардинала Фарнезе, и других синьоров, написанных им с натуры. И на этой фреске помимо названных и многих других подробностей он написал Славу и другие фигуры, которые очень хорошо сделаны. Правда, работа эта была закончена им не целиком, но дописана Таддео Дзуккеро из Сант Аньоло, как о том будет сказано в своем месте. Он придал должную соразмерность и законченность той капелле в церкви дель Пополо, которая была в свое время начата венецианцем братом Себастиано для Агостино Киджи, но так как она была не закончена, Франческо ее закончил, как уже говорилось в связи с братом Бастиано в его жизнеописании.

Для кардинала Риччо из Монтепульчано он в его дворце на улице Джулиа расписал великолепнейшую залу, изобразив в ней фреской много историй про Давида, в том числе Вирсавию, моющуюся в купальне вместе со многими другими женщинами в то время, как Давид ее разглядывает. История эта отлично скомпонована, изящна и настолько богата выдумкой, что другой такой и не увидишь. На другой фреске – смерть Урии, а еще на одной – ковчег, перед которым шествуют много музыкантов, минуя же еще несколько, мы увидим отлично скомпонованное сражение Давида с его врагами. Коротко говоря, роспись этой залы вся полна изящества, прекраснейших фантазий и многих смелых и затейливых вымыслов. Членения ее сделаны весьма обдуманно, а колорит в высшей степени привлекательный. Да и, говоря по правде, Франческо, чувствуя себя в полной силе и богатым на выдумку и имея руку, послушную таланту, всегда охотно взялся бы за большую и отнюдь не рядовую работу, не будь его странное отношение к друзьям, выразившееся не в чем ином, как в том, что ему, как человеку переменчивому и кое в чем непостоянному, сегодня нравилось то, что назавтра готов был возненавидеть, да и мало было у него значительных заказов, из-за которых он в конце концов не вступил бы в пререкания из-за цены. Вот почему многие его и избегали.

После этих работ, когда Андреа Тассини должен был послать какого-нибудь живописца королю Франции и он в 1554 году безуспешно уговаривал Вазари, ответившего, что он ни за какие деньги, обещания и надежды, как бы велики они ни были, не собирается покинуть службу у герцога Козимо, своего господина, Тассини в конце концов договорился с Франческо и увез его во Францию, обязуясь, если он не расплатится с ним во Франции, расплатиться с ним в Риме. Однако, перед тем как уехать из Рима, Франческо, думая, что ему никогда уже больше не придется вернуться, продал дом, имущество и все прочее, кроме должностей, которые он занимал. Но дело обернулось не так, как он это предполагал, ибо, когда он приехал в Париж, где он был ласково и с большим почетом принят королевским живописцем и архитектором аббатом Сан Мартино мессером Франческо Приматиччо, его, судя по тому, что говорят, сразу же раскусили и поняли, что это был за человек. Действительно, не было произведения ни Россо, ни каких-либо других мастеров, которые он с первого же взгляда не осудил бы совершенно открыто и уж очень развязно. Поэтому, так как каждый ожидал от него нечто по меньшей мере великое, кардинал Лотарингии, его пригласивший, поручил ему заняться росписями в его дворце в Дампьери. Сделав множество рисунков, Франческо наконец приступил к работе и написал фреской несколько историй на карнизах каминов и сплошь расписал историями один кабинет, что, как говорят, получилось у него на диво. Однако по той или иной причине, но работы эти большой похвалы ему не заслужили. К тому же его там невзлюбили, так как природа его в корне противоречила природе жителей этой страны. В самом деле, насколько там ценят и любят людей веселых, общительных, живущих на широкую ногу, охотно проводящих время в компаниях на пирах, настолько там, я не скажу чтоб избегают, но недолюбливают и не жалуют тех, кто, подобно Франческо, от природы угрюмы, трезвы, хворы и неуживчивы. Правда, кое-что и можно было бы ему простить, однако, хотя здоровье его и не позволяло ему засиживаться за трапезами и злоупотреблять едой и питьем, все же он мог бы быть более мягким в обращении, но, что хуже всего, в то время как он обязан был, согласно обычаям этой страны и тамошних дворов, быть на виду и обхаживать других, ему хотелось и он считал заслуженным, чтобы все как один обхаживали его. В конце концов, так как король, а равным образом и кардинал, были заняты всякими войнами и так как ни жалованья, ни прочих обещанных ему благ и в помине не было, Франческо, пробыв там целых двенадцать месяцев, решил возвратиться в Италию.

Итак, заехав в Милан (где кавалер Леоне, аретинец, его приветливо принял в своем доме, который он себе построил с большой роскошью, наполнив его античными и современными статуями и гипсовыми слепками с редких произведений, как об этом будет сказано в другом месте), пробыв там пятнадцать дней и отдохнув, он прибыл во Флоренцию. Посетив там Джорджо Вазари и сказав ему, насколько тот хорошо сделал, что не поехал во Францию, он рассказал ему такое, что у кого бы то ни было пропало бы всякое, даже самое сильное желание там побывать. Перебравшись из Флоренции в Рим, он затеял дело против тех, кто якобы по его доверенности присвоил себе его жалованье, поступавшее ему от кардинала Лотарингии, и заставил их выплатить ему все сполна. Получив эти деньги, он купил себе, помимо тех, что у него были раньше, еще несколько должностей, твердо решив обеспечить себе существование, памятуя о своих недугах и о полной расшатанности своего здоровья. Однако, несмотря на это, ему все же хотелось быть связанным крупными заказами, но, поскольку ему не так-то скоро удавалось их получить, он некоторое время пробавлялся писанием картин и портретов.

После смерти Павла IV и избрания Пия, также четвертого, который, сильно увлекаясь строительством, пользовался в архитектуре услугами Пирро Лигорио, Его Святейшество приказал кардиналам Фарнезе и Эмулио поручить завершение большой залы, под названием Королевской, Даниелло из Вольтерры, которым эта зала в свое время была начата. Названный досточтимейший Фарнезе приложил все свои усилия к тому, чтобы Франческо получил половину этого заказа, однако, так как по поводу этого возникло длительное препирательство между Даниелло и Франческо и так как Микеланджело Буонарроти особенно старался в пользу Даниелло, долгое время так и не могли договориться.

Между тем вместе с кардиналом деи Медичи, сыном герцога Козимо, в Рим приехал и Вазари, и когда Франческо рассказал ему о всех своих злоключениях, и в частности о тех, которые по вышеназванным причинам постигли его именно сейчас, Джорджо, сильно полюбивший талант этого человека, доказал ему, что он до сих пор очень плохо управлялся со своими делами, и посоветовал впредь предоставить это ему, так как он, мол, во всяком случае добьется того, что именно ему, Франческо, достанется роспись половины названной Королевской залы, с которой Даниелло сам справиться никак не сможет, будучи человеком медлительным и нерешительным и, пожалуй, не настолько большим мастером своего дела и не столь же разносторонним, как Франческо. Так обстояли дела, и пока что ничего не предпринималось, как вдруг через несколько дней папа попросил Вазари расписать часть названной залы. На что Вазари не побоялся ответить, что ему во дворце своего синьора, герцога Козимо, предстояло расписать залу втрое больших размеров, а к тому же и то, что, мол, дурно с ним обошелся папа Юлий III, для которого он столько потрудился над его виллой в Монте, и что он, с другой стороны, больше уж и не знает, на что надеяться от некоторых людей, добавив, что не угодно ли будет Его Святейшеству распорядиться, чтобы ему был возвращен или оплачен тот алтарный образ, который был им безвозмездно написан в его дворце и на котором был изображен Христос, призывающий от сетей Петра и Андрея у Тивериадского моря (образ этот был изъят Павлом IV из капеллы, построенной Юлием III над коридором Бельведера, и должен был быть послан в Милан). Отвечая на все это, папа сказал, что он об этом образе (неважно, правда это была или неправда) ничего не знает и хочет на него взглянуть. И вот, приказав его принести и посмотрев на него при плохом свете, Его Святейшество соблаговолило возвратить его Вазари. После чего, возобновив разговор о зале, Джорджо без всяких обиняков заявил папе, что Франческо – первый и лучший живописец Рима, что он должен на него положиться, так как никто другой лучше, чем Франческо, обслужить его не сможет и что хотя Буонарроти и кардинал Карпи и поддерживают Даниелло, они делают это скорее из дружеского расположения и, быть может, из пристрастия, чем из-за чего-либо другого. Возвратимся, однако, к самому образу; не успел Джорджо уйти от папы, как тот сейчас же послал образ на дом к Франческо, который после этого перевез его для Джорджо из Рима в Ареццо, где, как мы об этом уже говорили в другом месте, Вазари поместил его в приходскую церковь этого города, не поскупившись для этого на щедрые и достойные расходы.

Вопрос о росписи Королевской залы находился в том положении, о каком говорилось выше, когда Вазари, сопровождавший герцога Козимо до Сиены, откуда Его Превосходительство собиралось направиться в Рим, перед его отъездом горячо рекомендовал ему Сальвиати с просьбой замолвить о нем слово перед папой, Франческо же он написал о том, как себя вести по приезде герцога в Рим. И в этом Франческо ни на йоту не отступил от совета, преподанного ему Джорджо: действительно, когда он явился на поклон к герцогу, последний при виде его выразил на лице своем величайшее благоволение и вскоре столь успешно хлопотал за него перед Его Святейшеством, что половина названного зала была ему заказана. Приступая к этой работе, Франческо первым долгом сбил одну из историй, начатую Даниелло, что впоследствии и вызвало между ними немало столкновений. Как уже говорилось, этот первосвященник пользовался в архитектуре услугами Пирро Лигорио, который поначалу всячески благоволил Франческо и так бы и продолжал, если бы только Франческо, однажды приступив к работе, не перестал считаться ни с Пирро, ни с кем-либо другим, вследствие чего он для него из друга превратился вроде как в противника, что вскоре и обнаружилось по многим весьма очевидным признакам. В самом деле, Пирро стал говорить папе, что в Риме много молодых и дельных живописцев и что хорошо было бы, чтобы отделаться от этой залы, заказать каждому из них по истории и посмотреть, что из этого в конце концов получится. Такое поведение Пирро, с которым папа, видимо, соглашался, настолько не понравилось Франческо, что он, глубоко возмущенный, бросил и работу и борьбу, считая, что его не сумели оценить. И вот, сев на коня и никому не сказав ни слова, он появился во Флоренции, где в том же состоянии, не считаясь с друзьями, остановился в гостинице, словно он не у себя на родине и нет у него там ни знакомого, ни человека, который так или иначе мог бы ему помочь. Засим, приложившись к руке герцога, он был так им обласкан, что можно было на многое надеяться, будь Франческо от природы иным и последуй он совету Джорджо, уговаривавшего его продать все должности, которые у него были в Риме, и вернуться во Флоренцию, дабы спокойно наслаждаться родиной и друзьями и избежать опасности потерять вместе с жизнью все плоды, добытые им в поте лица и ценой невыносимых страданий. Вместо этого Франческо, которым руководили алчность, гнев и жажда мести, решил во что бы то ни стало и в ближайшие же дни вернуться в Рим.

Между тем, покинув гостиницу, он, по настоянию друзей, перебрался в дом к мессеру Марко Финале, настоятелю церкви Санто Апостоло, где, как бы коротая время, он для мессера Якопо Сальвиати написал красками на серебряной ткани Богоматерь и других Марий – прекраснейшую вещь; освежил также тондо с герцогским гербом, которое было им когда-то написано и повешено над дверью дворца мессера Аламанно, а для названного мессера Якопо составил прекраснейшую книгу с изображениями причудливых маскарадных костюмов и разного убранства людей и лошадей, так как он всегда бывал обласкан бесчисленными любезностями этого синьора, которого искренне огорчала сумасбродная и чудная натура Франческо и которому на этот раз так и не удалось, как раньше, заполучить его к себе в дом. Наконец, когда Франческо уже собрался ехать в Рим, Джорджо, как друг, напомнил ему, что он богат, в летах, что здоровье у него неважное и выносливость уже не та и что потому пора бы ему подумать о спокойной жизни и отказаться от всяких склок и препирательств, тем более что он уже давно с легкостью мог бы всего этого достигнуть, обладая достаточной обеспеченностью и почетом, не будь он таким скупым и падким до наживы. К тому же он побуждал его продать большую часть имевшихся у него должностей и устроить свои дела так, чтобы при любых обстоятельствах, будь то нужда или неожиданно стрясшаяся беда, он мог вспомнить о друзьях и о тех, кто и раньше служил ему верой и правдой. Франческо обещал вести себя хорошо и в поступках своих и в словах и признал, что Джорджо прав, однако, как это и бывает с большинством людей, которые все откладывают на завтрашний день, он так ничего и не сделал.

Когда Франческо прибыл в Рим, он обнаружил, что кардинал Эмулио уже заказал истории для залы, а именно передал одну из них Таддео Дзуккеро из Сант Аньоло, одну – Ливио из Форли, одну – Орацио из Болоньи, еще одну – Джироламо Сермонте и другие другим. Сообщив об этом Джорджо и спросив его, следует ли ему продолжать ту, что он начал, Франческо получил от него ответ, что хорошо было бы, если бы одну историю он закончил после стольких сделанных им маленьких рисунков и больших картонов, невзирая на то, что большая часть росписи заказана стольким художникам, значительно худшим, чем он, и что пусть он приложит все свои усилия к тому, чтобы в своей работе как можно больше приблизиться к росписям Буонарроти на стене и своде Сикстинской капеллы, а также в капелле Паолине, ибо, как только увидят его историю, все остальные, мол, будут тотчас же сбиты и вся роспись будет, к великой его славе, целиком заказана ему, и пусть он помнит, что не следует считаться ни с выгодой, ни с деньгами, ни с неприятностями, которые может причинить заказчик, ибо честь куда важнее, чем что бы то ни было. Копии и оригиналы всех этих писем, предложений и ответов находятся в числе прочих писем, которые мы храним в память такого человека, нашего ближайшего друга, а также в числе тех, написанных нашей рукой, которые, вероятно, были обнаружены среди его вещей

После всего этого Франческо, пребывая в состоянии раздражения, неуверенности, что ему делать дальше, душевной подавленности, телесного недомогания и общей слабости от постоянного лечения, он в конце концов заболел смертельной болезнью, которая в короткий срок свела его в могилу, не оставив ему времени полностью распорядиться своим имуществом. Одному из своих учеников, по имени Аннибале, сыну Нанни сына Баччо Биджо, он оставил шестьдесят скудо, ежегодно выплачиваемых в банке Монте делле Фарине, четырнадцать картин, все рисунки и другие предметы, относящиеся к искусству. Остальные свои вещи он завещал монашке, сестре Габриелле, своей сиделке, хотя я слышал, что она, как говорится, осталась несолоно хлебавши. Все же в ее руки должна была попасть картина, написанная им на серебряной ткани и обрамленная шитьем не то для португальского, не то для польского короля, но завещанная ей, чтобы она хранила ее в память о нем. Все прочее, а именно те должности, которые он покупал после нестерпимых лишений, начисто пропало.

Франческо умер в день св. Мартина, 11 ноября 1563 года, и был похоронен в Сан Джеронимо, церкви, находящейся поблизости от того дома, где он жил.

Смерть Франческо нанесла искусству величайший вред и тяжелую утрату, ибо хотя он и достиг возраста пятидесяти четырех лет и был слабого здоровья, но, во всяком случае, он неустанно продолжал учиться и творить, а под конец занялся мозаичными работами, и по всему было видно, что он сохранил смелость воображения и охотно взялся бы еще за многое. И если бы нашелся государь, который понял бы его нрав и дал бы ему работать, как ему вздумается, он создал бы чудесные вещи, ибо, как мы уже говорили, он обладал богатством и неисчерпаемым изобилием в измышлении чего бы то ни было и разносторонностью во всех областях живописи. Он придавал своим лицам, в какой бы манере он их ни писал, обаятельнейшую красоту и владел обнаженным телом так же хорошо, как любой другой из современных ему живописцев. В изображении одежд он пользовался прелестнейшей и мягкой манерой, располагая их таким образом, что тело всегда просвечивало там, где это было уместно, и, одевая фигуры всегда по-новому, он проявлял смелость и разнообразие в прическах, обуви и любых других видах украшений. С масляными, темперными и фресковыми красками обращался он так, что можно смело утверждать, что он был одним из самых сильных, смелых и проникновенных художников нашей эпохи, да и мы, общавшиеся с ним в течение стольких лет, можем достоверно это засвидетельствовать. И хотя благодаря свойственному хорошим художникам стремлению друг друга превзойти между нами всегда существовало своего рода честное соперничество, однако никогда наша привязанность и наша взаимная любовь от этого не страдали, если это хоть сколько-нибудь затрагивало дружбу, хотя, повторяю, каждый из нас друг с другом и состязался, работая во всех самых знаменитых городах Италии, в чем можно убедиться по бесчисленному множеству писем, хранящихся, как я уже говорил, у меня и написанных рукою Франческо.

Сальвиати был от природы человеком добрым, но подозрительным, легковерным, острым, тонким и проницательным, и когда он заводил речь о некоторых представителях наших искусств, будь то в шутку или всерьез, он часто обижал, а иной раз глубоко задевал за живое. Он любил общаться с людьми образованными и великими мира сего и всегда ненавидел художников плебеев, если даже они в чем-либо и проявляли свое мастерство. Он всегда избегал тех, что постоянно злословят, и, когда о них заходила речь, он их беспощадно клеймил, но больше всего не любил он мошенничества, которыми иной раз занимаются художники и о которых он уже здорово умел поговорить, после того как побывал во Франции и о некоторых из них наслышался. Иногда, чтобы меньше поддаваться меланхолии, он, бывало, встретится с друзьями, принуждая себя к веселью. Но ведь, в конце концов, эта его нерешительная, подозрительная и неуживчивая натура не вредила никому, кроме него.

Величайшим другом его был работавший в Риме флорентийский ювелир Манно, человек редкостный в своем деле и безупречный по поведению и по доброте, так как он был обременен большим семейством, Франческо завещал бы этому хорошему человеку и отличному художнику большую часть своего имущества, если бы мог им распоряжаться, и не потратил все свои труды на приобретение должностей только для того, чтобы после его смерти они вернулись к папе. Ближайшим его другом был равным образом и вышеназванный скорняк Авведуто дель Авведуто, который был самым любящим и самым преданным из всех друзей, когда-либо бывших у Франческо, и будь он в Риме, когда умирал Франческо, последний кое в чем распорядился бы, пожалуй, более разумно, чем он это сделал. Его же питомец был испанец Ровиале, который многое написал совместно с Франческо, самостоятельно же исполнил образ с Обращением св. Павла для римской церкви Санто Спирито.

Очень любил Сальвиати и Франческо, сына Джироламо из Прато, в обществе которого он, как говорилось выше, еще в детстве занимался рисованием. Этот Франческо обладал прекраснейшим талантом и рисовал лучше, чем любой другой ювелир в его время, да и не уступал своему отцу Джироламо, работавшему по листовому серебру лучше, чем кто бы то ни было из равных ему мастеров. И, как говорят, ему все легко удавалось: в самом деле, выровняв серебряный лист разными колотушками и положив его на болванку, он подкладывал под него не слишком твердую и не слишком мягкую смесь из воска, сала и смолы, на которую через лист при помощи железок нажимал то глубже, то легче, получая таким образом то, что ему хотелось, – головы, туловища, руки, ноги, спины, – словом, все, что ему вздумается и что от него требовали те, кто приносил обет, подвешивая эти части тела к святым образам, находящимся в той или иной обители, где они удостоились божеской милости или где молитвы их были услышаны. И так этот Франческо занимался не только изготовлением обетных фигурок, как это делал его отец, работал также и в интарсии, и в дамасской чеканке по стали, золоту и по серебру, делая листья, плитки, фигуры и, по желанию, всякие другие вещи. Таким способом он изготовил полные доспехи пехотинца для Алессандро деи Медичи. И в числе многих, им же отчеканенных медалей, есть некоторые, очень красивые, с головой названного герцога Алессандро, которые были брошены в фундамент при закладке крепостных ворот в Фаэнце вместе с другими медалями, имевшими на одной стороне голову папы Климента VII, а на обороте обнаженную фигуру Христа с орудиями его страстей. Франческо увлекался также и скульптурой и отлил несколько изящнейших бронзовых фигурок, приобретенных герцогом Алессандро. Он же отполировал и довел до большого совершенства четыре схожих друг с другом фигуры: Леду, Венеру, Геркулеса и Аполлона, которые были сделаны Баччо Бандинелли и подарены тому же герцогу.

Итак, разочаровавшись в ювелирном искусстве и не имея возможности заниматься скульптурой, которая требует слишком многого, Франческо, который хорошо владел рисунком, обратился к живописи, но, так как он был человеком не очень деятельным и не особенно заботился о том, чтобы его занятия живописью получили огласку, он многое писал исключительно для себя. Между тем когда (как я уже говорил в начале этого жизнеописания) Франческо Сальвиати приехал во Флоренцию и в помещении, которое он занимал в попечительстве собора Санта Мариа дель Фьоре, писал картину для мессера Аламанно, Франческо дель Прато, видя, как работает Сальвиати, стал по этому случаю заниматься живописью с гораздо большим рвением, чем он это делал раньше, и написал прекраснейшую картину, изображавшую обращение св. Павла и находящуюся ныне у Гуильельмо дель Товалья, а затем на подрамнике того же размера изобразил змей, падающих с неба на еврейский народ, а еще на одном – Иисуса Христа, вызволяющего праотцов из ада. Последние две картины очень хороши и находятся ныне во владении дворянина Филиппо Спини, большого любителя наших искусств. Не говоря о многих других мелких вещах, что Франческо дель Прато рисовал много и хорошо, можно видеть и по некоторым его рисункам, хранящимся в нашей Книге. Умер он в 1562 году, и смерть его глубоко опечалила всю Академию, так как он был не только мастером своего дела в искусстве, но и таким хорошим человеком, каких еще не бывало.

Учеником Франческо Сальвиати был Джузеппе Порта из Кастельнуово делла Парфаньяна, которого в честь его учителя называли Джузеппе Сальвиати. Привезенный в Рим в 1535 году своим дядей, секретарем пизанского архиепископа монсиньора Онофрио Бартолини, он смолоду познакомился с Сальвиати и, состоя при нем, в короткое время научился не только отлично рисовать, но и превосходнейшим образом писать красками. Позднее, отправившись со своим учителем в Венецию, он настолько сблизился со знатью этого города, что, оставшись там после того, как тот уехал, объявил, что считает Венецию своим отечеством, а женившись, он навсегда там поселился и за малыми исключениями нигде не работал, кроме как в Венеции. На площади церкви Сан Стефано он расписал фасад дома семейства Лорендани цветными фресками, очень красивыми и выполненными в хорошей манере. Равным образом в приходе Сан Поло он расписал дом семейства Бернарди и еще один за церковью Сан Рокко – отличнейшую вещь. Светотенью же и большим количеством историй он расписал три очень больших фасада: один в приходе Сан Моизе, второй в приходе Сан Кассиано и третий в приходе Санта Мариа Дзебенико. Равным образом фреской расписал он внутри и снаружи дворец семейства Приули, богатую и обширную постройку в местечке, именуемом Тревилле и расположенном неподалеку от Тревизи. Об этой постройке будет подробно рассказано в жизнеописании Сансовино. В Пьеве ди Сакко он сделал очень красивый фасад, а в Баньоло в обители венецианских монахов св. Духа, он написал маслом алтарный образ и для тех же святых отцов он в их венецианской обители расписал потолок, иначе говоря, плафон трапезной, разбив его на множество отдельных картин, а на главной торцовой стене этой трапезной – великолепнейшую Тайную вечерю. Во дворце св. Марка, в зале дожа, он написал Сивилл, Пророков, главные Добродетели и Христа с Мариями, за что удостоился бесконечных похвал, а в упоминавшейся выше Библиотеке св. Марка он сделал две большие истории, соревнуясь с другими живописцами Венеции, о которых уже говорилось.

Вызванный в Рим кардиналом Эмулио, он после смерти Франческо закончил одну из самых больших историй в вышеназванной Королевской зале и начал другую, затем, после смерти папы Пия IV, он вернулся в Венецию, где Синьория заказала ему расписать во дворце, в верхнем конце Новой лестницы, на одном из плафонов несколько масляных картин. Он же написал маслом на дереве шесть очень красивых алтарных образов: первый за алтарем Мадонны в церкви Сан Франческо делла Винья, второй в церкви сервитов, за главным ее алтарем, третий в церкви братьев миноритов, четвертый в церкви Мадонна дель Орто, пятый в церкви Сан Дзаккария и шестой в церкви Сан Моизе, а еще два образа он написал в Мурано, которые хороши и выполнены весьма старательно и в отличной манере.

Об этом Джузеппе, который еще жив и из которого получается отличнейший мастер, я пока что больше не скажу ничего, кроме того, что он помимо живописи весьма усердно занимается и геометрией и что его рукой вычерчена ионийская волюта, которая появилась в печати и показывает, как ее надлежит заворачивать, следуя античной мере, и, наконец, что в скором времени должно выйти в свет сочинение, составленное им о геометрии.

Учеником Франческо был также некий Доменико-римлянин, который оказал ему великую помощь в работе над залой, каковую он расписывал во Флоренции, а также в других произведениях и который в 1550 году поступил к синьору Джулиано Чезарино и самостоятельно не работает.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДАНИЕЛЛО РИЧЧАРЕЛЛИ ИЗ ВОЛЬТЕРРЫ ЖИВОПИСЦА И СКУЛЬПТОРА

Смолоду научившись немного рисовать у Джованни Антонио Содомы, посетившего Вольтерру для выполнения некоторых работ, Даниелло после его отъезда сделал значительно большие и лучшие успехи под руководством Бальдассаре Перуцци, чем прежде, когда он состоял при Содоме. При всем этом, однако, он за это время многого, по правде говоря, и не достиг, и это потому, что, чем больше он старался и усердствовал, движимый великим желанием научиться, тем меньше повиновались ему и голова и руки. Недаром в первых вещах, исполненных им в Вольтерре, чувствуется величайшее, даже непомерное усилие, а отнюдь не начало хорошей и широкой манеры, отнюдь не обаяние, не непосредственность и не находчивость, столь рано наблюдавшиеся у многих природных живописцев, которые уже на самых первых порах обнаруживали легкость, смелость и признаки той или иной, но хорошей манеры. Более того, его ранние вещи, полные напряжения и написанные с огромной затратой терпения и времени, кажутся делом рук настоящего меланхолика. Перейдем, однако, к его произведениям, оставляя в стороне те из них, с которыми считаться не приходится. В молодости своей он в Вольтерре расписал фреской светотенью фасад дома мессера Марио Маффеи, чем завоевал себе доброе имя и всеобщее доверие. Закончив эту работу и видя, что в этом городе он лишен соперничества, которое заставило бы его стремиться к достижению более высокой степени живописного качества, и что в нем нет ни античных, ни современных произведений, на которых он мог бы многому научиться, он решил во что бы то ни стало поехать в Рим, где, как он слышал, мало кто занимался живописью, за исключением Перино дель Ваги. Однако перед тем, как отправиться в путь, он подумал о том, чтобы взять с собой какую-нибудь законченную вещь, по которой можно было бы о нем судить. И вот, написав маслом на холсте Христа, бичуемого у столба, со многими другими фигурами и вложив в эту работу все усердие, на какое он был способен, используя при этом модели и портреты с натуры, он увез эту картину с собой. Прибыв в Рим, он вскоре через посредство друзей смог показать ее кардиналу Тривульци, которому она настолько понравилась, что он не только ее купил, но и крепко полюбил самого Даниелло и вскоре послал его на работу в свое деревенское поместье, в окрестностях Рима, которое он превратил в обширную резиденцию под названием Салоне и украсил фонтанами, лепниной и живописью и в котором как раз в это время Джанмария из Милана и другие художники отделывали некоторые помещения лепниной и гротесками. И вот Даниелло, воодушевляемый соперничеством и желая угодить этому синьору, от которого он мог ожидать для себя много чести и пользы, тотчас же по приезде туда выполнил в сотрудничестве с этими художниками разные росписи во многих комнатах и лоджиях, и в частности написал там множество гротесков с различными женскими фигурками. Но удачнее всех оказалась история Фаэтона, целиком написанная фреской, с большими фигурами в натуральную величину и с огромнейшим речным богом, отличнейшей фигурой, написанной самим Даниелло. Все эти росписи, на которые кардинал часто приезжал полюбоваться, привозя с собой то одного, то другого кардинала, послужили причиной тому, что Даниелло вступил со многими из них в дружеские и деловые связи.

Засим, так как Перино дель Вага, расписывавший в то время капеллу мессера Аньоло де'Массими в церкви Тринита, нуждался в молодом помощнике, Даниелло, мечтая продвинуться и польстившись на обещания Перино, пошел к нему под начало и помог ему в работе над капеллой, закончив некоторые ее части с большим старанием. А поскольку еще до разгрома Рима Перино, как было сказано выше, успел написать на своде капеллы Распятия в церкви Сан Марчелло Сотворение Адама и Евы в натуральную величину и еще более крупных двух евангелистов, а именно св. Иоанна и св. Марка, но полностью их не закончил, ибо у св. Иоанна еще не хватало верхней половины, участники его бригады решили, после того как в Риме все успокоилось, добиться того, чтобы тот же Перино довел эту работу до конца. Но так как Перино был занят другим, он сделал к ней картоны и передал их Даниелло, который дописал незаконченного св. Иоанна и двух недостававших евангелистов, именно св. Луку и св. Матфея, а на середине свода написал двух путтов, держащих светильник, под аркой же оконной стены – двух летящих ангелов, которые, паря на распростертых крыльях, держат символы страстей Иисуса Христа, самую же арку богато украсил гротесками и очень красивыми обнаженными фигурами. В общем же он во всей этой работе показал себя с наилучшей стороны, хотя и потратил на нее очень много времени. А после этого, когда тот же Перино поручил ему целый фриз в зале дворца мессера Аньоло Массими с обильными лепными членениями и другими украшениями, в том числе историями о подвигах Фабия Максима, он так себя показал, что синьора Елена Орсини, увидев эту работу и услышав множество похвальных отзывов о таланте Даниелло, поручила ему роспись своей капеллы в римской церкви Тринита, находящейся на том холме, где обитают монахи ордена св. Франциска ди Паоло. Даниелло же, приложив по сему случаю все свои усилия и заботы к тому, чтобы оставить после себя произведение редкостное, которое могло бы создать ему имя выдающегося живописца, не поскупился потратить на эту работу труды многих лет.

А так как синьорой капелле этой было присвоено название Животворящего Креста Господня, Даниелло и заимствовал содержание своей росписи из жития св. Елены. Так, изобразив на главном алтарном образе Иисуса Христа, которого снимают со креста Иосиф, Никодим и другие ученики, и лишившуюся чувств Деву Марию, которую поддерживают Магдалина и другие Марии, Даниелло уже в этом показал себя человеком незаурядным и обладающим большим вкусом. В самом деле, не говоря о композиции фигур, которая очень богата, особенно хороша фигура самого Христа, изображенная в великолепнейшем ракурсе, с ногами, выдвинутыми вперед, в то время как все остальное уходит вглубь. Не менее трудны, но и не менее удачны ракурсы тех фигур, которые, сняв тело Спасителя с гвоздей, держат его на полотенцах, сами же стоят на стремянках, показывая в некоторых местах с большой грацией написанные куски обнаженного тела. Окружил же он этот образ великолепнейшим лепным обрамлением со всякой резьбой и с двумя фигурами, на головы которых опирается фронтон и которые одной рукой держат капитель, а другой как бы стараются поставить колонну так, чтобы она поддерживала эту капитель и упиралась на базу, расположенную под ней по отвесу, и все это сделано с невероятной тщательностью. В люнете над образом он написал фреской двух сивилл – самые лучшие фигуры в этом произведении, и между ними – окно, расположенное над образом по его оси и освещающее всю капеллу. Свод же капеллы разделен на четыре части при помощи причудливых, разнообразных и красивых членений, состоящих из лепнины и из гротесков, в обрамлении которых написаны четыре истории о Св. Кресте и о св. Елене, матери Константина. В первой из них изображено, как накануне казни Спасителя сколачивают три креста, во второй – как св. Елена приказывает евреям показать ей местонахождение этих крестов, в третьей – как, после того как они отказались это сделать, она приказывает опустить в колодец того, кто об этом знал, а в четвертой – как этот человек указывает то место, где были закопаны все три креста. Все четыре истории до невероятности прекрасны и выполнены с большим знанием. На боковых стенах написаны еще четыре истории, а именно по две на каждой стене, разделенные карнизами импостов, на которые опираются арки, поддерживающие крестовый свод названной капеллы. Одна из этих историй изображает, как св. Елена приказывает выкопать из ямы Св. Крест и два других креста, а вторая – как крест, на котором был распят Спаситель, исцеляет больного. Внизу на правой стене названная святая узнает крест Христа по тому, что он воскрешает покойника, на которого его возложили. В изображение обнаженного тела этого мертвеца Даниелло вложил невероятные усилия, стремясь разобраться во всех мышцах и правильно передать весь человеческий состав, что ему также удалось в изображении тех, кто возлагает на него крест, и всех окружающих, пораженных при виде такого чуда, к тому же весьма искусно изображены странные носилки, покоящиеся в объятиях скелета, написанного с прекрасной выдумкой и большим старанием. В другой истории, с противоположной стороны, он написал императора Ираклия, который босиком, в одной рубашке принес Св. Крест к воротам Рима, а вокруг него – поклоняющихся ему коленопреклоненных женщин, мужчин и детей, а также многих его баронов, не говоря о стремянном, который держит его коня. Внизу же под каждой историей в качестве подножия написаны светотенью под мрамор по две очень красивые женщины, которые их как будто поддерживают. А под первой аркой с лицевой стороны он изобразил в натуральную величину две стоящие фигуры – св. Франциска ди Паоло, основателя ордена, справляющего службу в этой церкви, и св. Иеронима в кардинальском облачении. Обе фигуры очень хороши, как, впрочем, и все остальные в этой росписи, которую Даниелло осуществил за семь лет, потратив на нее неоценимое количество труда и знаний. Однако поскольку вообще живопись, создаваемая таким путем, везде отличается некоей жесткостью и затрудненностью, так и этому произведению недостает той очаровательной легкости, которая обычно доставляет много радости.

Недаром сам Даниелло, признавая, каких трудов это ему стоило, и опасаясь того, что с ним и должно было случиться, то есть что его за это осудят, сделал из озорства и как бы для самозащиты под ногами у этих двух святых две маленькие барельефные лепные истории, в которых ему захотелось показать, что хотя он, дружа с Микеланджело Буонарроти и с братом Бастиано дель Пьомбо (чьим творениям он всегда подражал и чьим заветам он всегда следовал), работал медленно и с усилием, но что тем не менее одного подражания этим мужам уже достаточно, чтобы защитить его от укусов завистников и злопыхателей, злая природа которых, даже если они сами этого не замечают, всегда по необходимости выступает наружу. И вот, говорю я, в одной из этих небольших историй он изобразил группу сатиров, которые кладут на весы ноги, руки и прочие части фигуры, чтобы отобрать те из них, в которых правильный вес и которые отвечают своему назначению, передавая бракованные Микеланджело и брату Бастиано, тут же их обсуждающим. На другой изображен Микеланджело, смотрящий на себя в зеркало. Смысл же всего этого достаточно ясен. Наконец, по углам наружной люнеты он написал светотенью двух обнаженных ангелов того же высокого качества, как и другие фигуры этой росписи, которая, когда ее после столь долгого времени наконец открыли, была всячески расхвалена и признана работой прекраснейшей и сложнейшей, а создатель ее – отличнейшим мастером. После этой капеллы кардинал Алессандро Фарнезе в одной из комнат своего дворца, а именно в угловой, и под одним из роскошнейших потолков, сделанных в трех смежных залах по проекту мастера Антонио да Сангалло, заказал ему великолепнейший живописный фриз с фигурными историями, по одной на каждой стене, как то: Триумф Бахуса, Охота и тому подобное, историями, которыми он всячески угодил этому кардиналу, поручившему ему, помимо всего этого, включить в этот фриз, где только можно, различные изображения единорога на коленях у девы, что служило эмблемой этого светлейшего семейства. Работы эти были таковы, что синьор этот, который всегда был другом людей выдающихся и талантливых, неизменно ему благоволил и сделал бы для него и больше, если бы Даниелло был не столь медлителен в работе. Однако Даниелло был в этом не виноват, ибо таково уж было свойство его натуры и его дарования, и он предпочитал делать мало, но хорошо, чем много и не так хорошо. И вот, помимо того расположения, которое питал к нему этот кардинал, также и синьор Аннибале Каро так заступался за него перед своими синьорами Фарнезе, что они всегда помогали Даниелло. Для «мадамы» же Маргариты Австрийской, дочери Карла V, в Навоне, во дворце Медичи, о кабинете которого уже говорилось в жизнеописании Индако, Даниелло в четырех пролетах написал четыре небольших истории о подвигах и прославленных деяниях названного императора Карла V, столь тщательно и столь добротно, что лучшего в таком же роде, пожалуй, и не сделаешь.

Когда же в 1547 году умер Перино дель Вага, не успев закончить отделку Королевской залы, которая, как уже говорилось, находится в папском дворце перед Сикстинской и Паолинской капеллами, то благодаря ходатайствам многих друзей и синьоров, и в частности Микеланджело Буонарроти, папа Павел III назначил на его место Даниелло, с тем же окладом, какой получал Перино, и с обязательством приступить к украшению стен, которые предстояло отделать лепниной со многими совершенно круглыми обнаженными фигурами над некоторыми из фронтонов. А так как в этой зале шесть больших дверей из мискио, по три с каждой стороны, а одна из стен остается сплошной, Даниелло сделал над каждой дверью из лепнины нечто вроде красивейшего табернакля, в каждом из которых он предполагал написать одного из королей, защищавших апостольскую церковь, а на стенах развернуть истории тех королей, которые своими подношениями или своими победами облагодетельствовали церковь. Всего получалось шесть историй и шесть ниш. После этих ниш, вернее табернаклей, Даниелло с помощью многих других завершил все остальные роскошнейшие лепные украшения, которые можно видеть в этой зале, одновременно работая над картонами ко всему тому, что он в этой зале предполагал отвести под живопись. Закончив картоны, он приступил к одной из историй, но написал в ней не больше двух локтей, сделав двух королей для лепных табернаклей над дверьми, хотя и папа и кардинал Фарнезе его торопили. Но он, не думая о том, что смерть часто губит многие начинания, настолько затянул работу, что, когда в 1549 году умер папа, сделано было лишь то, о чем только что было сказано. А так как в этой зале, полной лесов и подмостьев, должен был заседать конклав, пришлось все это убрать и раскрыть работы. Когда же все их увидели, то лепнина получила, как она того и заслуживала, бесконечные похвалы, которых обе росписи ни в коей мере не удостоились, ибо казалось, что по качеству своему они никак не могут равняться с его работами в церкви Тринита и что сам он, при всех тех благах и почетных наградах, которыми он обеспечен, пошел скорее назад, чем вперед.

Но когда в 1550 году первосвященником был избран Юлий III, Даниелло пустил в ход своих друзей и все свои связи, чтобы получить тот же оклад и продолжать работу в этой зале, однако папа, не обращая на это внимания, пропускал все мимо ушей, более того, вызвав к себе Вазари, которого он держал у себя на службе до того, как сделался первосвященником и был еще спонтинским архиепископом, пользовался его услугами во всем, что касалось искусства рисунка. Тем не менее, когда Его Святейшество решил поставить фонтан в торцовой части бельведерской галереи и ему не понравился рисунок Микеланджело, на котором был изображен Моисей, высекающий воду из скалы, так как он считал, что выполнение такого замысла потребует слишком много времени, поскольку Микеланджело хотел осуществить его в мраморе, тогда, по совету Джорджо, утверждавшего, что к этому месту подойдет Клеопатра, божественная фигура, созданная греками, это и было, благодаря поддержке Микеланджело, поручено Даниелло, и ему было приказано создать в этом месте грот из лепнины, чтобы поставить в нем названную Клеопатру. И вот Даниелло взялся за это дело, однако, сколько его ни торопили, работал настолько медленно, что только успел закончить отделку этого помещения лепниной и живописью, многое же другое, о чем мечтал папа, который, видя, что работа затягивается больше, чем он думал, потерял к ней всякую охоту, так и не было закончено, оставаясь в том состоянии, в каком мы его видим ныне.

В одной из капелл церкви Сант Агостино Даниелло написал фреской с фигурами в натуральную величину св. Елену, разыскивающую Крест, а по сторонам этой фрески, в двух нишах – св. Цецилию и св. Лучию, причем роспись эта была частично написана им самим, частично же по его рисункам состоявшей при нем молодежью, почему она и не достигла совершенства его других произведений.

В это же самое время синьора Лукреция делла Ровере заказала ему в церкви Тринита роспись капеллы, расположенной насупротив капеллы Елены Орсини, в которой он, расчленив свод лепными тягами, поручил Марко из Сиены и Пеллегрино из Болоньи написать на нем, по его картонам, истории из жития Девы Марии, испанцу же Биццера он поручил написать на одной из стен Рождество Богородицы, а своему ученику Джован Паоло Россетти из Вольтерры Сретение Иисуса Христа Симеоном – на другой стене, и ему же под верхними арками еще две истории – Благовещение и Рождество Христово. Снаружи, по углам он написал две большие фигуры, а ниже на столбах – двух пророков. На стене против алтаря Даниелло собственноручно изобразил Богородицу, поднимающуюся по ступеням храма, а на главной стене – ее же, возносимую на небеса на крыльях прекраснейших ангелов в обличье младенцев, а внизу – двенадцать апостолов, взирающих на ее вознесение. А так как отведенное ему место не могло вместить столько фигур, ему пришлось, ввиду этого, прибегнуть к необычному решению: он построил все изображение на том, будто алтарь капеллы и есть сама гробница, и расставив апостолов так, что они стоят на том уровне, откуда поднимается алтарь. Такой прием некоторым понравился, но другим, составлявшим большую и лучшую часть зрителей, – нисколько. Однако хотя Даниелло и потрудился над этой росписью целых четырнадцать лет, она нисколько не лучше первой.

Другую стену, которая оставалась в этой капелле еще не расписанной и на которой нужно было изобразить избиение младенцев, он, изготовив для нее картоны, целиком перепоручил своему ученику флорентинцу Микеле Альберти. Когда же монсиньор мессер Джованни делла Каза, флорентинец и человек ученейший (как это доказывают его изящные и ученые сочинения, как латинские, так и итальянские), начал писать трактат о живописи и захотел получить от профессионалов разъяснения некоторых тонкостей и частностей, он попросил Даниелло сделать для него со всей доступной ему тщательностью законченную глиняную модель фигуры Давида, а затем попросил его написать, то есть изобразить на картине, этого же Давида, действительно прекрасного, показав его со всех сторон, а именно спереди и сзади, из чего получилось нечто весьма своеобразное. Картина эта находится ныне у мессера Аннибале Ручеллаи. Для того же мессера Джованни он написал мертвого Христа с Мариями, а на холсте, для отправки его во Францию – Энея, который, снимая одежды перед тем, как возлечь с Дидоной, и застигнутый Меркурием, явно произносит те слова, которые мы читаем в стихах Вергилия. Для него же он написал еще одну картину, тоже маслом, на которой изобразил во весь рост великолепнейшего кающегося св. Иоанна, которым синьор этот всю свою жизнь очень дорожил; равным же образом и удивительно прекрасного св. Иеронима.

После того как умер Юлий III и первосвященником был избран Павел IV, кардинал ди Карпи стал добиваться от папы, чтобы Его Святейшество поручило Даниелло окончание вышеназванной Королевской залы, однако папа, не любивший живописи, отвечал, что гораздо лучше укреплять Рим, чем тратить деньги на живописание. И вот, распорядившись, чтобы приступили к сооружению портала замка по проекту своего архитектора Саллустио, сына Бальдассаре Перуцци, сиенца, папа решил поставить пять статуй, в четыре с половиной локтя каждая, в нишах этого портала, воздвигавшегося целиком из травертина и наподобие великолепной и роскошной триумфальной арки. Даниелло же получил заказ на статую архангела Михаила, так как остальные были поручены другим.

Между тем монтепульчанский кардинал, монсиньор Джованни Риччо решил построить капеллу в церкви Сан Пьеро а Монторио, как раз против той, что была сооружена Юлием III по проекту Джорджо Вазари, и заказал Даниелло предусмотренные в этой капелле запрестольный образ, фресковые истории и мраморные статуи. Даниелло, совсем было уже решивший бросить живопись и заняться скульптурой, отправился в Каррару добывать мрамор как для св. Михаила, так и для статуй, которые ему предстояло сделать в капелле Монторио. Придравшись к этому случаю, он заехал во Флоренцию, чтобы посмотреть на город и на те произведения, которые Вазари создавал во дворце герцога Козимо, а также и на другие сокровища Флоренции, и был бесконечно обласкан многочисленными своими друзьями и, в частности, тем же Вазари, которому Буонарроти его рекомендовал в своих письмах. И вот, проживая себе во Флоренции и видя, насколько синьор герцог увлекается всеми искусствами рисунка, он исполнился желанием устроиться на службу к Его Светлейшему Превосходительству. Так оно и случилось, ибо он положил на то много усилий, а синьор герцог отвечал тем, кто его рекомендовал, что пусть его представит Вазари. Так и было сделано. И когда он предложил услуги Его Превосходительству, тот ласково ему ответил, что очень охотно его принимает и с удовольствием увидит его на новом месте, однако лишь после того, как он выполнит те обязательства, которыми он связан в Риме

Даниелло провел все это лето во Флоренции, где Джорджо устроил его в доме своего ближайшего друга Симона Ботти. Там он за это время отлил почти что все мраморные фигуры Микеланджело, находящиеся в новой сакристии церкви Сан Лоренцо, а для фламандца Михаила Фуггера сделал прекраснейшую фигуру Леды. После чего, отправившись в Каррару и послав оттуда тот мрамор, который он собирался направить в Рим, он снова для этого вернулся во Флоренцию.

Когда же он первый раз приехал из Рима во Флоренцию, он привез с собой, в качестве товарища, одного близкого ему юношу по имени Орацио Пьянетти, талантливого и очень ему (по той или иной причине) милого, который, не успев приехать во Флоренцию, там же и умер. Испытывая безграничное горе и досаду, Даниелло, горячо любивший этого молодого человека за его качества и не имея возможности как-либо иначе проявить свои добрые чувства, сделал, сейчас же после своего второго приезда во Флоренцию, его бюст из мрамора, отличнейшим образом передав его черты, скопированные им с его посмертной маски. Закончив этот бюст, он вместе с надгробной надписью поместил его в церковь Сан Микеле Бертольди, что на площади Антинори. В этом по-настоящему любовном поступке Даниелло показал себя человеком редкой доброты и другом своих друзей, не в пример тому, как это ныне обычно делается, ибо мало можно найти таких, которые ценили бы в дружбе что-либо, кроме собственной выгоды и собственных удобств.

После всего этого он, прежде чем вернуться в Рим, отправился к себе на родину, в Вольтерру, где он очень давно не бывал и где был всячески обласкан друзьями и родными, а так как его попросили оставить в своем городе что-нибудь на память о себе, он на маленькой мелкофигурной картине изобразил историю об избиении младенцев, в которой все признали отличнейшее произведение и которую он поставил в церковь Сан Пьеро. Засим, полагая, что уже никогда больше туда не вернется, он продал то немногое имущество, что у него там оставалось, своему племяннику Лионардо Риччарелли, который, находившись раньше при нем в Риме, отлично научился у него владеть лепниной и который после отъезда своего дяди прослужил три года у Джорджо Вазари, участвуя вместе со многими другими в работах, производившихся в это время в герцогском дворце.

Когда же Даниелло наконец вернулся в Рим и когда папа Павел IV собрался соскоблить Страшный суд Микеланджело из-за обнаженных фигур, которые, как он полагал, слишком уж бесстыдно казали свои срамные части, кардиналы и знатоки заявили, что слишком жалко уничтожать эту фреску, и нашли способ поручить Даниелло, чтобы он написал поверх этих фигур легкие ткани, которые прикрывали бы наготу, что он и закончил еще при Пие IV, переписав к тому же св. Екатерину и св. Власия, которые также казались недостаточно пристойными. За это время он начал статуи для капеллы названного кардинала монтепульчанского, а также фигуру св. Михаила для портала Замка, однако, так как мысль его все время переходила от одного решения к другому и ни на одном из них не могла остановиться, он отнюдь не соблюдал тех сроков, какие он мог и должен был соблюдать.

Между тем, когда после смерти французского короля Генриха, погибшего на турнире, в Италию и в Рим приехал синьор Руберто Строцци, королева Екатерина Медичи, ставшая регентшей этого королевства и пожелавшая достойно почтить память своего покойного супруга, поручила названному Руберто встретиться с Буонарроти и добиться от него осуществления ее желания. И вот, приехав в Рим, Руберто имел об этом долгую беседу с Микеланджело; последний, по старости лет не будучи в силах за это браться, посоветовал ему обратиться к Даниелло, которому он, мол, никогда по мере сил своих не откажет ни в помощи, ни в совете. Весьма считаясь с этим предложением, Строцци за него ухватился, и, после зрелого обсуждения всех возможностей, было решено, что Даниелло сделает бронзового коня из одного куска, высотой в двадцать пальм от головы до ног и около сорока в длину, а засим водрузит на него также бронзовую статую короля Генриха в полном вооружении. И вот, сделав по совету и с благословения Микеланджело небольшую глиняную модель, очень понравившуюся синьору Руберто, обо всем отписали во Францию, и Руберто и Даниелло окончательно договорились о том, как проводить эту работу, о сроках, о цене и о всем прочем. И вот, принявшись с большим рвением за коня, он вылепил его из глины, ничем другим не занимаясь, согласно уговору. Засим, сделав форму, он собирался уже приступить к литью и, ввиду столь ответственной задачи, советовался со многими литейщиками о том, какого придерживаться способа для получения хорошего отлива, как вдруг Пий IV, избранный первосвященником после смерти Павла, довел до сведения Даниелло, что он хочет, как о том уже говорилось в жизнеописании Сальвиати, чтобы работы в Королевском зале были закончены, и потому приказывает ему отложить всякое иное попечение в сторону. На что Даниелло ответил, что он, мол, очень занят и связан обязательством с королевой Франции, но что картоны для залы он сделает, поручив все дальнейшее своим помощникам, и что, помимо этого, сделает все, что от него зависит. Ответ этот папе не понравился, и он стал уже подумывать о том, не передать ли все это Сальвиати. Услыхав об этом, Даниелло заревновал и через кардинала ди Карпи и через Микеланджело добился того, что половина росписи этой залы была поручена ему, другая же половина, как мы уже говорили, – Сальвиати, хотя Даниелло и предпринимал все возможное, чтобы получить всю залу и чтобы таким образом спокойно себе работать без соперничества и вольготно. Однако, в конце концов, дело обернулось так, что Даниелло ничего там и не сделал, кроме того, что им было сделано гораздо раньше, Сальвиати же не закончил и то немногое, что было им начато, более того, даже и это было кое-кем злобно уничтожено. В конце концов, после четырех лет, которые были ему на это отведены, Даниелло давно бы уже отлил вышеназванного коня, но вынужден был отложить это на долгие месяцы, поскольку синьор Руберто задерживал возложенную на него доставку железа, бронзы и прочих материалов. Когда же все это было наконец заготовлено, Даниелло зарыл форму, оказавшуюся огромной махиной, между двух печей в весьма подходящем для этого помещении, которое он занимал в Монтекавалло. Когда же расплавленная масса потекла через печные каналы, металл поначалу ложился очень хорошо, однако под конец его тяжесть пробила форму коня и вся масса пошла по другому пути, отчего Даниелло сразу же растерялся. Однако, обдумав все, что произошло, он сразу же нашел выход из этого столь трудного положения. Итак, за два месяца вторично отлив коня, он своим талантом одолел превратности судьбы, и бронзовая пленка этого коня (превышающего на одну шестую или даже больше размеры того, что стоит на Капитолии) получилась целиком и равномерно гладкой и тонкой, и удивительно только то, что столь огромная масса весит не больше двадцати тысяч фунтов. Однако таковы были огорчения и труды, затраченные на это Даниелло, который и без того был человеком хилым и меланхоликом, что его вскоре одолело жесточайшее воспаление, оказавшееся для него роковым. А в довершение всего, вместо того чтобы радоваться, как ему, казалось бы, и надлежало, на редкость удавшемуся литью после бесконечных, преодоленных им трудностей, он, как видно, уже никогда больше ничему не радовался, какие бы удачи с ним ни случались, и не прошло много времени, как названное воспаление за два дня свело его в могилу четвертого апреля 1566 года. Однако, предвидя свою смерть, он заблаговременно и благочестивейшим образом исповедался и приобщился всех церковных таинств, а засим, составив завещание, распорядился, чтобы останки его были похоронены в новой церкви для картезианских монахов, построенной Пием IV около Терм, и чтобы там же над его усыпальницей стояла статуя ангела, которая в свое время была им начата для портала замка. И все это он поручил, назначив исполнителями своего завещания, флорентинцу Микеле дельи Альберти и Феличано из Сан Вито, что в окрестностях Рима, оставив им для этого двести скудо. Оба они любовно и обстоятельно исполнили его последнюю волю, соорудив ему достойную гробницу в назначенном им месте. Им же завещал он все свои вещи, относящиеся к искусству, как то: гипсовые формы, модели, рисунки и все прочие материалы и предметы, которыми он пользовался в работе, почему они предложили французскому послу в определенный срок полностью завершить работу над конем и фигурой сидящего на нем короля. И действительно, мы вправе от них ожидать любого крупного достижения, поскольку оба они в течение долгих лет работали под руководством и под наблюдением Даниелло.

Учениками Даниелло были также пистоец Бьяджо Кирильяно и Джовампаоло Россети из Вольтерры, человек весьма деятельный и прекрасно одаренный, который давно удалившись в Вольтерру, создавал и создает похвальнейшие произведения. С Даниелло же работал, и притом весьма успешно, Марко из Сиены, который, переехав в Неаполь, избрал этот город своей родиной и постоянно там живет и работает.

Его же питомцем был Джулио Маццони из Пьяченцы, который первоосновам своего искусства обучался у Джорджо Вазари, когда тот писал запрестольный образ для мессера Бьяджо Меи, посланный им в Лукку и поставленный в церковь Сан Пьетро Чиголи, и когда тот же Вазари в неаполитанском монастыре ордена Монтеоливето писал образ главного алтаря, выполняя крупную работу в трапезной, и расписывал ризницу и дверцы органа в епископстве, не говоря о многих других образах и росписях. Этот же Джулио, научившись у Даниелло также и лепнине и сравнявшись в этом со своим учителем, собственноручно украсил все внутренние помещения дворца кардинала Каподиферро и создал там удивительные произведения, состоящие не только из лепнины, но и из историй, написанных фреской и маслом, за которые его, да и по заслугам, бесконечно хвалили. Он же сделал с натуры мраморный бюст Франческо дель Неро, причем настолько хорошо, что лучшего, думается мне, и не сделать. Вот почему можно надеяться, что ему еще предстоят большие успехи и что он достигнет в этих наших искусствах наивысшего и наилучшего доступного нам совершенства.

Человеком был Даниелло порядочным и добрым и настолько поглощенным своим искусством, что в остальном никогда о своей жизни особенно и не заботился, и был он человеком меланхоличным и весьма уединенным. Умер он лет пятидесяти семи. Его портрет я попросил у тех из его учеников, которые сделали его из гипса, и когда я в прошлом году был в Риме, они мне это обещали, однако, сколько я им после этого ни писал запросов и посланий, они так и не пожелали этого сделать, показав, сколь мала была их любовь к покойному своему учителю. Однако я решил не обращать внимания на их неблагодарность и, так как Даниелло был моим другом, поместил настоящий портрет, который хотя и мало похож, пусть извинят как мою настойчивость, так и недостаток внимания и привязанности, проявленный его учениками Микеле дельи Альберти и Феличано из Сан Вито.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТАДДЕО ДЗУККЕРО ИЗ САНТ'АНЬОЛО ИН ВАДО ЖИВОПИСЦА

Когда Франческо Мариа был герцогом Урбинским, в городке Сант Аньоло ин Вадо, расположенном в этом государстве, первого сентября 1529 года у живописца Оттавиано Дзуккеро родился младенец мужеского пола, которого он назвал Таддео. А так как мальчик уже десяти лет научился толково читать и писать, отец взял его к себе и стал понемногу обучать рисунку. Убедившись, однако, что сын его обладает прекраснейшим дарованием и мог бы как живописец оказаться совсем не тем человеком, каким он ему казался попервоначалу, он поместил его к некоему Помпео из Фано, своему ближайшему другу, живописцу же весьма заурядному. Работы последнего, равно как и его обхождение, пришлись Таддео не по нраву, поэтому, вернувшись в Сант Аньоло, он стал, в меру своих возможностей и своего умения, помогать отцу в родном городе и в других местах. В конце концов, после того как он подрос и поумнел и увидел, что уже не многое сумел приобрести от отца, обремененного семью сыновьями и женой и к тому же едва ли способного помочь ему своими скудными познаниями, Таддео четырнадцати лет от роду совсем один отправился в Рим, где ему, никому не известному и никого не знавшему, пришлось первое время многое перетерпеть, тем более что те, с кем он знакомился, обходились с ним еще хуже, чем остальные. Так, обратившись к некоему Франческо, по фамилии Сант Аньоло, который поденно выполнял гротески у Перино дель Ваги, он смиренно представился ему с покорнейшей просьбой оказать ему содействие в качестве родственника. Однако он так и ушел ни с чем, поскольку Франческо, поступив так, как сплошь да рядом поступали некоторые родственники, не только не помог ему ни словом, ни делом, но обругал и грубо его отверг. Тем не менее бедный юноша, не отчаявшись и не сробев, в течение долгих месяцев проживал, вернее сказать, кое-как перебивался в Риме, за гроши растирал краски то в одной, то в другой мастерской, а то и рисуя что-нибудь как только мог лучше. И хотя он в конце концов и поступил подмастерьем к некоему Джовампьеро Калабрезе, особой пользы это ему не принесло, так как этот человек заодно с женой своей, несносной женщиной, не только заставляли его день и ночь растирать краски, но лишали его всего, даже хлеба, который, чтобы Таддео не мог наесться им вволю и вовремя, они держали в корзине, прикрепленной к котелку и обвешанной колокольчиками, звеневшими от малейшего прикосновения к корзине и выдававшими похитителя. Однако Таддео и с этим готов был примириться, если бы он только имел возможность срисовывать те листы с собственноручными рисунками Рафаэля Урбинского, которыми обладал его, с позволения сказать, учитель.

Из-за этих и многих других его чудачеств расставшись с Джовампьеро, Таддео решил жить самостоятельно и искать себе пропитание по мастерским города Рима, где его уже знали, тратя одну часть недели на сдельную работу для прожития, а другую – на срисовывание творений Рафаэля, которые находились в доме Агостино Киджи и других частях Рима. А так как часто с наступлением вечера ему некуда было приткнуться, он провел не одну ночь под аркадами дома названного Киджи и в других подобных местах. Все эти невзгоды отчасти подорвали его здоровье и, если бы не его молодость, совсем бы его прикончили. Наконец, расхворавшись и не получая от Франческо Сант Аньоло, своего родственника, большей помощи, чем ту, которую он однажды уже получил, он вернулся в Сант Аньоло, в отчий дом, чтобы не доживать свой век в нужде, в какую он попал.

Однако дабы не терять времени по пустому и удовольствовавшись тем, что доказал ценой каких трудов и каких лишений приходится чего-либо добиваться, Таддео, говорю я, в конце концов выздоровел и, вернувшись в Рим, снова принялся за свои обычные занятия (правда, с большей осмотрительностью, чем раньше) и, под руководством некоего Якопоне, он столькому научился, что завоевал себе известное положение, так что его родственник, означенный Франческо, который так безбожно с ним поступил, видя, что он встал на ноги, и рассчитывая на его услуги, с ним помирился, и оба стали работать сообща, поскольку Таддео, который по природе своей был человеком добрым, забыл о всех обидах. Так они и зажили, принося друг другу взаимную пользу, причем Таддео делал рисунки, а вдвоем они писали фреской множество всяких фризов во внутренних помещениях и в лоджиях. Между тем живописец Даниелло из Пармы, который ранее много лет состоял при Антонио да Корреджо, а также работал вместе с Франческо Маццуоли из Пармы, подрядился расписать церковь в Витто, что за рекой Сораи, на границе Абруци, взял себе в помощники Таддео и увез его с собой в Витто. И хотя Даниелло отнюдь не был лучшим живописцем на свете, тем не менее и по возрасту своему и потому, что ему приходилось видеть, как работали Корреджо и Пармиджанино, и с какой мягкостью они выписывали свои вещи, он приобрел такой опыт в этом деле, что Таддео, которому он многое показывал и объяснял, извлек из его слов величайшую пользу, не меньшую той, которую иной извлек бы из самой работы. В этой росписи Таддео написал на крестовом своде четырех евангелистов, двух сивилл, двух пророков и четыре небольшие истории из жизни Иисуса Христа и Богоматери.

Когда он после этого вернулся в Рим, некий римский дворянин мессер Якопо Маттеи, пожелавший заказать одноцветную роспись светотенью на фасаде своего дома, стал обсуждать этот заказ с Франческо Сант Аньоло, который рекомендовал ему для этой работы Таддео. Однако так как Таддео показался этому дворянину слишком молодым, то Франческо посоветовал ему испробовать его силы на двух историях, которые можно будет сбить, если они у него не получатся, а если получатся, то заказать ему и все остальное. И вот, после того как Таддео приступил к работе, первые две истории получились у него так, что мессер Якопо был ими поражен, а не только остался ими доволен. Недаром, после того как вся эта роспись была закончена в 1548 году, весь Рим удостоил ее похвал наивысших, да и с полным основанием, ибо после Полидоро, Матурино, Винченцио из Сан Джиминьяно и Бальдассаре из Сиены не было никого, кто в такого рода работах достиг бы того, что сделал Таддео, который в то время был восемнадцатилетним юношей. Истории этой росписи можно понять из тех надписей, которые помещены под каждой из них и которые перечисляют подвиги Фурия Камилла.

Первая гласит: Tusculani pace Constantivim Romanam arcent.

Вторая – М. F. С. Signiferum Secum in hostem rapit.

Третья – M. F. С. auctore incense urbs restitutur.

Четвертая – M. F. C. Pactionibus turbatic praelium gallis nunciat.

Пятая – M. F. C. proditorem vinctum Falerio reducendum tradit.

Шестая – Matronalis auri Collatione votum Apollini solvitur.

Седьмая – M. F. С. Iunoni reginaf templum in Aventino dedicat.

Восьмая – Signum Iunonis reginale a veiis Roman Transvertur.

Девятая – M. F. C…(M)anlius dict. Decern… socios capit.

(Латинские надписи приводятся Вазари неполностью и неточно. Прим. А.Габричевского.)

С этого времени и вплоть до 1550 года, когда был избран папа Юлий III, Таддео пробавлялся работами не слишком значительными, но все же достаточно прибыльными. А в самый 1550 год, год юбилейный, Оттавиано, отец Таддео, его мать и другой их сын отправились в Рим, дабы приобщиться святейшего юбилея и отчасти чтобы повидаться со старшим сыном. Пробыв там несколько недель у Таддео, они на прощание оставили у него упомянутого мальчика, которого они привезли с собой, по имени Федериго, для обучения словесности. Однако, решив, что он скорее способен к живописи – и это впоследствии оправдали выдающиеся удачи Федериго в этой области, – Таддео начал, едва только мальчик усвоил начатки грамоты, обучать его рисунку, обеспечив ему лучшую долю и более твердую опору, чем он сам в свое время получал.

Между тем Таддео написал фреской на стене главного алтаря церкви миланцев Сант Амброджо четыре небольшие истории из жития св. Амвросия, обрамленные фризом из детских и женских фигур в виде герм и превосходно написанные. По окончании чего фасад дома около церкви Санта Лучия делла Тинта, неподалеку от «Медведя», был им целиком расписан историями из жизни Александра Великого, начиная от его рождения, и далее в пяти сценах, посвященных наиболее значительным подвигам этого прославленного мужа, и заслужил ему много похвал, несмотря на невыгодное для сравнения соседство другого фасада, выполненного рукой Полидоро.

В это время Гвидобальдо, герцог Урбинский, до ушей которого уже дошла молва об этом юноше, его подданном, и который возымел желание довести до конца стенную роспись капеллы в урбинском соборе, где, как уже говорилось, купол был расписан фресками Баттистой Франко, вызвал Таддео в Урбино, куда тот и переправился, поручив кое-кому в Риме заботиться о Федериго и наблюдать за его занятиями, а также присматривать за другим его братом, которого он при содействии своих друзей определил к ювелиру. По прибытии в Урбино он был всячески обласкан герцогом и получил от него распоряжение, касавшееся рисунков, которые он должен был заготовить для капеллы и других зданий. Между тем, однако, герцог, который в качестве военачальника венецианской Синьории должен был посетить Верону и обследовать и другие укрепления республики, взял с собой Таддео, который выполнил для него копию с картины Рафаэля, находящейся, как мы уже говорили об этом в другом месте, в доме синьоров графов Каносса. После этого Таддео, также для Его Превосходительства, начал огромный холст с изображением обращения св. Павла, который в незаконченном виде по сю пору находится в Сант Аньоло у его отца Оттавиано.

Вернувшись в Урбино, он некоторое время продолжал заниматься рисунками для упомянутой капеллы, которые были посвящены событиям из жизни Богоматери, как это видно по некоторым из них, хранящимся у его брата Федериго и выполненным пером и светотенью. Однако то ли оттого, что герцог никак не мог решиться и Таддео казался ему слишком молодым, то ли по какой другой причине, но Таддео провел при нем целых два года, не создав ничего другого, кроме нескольких картин для его рабочего кабинета в Пезаро, большого герба, написанного фреской на стене дворца, и портрета самого герцога на полотне и в натуральную величину, – и все эти вещи были превосходными. В конце концов, так как герцог должен был отправиться в Рим для получения из рук папы Юлия III жезла военачальника Святой Церкви, он завещал Таддео продолжение росписи означенной капеллы и заверил его, что все для этого необходимое им якобы предусмотрено. Однако из-за герцогских министров, поступивших с Таддео так, как поступают большинство подобного рода людей, создающих волокиту из любого дела, он, потеряв два года, вынужден был вернуться в Рим, где, разыскав герцога, нашел всему искусное объяснение, никого не осуждая и обещав все закончить, как только ему позволит время.

В следующем 1551 году Стефано Вельтрони из Монте Сансовино, получив распоряжение от папы и от Вазари обеспечить росписью гротесками помещения на принадлежавшем до того кардиналу Поджо винограднике на холме за воротами дель Пополо, вызвал Таддео и заказал ему написать центральную картину с изображением Случая, который, схватив Фортуну, собирается отрезать ножницами прядь ее волос, то есть с изображением девиза этого папы. И в этой вещи Таддео показал себя с наилучшей стороны. Далее, после того как Вазари первым представил проект расположенных за вновь выстроенным дворцом двора и нимфея, в разработке которого в дальнейшем участвовали Виньола и Амманати, а строил же их Баронино, Просперо Фонтана, выполнивший, как будет сказано ниже, много росписи в этих постройках, широко использовал помощь Таддео в целом ряде работ, которые оказались для последнего в высшей степени выгодными; поскольку его манера пришлась по вкусу папе, он заказал ему и цветные фигуры, образующие фриз в нескольких помещениях, расположенных над ведущим в Бельведер коридором. Там же в открытой лоджии, позади тех лоджий, которые обращены к Риму, Таддео написал светотенью и с фигурами в натуральную величину все подвиги Геркулеса, которые во времена папы Павла IV были уничтожены при постройке в этом месте других помещений и закладке капеллы.

На вилле же папы Юлия, а именно в нижних покоях дворца, он написал красками на середине свода ряд историй, в частности гору Парнас, а во дворе перед дворцом по обе стороны главного мраморного портала, при входе в лоджию, через которую спускаешься к нимфею, снабжаемому водой из водопровода Акве Верджине, им были написаны светотенью две сцены из истории сабинянок. Все эти произведения заслужили всяческую похвалу и всеобщее одобрение. А так как Федериго, когда Таддео вместе с герцогом находился в Вероне, возвратился в Урбино и все время проводил там, а также в Пезаро, Таддео после упомянутых только что работ вызвал его к себе в Рим, дабы воспользоваться его помощью при выполнении большого фриза в зале и других фризов в других комнатах в доме Джамбеккари, на площади Сант Апостоло, а также других фризов со множеством фигур, которые он написал в домах мессера Антонио Портаторе, расположенных около обелиска Сан Мауро, не говоря о других вещах, признанных отличными. Когда же Маттиуло, который был начальником почты во времена папы Юлия, купил участок на Марсовом поле и построил себе на нем очень удобный домик, он заказал Таддео расписать светотенью один из его фасадов, и наш Таддео изобразил на нем три очень красивые истории про Меркурия – вестника богов, остальные же он поручил написать другим по собственноручным своим рисункам.

Между тем, после того как мессер Якопо Маттеи построил капеллу в церкви Консолационе, что у подножия Капитолия, он поручил ее роспись Таддео, так как уже знал ему цену. Тот охотно согласился и запросил недорого, желая показать, что он владеет также и цветом, тем, кто распускал слухи, будто он ничего другого не умеет делать, кроме одноцветных фасадов и других работ светотенью. И вот, взявшись за эту роспись, Таддео работал над ней лишь тогда, когда ему хотелось и когда он чувствовал себя в ударе, тратя остальное время на другие заказы, менее ответственные и не задевавшие его чести. Итак, работая вольготно, он закончил всю роспись в четыре года. На своде он написал фреской четыре истории Страстей Господних, небольших по размеру, с великолепнейшими выдумками и выполненных по замыслу, рисунку и колориту настолько хорошо, что превзошел он самого себя. Истории же эти следующие: Тайная Вечеря с апостолами, Омовение ног, Моление о чаше и Пленение Христа с поцелуем Иуды. На одной из боковых стен он изобразил с фигурами в натуральную величину Бичевание Христа, а на другой – Пилата, показывающего его иудеям, со словами: «Се человек». Сверху же в арке – того же Пилата, умывающего руки, а в другой арке насупротив – Христа перед Анной. На алтарной сцене он написал Распятие с Мариями и поникшей Богоматерью и двумя пророками по сторонам, сверху же в арке над лепной тягой – двух сивилл, причем последние четыре фигуры имеют прямое отношение к Страстям Господним. На своде – четыре великолепные полуфигуры евангелистов, обрамленные лепным орнаментом. Эта роспись, открытая для обозрения в 1556 году, когда Таддео еще не исполнилось и двадцати шести лет, была признана и до сих пор признается произведением исключительным, самого же Таддео художники тогда же оценили как живописца выдающегося.

По окончании этой работы мессер Марио Франджипани заказал ему в церкви Сан Марчелло роспись своей капеллы. В ней, как и во многих других своих работах, Таддео пользовался помощью молодых иностранцев, которых всегда можно видеть в Риме, работающими поденно ради учебы и заработка. И все же он в то время этой капеллы целиком так и не дописал. Во времена папы Павла IV он расписал фрескою в папском дворце несколько комнат, в которых жил кардинал Караффа, а именно в башне над кордегардией копейщиков, маслом же он выполнил на холсте несколько небольших картин, в том числе Рождество Христово и Бегство Марии и Иосифа в Египет. Обе эти вещи были отправлены в Португалию послом тамошнего короля. Когда же кардинал мантуанский пожелал в кратчайший срок расписать все помещения своего дворца, что около Португальской арки, он за сходную цену предложил эту работу Таддео, и Таддео, принявшись за нее при участии достаточного числа помощников, быстро ее закончил, проявив величайшую рассудительность в умении согласовать столько различных мозгов в работе над таким обширным заданием и учитывать разные манеры с таким расчетом, чтобы все произведение в целом казалось выполненным одной рукой. Словом, этой своей работой Таддео с великой для себя пользой ублажил означенного кардинала, да и всякого ее видевшего, опровергнув мнение тех, кто не мог поверить, что ему удастся развернуть работу такого размаха. Равным образом для мессера Алессандро Маттеи в комнатах его дворца, расположенного в квартале «темных лавок», он написал фреской несколько картин с фигурными историями, а ряд других он поручил выполнить своему брату Федериго, чтобы приучить его к работе. Федериго же, набравшись смелости, после этого уже самостоятельно написал гору Парнас в филенке свода для некоего римского дворянина по имени Стефано Мафгани в его доме, расположенном над лестницей Арачели.

И вот Таддео, видя, что означенный Федериго уверен в себе и может работать самостоятельно по собственным рисункам и без чужой излишней помощи, устроил ему заказ на роспись капеллы у членов римского братства Санта Мариа дель Орто а Рипа, заявив, что он выполнит его сам, так как одному Федериго, ввиду его юного возраста, этого никогда бы не поручили. И вот, чтобы удовлетворить этих заказчиков, он написал там Рождество Христово, все же остальное после него выполнил Федериго, показав ясно начатки того мастерства, которое в нем обнаружилось ныне.

В это самое время герцог Гиз, находившийся тогда в Риме, намеревался увезти с собой опытного живописца и честного человека, который расписал бы во Франции его дворец. Ему рекомендовали Таддео, и он, посмотрев его вещи и одобрив его манеру, согласился выплачивать ему годовое содержание в шестьсот скудо, с тем чтобы Таддео, закончив свою текущую работу, отправился во Францию к нему на службу. И Таддео так и поступил бы, тем более что подъемные деньги были для него уже положены в банк, если бы не войны, начавшиеся в то время во Франции, а вскоре и не смерть самого герцога.

Поэтому Таддео снова вернулся к своей работе в Сан Марчелло для Франджипани, рассчитывая ее закончить. Однако недолго удалось ему поработать без всяких помех, так как по случаю смерти императора Карла V и последовавшего за ней распоряжения об устройстве торжественнейших похорон его, как римского императора, в Риме, Таддео были заказаны (с тем чтобы он все выполнил в течение двадцати пяти дней) множество историй из деяний этого императора, а также множество трофеев и иных украшений, которые были выполнены им на картоне с большим блеском и с честью для него. За труды его самого, Федериго и других живописцев, ему помогавших, он выручил шестьдесят скудо золотом.

Вскоре после этого он расписал в Браччано для синьора Паоло Джордано Орсини две большие великолепнейшие комнаты, богато украшенные лепниной и золотом, а именно в одной из них он изобразил историю Амура и Психеи, а в другой, которая раньше была уже начата другими, – несколько историй из жизни Александра Великого; остававшиеся же им недописанные истории с продолжением подвигов того же Александра он поручил своему брату Федериго, который показал себя в этом с наилучшей стороны. Засим он написал фреской для мессера Стефано дель Буфало в его садах, около Фонтана Треви, муз, окружающих Кастальский источник, а также гору Парнас; и то и другое было признано отличными работами.

Когда же попечители собора в Орвието, как об этом уже говорилось в жизнеописании Симоне Моски, построили в его кораблях несколько капелл с мраморными и лепными украшениями, а также заказали для них несколько алтарных образов Джироламо Мошано из Бреши, они, наслышавшись о его славе и через посредство его друзей, привлекли и Таддео, который, отправившись в Орвието, взял с собой своего брата Федериго. Там, приступив к работе, он выполнил на стене одной из этих капелл две колоссальные фигуры, из которых одна олицетворяла деятельную жизнь, а другая – созерцательную. Фигуры эти были им нарисованы очень уверенной рукой и в размашистой манере, применявшейся им в тех вещах, которые предварительно не были им достаточно изучены. В то время, пока Таддео над ними работал, Федериго написал в нише той же капеллы три небольшие истории из жития св. Павла. По окончании этих работ оба они заболели и уехали, обещая вернуться в сентябре. Таддео вернулся в Рим, Федериго же, которого все еще лихорадило, – в Сант Аньоло, а через два месяца, когда лихорадка у него уже прошла, он тоже вернулся в Рим. Там, в здании флорентийского братства св. Агаты, расположенном позади Банки, они перед страстной неделей вдвоем за четыре дня написали светотенью все Страсти Господни, нескольких пророков и другие картины, украшавшие свод и нишу этого оратория в качестве богатой временной декорации, которая простояла страстной четверг и страстную пятницу и которая поразила всех, кто ее видел.

Далее, после того как Александр, кардинал Фарнезе, благополучно завершил строительство своего дворца в Капрароле по архитектурному проекту Виньолы, о котором речь будет несколько ниже, он всю роспись поручил Таддео на нижеследующих условиях: не желая лишать себя других своих работ в Риме, Таддео обязуется представить все рисунки, картоны, шаблоны ордеров и членений для живописных и лепных работ, которые должны быть выполнены в этом месте; исполнители этих работ должны находиться в распоряжении Таддео, но оплачиваются кардиналом; Таддео обязуется самолично работать на месте в течение двух или трех месяцев в году, посещать место работы по мере необходимости наблюдения за ее ходом и исправления допущенных искажений его замысла. За все эти его труды кардинал назначил ему двести скудо годового содержания. Ради столь справедливых условий и покровительства такого синьора Таддео решил остепениться и не гоняться, как он это делал до того, по всему Риму за любым, даже самым ничтожным заказом, но главное, ради того, чтобы избежать упрека, который ему делали многие товарищи по искусству, говорившие, что его жадная алчность заставляет его хвататься за любую работу и зарабатывать чужими руками то, что для многих составило бы приличный заработок, дающий возможность учиться, как он это и сам испытал на себе в ранней молодости. Таддео защищался от этого упрека, говоря, что он это делает ради Федериго и другого брата, которые были у него на плечах, и ради того, чтобы помочь им учиться.

Итак, решив поступить на службу к Фарнезе и закончить капеллу в Сан Марчелло, он устроил для Федериго у мессера Тацио из Сполето, домоуправителя упомянутого кардинала, заказ на роспись фасада его дома на таможенной площади поблизости от церкви Сант Еустаккио. Для Федериго же это было бесценным даром, ибо он ни о чем так не мечтал, как о том, чтобы получить какую-либо работу для себя одного. И вот он изобразил в цвете на одном из фасадов историю из жития св. Евстафия, когда он принимает крещение вместе с матерью и сыновьями, – вещь, оказавшуюся отличной, на среднем же фасаде – того же святого, который на охоте видит на голове оленя между рогами распятого Христа. Однако так как Федериго, когда он писал эту вещь, было не больше двадцати восьми лет, то Таддео, который все же полагал, что произведение это, находясь в общественном месте, является для Федериго делом чести, не только нет-нет да и присматривал за ним во время работы, но иногда кое-что охотно и переписывал или подправлял. Неудивительно, что Федериго, который некоторое время все это терпел, как-то раз, наконец желая работать самостоятельно, вышел из себя, в ярости схватил молоток и сбил уже не помню что, написанное Таддео, и с досады несколько дней не возвращался домой. Услыхав об этом, общие друзья добились их примирения, состоявшегося на том условии, что Таддео имеет право по своему усмотрению исправлять своей рукой рисунки и картоны Федериго, но никогда не смеет касаться произведения, выполняемого им фреской, маслом или каким-либо иным способом. Закончив работы на этом доме, Федериго заслужил всеобщее одобрение и приобрел имя отличного живописца.

А когда Таддео получил заказ на восстановление в зале конюшенных тех апостолов, которые в свое время были написаны светотенью Рафаэлем и сбиты Павлом IV, он, написав одного из них, поручил всех остальных своему брату Федериго, который отлично с этим справился. А затем они уже вместе написали фреской и в цвете фриз в одном зале дворца Арачели. В то время когда оба они работали в Арачели и когда шли переговоры о том, чтобы дочь Урбинского герцога Гвидобальдо, синьору Вирджинию, выдать замуж за синьора Федериго Борромео, Таддео был послан в Урбино для написания ее портрета, что и было им выполнено наилучшим образом. Прежде чем покинуть Урбино, он сделал все рисунки для буфета, который впоследствии был по распоряжению герцога выполнен из терракоты в Кастель Дуранте для посылки его испанскому королю Филиппу. По возвращении в Рим Таддео преподнес портрет папе, которому он очень понравился. Но уж такова была милость этого первосвященника или его министров, что бедному живописцу, не говоря о прочем, не были даже возмещены расходы.

Когда в 1560 году папа ожидал приезда в Рим синьора герцога Козимо и его супруги синьоры герцогини Леоноры и предполагал поместить Их Превосходительства в тех покоях, которые в свое время были построены Иннокентием VIII и выходят в первый двор дворца и во двор св. Петра, а спереди имеют лоджии, обращенные ко двору, где папа благословляет народ, Таддео было поручено выполнить в них живописные работы и некоторые намеченные там фризы, а также позолотить новые потолки, изготовленные взамен старых, прогнивших от времени. В этой работе, которая действительно была обширной и значительной, очень хорошо проявил себя Федериго, которому его брат Таддео вроде как целиком ее перепоручил, однако ему же на беду, так как, расписывая гротесками означенные лоджии, он чуть не погиб, упав с подмостей.

Не прошло много времени, как кардинал Эмулио по поручению папы заказал многим молодым живописцам (для скорейшего ее завершения) роспись павильона, который находится в садах Бельведера и который вместе с великолепнейшим фонтаном и расстановкой многих античных статуй был начат во времена папы Павла IV по архитектурному проекту и рисункам Пирро Лигорио. Этими молодыми людьми, почитавшими работу в этом месте для себя большой честью, были многообещающий молодой Федериго Бароччи из Урбино, а также Лионардо Кунджи и Дуранте дель Неро, которые оба были родом из Борго сан Сеполькро; они-то и расписали комнаты первого этажа. Первую комнату, выходящую на вершину винтовой лестницы, расписал флорентийский живописец Санти Тито, прекрасно справившийся со своей задачей, а большую, рядом с ней, – упоминавшийся выше Федериго Дзуккеро, брат Таддео, другую же, следующую за этой, комнату – далматинец Джованни дель Карто, большой мастер гротесков.

Однако хотя каждый из этих молодых людей и показал себя с наилучшей стороны, но Федериго превзошел всех в нескольких написанных им там историй из жизни Христа, как-то: Преображение, Брак в Кане Галилейской и Коленопреклоненный сотник, из двух же недоставших историй одну выполнил болонский живописец Орацио Саммаккини, а другую – мантуанец Лоренцо Коста. Тот же Федериго Дзуккеро расписал в этом месте лоджетту, выходящую на водоем, а затем в главном зале Бельведера, куда поднимаются по винтовой лестнице, он выполнил поистине прекрасный фриз с историями про Моисея и фараона. Не так давно тот же Федериго подарил собственноручный рисунок к этой вещи, выполненный и покрашенный им на великолепнейшем листе, досточтимому дону Винченцо Боргини, который им очень дорожит как рисунком руки выдающегося живописца. В этом же месте он написал ангела, убивающего египетских первенцев, воспользовавшись, ради быстроты, помощью многих своих молодых подручных. Однако при оценке этих произведений труды Федериго и других не нашли себе должного признания со стороны некоторых людей, так как среди наших художников в Риме, во Флоренции, да и повсюду, немало недоброжелателей, которые, ослепленные страстями и завистью, не признают и не желают признавать ни чужих похвальных достижений, ни собственных недостатков. Такие-то люди сплошь да рядом и являются причиной того, что прекрасные молодые дарования падают духом и охладевают к учению и к работе.

После этих работ Федериго написал в помещении судебной коллегии Руота две огромные фигуры по обе стороны герба папы Пия IV, а именно Правосудие и Справедливость, получившие всеобщее одобрение, в то время как Таддео занялся работами в Капрароле и в капелле Сан Марчелло.

Между тем Его Святейшество, желая во что бы то ни стало закончить Королевскую залу, после бесконечных споров между Даниелло и Сальвиати, о которых уже говорилось, распорядился, чтобы форлийскому епископу была в этом деле предоставлена полная свобода действий. Он-то третьего сентября 1561 года и написал Вазари, что папа, желая довести до конца работы в Королевской зале, поручил ему найти людей, которые навсегда с этим покончили бы, что сам он во имя их старинной дружбы, а также и по другим причинам просит Вазари соблаговолить приехать в Рим, чтобы выполнить эту работу, заручившись благоволением своего хозяина-герцога и получив от него отпуск, так как этим Вазари ублажит Его Святейшество с величайшей для себя честью и пользой, и что он ждет от него ответа при первой же оказии. В ответ на это письмо Вазари заявил, что он отлично чувствует себя на службе у герцога, имея за свои труды вознаграждение не в пример тому, которое он получал от прежних первосвященников, а потому намерен продолжать свою службу у Его Превосходительства, для которого ему как раз в это время предстоит начать роспись залы куда больших размеров, чем Королевская, и что в Риме нет недостатка в людях, которыми можно было бы воспользоваться для этой работы.

После того как упомянутый епископ получил такой ответ от Вазари и все обсудил с Его Святейшеством, кардинал Эмулио, которому папа только что поручил завершение этой залы, распределил, как о том уже было сказано, всю работу между многими молодыми художниками, частично проживавшими в Риме и частично выписанными из других мест. Более крупные истории в росписи этой залы получил Джузеппе Порта из Кастельнуово делла Гарфаньяна – ученик Сальвиати, одну из крупных и одну из мелких – Джироламо Сиччоланте из Сермонеты и по одной мелкой – Орацио Саммаккини из Болоньи, Ливио из Форли и Джованбаттиста Фьорини из Болоньи. Таддео же, услыхав об этом и видя, что его обошли, поскольку означенному кардиналу Эмулио на него, видимо, наговорили, будто он человек, который больше печется о заработке, чем о славе и о добросовестной работе, стал всячески добиваться от кардинала Фарнезе, чтобы и его допустили до участия в этом задании. Однако кардинал, не желая в это вмешиваться, отвечал ему, что с него хватит работы в Капрароле и что он, по его мнению, не вправе пренебрегать работами, которые он для него выполняет, ради соперничества и склоки с другими художниками, добавляя к тому же, что при хорошем исполнении человек красит место, а не место человека. Тем не менее, невзирая на это, Таддео иными путями добился у Эмулио того, что ему в конце концов отвели одну из мелких историй над дверью, хотя ему ни просьбами, ни иными средствами так и не удалось получить заказа хотя бы на одну из крупных историй. Впрочем, утверждают, что в действительности Эмулио затягивал это дело, надеясь на то, что Джузеппе Сальвиати всех обставит, и решил передать ему все остальное с тем, чтобы затем, чего доброго, сбить все фрески, уже написанные другими.

Но вот, после того как все вышеназванные художники благополучно завершили свои произведения, папа пожелал на все это посмотреть, и, когда каждая до единой вещи оказались на виду, он признал (и такого же мнения придерживались все кардиналы и все лучшие художники), что Таддео превзошел всех остальных, хотя все они и оказались на должной высоте. Поэтому Его Святейшество приказал синьору Агабрио, чтобы тот предложил кардиналу Эмулио заказать Таддео еще одну из крупных историй, которому, таким образом, была поручена роспись всей торцовой стены, где находится дверь, ведущая в капеллу Паолина. Таддео начал работу, но не продолжил из-за смерти папы и из-за того, что перед конклавом должны были быть сняты все леса, хотя многие из этих историй еще не были закончены. Что же касается истории, начатой Таддео в этом месте, то собственноручный его рисунок к ней он нам прислал и мы его храним в нашей Книге рисунков.

В это же самое время помимо нескольких других вещей Таддео написал картину с великолепнейшим изображением Христа, которая должна была быть отправлена кардиналу Фарнезе в Капраролу, но которая ныне находится у брата Таддео – Федериго, заявившего, что он хочет пожизненно хранить ее у себя. Картина эта освещается светом факелов в руках у плачущих ангелов. Однако я пока что этим ограничусь, поскольку о вещах, выполненных Таддео в Капрароле, будет сказано несколько ниже, когда речь пойдет о Виньоле.

Федериго же между тем, вызванный в Венецию, договорился с патриархом Гримани об окончании для него росписи капеллы в Сан Франческо делла Винья, которая, как уже говорилось, оставалась незавершенной за смертью Баттисты Франко венецианца. Однако, еще до того как он приступил к росписи этой капеллы, он для означенного патриарха украсил лестницу его венецианского дворца небольшими фигурами, весьма изящно размещенными в лепных обрамлениях. А затем уже он выполнил фреской в упомянутой капелле две истории о Лазаре и об обращении Магдалины, собственноручный рисунок его к которым находится в той же нашей Книге. Далее, на алтарном образе этой капеллы Федериго изобразил маслом историю волхвов. А затем в вилле мессера Джованни Баттисты Пеллегрини, которая расположена между Кьоджей и Монселиче и в которой много вещей, написанных Андреа Скьявоне и фламандцами Ламберто и Гуальтиери, он в одной из лоджий выполнил несколько картин, получивших большое одобрение.

Из-за отъезда же Федериго Таддео все это лето напролет продолжал расписывать фресками капеллу в Сан Марчелло. Для нее же он, в завершение всего, написал маслом алтарный образ с изображением обращения св. Павла, на котором мы видим написанного в прекрасной манере самого святого, упавшего с лошади, ослепленного сиянием и оглушенного голосом Иисуса Христа, представленного в сонме ангелов и как бы изрекающим слова: «Савл, Савл, почто преследуешь меня?» Да и все те, кто его окружает, обезумели и остолбенели от ужаса. А на своде в обрамлении всякой лепнины он написал фреской три истории из жития того же святого. Первая из них изображает, как св. Павел, которого под стражей ведут в римское судилище, высаживается по пути на острове Мальта и как из разведенного костра к нему подползает гадюка, готовая ужалить его в руку, в то время как лодку обступили полуобнаженные моряки в разных положениях; вторая – как юношу, упавшего из окна, подносят к св. Павлу, который именем Господа его воскрешает, а третья – усекновение главы и смерть этого святого. На стенах внизу он, тоже фреской, написал две большие истории, изобразив на одной из них св. Павла, исцеляющего человека с искалеченными ногами, а на другой – его спор с волшебником, которого он ослепляет. И та и другая – великолепны. Однако так как роспись эта оставалась им незаконченной из-за его смерти, ее в этом году дописал брат его Федериго, заслуживший себе всеобщие похвалы во время ее открытия. Во время работы над Этой росписью Таддео написал также несколько картин маслом, которые были отправлены во Францию послом тамошнего короля.

После смерти Сальвиати большая зала дворца Фарнезе осталась им не дописанной, а именно не хватало двух историй у входа против большого окна, и кардинал Сант Аньоло Фарнезе заказал их Таддео, который благополучно и закончил их. Однако он не превзошел Сальвиати и даже не приблизился к работам, которые Сальвиати написал в той же зале, вопреки тем слухам, которые распускали по всему Риму всякие недоброжелатели и завистники, пытавшиеся своей лживой клеветой умалить славу Сальвиати. Правда, Таддео защищался, говоря, что он все перепоручил своим помощникам и что, кроме рисунка и немногих мелочей, он сам к этой вещи и не прикасался, и все же его оправдания никого не убедили. Да и в самом деле, всякий, кто хочет кого-нибудь победить в соревновании, никогда не должен передоверять силу своего мастерства, полагаясь на слабых исполнителей, ибо это верный путь к неудаче. Как бы то ни было, кардинал Сант Аньоло, человек поистине обладавший во всех областях безупречным суждением и столь же безупречной честностью, убедился в том, сколько он потерял после смерти Сальвиати. Действительно, хотя Сальвиати и был гордым, заносчивым и по природе своей человеком нехорошим, все же в делах живописи он был величиной, поистине исключительно выдающейся. И все же, поскольку самые выдающиеся мастера в Риме уже перевелись, синьор этот, за неимением другого, решил, скрепя сердце, поручить роспись большой залы этого дворца Таддео, который охотно за нее взялся в надежде, что ему удастся, приложив к этому все свои силы, показать весь свой талант и все свое умение.

В свое время флорентинец Лоренцо Пуччи, он же – кардинал Четырех святых, построил в церкви Тринита капеллу и заказал Перино дель Ваге роспись всего ее свода, а снаружи нескольких пророков с двумя путтами, держащими герб этого кардинала. Однако, так как роспись эта оставалась недоделанной и не были расписаны еще целых три стены, настоятели этой церкви после смерти кардинала, не считаясь ни с честью, ни с законом, продали означенную капеллу архиепископу Корфу, поручившему ее роспись Таддео. Конечно, хорошо, что по тем или иным причинам и из тех или иных соображений церковного порядка все же нашелся способ завершить роспись этой капеллы, однако нельзя же было допустить, по крайней мере в той части, которая была уже расписана, чтобы герб кардинала был заменен гербом упомянутого архиепископа, который ведь можно же было поместить и в другом месте и не наносить столь явного оскорбления доброй памяти этого кардинала.

Поскольку же, таким образом, Таддео имел на руках такое количество заказов, Федериго каждый день напрасно порывался вернуться в Венецию. Дело в том, что этот самый Федериго, закончив патриаршую капеллу, должен был приняться за роспись главной стены Большой залы Совета, расписанной в свое время Антонио Венециано. Однако склока и козни, которые ему строили венецианские живописцы, оказались причиной тому, что ни они со всеми их связями, ни он этого заказа не получили.

Таддео между тем возымел желание повидать Флоренцию и те многочисленные работы, которые, как он слышал, были выполнены и продолжали выполняться по велению герцога Козимо, а также начало работ в Большой зале, производившихся его другом Вазари, и однажды, появившись для виду в Капрароле по долгу своей тамошней службы, он в один прекрасный, к тому же Иоаннов, день появился во Флоренции вместе с Тиберио Кальканьи, молодым флорентийским скульптором и архитектором. Там, помимо самого города, ему бесконечно понравились творения бесчисленного множества скульпторов и живописцев, как древних, так и современных. И не будь у него на руках стольких обязательств и стольких работ, он охотно задержался бы там на несколько месяцев. И вот, осмотрев заготовки Вазари для означенной залы, а именно сорок четыре больших холста по четыре, шесть, семь и десять локтей каждый, на которых он работал над фигурами величиной по большей части в шесть или восемь локтей, с помощью всего-навсего двух своих учеников фламандца Джованни Стради и Якопо Дзукки, а также некоего Баттисты Нальдини, и увидев, что все это было выполнено меньше чем в год, Таддео испытал при виде всего величайшее удовольствие и почувствовал прилив творческих сил. Поэтому по возвращении в Рим он и принялся за роспись капеллы в церкви Тринита, твердо решив превзойти самого себя в историях Богоматери, о которых будет сказано несколько дальше.

Федериго же, хотя ему и не терпелось поскорее выбраться из Венеции, не мог, однако, не провести карнавал в этом городе вместе с архитектором Андреа Палладио, который, соорудив для синьоров общества «Кальца» деревянный полуамфитеатр по образцу Колизея, в котором должна была быть исполнена трагедия, поручил Федериго заготовить двенадцать квадратных больших историй размером в семь с половиной футов каждая и множество других вещей, посвященных подвигам Гиркана, царя Иерусалимского, в соответствии с сюжетом трагедии. Качеством этой работы и быстротой, с которой он ее завершил, Федериго завоевал себе большой почет. После чего Палладио отправился в область Фриули для строительства дворца в Чивитале, модель которого была им уже изготовлена, и Федериго присоединился к нему, чтобы повидать этот край, где он и зарисовал многое из того, что ему понравилось. Затем, повидав многое в Вероне и других городах Ломбардии, он в конце концов попал во Флоренцию как раз в то время, когда там воздвигались богатейшие и удивительные сооружения ко дню встречи австрийской королевы Иоанны. По прибытии во Флоренцию он по желанию синьора герцога написал красками на огромном холсте, занимавшем всю стену в торце залы, великолепнейшую и занимательную «Охоту», а для арки – несколько историй, которые всем бесконечно понравились.

Заехав из Флоренции в Сант Аньоло, чтобы снова увидеться с друзьями и родными, он в конце концов добрался до Рима шестнадцатого января следующего года. Однако он не мог в это время оказать большой помощи брату Таддео, так как смерть папы Пия IV, а затем и кардинала Сант Аньоло прервали работы в Королевской зале, а также и во дворце Фарнезе. Поэтому Таддео, закончивший еще одни апартаменты в Капрароле и почти что завершивший роспись в капелле церкви Сан Марчелло, спокойно продолжал свою работу в церкви Тринита и не спеша трудился над Успением Богоматери, возлежащей на смертном одре в окружении апостолов. А так как он в это же самое время взял для Федериго заказ на фресковую роспись одной из капелл в церкви реформированных священнослужителей иезуитского ордена, расположенной около обелиска Сан Мауро, этот самый Федериго тотчас же приступил к работе. Таддео же, притворяясь, что он на него сердится за то, что Федериго никак не удосуживался вернуться домой, делал вид, что он и возвращение его не особенно близко принимает к сердцу. В действительности же он дорожил им превыше всего на свете, и недаром, как это впоследствии и обнаружилось в самом деле, хотя за это время Таддео очень тяготился хлопотами по домашнему хозяйству, которые обычно Федериго брал на себя, и заботами о другом брате, обучавшемся ювелирному делу, тем не менее они по возвращении Федериго уладили все разногласия настолько, что смогли приступить к работе со спокойной душой.

Между тем друзья Таддео все старались его поженить, но, как человек, дороживший своей свободой и боявшийся вместе с женой впустить к себе в дом тысячу докучливых забот и дрязг, он так и не смог на это решиться и, как ни в чем не бывало, погрузившись в свою работу в капелле Тринита, рисовал себе картон для алтарной стены, на которой должно было быть изображено Успение Богоматери. А Федериго в это время написал для синьора герцога Урбинского картину с изображением св. Петра в узилище, другую, для посылки ее в Милан, с Богоматерью, возносимой на небеса в окружении нескольких апостолов, и, наконец, еще одну с олицетворением Случая, которая была отправлена им в Феррару.

Феррарский же кардинал, который держал при себе немалое число живописцев и лепщиков для работы в роскошнейшей своей вилле, расположенной в Тиволи, в конце концов послал туда и Федериго, поручив ему роспись двух комнат, одна из которых была посвящена Благородству, а другая – Славе, с чем Федериго отлично и справился, проявив большую изобретательность в красивых и смелых выдумках. Закончив эту работу, он вернулся в Рим и занялся росписью вышеупомянутой капеллы, которую он и довел до конца, изобразив сонм ангелов и разного рода сияния, а также Бога Отца, ниспосылающего Святого Духа на Мадонну, которая принимает благовестие от архангела Гавриила в окружении шести пророков, изображенных крупнее натуры и отлично написанных.

Между тем Таддео продолжал в церкви Тринита фреску с изображением Успения Богородицы, и казалось, что сама природа толкает его к тому, чтобы в этом произведении, которому суждено было быть последним, он достиг пределов данных ему возможностей. И в самом деле, оно оказалось последним, так как, схватив недуг, который был вызван великим зноем, стоявшим в то лето, и который на первых порах казался очень легким, но напоследок превратился в тягчайшее заболевание, Таддео скончался в сентябре месяце 1566 года, предварительно, как добрый христианин, приобщившись святых тайн, повидав большую часть своих друзей и оставив вместо себя брата своего Федериго, который в то время тоже был болен. Так, за короткий срок покинув этот мир, Буонарроти, Сальвиати, Даниелло и Таддео нанесли величайший урон нашим искусствам, особенно же искусству живописи.

В вещах своих Таддео был очень смел, но манера у него была весьма мягкая и пастозная и совершенно чуждая какой бы то ни было сухости. Он владел множеством композиционных приемов, а головы, руки и обнаженные тела он делал очень красивыми, избегая в них всех тех жесткостей, которые иные живописцы вымучивают из себя, теряя всякое чувство меры и желая показать свое знание искусства и анатомии. Так это и случилось с тем, кто, пытаясь в разговоре своем казаться большим афинянином, чем сами афиняне, не был признан афинянином простой афинской женщиной. Писал же красками Таддео весьма изящно и в легкой манере, ибо много, а порой и слишком много, помогала ему природа. Он был так склонен хвататься за все, что долгое время не гнушался любой работой ради заработка, но в общей сложности создал много, вернее, бесчисленное множество весьма похвальных произведений. Он содержал большое количество помощников для выполнения заказов, так как без этого обойтись невозможно. Был он человеком живым, вспыльчивым и очень раздражительным, к тому же и преданным любовным наслаждениям. Тем не менее, хотя он и обладал такими от природы склонностями, он был человеком умеренным и умел делать свои дела с какой-то благопристойной стыдливостью и очень скрытно. Своих товарищей он любил и по мере сил всегда старался им помочь.

После его смерти леса еще не были сняты с его фресок в церкви и не были закончены ни большая зала во дворце Фарнезе, ни его работы в Капрароле. Тем не менее все это осталось в руках его брата Федериго, которому заказчики согласны доверить завершение этих работ, что он, конечно, и сделает, и, действительно, Федериго будет наследником не только таланта Таддео, но и его имущества. Федериго похоронил Таддео в римской Ротонде, недалеко от табернакля, под которым находится усыпальница Рафаэля Урбинского, подданного того же государства. И поистине они хорошо подходят друг к другу, ибо, подобно тому как Рафаэль умер тридцати семи лет и в день своего рождения, то есть в Страстную пятницу, так и Таддео родился первого сентября 1529 года, а умер второго числа того же месяца в 1566 году.

Федериго же, если только он получит на это разрешение, собирается воздвигнуть и другой табернакль в той же Ротонде и как-нибудь еще в этом же месте увековечить память о своем любимом брате, которому он признает себя бесконечно обязанным.

А теперь, поскольку выше упоминалось о Якопо Бароцци да Виньола и о том, что по его архитектурному проекту именитейший кардинал Фарнезе построил свою богатейшую и царственную летнюю резиденцию в Капрароле, я скажу, что болонский живописец и архитектор Якопо Бароцци да Виньола, которому ныне исполнилось сорок восемь лет, был в детстве и юности своей отдан в Болонье в обучение искусству живописи. Однако в этом он не много преуспел, не будучи с самого начала хорошо направлен, а также, по правде говоря, и потому, что он от природы обладал гораздо большей склонностью к предметам архитектуры, чем живописи, как это уже и тогда ясно было видно по его рисункам и немногим живописным произведениям, в которых всегда было нечто от архитектуры и от перспективы. И эта природная склонность была в нем настолько сильна и могущественна, что он, можно сказать, почти самостоятельно, отлично и в короткое время усвоил и первые начала и самые большие трудности в этих науках. Поэтому-то уже тогда, когда он был почти что еще никому не известен, можно было видеть много всяких его рисунков, полных прекрасной и смелой выдумки, сделанных им по большей части по просьбе мессера Франческо Гвиччардини, тогдашнего губернатора Болоньи, и некоторых других его друзей. Впоследствии рисунки эти были выполнены в наборной работе из разноцветного дерева наподобие интарсии монахом болонского ордена св. Доминика, фра Дамиано из Бергамо.

Позднее, отправившись в Рим, чтобы заняться живописью и этим добыть средства для поддержания своей бедной семьи, Виньола сначала попал в Бельведер к архитектору папы Павла III, феррарцу Якопо Мелигини, для которого он выполнил кое-какие архитектурные рисунки. Затем, однако, так как в то время существовала некая академия в составе благороднейших дворян и синьоров, занимавшихся чтением Витрувия, в числе которых были будущий папа мессер Марчелло Червини, монсиньор Маффеи, мессер Алессандро Манцуоли, а также и другие, Виньола пошел к ним на службу, производя полные обмеры всех древностей города Рима и выполняя разные задания по их усмотрению. Работы эти принесли ему величайшую пользу как в отношении учения, так равным образом и в отношении заработка. Когда же в Риме появился болонский живописец Франческо Приматиччо, о котором будет сказано в другом месте, он много пользовался услугами Виньолы в формовании значительной части римских древностей для перевозки этих форм во Францию и отливки из них бронзовых статуй, подобных античным. Выполнив эту задачу, Приматиччо, отправляясь во Францию, взял с собой Виньолу, чтобы использовать его в делах архитектурных, а также для того, чтобы тот ему помог при отливке в бронзе означенных статуй, которые были ими сформованы. И то и другое было им выполнено с большим умением и вкусом.

По прошествии двух лет, согласно обещанию, данному им графу Филиппе Пеполи, Виньола вернулся в Болонью для участия в строительстве Сан Петронио. Там он провел несколько лет в беседах и препирательствах с теми, кто соревновался с ним в этом деле, и не сделав ничего другого, кроме проводки и строительства канала, по которому суда входят в самую Болонью, тогда как раньше они не доходили до нее ближе, чем на расстояние трех миль. Более полезной и лучшей работы этого рода никогда еще не бывало, хотя Виньола, изобретатель столь нужного и похвального сооружения, и получил за него лишь самое ничтожное вознаграждение.

После избрания папы Юлия III в 1550 году Виньола, при посредничестве Вазари, был устроен на должность архитектора Его Святейшества и получил особое назначение по надзору над водопроводом Аква Верджине и по руководству строительством виллы самого папы Юлия, который охотно взял Виньолу на свою личную службу, так как он знавал его еще в те времена, когда был папским легатом в Болонье. На строительство этой виллы, а также на другие работы, выполнявшиеся им для этого первосвященника, Виньола потратил немало труда, но опять-таки за ничтожное вознаграждение.

Наконец лишь после того, как Алессандро, кардинал Фарнезе, убедился в таланте Виньолы и уже всегда и всячески ему покровительствовал, он решил, чтобы в строительстве Капраролы и в самом дворце все без исключения было порождением фантазии Виньолы и осуществлялось согласно его проекту и замыслу. И действительно, рассудительность этого синьора, остановившего свой выбор на столь выдающемся архитекторе, нисколько не уступала величию его духа, побудившего его взяться за постройку столь величественного и знатного сооружения, которое, хотя оно и находится в малодоступном месте, не позволяющем полностью насладиться его общим видом, остается тем не менее произведением удивительным по своему расположению и весьма подходящим для того, кто при случае пожелает удалиться от городских забот и городского шума.

Итак, здание это имеет форму пятиугольника и разбито на четыре апартамента, не считая передней части, в которой находится главный вход и в которой имеется лоджия шириной в сорок пальм и длиной в восемьдесят. В одном из углов этого пятиугольника выведена круглая винтовая лестница, имеющая десять пальм в пролете марша и двадцать пальм в среднем пролете, освещающем всю лестницу, которая поднимается от земли вплоть до высоты третьего, самого верхнего апартамента. Лестница эта на всем своем протяжении поддерживается спаренными колоннами с карнизом, заворачивающимся одновременно с самой лестницей, богатой и разнообразной, так как она начинается в дорическом ордере, продолжается в ионическом и заканчивается в сложном, будучи украшена богатыми балясинами, нишами и иными фантазиями, придающими ей вид необычный и в высшей степени привлекательный. Насупротив этой лестницы, то есть в другом из двух углов, между которыми расположена входная лоджия, находятся апартаменты, состоящие из круглого помещения того же диаметра, что и лестница, выходящая в большую залу, расположенную на уровне земли, имеющую восемьдесят пальм в длину и сорок в ширину. Зала эта украшена лепниной и расписана историями про Юпитера, а именно про его рождение и кормление козой Амальтеей и про увенчание Амальтеи, с двумя другими историями по обе стороны, на одной из которых изображен прием Амальтеи в число сорока восьми небесных созвездий, а на другой – другая подобная история про ту же козу, намекающая, как и все прочие, на слово «Капрарола». На стенах этой залы изображены архитектурные перспективы, которые, построенные Виньолой и написанные в краске одним из его родственников, очень хороши, создавая впечатление более просторной комнаты. Рядом с этой залой – другая, небольшая, в сорок пальм, расположенная как раз в следующем углу пятиугольника. В ней помимо лепнины – росписи с изображением всего, что относится к Весне. Из этой малой залы, следуя по направлению к следующему углу, то есть к тому ребру пятигранника, где начата постройка башни, попадаешь в три комнаты в сорок на тридцать пальм каждая. В первой из них лепниной и живописью со всякими выдумками представлено Лето, которому эта первая комната и посвящена; в следующей, обработанной таким же способом, изображена Осень, а в последней, служащей укрытием от северного ветра, – Зима.

До сих пор, однако, мы описывали (оставаясь на уровне, расположенном над комнатами подвального этажа, которые высечены в туфовой породе и в которых размещены людские, кухни, кладовые и винные погреба) только половину этого пятиугольного сооружения, а именно его правую сторону, насупротив которой слева – столько же помещений точно такого же размера, как и справа. В пятиугольник Виньола вписал круглый двор, в который выходят двери всех апартаментов здания, другими словами, все эти двери выходят в круглые лоджии, со всех сторон окружающие двор и имеющие ширину в восемь пальм, так что на диаметр самого двора остается девяносто пять пальм и пять унций. Каждая из этих лоджий, облегченная нишами, поддерживающими арки и своды, имеет двадцать спаренных опор с нишей между каждой их парой, причем ширина каждой опоры имеет пятнадцать пальм и равна ширине пролета арки. Вокруг лоджий, в пространствах между окружностью и углами пятиугольника, помещаются четыре винтовые лестницы, проходящие от основания дворца до его вершины для удобства всего дворца и отдельных его комнат и снабженные колодцами, которые принимают дождевые воды, стекающие в середине в огромнейшую и великолепнейшую цистерну. Все это, не говоря уже о световых проемах и множестве всяких других удобств, придает этой постройке вид необычного и великолепного сооружения, каковым она в действительности и является. В самом деле, мало того что она имеет форму и расположение крепости, к ней снаружи подводит овальная лестница, а кругом она опоясана рвами, через которые перекинуты подъемные мосты, построенные с отличной выдумкой и по новому способу и ведущие в сады, полные богатых и причудливых фонтанов, прелестно раскинувшихся зеленых массивов, словом, всего того, что требуется от загородной резиденции, поистине царственной.

Итак, если подняться по большой винтовой лестнице от уровня двора в следующие верхние апартаменты, мы увидим, что апартаменты эти, расположенные над той частью здания, о которой уже говорилось, содержат ровно такое же количество комнат, а также круглую капеллу, находящуюся как раз против упомянутой главной лестницы в этом этаже. Зала же, которая находится как раз над Залой Юпитера, имея те же размеры, что и она, расписана Таддео и его молодежью изображениями деяний прославленных мужей из дома Фарнезе, изображениями, написанными в богатейших и великолепнейших лепных обрамлениях.

По своду распределены шесть историй, а именно четыре прямоугольные и две круглые по кругу вдоль карниза этой залы, а посередине свода находятся три овала и рядом с ними, по продольной оси, два прямоугольника меньших размеров, на одном из которых изображена Молва, а на другом – Беллона. В первом овале – Мир, в среднем – старый герб рода Фарнезе со шлемом, увенчанным единорогом, а в третьем – Религия. В первой из шести историй, в круглой, изображен Гвидо Фарнезе в окружении многих отлично написанных фигур, а под ней нижеследующая подпись: «Guido Famesis Urbis Veretis principatum civibus ipsis deferentibus adeptus, laboranti intestines discordiis civitati, seditiosa factione ejcta, pacem et tranguillitatem restituit, anno 1323». (Латинские фразы даны в тексте в косвенном переводе. Прим. ред.)

В следующем, лежачем, прямоугольнике – Пьетро Никколо, Шарнезе, освобождающий Болонью, а внизу надпись: «Petrus Nicolaus sedis romanae potentissimus hostibus memorabilia praelio superatis, imminenti obsidionis periculo Bononiam liberat, anno salutis l361».

Рядом, в следующей картине, мы видим Пьетро Фарнезе, возглавляющего флорентийские войска, со следующей подписью: «Petrus Farnesius, reip. Florentinae imperator magnis Pisanorum copiis… urbem Florentiam triumphans ingreditur, anno 1362».

В другом тондо, насупротив вышеупомянутого, – другой Пьетро Фарнезе, обращающий в бегство врагов Святой Церкви в битве при Орбателло, с соответствующей подписью. В одном из двух других, равных по размеру, прямоугольников – синьор Раньери Фарнезе, избираемый флорентийским военачальником на место своего брата, упомянутого выше синьора Пьетро, с нижеследующей надписью: «Rainerius Farnesius a Florentinis difficili reip. Tempore, in Petri fratris mortui locum, copiarum omnium dux deligitur, anno 1362». А во втором прямоугольнике – Рануччо Фарнезе, которого папа Евгений IV назначает военачальником церковных войск, с нижеследующей подписью: «Ranutius Farnesius, Pauli tertii papae avus, Eugenio IV P.M. rosae aurae munere insignitus pontificii exercitus imperator constituitur, anno 1435».

Одним словом, свод этот содержит бесчисленное множество великолепнейших фигур, всякой лепнины и иных золоченых украшений. На стенах написаны восемь историй, по две на каждой: первая, направо от входа, изображает папу Юлия III, вводящего герцога Оттавио и его сына, князя Фарнезе, во владение Пармой и Пьяченцой в присутствии его брата, кардинала Сант'Аньоло Фарнезе, камерлинга Санта Фьоре Сальвиати Старшего, а также кардиналов Кьети Карли, Поло и Мороне, причем все они написаны с натуры, внизу же подпись, гласящая: Julius III P.M. Alexandra Farnesio auctire Octavio Famesio eius fratri Parmam amissam restituit, anno salutis 1550».

Во второй истории представлено прибытие кардинала Фарнезе в Вормсе к императору Карлу V в качестве папского посла, и навстречу ему выходят Его Величество и наследный принц в сопровождении бесчисленного множества баронов, в числе которых находится и римский король; внизу – соответствующая надпись. На стене слева от входа первая история изображает войну Германии с лютеранами, на которой в 1546 году в качестве папского посла присутствовал герцог Оттавио Фарнезе, о чем гласит и соответствующая подпись. Во второй истории представлены упомянутый кардинал Фарнезе и император с двумя сыновьями, причем все четверо – под балдахином, который несут разные люди, все до одного написанные с натуры, в том числе сам Таддео, автор этого произведения, в окружении многих синьоров.

На одной из торцовых стен – две истории и между ними овальный портрет короля Филиппа со следующей подписью: «Philippo Hispaniarum regi maxima ob eximia in domum Famesiam merita».

На одной из этих двух историй – бракосочетание герцога Оттавио с Маргаритой Австрийской, и между ними папа Павел III, а также портреты: кардинала Фарнезе в молодости, кардинала ди Карпи, герцога Пьер Луиджи, мессера Дуранте, Эвриала из Чинголи, мессера Джованни Риччо из Монтепульчано, епископа Комо, синьоры Ливии Колонны, Клавдии Манчини, Септимии и донны Марии ди Мендоцца. На другой – бракосочетание герцога Орацио с дочерью французского короля Генриха и следующая подпись: «Henricus II Valesius Galliae rex Horatio Farnesio Castri Duci Dianam filiam in malrimonium collocat, anno salutis 1552». (Латинские фразы даны в тексте в косвенном переводе. Прим. ред.)

В этой истории помимо портретов самой Дианы в королевской мантии и герцога Орацио, ее супруга, изображены Екатерина Медичи, королева Франции, Маргарита, сестра короля, король Наваррский, коннетабль, герцог Гиз, герцог Немурский, адмирал принц Конде и кардинал Лотарингский Гиз, в молодости, когда он еще не был кардиналом, синьор Пьеро Строцци, мадам де Монпансье и мадемуазель де Роан.

На другой противоположной торцовой стене также написаны две истории и между ними овальный портрет Генриха, короля Франции, с нижеследующей подписью: «Henrico Francorum regi max. familiae Farnesiae conserva tori». На одной из этих двух историй, а именно на той, которая справа, изображен папа Павел III, облачающий в церковное облачение коленопреклоненного герцога Орацио, которого он возводит в должность префекта города Рима в присутствии герцога Пьер Луиджи и в окружении других синьоров, с нижеследующей подписью: «Paulus III P. М. Horatium Farnesium nepotem summae spei adolescentem praefectum urbis creat, anno sal. 1549».

Портреты же в этой истории следующие: кардинал парижский, Визео, Мороне, Бадиа, Тренто, Сфондрато и Ардингелли. Рядом, в другой истории изображен тот же папа, вручающий генеральские жезлы Пьер Луиджи и его сыновьям, которые еще не были кардиналами, причем изображены там сам папа, Пьер Луиджи Фарнезе, камерлинг герцог Оттавио, Орацио, кардинал Капуи, Симонетты, Якобаччо, Сан Якопо из Феррары, синьор Рануччо Фарнезе в юности, Джовио, Мольца, будущий папа Марчелло Червини, маркиз Мариньяно, синьор Джован Баттиста Кастальдо, синьор Алессандро Вителли и, наконец, синьор Джован Баттиста Савелли.

Переходя теперь в малую залу, находящуюся рядом с этой залой, которая расположена над комнатой Весны, мы видим, что на своде, украшенном обильнейшим и богатым членением из лепнины и золота, в центральном углублении находится изображение венчания папы Павла III, с четырьмя крестообразно расположенными полями для надписи, гласящей: «Paulus III Farnesius pontifex maximus, Deo et hominibus approbantibus, Sacra tiara solenmi ritu corinatur, anno salutis 1534 iij Non. Hovemb». Далее на своде же над карнизом расположены четыре истории, а именно по одной над каждой стеной. В первой из них папа благословляет галеры перед отправкой их из Чивиттавеккиа в берберийский Тунис в 1535 году, во второй же он отлучает от церкви английского короля в 1537 году, о чем гласит соответствующая надпись, в третьей изображен флот, снаряжаемый императором и венецианцами против турка с благословения и при поддержке этого же первосвященника в 1538 году. В четвертой видно, как восставшие против церкви в 1540 году перуджинцы молят о пощаде. На стенах этой малой залы – четыре большие истории, а именно по одной на каждой из стен с их дверными и оконными проемами. На одной из этих больших историй изображено, как император Карл V, вернувшийся с победой из Туниса, целует ногу папе Павлу Фарнезе в 1535 году, на второй, что слева над дверью, – заключение мира в Буссето между императором Карлом V и французским королем Франциском I, состоявшееся при посредничестве папы в 1538 году, с нижеследующими портретами: Бурбона Старшего, короля Франциска, короля Генриха Лоренцо Старшего, Турнона, Лоренцо-младшего, Бурбона-младшего и двух сыновей короля Франциска. На третьей истории изображено, как тот же папа назначает легатом на Тридентский собор кардинала ди Монте, там же – множество портретов. На последней, помещающейся между двух окон, опять-таки он же, готовясь к собору, посвящает многих кардиналов, в том числе четверых, которые после него поочередно занимали папский престол: Юлия III, Марчелло Червини, Павла IV и Пия IV. Коротко говоря, эта малая зала обильно украшена всем тем, что подобает такому месту. В следующей за ней комнате, посвященной одежде и точно так же богато обработанной лепниной и позолотой, в середине изображено жертвоприношение с тремя обнаженными фигурами, в числе которых – Александр Великий в доспехах, бросающий в огонь кожаные одежды. В находящихся там же многочисленных других историях показано изобретение одежд из травы и прочих диких материалов, однако всего не перечислить.

Из этой комнаты дверь ведет во вторую, посвященную Сну. Когда Таддео была поручена ее роспись, он по поручению кардинала получил описание требуемых сюжетов от сочинителя похвальных слов – Аннибале Каро. Для того чтобы лучше во всем этом разобраться, мы дословно приводим здесь наставление Каро, гласящее:

«Недостаточно, если я только на словах перескажу вам те сюжеты, которые кардинал поручил мне передать вам для росписи во дворце Капраролы, ибо помимо самой выдумки вам надлежит иметь в виду также и размещение и постановку фигур, их окраску и многие другие подобного рода соображения согласно найденным мною описаниям тех предметов, которые мне кажутся подходящими. Поэтому я изложу на бумаге все то, что мне в этом отношении приходит на ум, и притом как можно короче и как можно яснее.

Итак, во-первых, что касается комнаты с плоским сводом (ведь для других он мне пока никаких поручений не давал), я полагаю, что, поскольку она предназначается для ложа собственной особы Его Светлости, в ней должны быть изображены предметы, к этому месту подходящие и в то же время необычные в отношении как выдумки, так и выполнения. Однако, дабы с первых же слов высказать свое общее представление, я хотел бы, чтобы здесь была изображена Ночь, ибо помимо того, что она отвечает состоянию сна, изображение ее, не будучи особенно ходовым, отличило бы эту комнату от других и дало бы вам повод создать прекрасные и редкостные образцы вашего искусства, тем более что свойственные ночи сочетания яркого света и глубокой тени обычно придают фигурам особую прелесть и выпуклость. К тому же я выбрал бы предрассветное время ночи, чтобы изображаемые предметы получили более правдоподобную видимость. Однако, чтобы перейти к частностям и к их размещению, нам необходимо прежде всего договориться о расположении и о членении этой комнаты.

Итак, допустим, что она делится (а она и в действительности такова) на свод и стены, которые мы условимся называть фасадами, и что самый свод делится на центральный углубленный овал и на четыре больших паруса по углам, которые, постепенно суживаясь вдоль фасадов, обнимают собой этот овал. Стен – четыре, и они между парусами образуют четыре люнеты. А дабы именовать каждую из этих частей в соответствии с предполагаемым нами членением всей комнаты в целом, мы выберем особое название для частей каждой из ее сторон.

Итак, разделим все пространство комнаты на пять возможных в нем положений. Первое будет находиться «в головах», и я предполагаю, что оно будет обращено к Саду. Второе – противоположное первому, мы будем считать находящимся «в ногах». Третье, находящееся по правую руку для стоящего «в головах», мы будем называть «правым». Четвертое, по левую руку, – «левым». Пятое же, находящееся между всеми предыдущими, мы назовем «средним». Именуя, таким образом, любую из частей, мы скажем, например: люнета «в головах», фасад «в ногах», левое углубление, правый «рог» и так далее, по мере того как возникнет необходимость именования той или иной части. Паруса же, которые находятся по углам, каждый между двумя из названных положений, мы будем именовать и тем и другим названием. Таким же способом мы обозначим внизу на полу и местоположение ложа, которое, по моему мнению, должно стоять вдоль фасада «в ногах» с изголовьем, обращенным к левому фасаду. А теперь, после того как все части нами именованы, обратимся к оформлению всех частей в целом, а затем и каждой в отдельности.

Во-первых, углубление в своде, или, вернее, его овал (и это было тщательно обдумано самим кардиналом), будет целиком занято изображением неба. Остальная часть свода, а именно четыре паруса вместе с той тягой, которая, как мы уже говорили, опоясывает собою весь овал, будет казаться не прорывом в стенах комнаты, а их нагрузкой, выраженной каким-нибудь красивым архитектурным ордером по вашему вкусу. Мне хотелось бы, чтобы, подобно овалу, также и четыре люнеты казались углубленными, и если овал будет изображать небо, чтобы они изображали небо, сушу и море, видимые за пределами комнаты, в зависимости от тех фигур и историй, которые будут на них изображены. Однако так как вследствие приплюснутости свода люнеты настолько низки, что не вмещают больших фигур, я каждую люнету разбил бы в длину на три части и, оставив боковые части заподлицо с поверхностью парусов, я заглубил бы среднюю так, чтобы она казалась большим высоким окном, через которое виднелись бы за пределами комнаты истории и фигуры, соразмерные другим росписям. Два конца люнеты, остающиеся по обе стороны этого окна и образующие как бы «рога» («рогами» же мы и впредь их будем именовать), остаются низкими и постепенно поднимающимися заподлицо стены лишь настолько, чтобы вместить сидящую или лежащую фигуру, которую вы, по желанию, можете изобразить находящейся либо по сю, либо по ту сторону стены. И то, что сказано о каждой люнете в отдельности, относится и ко всем четырем. Оглядываясь после всего этого на внутренний вид комнаты в целом, мне казалось бы, что она вся как таковая должна быть погружена в темноту, помимо углублений верхнего овала и боковых окон, которые должны были бы как бы освещать ее частично изображением неба и небесных светил, частично же источниками света, которые будут изображены на земле и о которых речь впереди. Другими словами, мне кажется желательным, чтобы комната в нижней ее половине, по мере приближения к той части ее, которая «в ногах» и где будет изображение самой Ночи, становилась все темней и темней и точно так же чтобы она становилась все светлей и светлей в верхней своей половине, по мере приближения к ее «головной» части, где будет изображена Аврора. Так, разместив все в целом, перейдем к распределению сюжетов для каждой части в отдельности.

В овале свода, а именно в его «головах», следует, как уже говорилось, представить Аврору. Я нахожу в первоисточниках, что это можно сделать разными способами, из которых, однако, я выбираю тот, который, как мне кажется, легче всего может быть выполнен живописью. Итак, следует изобразить девицу, обладающую той красотой, которую поэты изощряются выразить в словах, сочетая розы, золото, пурпур, росу и подобного же рода прелести, и все это в отношении цвета вообще и цвета тела в частности. Что касается ее одежды, то если мы, сочетая многие возможности, будем пытаться получить из них одну-единственную, которая нам покажется наиболее подходящей, мы должны будем при этом иметь в виду, что, подобно тому как она имеет три различных сочетания и три различных цвета, она соответственно имеет и три различных имени: Белая, Алая и Оранжевая. Поэтому я сделал бы на ней белый тонкий и как бы прозрачный хитон до пояса, от пояса и до колен – тунику алого цвета с завитками и вырезами, передающими ее отсветы на облаках, когда она алеет, а от колен до ступени ног туника должна переходить в золотой цвет, чтобы изобразить ее оранжевый оттенок, причем надо иметь в виду, чтобы эта туника имела разрез, начиная от бедер, для показа ее обнаженных ног. Как хитон, так и туника должны развеваться по ветру, складываясь и раздуваясь. Руки также должны быть обнажены и также иметь розовый оттенок кожи. У нее за плечами следует изобразить разноцветные крылья, на голове – венок из роз, а в руках – горящую лампаду или светильник, а также можно выпустить впереди нее Амура, несущего факел, и сзади нее другого, который будит Тифона, освещая его другим факелом. Пусть восседает она на золоченом кресле, установленном на золоченой же колеснице, влекомой либо крылатым Пегасом, ибо двумя конями – ведь в живописи встречается и то, и другое. Один из коней должен быть сияющего белого цвета, а другой – сияющего алого, чтобы оправдать имена Лампа и Фетонта, данные им Гомером. Пусть поднимается она над морским простором, сияющим, блестящим и покрытым рябью.

Под ней на заднем фасаде, в правом «роге» люнеты, следует поместить ее супруга Тифона, а в левом – влюбленного в нее Кефала. Тифона должно изобразить совсем седым старцем, возлежащим на ветхом ложе или даже в колыбели, по примеру тех, кто изображает его впавшим в детство от непомерной дряхлости. Судя по его телодвижениям, он либо пытается ее удержать, либо мечтает о ней, либо по ней воздыхает, как бы сокрушаясь об ее исчезновении. Кефал – прекраснейший юноша, в туго подпоясанном камзоле, в коротких сапожках, держащий в руке дротик с золотым наконечником, готовый в сопровождении охотничьего пса углубиться в лесную чащу и словно пренебрегающий Авророй ради любви, которую он питает к своей Прокриде. Между Тифоном и Кефалом, за Авророй, в проеме изображенного окна нужно написать несколько пробивающихся солнечных лучей, более ярких, чем сияние Авроры, но затеняемых большой женской фигурой. Фигура эта будет олицетворять Бдительность, и ее следует написать так, чтобы казалось, что она освещена со спины восходящим солнцем и что она врывается в комнату через описанное выше окно, чтобы предупредить о его восходе. Ей следует Придать облик высокой, цветущей и сильной женщины с широко раскрытыми глазами, с румяными здоровыми чертами лица, в прозрачной одежде, спускающейся до пят и подпоясанной на чреслах. Одной рукой она должна опираться на копье, а другой поддерживать полу своего платья. Твердо опираясь на правую ногу и держа левую на весу, она должна выражать, с одной стороны, устойчивость своего положения, а с другой – готовность устремиться вперед. Пусть она с поднятой головой взирает на Аврору и как бы негодует, что та поднялась раньше нее. На ней должен быть шлем, увенчанный петухом, который машет крыльями и поет. И все это происходит как бы позади Авроры. А перед ней на фоне неба я изобразил бы маленькие детские фигуры, которые, следуя одна за другой и будучи освещены в большей или меньшей степени в зависимости от большей или меньшей их близости к сиянию Авроры, олицетворяют Часы, возвещающие восход Солнца и приближение Авроры.

Часы эти должны быть изображены крылатыми, в одеждах, гирляндах и прическах, свойственных девственницам, и с полными цветов пригоршнями, которые они как будто разбрасывают. С противоположной стороны, «в ногах» овала, должна находиться Ночь, которая заходит подобно тому, как Аврора восходит. Аврора обращена к зрителю лицом, Ночь же спиной. Аврора выходит из спокойного и гладкого моря, Ночь погружается в море, которое должно казаться туманным и мрачным. Кони Авроры несутся грудью вперед, кони Ночи удаляются, видимые со спины. Равным образом и облик самой Ночи должен во всем отличаться от облика Авроры. Цвет лица ее должен быть черным, черной – мантия, черными – волосы, черными – крылья, последние должны быть расправлены как для полета. Руки должны быть у нее подняты, и в одной из них – спящий белый младенец, олицетворяющий собою Сон, а в другой – черный, как будто только уснувший, олицетворяющий собою Смерть, ибо она слывет матерью и того, и другого. Она должна склоняться головой вперед и вглядываться в сгущающийся сумрак, а небо вокруг нее должно быть окрашено в более густую лазурь и усеяно многими звездами. И пусть она будет на бронзовой колеснице, колеса которой должны иметь по четыре спицы, с намеком на число ночных страж.

Далее, на противоположном фасаде, иначе говоря «в ногах», по обе стороны Ночи следует поместить Океана и Атланта, точно так же как мы Аврору изобразили между Тифоном и Кефалом. Океан будет справа в виде бородатого мужлана с мокрыми и всклокоченными бородой и волосами, из которых то здесь, то там выглядывают головы дельфинов. Он должен быть изображен полулежащим на колеснице, влекомой китами, впереди – трубящие тритоны, кругом – нимфы, а позади – разные морские чудовища, – и если не со всеми этими подробностями, то хотя бы с некоторыми из них, в зависимости от отведенного вам места, которого, думается мне, не хватит для столь обильного материала. Что касается Атланта, то слева от него надо написать гору, а самого его – с грудью, руками и туловищем силача, бородатого и мускулистого, поддерживающего небесную твердь, как его обычно изображают. Ниже Ночи и насупротив Бдительности, которую мы на противоположной стороне поместили под Авророй, хорошо было бы изобразить Сон, но так как я по некоторым причинам предпочел бы фигуру, возлежащую на ложе, мы заменим его Покоем. Я нашел, правда, в источниках, что Покою поклонялись и что ему был воздвигнут храм, но так и не нашел, как его изображали, разве только что он имел то же обличье, что и Безмятежность. Однако я этого не думаю, так как Безмятежность есть состояние душевное, а Покой – телесное. Итак, изобразим наше олицетворение Покоя следующим образом. Молодая женщина приятной наружности, усталая, не возлежит, а сидит и спит, подперев голову левой рукой. Она должна иметь копье, прислоненное к ее плечу и упирающееся нижним своим концом в землю. Рука ее, свисая, ниспадает на это копье, а одна нога ее закинута на другую, выражая этим не столько лень, сколько отдохновение от усталости. Она должна держать венок из маков, а около нее в стороне должен быть положен скипетр, однако так, чтобы казалось, что она в любое мгновение снова сможет его схватить. В то время как на голове у Бдительности был поющий петух, эта фигура может иметь при себе курицу, сидящую на яйцах, в знак того, что она производит свойственные ей действия даже в состоянии покоя. В пределах же самого овала справа будет изображена Луна в обличье девицы лет восемнадцати, рослой, с девственным выражением лица, похожей на Аполлона, с длинными густыми и слегка вьющимися кудрями. На голове у нее шапка, книзу широкая, а кверху с острым и загнутым концом, наподобие «рога» дожей, с двумя крылами, свисающими по бокам лба и закрывающими уши и двумя торчащими рожками как у молодого месяца, также, если следовать Апулею, она должна иметь посреди лба плоский, гладкий и как зеркало блестящий круг с несколькими змеями по обе его стороны и несколькими колосьями над ним. Кроме того, она должна быть увенчана венком либо из диктама, как у греков, либо из разных цветов, по Марциалу, либо из бессмертника, как полагают другие. Одежду на этой фигуре кто представляет себе длинной, до самых пят, а кто – короткой до колен, перевязанной под грудями и ниже пупка, как у нимф, с маленьким плащом на плечах, закрепленным пряжкой у правого предплечья, и с узорчатыми сапожками. Павсаний, имея, как мне кажется, в виду Диану, надевает на нее оленью шкуру. Апулей же, принимая ее, быть может, за Изиду, одевает ее в тончайшую разноцветную бело-желто-алую ткань и в совершенно черный, но прозрачный и блестящий плащ, усеянный множеством звезд вокруг луны и обшитый бахромой с узором из цветом и плодов, свисающих наподобие кистей. Выбирайте любой из этих нарядов, какой вам придется по вкусу. Руки же ее пусть будут у вас обнаженные, а рукава – широки. В правой она будет держать зажженный факел, а левой – спущенный лук, роговой, по свидетельству Клавдиана, и золотой, по свидетельству Овидия. Выбирайте любой, но за плечами повесьте ей колчан. По Павсанию, у нее в левой руке – змеи, а по Апулею – золоченый сосуд с ручкой в виде змеи, словно налившейся ядом, и с ножкой, украшенной пальметками. Однако мне кажется, что он этими атрибутами хотел обозначить Изиду, поэтому я соглашаюсь на то, чтобы вы изобразили лук, как было сказано выше. Ехать же ей подобает на колеснице, запряженной парой коней, серым и вороным, или, если вам хочется разнообразия, мулом, как это сказано у Феста Помпея, или, наконец, по Клавдиану и Авзонию, телицами. Если изображать телиц, то с очень короткими рогами и с белым пятном на боку. Поза Луны должна быть такова, словно она из небесных просторов, изображенных на овале, обращает свой взор на «рог» фасада, обращенного в сад, именно туда, где следует поместить Эндимиона, в нее влюбленного, и словно она наклоняется из колесницы, чтобы его поцеловать, но так как ей мешает это сделать тяга, обрамляющая овал, она о нем тоскует и освещает его своим сиянием. Для Эндимиона надо написать красивого молодого пастушка, уснувшего у подножия горы Ламии.

В «роге» с другой стороны следует поместить Пана, пастушеского бога, также в нее влюбленного. Облик его достаточно известен. На шее у него должна висеть свирель, и он должен обеими руками протягивать Луне шерстяную белую пряжу, чем он якобы добился ее любви, поэтому он должен иметь вид, словно он этим подношением уговаривает ее снизойти к нему.

В оставшейся части того же самого оконного пролета следует написать историю, и пусть это будет жертвоприношение лемурам, которое обычно совершалось по ночам, чтобы выгонять злых духов из дома. Обряд этот заключался в том, чтобы ходить взад и вперед на босу ногу с поднятыми руками и сыпать предварительно разжеванную черную чечевицу и затем бросать ее через плечо; другие в это время шумят, ударяя в тарелки и другие медные инструменты. Слева от овала нужно будет изобразить Меркурия в обычном для него виде – в крылатой шапочке, в сандалиях, с кадуцеем в левой руке и мошной в правой, обнаженным с ног до головы, кроме маленького плаща за плечами, красивейшим юношей, но красоты естественной, лишенной малейшего притворства, с веселым лицом, с живым взглядом, безбородым или только с пробивающимся пушком, с узкими плечами и с рыжеватой растительностью. Некоторые помещают ему крылья над ушами и вставляют ему в волоса золотые перья. Позу дайте ему любую, какую вам вздумается, только бы было видно, что он спускается с неба, чтобы навевать сон, и что он, обратившись к изголовью ложа, собирается коснуться своим жезлом до балдахина над кроватью.

На левом фасаде, в «роге», обращенном к фасаду, расположенному «в ногах», можно было бы изобразить его детей, богов Ларов, гениев домашнего очага, а именно двух отроков, одетых в песьи шкуры, в коротких плащах, наброшенных на левое плечо и пропущенных под правое, чтобы показать их проворство и готовность охранять дом. Посадить их надо рядом, каждый из них должен держать в правой руке копье, между ними должен быть пес, а над ними – маленькая голова Вулкана в шапочке, и около нее кузнечные клещи.

В другом «роге», обращенном к «головному» фасаду, я изобразил бы Бафа, обращенного в скалу за то, что он выдал кражу коров. Он должен иметь обличье старого сидящего пастуха, который, сидя, правым указательным пальцем показывает место, где коровы были спрятаны, а левой опирается на пастуший жезл или посох, а нижняя часть его тела должна иметь вид черной скалы, обозначающей ту, в которую он был обращен. Остающаяся же часть изображенного проема должна быть историей, представляющей жертву, приносившуюся древними Меркурию с молением о том, чтобы сон ничем не прерывался. Для этого следует изобразить алтарь, а на нем его изваяние, перед алтарем – костер, а вокруг него – люди, подбрасывающие в него дрова, а также возливающие или пьющие вино из чаш, которые они держат в руках. В середине овала для заполнения всего небесного свода, на нем изображенного, я написал бы фигуру, которая олицетворяет Сумерки и является как бы посредницей между Авророй и Ночью. С этой целью я считаю, что надо представить обнаженного юношу, крылатого, а то и бескрылого, с двумя зажженными светочами, из которых один он зажигает о факел Авроры, а другой протягивает Ночи. Некоторые изображают этого юношу держащего те же самые факелы, но сидящего верхом на коне Солнца или Авроры. Однако такая композиция не отвечала бы нашим намерениям, поэтому мы и сделаем его таким, каким мы его описали выше и притом обращенным лицом к Ночи, а сзади, между ног его, изобразим большую звезду, а именно звезду Венеры, так как Венера, Фосфор, Геспер и Крепускул служат, по-видимому, названиями одной и той же звезды. И сделайте так, чтобы кроме этой звезды все остальные звезды по направлению к Авроре уже погасли.

До сих пор мы заполнили все то, что находится как бы за пределами самой комнаты, как наверху – в овале, так и по сторонам – на фасадах; остается нам перейти к тому, что находится внутри ее, а именно к четырем парусам свода. Начиная с того паруса, который приходится над ложем и между левым фасадом, и тем, который расположен «в ногах», мы изобразим на нем Сон, а для этого надо прежде всего показать его жилище. Овидий помещает его в Лемносе и у киммерийцев, Гомер – в Эгейском море, Стаций – около Эфиопов, Ариост – в Аравии. Но где бы оно ни было, достаточно представить гору, но такую, где всегда темно и никогда не бывает солнца. У подножия горы – глубокая пещера, через которую протекает вода, имеющая вид мертвой, чтобы показать, что она не журчит, и темной, ибо предполагается, что это приток Леты. В пещере должно стоять ложе, черное, чтобы видно было, что оно сделано из эбенового дерева, и покрытое черными тканями. На нем должен возлежать Сон – юноша совершенной красоты, ибо все представляют его себе в высшей степени прекрасным и безмятежным. По мнению некоторых, он должен быть обнаженным, а по мнению других – одетым в две одежды: одну белую – верхнюю и другую черную – нижнюю, с крыльями за плечами, а по Стацию – и на макушке. Под мышкой же должен держать рог изобилия, из которого на ложе вытекает бесцветная жидкость, обозначающая Забвение, правда, некоторые наполняют этот рог плодами. Пусть в одной руке он держит прут, в другой – три головки мака. Он спит как больной: голова и все части тела поникли, скованные сном. Вокруг его ложа мы должны видеть Морфея, Икала, Фантасоса и целый сонм Сновидений, так как все они – его дети. Сновидения должны иметь вид небольших фигур, одни – красивые, другие – безобразные, ибо они то услаждают нас, то пугают. Пусть и они будут крылатыми, но ноги их должны быть кривыми, так как они неустойчивы и неверны. Пусть они порхают и кружатся вокруг него, словно разыгрывая какое-то представление, принимая возможные и самые невозможные обличья. Овидий называет Морфея создателем и ваятелем образов, и потому я изобразил бы его лепящим маски, изображающие всякие рожи, и складывающим их к своим ногам. Про Икала говорят, что он сам принимает самые различные обличья, и его я изобразил бы так, чтобы в целом он казался человеком, но имел при этом отдельные звериные, птичьи или змеиные части, как это описано у того же Овидия. Фантасос же, по их мнению, принимает самые бессмысленные формы, а это можно изобразить, опять-таки следуя словам Овидия, представив его состоящим частично из камня, частично из воды и частично из дерева. Нужно сделать так, чтобы в этом помещении были две двери: одна из слоновой кости, откуда вылетают обманчивые сны, а другая из рога, откуда проникают вещие сны. И пусть вещие сны будут окрашены так, чтобы они казались более отчетливыми, более яркими и более стройными, а сны обманчивые – неопределенными, темными и ущербными. В другом парусе, а именно между фасадом «в ногах» и правым фасадом, вы напишите фигуру вещей богини Бриццы, толковательницы сновидений. Одежды ее я нигде не нашел, но изобразил бы ее в виде Сивиллы, сидящей под тем вязом, который описан у Вергилия, под листвой которого он помещает бесконечное множество всяких образов, желая этим показать, что, подобно тому как осыпаются его листья, подобно этому вокруг нее порхают эти образы, принимающие ту форму, которую мы сами им придаем, и, как мы уже говорили, одни из них светлее, другие темнее, иные отчетливые, а иные смутные, а то и совсем растворившиеся в ничто, ибо таковы сны, видения, оракулы, фантазмы и те призраки, которые представляются нам во сне и которые Макробий, видимо, и делит на эти пять типов. Сама же богиня должна быть изображена как бы в состоянии исступления, необходимом для их истолкования. А вокруг нее должны толпиться люди, которые подносят ей корзины, полные всякой снеди, кроме персиков. Далее, в парусе между правым и «головным» фасадами уместно будет изобразить Гарпократа, бога молчания, так как, бросаясь с первого же взгляда в глаза входящим из соседней «расписной» комнаты, он будет их предупреждать, чтобы они не шумели. Облик его – юноши или отрока, скорее всего, черного цвета, так как он бог египетский, с перстом, приложенным к устам и призывающим этим к молчанию. В руках у него должна быть ветка укропа или, если угодно, гирлянда из его листьев. Сказания о нем гласят, что он родился слабым на ноги и что, будучи убитым, был воскрешен своей матерью Изидой. Поэтому другие изображают его распростертым на земле, а иные – на лоне матери со связанными ногами. Но, в соответствии с другими, я все же изобразил бы его стоящим на ногах, но к чему-либо прислонившимся, или же, в конце концов, сидящим, как тот, который хранится у светлейшего кардинала Сант Аньоло и который также крылатый и держит рог изобилия. Окружающие его люди, как это было принято, должны подносить ему первенцы фасоли и вышеупомянутого укропа. Другие же изображали того же бога в виде фигуры без лица, с шапочкой на голове, с волчьей шкурой на плечах и с туловищем, сплошь покрытым глазами и ушами. Выбирайте из них любого. В последнем парусе, между «головным» фасадом и левым, хорошо бы поместить Ангерону, богиню Скрытности, которая, находясь над самой дверью, будет напоминать выходящим, чтобы они хранили в тайне все, что ими было услышано и увидено, как и подобает людям, желающим услужить синьорам. Она должна иметь образ женщины, стоящей на алтаре, с завязанными и запечатанными устами. Не знаю, какую для нее посоветовать одежду, но я завернул бы ее в длинную ткань, покрывающую ее целиком, и показал бы, что она съежилась в плечах. Ее нужно окружить жрецами, приносящими ей жертву перед дверью Курии, так как никому не разрешалось разглашать в ущерб государству что-либо там происходящее.

После того как изнутри заполнены все паруса, остается только сказать, что, по моему мнению, вокруг всего этого произведения в целом следовало бы протянуть фриз, опоясывающий его со всех сторон. В этом фризе я сделал бы либо гротески, либо маленькие мелкофигурные истории с сюжетами, соответствующими тем, которые были даны нами выше и с ними соседствующими. Если это будут истории, то я хотел бы, чтобы они изображали действия людей и животных, совершаемые ими в выбранный нами час. Так, начиная от «головы», я изобразил бы на фризе «головного» фасада все относящееся к Авроре, а именно: художников, рабочих и вообще разного рода людей, возвращающихся поутру к своим занятиям и к своему труду, как-то: кузнецов в кузницу, людей ученых к книгам, охотников к природе, погонщиков мулов на большую дорогу. А главное, мне хотелось бы увидеть ту старушку Петрарки, которая поднялась с постели, чтобы приняться за свою пряжу, и разжигает огонь еще простоволосая и босая. А если угодно будет остановиться на гротесках со всяким зверьем, то напишите поющих птиц, пасущихся гусей, петухов, возвещающих появление дня, и тому подобные побасенки. На фризе же фасада «в ногах» я сделал бы, в соответствии с царящим там сумраком, людей, совершающих свои темные дела под покровом ночи, как то: соглядатаев, прелюбодеев, грабителей, залезающих в окна, и им подобных, а при гротесках – ежей, дикобразов, барсуков, павлина, распустившего хвост колесом, что обозначает звездную ночь, сов, хорьков, нетопырей и тому подобное.

Во фризе правого фасада, по соседству с Луной, – ночных рыболовов, мореплавателей с компасом, некромантов, ведьм и прочее, в качестве же гротесков – далекий факел, пылающий в ночи, сети, бредни с несколькими рыбами и раков, ползающих при лунном свете, а если хватит места, то и слонов, коленопреклоненных перед Луной.

И, наконец, во фризе левого фасада – математиков с измерительными приборами, воров, фальшивомонетчиков, кладоискателей, пастухов со стадами, еще толпящимися вокруг костра, и тому подобное. Что же касается всякого зверья, я изобразил бы волков, лисиц, обезьян, собачек и всяких других зверушек, столь же хитрых и столь же коварных, если таковые найдутся.

Я упомянул все эти фантазии наугад, чтобы только показать, какого рода выдумки здесь уместны. Но так как все это не нуждается в описании, я предоставляю вам самому воображать себе все, что вам вздумается, зная, насколько живописцы от природы богаты и щедры в изобретении таких затей.

Итак, мы заполнили все части этого целого, как изнутри, так и снаружи комнаты, и нам ничего другого не остается вам сказать, кроме разве того, чтобы вы обо всем посоветовались со светлейшим синьором и произвели, согласно его вкусу, необходимые добавления или сокращения, стремясь и со своей стороны оправдать его доверие.

Будьте здоровы».

Однако хотя все эти прекрасные выдумки, предложенные Каро, и отличались остроумием и находчивостью и были весьма похвальны, тем не менее Таддео смог осуществить только те их них, которые могли там поместиться, правда, это оказалась большая их часть. Но то, что он сделал, было им выполнено с большой легкостью и в прекраснейшей манере.

В соседней же комнате, то есть в последней из трех нами упомянутых и посвященной Одиночеству, Таддео написал, с помощью своих людей, Христа, проповедующего апостолам в пустыне и в лесах, и справа от него великолепно исполненного св. Иоанна. Насупротив, в другой истории, изображено множество фигур, пребывающих в лесах, чтобы избегнуть общения с другими людьми, некоторые из которых пытаются нарушать их покой, побивая их камнями, в то время как другие выкалывают себе глаза, чтобы этого не видеть. Там же изображен император Карл V, написанный с натуры, с нижеследующей подписью: «Post innumeros labores ociosam quietamque vitam traduxit». Против Карла – портрет последнего Великого Султана, который был большим любителем одиночества, и следующая подпись: «Animum a negocio ad ocium revocavit». Рядом – Аристотель, а под ним надписано: «Anima fit sedendo et quiescendo pru dentior». Насупротив, под другой фигурой, написанной Таддео, надпись гласит: «Quemadmo-dum negocii, sic et ocii ratio habenda». А еще под одной можно прочесть: «Ocium cum dignitate, negocium sine periculo». Насупротив, под другой фигурой, еще такое изречение: «Virtutis et liberae vitae magistra optima solutudo». А под другой: «Plus agunt qui nihil agere videntur». И, наконец: «Qui agit plurima, pluhmum peccat». (В труде, отредактированном А. Габричевским, перевод латинских фраз не дается. Прим. ред.)

Говоря коротко, комната эта великолепно украшена красивыми фигурами и имеет, наподобие других, богатейшее убранство из лепнины и золота.

Возвращаясь же еще раз к Виньоле, нужно добавить, что, помимо его удивительных построек, те произведения, которые он написал и обнародовал, а также те, которые он продолжает писать, в полной мере свидетельствуют о его превосходстве во всем, что касается архитектуры. Поэтому мы еще скажем по этому поводу все необходимое в жизнеописании Микеланджело, Таддео же, кроме перечисленных выше произведений, создал еще много других, о которых упоминать не стоит, в том числе, например, капеллу в церкви ювелиров на Страда Джулиа, фасад, расписанный светотенью около Сан Джеронимо, и капеллу главного алтаря в церкви Санта Сабина. Брат же его Федериго в настоящее время в Сан Лоренцо ин Дамазо, а именно там, где находится капелла Св. Лаврентия, сплошь украшенная лепниной, пишет на дереве алтарный образ с изображением этого святого на жаровне и райского видения в разверзшихся небесах. Ожидается, что из картины этой получится прекраснейшее произведение. А дабы не пропустить чего-либо, что могло бы принести пользу и доставить удовольствие читателю настоящего нашего труда, я добавлю еще и нижеследующее.

В то самое время, когда Таддео, как уже говорилось, работал на вилле папы Юлия и над фасадом дома Маттиоло, начальника почты, он одновременно написал две небольшие картины на холсте для монсиньора Инноченцио, светлейшего и досточтимейшего кардинала ди Монте. Одна из этих картин, и притом превосходная, находится ныне в гардеробной этого кардинала (подарившего кому-то другую) вместе со множеством поистине редчайших античных и современных произведений, в числе которых я не могу умолчать об одной, написанной на холсте, картине в высшей степени хитроумной, не в пример любому другому произведению, до сих пор нами упоминавшемуся. На этой картине, говорю я, если смотреть на нее по правилам перспективы и с обычной точки зрения, не видно ничего, кроме букв на алом фоне, а посредине – луны, которая по мере движения глаза вдоль строк постепенно то прибывает, то убывает. Однако если подойти к картине снизу и посмотреть на некое выпуклое зеркало, помещенное над картиной, как нечто вроде маленького балдахина, то в этом самом зеркале, в котором отражается картина, можно увидеть живописный и в высшей степени натуральный портрет французского короля Генриха II, несколько больше натуры и окруженного следующей надписью: «Henry II Roy de France». Тот же портрет можно увидеть также и опустив картину, опершись лбом на верхний край рамы и глядя вниз. Правда, смотрящий на него с этой точки, видит его в обратном виде по сравнению с его изображением в зеркале. Итак, повторяю, портрет этот видим только в том случае, если смотреть на него так, как сказано было выше, и это происходит оттого, что он написан на двадцати восьми тончайших невидимых уступах, расположенных между строками написанных слов, в которых помимо их обычного значения можно, если смотреть на начало и на конец каждой строки, прочитать и другие буквы, несколько более крупные, чем остальные, находящиеся между ними и составляющие следующую фразу: «Henricus Valesius Dei gratia Gallorum rex invictissimus». Правда, мессер Алессандро Таддео и римлянин и секретарь означенного кардинала, а также мой ближайший друг Сильвано Рацци, обратившие мое внимание на эту картину и на многое другое, не знают, кем она написана, и знают только то, что она была подарена этим самым королем Генрихом кардиналу Караффа, когда последний был во Франции, а кардиналом – вышеупомянутому светлейшему ди Монте, который хранил ее как редчайшее сокровище, каковым она и в самом деле является. Слова же, написанные на этой картине и видимые только тому, кто смотрит на нее обычным способом, так, как смотрят и на другие живописные произведения, таковы:

«HEvs ta quid viDes nil ut reoR

Nisi lunam crEscentem et E

Regione positam que e X

Intervallo GRadatim ut I

Crescit nos Admonet ut i V

Vna spe fide eT charitate tV

Simul et ego IlluminatI

Verbo dei grescAmus doneC

Ab einsdem Gratia haT

Lux in nobis Amplissima qul

ESt aetemus iLLe dator luc iS

In quo a qvO mortales omneS

Veram lucem Recipere SI

Speramus in vanVM nan sperabi. M VS».

В той же гардеробной хранится великолепнейший автопортрет синьоры Софонизбы Ангуишолы, подаренный ею папе Юлию III, а также, и это особенно ценно, стариннейшая книга, содержащая Буколики, Георгики и Энеиду Вергилия и написанная столь древними буквами, что, по мнению многих ученых мужей в Риме и в других местах, написание ее относится ко времени Цезаря Августа или лишь немногим позднее. Поэтому и не удивительно, что означенный кардинал хранит ее с величайшим почетом.

Пусть на этом и закончится жизнеописание живописца Таддео Дзуккеро.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МИКЕЛАНДЖЕЛО БУОНАРРОТИ ФЛОРЕНТИНЦА ЖИВОПИСЦА СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

В то время как деятельные и отменные умы, просвещенные знаменитейшим Джотто и его последователями, изо всех сил стремились даровать миру образцы доблести, коей благосклонность созвездий и соразмерное смешение влажных начал одарили их таланты, и в то время как они, полные желанием подражать величию природы превосходством искусства, дабы достичь, насколько было им возможно, высшего познания, именуемого многими «интеллигенцией» повсеместно, хотя и напрасно, этого добивались, тот, кто благосклоннейше правит небесами, обратил милосердно очи свои на землю и, увидев бесконечную пустоту стольких усилий, полную бесплодность самых жарких стремлений и тщеславие людского самомнения, отстоящего от истины дальше, чем мрак от света, порешил, дабы вывести нас из стольких заблуждений, ниспослать на землю такого гения, который всесторонне обладал бы мастерством в каждом искусстве и в любой области и который один, собственными усилиями показал бы, что совершенство в искусстве рисунка заключается в проведении линий и контуров и в наложении света и тени для придания рельефности живописным произведениям для правильного понимания работы скульптора и для создания жилья удобного и прочного, здорового, веселого, соразмерного и обогащенного разнообразными архитектурными украшениями; и, помимо этого, он пожелал снабдить его истинной моральной философией, украшенной нежной поэзией, дабы мир избрал его единственным в своем роде зерцалом, любуясь его жизнью, его творениями, святостью его поведения и всеми его человеческими поступками и дабы и мы именовали его чем-то скорее небесным, чем земным. А так как Создатель видел, что в проявлении подобных занятий и в искусствах, единственных в своем роде, а именно в живописи, скульптуре и архитектуре, тосканские таланты всегда среди других особенно отличались возвышенностью и величием, поскольку они весьма прилежали к трудам и к занятиям во всех этих областях превыше всех остальных итальянских народов, он пожелал даровать ему родиной Флоренцию, из всех городов достойнейшую, с тем, чтобы она заслуженным образом достигла верха совершенства всех своих доблестей силами одного своего гражданина.

И вот в Казентино в 1474 году под знаменательными и счастливыми созвездиями родился младенец у почтенной и благородной жены Лодовико, сына Лионардо Буонарроти Симони, происходившего, как говорят, из благороднейшего и древнейшего семейства графов Каносса. У названного Лодовико, который в этом году был подестой поселков Кьюзи и Капрезе, аретинской епархии, что неподалеку от Сассо делла Верниа, где св. Франциск принял стигматы, родился, говорю я, сын в шестой день марта, в воскресенье, в восьмом часу ночи; назвал он его Микеланджело: в самом деле, долго не размышляя, а по внушению свыше, отец хотел этим показать, что существо это было небесным и божественным в большей степени, чем это бывает у смертных, как это и подтвердилось позднее в его гороскопе тем, что при его рождении Меркурий в сопровождении Венеры были благосклонно приняты в обители Юпитера, а это служило знаком того, что искусством руки его и таланта будут созданы творения чудесные и поразительные. Покончив со своими обязанностями по должности подесты, Лодовико воротился во Флоренцию; в селении же Сеттиньяно, что в трех милях от города, где у него был земельный участок, полученный по наследству (а место это скалистое и полное залежей мачиньо, постоянно обрабатываемых каменотесами и скульпторами, большинство которых оттуда и родом); в это селение Лодовико и отдал Микеланджело на кормление жене одного каменотеса. Недаром, беседуя как-то с Вазари, Микеланджело сказал в шутку: «Джордже, если и есть что хорошее в моем даровании, то это оттого, что я родился в разреженном воздухе аретинской вашей земли, да и резцы, и молот, которыми я делаю свои статуи, я извлек из молока моей кормилицы».

С течением времени много детей народилось у Лодовико, а так как жилось ему плохо и доходов у него было мало, то сыновей своих он пристраивал к шерстяному и шелковому цеху, а Микеланджело, когда он подрос, отдал в обучение грамоте учителю Франческо из Урбино. Но так как гением своим он был влеком к занятиям рисунком, он все свободное время тайком занимался рисованием, за что отец и старшие его ругали, а порой и бивали, считая, вероятно, занятие этим искусством, им незнакомым, делом низким и недостойным древнего их рода. Микеланджело подружился тогда с Франческо Граначчи, который был в том же юном возрасте, и устроился при Доменико дель Гирландайо для обучения искусству живописи: поэтому Граначчи, полюбивший Микеланджело и видя, насколько он способен к рисованию, что ни день снабжал его рисунками Гирландайо, который в то время почитался одним из лучших мастеров не только во Флоренции, но и по всей Италии. И вот, так как стремление к творчеству у Микеланджело с каждым днем все разрасталось, и Лодовико уже не мог препятствовать юноше заниматься рисованием, и так как иного выхода не было, то, чтобы извлечь из этого хоть какую-нибудь пользу и чтобы он этому искусству научился, Лодовико по совету друзей решил и его устроить к Доменико Гирландайо.

Когда Микеланджело начал обучаться искусству у Доменико, было ему четырнадцать лет. И хотя составивший его жизнеописание после 1550 года, когда я впервые написал настоящие жизнеописания, и утверждает, что иные, дела с ним не имевшие, наговорили о нем вещей, каких никогда и не было, пропустив многое, достойное быть отмеченным, и в частности касаясь этого времени, и называет Доменико завистником, никогда никакой пользы Микеланджело не принесшим, все это оказывается явной неправдой, в чем можно удостовериться по собственноручной записи Лодовико, отца Микеланджело, в книге Доменико, перешедшей ныне к его наследникам, а запись эта гласит так: «1488. Я, Лодовико, сын Лионардо ди Буонарроти, свидетельствую, что отдаю сына моего Микеланджело в обучение Доменико и Давиду, сыновьям Томмазо ди Куррадо, на три наступающих года, на следующих договорных условиях: что названный Микеланджело обязуется пробыть у вышеназванных указанное время, обучаясь живописи и занимаясь этим делом, а также всем, что вышеназванные ему прикажут; названные же Доменико и Давид обязуются выплатить ему в течение этих трех лет 24 полноценных флорина, а именно: за первый год 6 флоринов, за второй год 8 флоринов и за третий – 10 флоринов, в общей сумме, равной 96 лирам». И тут же под этой памяткой, или договором, также рукою Лодовико подписано: «Из них вышеназванный Микеланджело получил сего 16 апреля два золотых флорина золотом: я, его отец Лодовико, сын Лионардо, получил за его счет 12 лир и 12 сольдо». Эти расписки я списал с подлинной книги в доказательство того, что все, что я написал тогда и напишу теперь, есть истина; и я не знаю никого, кто бы с ним имел дела больше, чем я, и кто более был бы его другом и верным слугой, о чем может быть свидетелем всякий, его знавший, и не думаю, чтобы кто-либо мог предъявить большее число его писем, написанных собственноручно и с большей любовью, чем мог бы это сделать я. Отступление это я сделал из любви к истине, и его будет достаточно и для всего дальнейшего жизнеописания. А теперь возвращаемся к нашему повествованию.

Мастерство и личность Микеланджело выросли настолько, что Доменико давался диву, видя, как он и некоторые вещи делает не так, как полагалось бы юноше, ибо ему казалось, что Микеланджело побеждает не только других учеников, а их было у Гирландайо немало, но и нередко не уступает ему в вещах, созданных им как мастером. Так, когда один из юношей, обучавшихся у Доменико, срисовал пером у Гирландайо несколько фигур одетых женщин, Микеланджело выхватил у него этот лист и более толстым пером заново обвел фигуру одной из женщин линиями в той манере, которую он считал более совершенной, так что поражает не только различие обеих манер, но и мастерство и вкус столь смелого и дерзкого юноши, у которого хватило духу исправить работу своего учителя. Лист этот я храню теперь у себя как святыню, а получил я его от Граначчи и поместил его в Книгу вместе с другими рисунками, полученными мною от Микеланджело, а в 1550 году, когда Джорджо был в Риме, он показал этот рисунок Микеланджело, который узнал его и которому приятно было вновь посмотреть на него, а из скромности он сказал, что больше понимал в этом искусстве, когда был мальчиком, чем понимает теперь, когда стал стариком.

И вот случилось так, что, когда Доменико работал в большой капелле в Санта Мариа Новелла и как-то оттуда вышел, Микеланджело начал рисовать с натуры дощатые подмостья с несколькими столами, заставленными всеми принадлежностями искусства, а также и несколько юношей, там работавших. Недаром, когда Доменико возвратился и увидел рисунок Микеланджело, он заявил: «Ну, этот знает больше моего» – так он был поражен новой манерой и новым способом воспроизведения натуры, которым по приговору неба был одарен этот юноша в возрасте столь нежном, да и в самом деле рисунок был таков, что большего нельзя было бы и пожелать от умения художника, работавшего уже много лет. Дело в том, что в его натуре, воспитанной учением и искусством, было заключено все то, что ведомо и доступно творческой благодарности, которая в Микеланджело каждодневно приносила плоды все более божественные, что явно и стало обнаруживаться в копии, сделанной им с одного гравированного листа немца Мартина и принесшей ему широчайшую известность, а именно: когда попала в то время во Флоренцию одна из историй названного Мартина, гравированная на меди, на которой черти истязают св. Антония, Микеланджело срисовал ее пером, в манере дотоле неизвестной, и раскрасил ее красками, причем для того, чтобы воспроизвести причудливый вид некоторых чертей, он покупал рыб с чешуей необычной расцветки и таким образом обнаружил в этой работе такое мастерство, что приобрел и уважение, и известность. Он воспроизводил также собственноручные рисунки различных старых мастеров так схоже, что можно было ошибиться, ибо дымом и разными другими вещами он подкрашивал их, придавая старый вид, и пачкал так, что они действительно казались старыми и, при сравнении их с подлинными, один от других отличить было невозможно. И делал он это только для того, чтобы, возвратив воспроизведенные, заполучить подлинные рисунки, которые его восхищали совершенством искусства и которые он пытался превзойти своей работой, чем и приобрел широчайшую известность.

В те времена Лоренцо деи Медичи Великолепный держал у себя в саду, что на площади Сан Марко, скульптора Бертольдо не столько сторожем и хранителем многочисленных прекрасных древностей, собранных там и приобретенных им за большие деньги, сколько потому, что, желая во что бы то ни стало создать школу превосходных живописцев и скульпторов, он хотел, чтобы они имели своим руководителем и начальником названного Бертольдо, который был учеником Донато; и хотя он был уже стар настолько, что работать более не мог, был тем не менее учителем весьма опытным и обладавшим большой известностью не только потому, что тщательнейшим образом отчищал литье кафедр учителя своего Донато, но и за многочисленные собственные бронзовые литые работы с изображением сражений и других мелких вещей, в мастерском исполнении которых равного ему во всей Флоренции найти тогда было невозможно. Лоренцо же, питавшего величайшую любовь и к живописи, и к скульптуре, огорчало то, что не было в его время прославленных и знатных скульпторов, тогда как много было живописцев, обладавших величайшими достоинствами и славой, и он, как я уже говорил, решил основать школу. Вот почему и запросил он Доменико Гирландайо, нет ли в его боттеге юношей, имеющих склонность к скульптуре, и если есть, чтобы послал он их в его сад, где он хотел подучить их и воспитать так, чтобы они прославили и самих себя, и Лоренцо, и родной город. И вот Доменико направил к нему лучших своих учеников, и в числе их Микеланджело и Франческо Граначчи. Прибыв в сад, они увидели там, как молодой Торриджано де'Торриджани лепит по указаниям Бертольдо круглые статуи из глины. Микеланджело же, увидев это и соперничая с ним, также вылепил их несколько; с тех пор Лоренцо при виде столь отменного дарования всегда возлагал на него большие надежды; а тот, осмелевший, по прошествии всего нескольких дней начал воспроизводить в куске мрамора находившуюся там голову фавна, старого, дряхлого и морщинистого, с попорченным носом и смеющимся ртом; и Микеланджело, который до того никогда не касался ни мрамора, ни резцов, удалось воспроизвести ее так удачно, что сам Великолепный был этим поражен. Когда же он увидел, что, не считаясь с древним образцом и руководствуясь собственной фантазией, тот выдолбил у него рот так, что стали видны все зубы, и приделал язык, синьор этот, по обычаю своему мило подшучивая, сказал ему: «Тебе следовало бы только знать, что у стариков не все зубы бывают целы, сколько-нибудь их всегда не хватает». Микеланджело же в простоте его показалось, что синьор, которого он и боялся и любил, говорит с ним серьезно, и, не успел тот удалиться, как он тут же выломал один зуб, да еще пробил челюсть так, что казалось, будто зуб этот выпал, после чего с нетерпением начал ждать возвращения Великолепного, когда же тот воротился и увидел простоту и исполнительность Микеланджело, он не раз над этим потешался, рассказывая об этом друзьям своим, как о чуде. И решив оказывать Микеланджело помощь и взять его под свое покровительство, он послал за отцом его Лодовико и сообщил ему об этом, заявив, что будет относиться к Микеланджело как к родному сыну, на что тот охотно согласился. После чего Великолепный отвел ему помещение в собственном доме и приказал его обслуживать, поэтому тот за столом сидел всегда с его сыновьями и другими достойными и благородными лицами, состоявшими при Великолепном, который оказывал ему эту честь; и все это происходило в следующем году после его поступления к Доменико, когда Микеланджело шел пятнадцатый или шестнадцатый год, и провел он в этом доме четыре года, до кончины Великолепного Лоренцо, последовавшей в 1492 году. Все это время Микеланджело получал от синьора этого содержание для поддержки отца в размере пяти дукатов в месяц, и, чтобы доставить ему удовольствие, синьор подарил ему красный плащ, а отца устроил в таможне. Нужно сказать правду, что и все остальные молодые люди, обучавшиеся в саду, получали содержание, одни больше, другие меньше, по щедрости этого великолепного и благороднейшего гражданина и вознаграждались им в течение всей его жизни.

В это самое время по совету Полициано, человека учености необыкновенной, Микеланджело на куске мрамора, полученном от своего синьора, вырезал битву Геркулеса с кентаврами, столь прекрасную, что иной раз, разглядывая ее сейчас, можно принять ее за работу не юноши, а мастера высоко ценимого и испытанного в теории и практике этого искусства. Ныне она хранится на память о нем в доме его племянника Лионардо, как вещь редкостная, каковой она и является. Тот же Лионардо несколько лет тому назад хранил в своем доме на память о дяде барельеф с Богоматерью, высеченный из мрамора собственноручно самим Микеланджело, высотой чуть побольше локтя; в нем он, будучи в то время юношей и задумав воспроизвести манеру Донателло, сделал это настолько удачно, словно видишь руку того мастера, но и грации, и рисунка здесь еще больше. Работу эту Лионардо поднес затем герцогу Козимо Медичи, почитающему ее за вещь в своем роде единственную, ибо другого барельефа, кроме этой скульптуры, рукой Микеланджело выполнено не было.

Возвратимся, однако, к саду Великолепного Лоренцо: сад этот был переполнен древностями и весьма украшен превосходной живописью, и все это было собрано в этом месте для красоты, для изучения и для удовольствия, а ключи от него всегда хранил Микеланджело, намного превосходивший других заботливостью во всех своих действиях и всегда с живой настойчивостью проявлявший свою готовность. В течение нескольких месяцев срисовывал он в Кармине живопись Мазаччо, воспроизводя работы эти с таким толком, что поражались и художники, и не художники, и зависть к нему росла вместе с его известностью.

Рассказывают, что Торриджано, сдружившийся с ним, но побуждаемый завистью за то, что, как он видел, его и ценили выше, и стоил он больше него в искусстве, как бы шутя с такой силой ударил его кулаком по носу, что навсегда его отметил сломанным и безобразно раздавленным носом; за это Торриджано был из Флоренции изгнан, о чем было сказано в другом месте.

После смерти Лоренцо Великолепного Микеланджело воротился в отцовский дом, бесконечно огорченный кончиной такого человека, друга всяческих дарований. Именно тогда Микеланджело приобрел большую глыбу мрамора, в которой он высек Геркулеса высотой в четыре локтя, стоявшего много лет в палаццо Строцци и почитавшегося творением чудесным, а затем в год осады Геркулес этот был отослан Джованбаттистой делла Палла во Францию королю Франциску. Рассказывают, что Пьеро деи Медичи, долгое время пользовавшийся его услугами, когда стал наследником отца своего Лоренцо, часто посылал за Микеланджело при покупке древних камей и других резных работ, а однажды зимой, когда во Флоренции шел сильный снег, приказал ему вылепить у себя во дворе статую из снега, которая вышла прекраснейшей, и почитал Микеланджело за его достоинства в такой степени, что отец последнего, замечая, что сын его ценится наравне с вельможами, начал и одевать его пышнее, чем обычно.

Для церкви Санто Спирито в городе Флоренции он сделал деревянное распятие, поставленное и до сих пор стоящее над полукружием главного алтаря с согласия приора, который предоставлял ему помещение, где он, частенько вскрывая трупы для изучения анатомии, начал совершенствовать то великое искусство рисунка, которое он приобрел впоследствии.

За несколько недель до изгнания Медичи из Флоренции Микеланджело уехал в Болонью, а потом в Венецию, опасаясь, ввиду близости его к этому роду, как бы и с ним не произошло какой-либо неприятности, так как и он видел распущенность и дурное правление Пьеро деи Медичи. Не найдя занятия в Венеции, он возвратился в Болонью, где по оплошности с ним приключилась беда: при входе в ворота он не взял удостоверения на выход обратно, о чем для безопасности был издан мессером Джованни Бентивольи приказ, в котором говорилось, что иностранцы, не имеющие удостоверения, подвергаются штрафу в 50 болонских лир. На попавшего в такую неприятность Микеланджело, у которого заплатить было нечем, случайно обратил внимание мессер Франческо Альдовранди, один из шестнадцати правителей города. Когда ему рассказали, что случилось, он, сжалившись над Микеланджело, освободил его, и тот прожил у него более года. Как-то Альдовранди пошел с ним посмотреть на раку св. Доминика, над которой, как рассказывалось раньше, работали старые скульпторы: Джованни Пизано, а после него мастер Никола д'Арка. Там не хватало двух фигур высотой около локтя: ангела, несущего подсвечник, и св. Петрония, и Альдовранди задал вопрос, решится ли Микеланджело их сделать, на что тот ответил утвердительно. И действительно, получив мрамор, он выполнил их так, что стали они там фигурами самыми лучшими, за что мессер Франческо Альдовранди распорядился уплатить ему тридцать дукатов.

В Болонье Микеланджело провел немногим больше года и остался бы там и дольше: такова была любезность Альдовранди, который полюбил его и за рисование, и потому, что ему, как тосканцу, нравилось произношение Микеланджело и он с удовольствием слушал, как тот читал ему творения Данте, Петрарки, Боккаччо и других тосканских поэтов. Но так как Микеланджело понимал, что напрасно теряет время, он с удовольствием возвратился во Флоренцию, где для Лоренцо, сына Пьерфранческо деи Медичи, высек из мрамора св. Иоанна ребенком и тут же из другого куска мрамора спящего Купидона натуральной величины, и когда он был закончен, через Бальдассарре дель Миланезе его, как вещь красивую, показали Пьерфранческо, который с этим согласился и сказал Микеланджело: «Если ты его закопаешь в землю и потом отошлешь в Рим, подделав под старого, я уверен, что он сойдет там за древнего и ты выручишь за него гораздо больше, чем если продашь его здесь». Рассказывают, что Микеланджело и отделал его так, что он выглядел древним, чему дивиться нечего, ибо таланта у него хватило бы сделать и такое, и лучшее. Другие же уверяют, что Миланезе увез его в Рим и закопал его в одном из своих виноградников, а затем продал как древнего кардиналу св. Георгия за двести дукатов. Говорят и так, что продан он был кем-то, действовавшим за Миланезе и написавшим Пьерфранческо, обманывая кардинала, Пьерфранческо и Микеланджело, что Микеланджело следовало выдать тридцать скудо, так как больше за Купидона будто бы получено не было. Однако позднее от очевидцев было узнано, что Купидон был сделан во Флоренции, и кардинал, выяснив правду через своего посланца, добился того, что человек, действовавший за Миланезе, принял обратно Купидона, который попал затем в руки герцога Валентине, а тот подарил его маркизе мантуанской, отправившей его в свои владения, где он находится и ныне. Вся эта история послужила в укор кардиналу св. Георгия, который не оценил достоинство работы, а именно ее совершенства, ибо новые вещи таковы же, как и древние, только бы они были превосходными, и тот, кто гонится больше за названием, чем за качеством, проявляет этим лишь свое тщеславие, люди же такого рода, придающие больше значения видимости, чем сущности, встречаются во все времена.

Тем не менее благодаря истории этой известность Микеланджело стала такова, что он тут же был вызван в Рим, где по договоренности с кардиналом св. Георгия пробыл у него около года, но никаких заказов от него не получая, так как в этих искусствах тот смыслил мало. В это самое время подружился с Микеланджело цирюльник кардинала, который был и живописцем и весьма старательно писал темперой, рисовать же не умел. И Микеланджело сделал для него картон, изображавший св. Франциска, принимающего стигматы, а цирюльник выполнил его весьма старательно красками на доске небольших размеров, и живописная работа эта находится ныне в первой капелле церкви Сан Пьетро а Монторио, по левую руку от входа. Каковы были способности Микеланджело, отлично понял после этого мессер Якопо Галли, римский дворянин, человек одаренный, который заказал ему мраморного Купидона натуральных размеров, а затем статую Вакха высотой в десять пальм, держащего в правой руке чашу, а левой – тигровую шкуру и виноградную кисть, к которой тянется маленький сатир. По статуе этой можно понять, что ему хотелось добиться определенного сочетания дивных членов его тела, в особенности придавая им и юношескую гибкость, свойственную мужчине, и женскую мясистость и округлость: приходится дивиться тому, что он именно в статуях показал свое превосходство над всеми новыми мастерами, работавшими до него.

Таким образом, за это пребывание свое в Риме он достиг, учась искусству, такого, что невероятным казались и возвышенные его мысли, и трудная манера, применявшаяся им с легкостью легчайшей, отпугивая как тех, кому непривычны были подобные вещи, так и тех, кто привык к хорошим вещам; ведь все то, что было создано раньше, казалось ничтожеством по сравнению с его вещами. Вещи эти возбудили желание у кардинала св. Дионисия, именуемого французским кардиналом Руанским, оставить через посредство художника столь редкостного достойную о себе память в городе, столь знаменитом, и он заказал ему мраморную, целиком круглую скульптуру с оплакиванием Христа, которая по ее завершении была помещена в соборе Св. Петра в капеллу Девы Марии, целительницы лихорадки, там, где раньше был храм Марса. Пусть никогда и в голову не приходит любому скульптору, будь он художником редкостным, мысль о том, что и он смог бы что-нибудь добавить к такому рисунку и к такой грации и трудами своими мог когда-нибудь достичь такой тонкости и чистоты и подрезать мрамор с таким искусством, какое в этой вещи проявил Микеланджело, ибо в ней обнаруживается вся сила и все возможности, заложенные в искусстве. Среди красот здесь, помимо божественно выполненных одеяний, привлекает внимание усопший Христос; и пусть и в голову не приходит кому-либо увидеть обнаженное тело, выполненное столь искусно, с такими прекрасными членами, с отделанными так тонко мышцами, сосудами, жилами, одевающими его остов, или увидеть мертвеца, более похожего на мертвеца, чем этот мертвец. Здесь и нежнейшее выражение лица, и некая согласованность в привязке и сопряжении рук, и в соединении туловища и ног, и такая обработка кровеносных сосудов, что поистине повергаешься в изумление, как могла рука художника в кратчайшее время так божественно и безукоризненно сотворить столь дивную вещь; и, уж конечно, чудо, что камень, лишенный первоначально всякой формы, можно было когда-либо довести до того совершенства, которое и природа с трудом придает плоти. В это творение Микеланджело вложил столько любви и трудов, что только на нем (чего он в других своих работах больше не делал) написал он свое имя вдоль пояса, стягивающего грудь Богоматери; вышло же это так, что однажды Микеланджело, подойдя к тому месту, где помещена работа, увидел там большое число приезжих из Ломбардии, весьма ее восхвалявших, и когда один из них обратился к другому с вопросом, кто же это сделал, тот ответил: «Наш миланец Гоббо». Микеланджело промолчал, и ему показалось по меньшей мере странным, что его труды приписываются другому. Однажды ночью он заперся там со светильником, прихватив с собой резцы, и вырезал на скульптуре свое имя. И поистине она такова, как сказал о ней один прекраснейший поэт, как бы обращаясь к настоящей и живой фигуре:

Достоинство и красота

И скорбь: над мрамором сим полно вам стенать!

Он мертв, пожив, и снятого с креста

Остерегитесь песнями поднять,

Дабы до времени из мертвых не воззвать

Того, кто скорбь приял один

За всех, кто есть наш господин,

Тебе – отец, супруг и сын теперь,

О ты, ему жена, и мать, и дщерь.

И недаром приобрел он себе славу величайшую, и хотя некоторые, как-никак, но все же невежественные, люди говорят, что Богоматерь у него чересчур молода, но разве не замечали они или не знают того, что ничем не опороченные девственники долго удерживают и сохраняют выражение лица ничем не искаженным, у отягченных же скорбью, каким был Христос, наблюдается обратное? Почему такое произведение и принесло его таланту чести и славы больше, чем все прежние, взятые вместе.

Кое-кто из друзей его написал ему из Флоренции, чтобы он приезжал туда, ибо не следует упускать мрамор, лежавший испорченным в попечительстве собора. Мрамор этот Пьер Содерини, назначенный тогда пожизненным гонфалоньером города, неоднократно предлагал переправить Леонардо да Винчи, а теперь собирался передать его мастеру Андреа Контуччи из Монте Сансовино, отменному скульптору, его добивавшемуся; пытался получить его по приезде во Флоренцию и Микеланджело, которому он приглянулся еще много лет тому назад, хотя и трудно было высечь из него цельную статую без добавления кусков, и ни у кого, кроме него, не хватало духу отделать его без таких добавлений. Из мрамора этого размером в девять локтей начал, на беду, высекать гиганта некий мастер Симоне из Фьезоле и сделал это настолько плохо, что продырявил его между ногами и все испортил и изуродовал так, что ведавшие работой попечители Санта Мариа дель Фьоре, не думая о том, как ее завершить, махнули на все рукой, и так она многие годы стояла и стоять продолжала. Микеланджело обмерил ее заново, поразмыслив о том, какую толковую статую можно было бы из этой глыбы высечь, и, приноровившись к той позе, какую ей придал испортивший ее мастер Симоне, решил выпросить ее у попечителей и Содерини, которые и отдали ее ему как вещь ненужную, считая, что все, что бы он с ней ни сделал, будет лучше того состояния, в котором она тогда находилась, ибо, разбей ее на куски или оставь ее в испорченном виде, толку от нее для постройки все равно никакого не будет. Поэтому Микеланджело вылепил модель из воска, задумав изобразить в ней в качестве дворцовой эмблемы юного Давида с пращой в руке, с тем чтобы, подобно тому как Давид защитил свой народ и справедливо им управлял, и правители этого города мужественно его защищали и справедливо им управляли. К работе он приступил в попечительстве Санта Мариа дель Фьоре, где отгородил у стены место вокруг глыбы и, работая над ней непрестанно так, что никто ее не видел, он довел мрамор до последнего совершенства.

Мрамор был уже испорчен и изуродован мастером Симоне, и в некоторых местах его не хватало, чтобы Микеланджело мог сделать то, что он задумал; на поверхности мрамора ему пришлось оставить первые нарезы мастера Симоне, так что и теперь некоторые из них видны, и, конечно, настоящее чудо совершил Микеланджело, оживив то, что было мертвым.

По завершении своем статуя оказалась такой огромной, что начались споры, как доставить ее на площадь Синьории. И тут Джулиано да Сангалло и брат его Антонио устроили очень прочную деревянную башню, к которой подвесили статую на канатах так, чтобы при толчках она не повреждалась, а равномерно покачивалась; тащили ее на канатах при помощи лебедок по гладким бревнам и, передвигая, поставили на место. Петля из каната, на котором висела статуя, очень легко скользила и стягивалась под давлением тяжести: придумано это было так прекрасно и остроумно, что я собственноручный рисунок храню в нашей Книге, как нечто для связывания тяжестей чудесное, надежное и прочное.

Между тем случилось так, что Пьер Содерини, взглянув вверх на статую, очень ему понравившуюся, сказал Микеланджело, который в это время ее кое-где отделывал, что нос, по его мнению, у нее велик: Микеланджело, подметив, что гонфалоньер стоял под самым гигантом и точка зрения его обманывала, влез, чтобы угодить ему, на подмостья у плечей статуи и, поддев резцом, который он держал в левой руке, немного мраморной пыли с площадки подмостьев, начал постепенно осыпать пыль вниз, работая будто другими резцами, но к носу не прикасаясь. Затем, нагнувшись к гонфалоньеру, который следил за ним, он сказал: «А ну-ка, посмотрите на него теперь». – «Теперь мне нравится больше, – сказал гонфалоньер, – вы его оживили». Микеланджело спустился тогда с мостков, про себя над ним подсмеиваясь и сожалея о людях, которые, желая выказать себя знатоками, говорят такое, чего сами не понимают. Когда же статую установили окончательно, он раскрыл ее, и поистине творение это затмило все известные статуи, новые и древние, будь то греческие или римские; и можно сказать, что ни римский Марфорий, ни Тибр или Нил Бельведерские, ни гиганты с Монтекавалло ни в каком отношении сравниться с ней не могут: с такой соразмерностью и красотой, с такой добротностью закончил ее Микеланджело. Ибо и очертания ног у нее в высшей степени прекрасны, а сопряжение и стройность бедер божественны, и позы столь изящной не видано было никогда, ни грации, ни с чем не сравнимой, ни рук, ни ног, ни головы, которые настолько отвечали бы каждому члену этого тела своей добротностью, своей искусностью и своей согласованностью, не говоря уже об их рисунке. И, право, тому, кто это видел, ни на какую скульптуру любого мастера наших или других времен и смотреть не стоит.

Микеланджело было выдано за нее щедротами Пьера Содерини четыреста скудо, а поставлена она была в 1504 году; а так как через нее он прославился как скульптор, он выполнил для упоминавшегося гонфалоньера прекраснейшего бронзового Давида, которого тот отослал во Францию. Тогда же начал он, но не закончил, два мраморных тондо, одно для Таддео Таддеи, то, что и ныне находится в его доме, а другое было начато им для Бартоломео Питти, то, которое фра Миньято Питти из Монте Оливето, человек понимающий и на редкость разбирающийся в космографии и многих других науках и в особенности в живописи, подарил Луиджи Гвиччардини, с которым был в большой дружбе; работы эти были признаны превосходными и дивными. В это же время начал он мраморную статую св. Матфея для попечительства Санта Мариа дель Фьоре; незаконченная эта статуя свидетельствует о совершенном его мастерстве и поучает других скульпторов, как надлежит высекать статуи из мрамора, не уродуя их, чтобы всегда, снимая мрамор, можно было что-либо выгадать и чтобы можно было в случае надобности, как это бывает, то или другое убрать или изменить.

А кроме того, он сделал бронзовое тондо с Богоматерью, отлитое им по заказу фламандских купцов Москерони, особ очень знатных в своих краях, с тем чтобы они, уплатив ему за него сто скудо, могли отослать это тондо во Фландрию. Захотелось и его другу Аньоло Дони, флорентийскому гражданину, сильно увлекавшемуся собиранием красивых вещей, как старых, так и новых художников, получить какую-либо работу Микеланджело; поэтому тот начал писать для него тондо с Богоматерью, которая держит на руках и протягивает, стоя на обоих коленях, младенца принимающему его Иосифу; здесь Микеланджело выражает в повороте головы матери Христовой и в глазах ее, устремленных на высшую красу сына, свое чудесное удовлетворение и волнение, испытываемое ею, когда она сообщает это святейшему старцу, как это отличнейшим образом видно по его лицу, даже если особенно его не разглядывать. Но так как этого Микеланджело было недостаточно, чтобы показать в еще большей степени величие своего искусства, он на фоне этого произведения написал много обнаженных тел – опирающихся, стоящих прямо и сидящих, и всю эту вещь он отделал так тщательно и так чисто, что из всех его живописных работ на дереве, а их немного, она справедливо считается самой законченной и самой прекрасной. Закончив ее, Микеланджело отослал ее в завернутом виде на дом к Аньоло с посыльным, приложив к ней доверенность с просьбой уплатить ему за нее 70 дукатов. Аньоло, который был человеком расчетливым, показалось странным тратить такие деньги на картину, хотя и понимал, что она стоит еще дороже; и он заявил посыльному, что достаточно будет и сорока, каковые ему и передал. Но Микеланджело прислал их обратно, наказав посыльному назначить 100 дукатов или принести картину обратно. На что Аньоло, которому работа понравилась, заявил: «Дай ему семьдесят». Но он и этим остался недоволен: более того, из-за малого доверия Аньоло он потребовал с него вдвое против того, что просил вначале, почему и пришлось Аньоло, которому хотелось получить картину, послать ему 140 скудо.

Случилось так, что, когда Леонардо да Винчи, живописец редчайший, расписывал, как рассказано в его жизнеописании, Большую залу Совета, Пьер Содерини, занимавший в то время должность гонфалоньера, видя великий талант Микеланджело, заказал ему расписать другую часть той же залы, что и стало причиной его соревнования с Леонардо, в которое он вступил, взявшись за роспись другой стены на тему пизанской войны. Для этого Микеланджело получил помещение в больнице красильщиков при Сант Онофрио и принялся там за огромнейший картон, потребовав, однако, чтобы никто его не видел. Он заполнил его обнаженными телами, купающимися в жаркий день в реке Арно, но в это мгновение раздается в лагере боевая тревога, извещающая о вражеском нападении; и в то время как солдаты вылезают из воды, чтобы одеться, божественной рукой Микеланджело было показано, как одни вооружаются, чтобы помочь товарищам, другие застегивают свой панцирь, многие хватаются за оружие и бесчисленное множество остальных, вскочив на коней, уже вступает в бой. Среди других фигур был там один старик, надевший на голову венок из плюща; он сел, чтобы натянуть штаны, а они не лезут, так как ноги у него после купания мокрые, и, слыша шум битвы и крики и грохот барабанов, он второпях с трудом натянул одну штанину; и помимо того что видны все мышцы и жилы его фигуры, он скривил рот так, что было ясно, как он страдает и как он весь напряжен до кончиков пальцев на ногах. Там были изображены и барабанщики, и люди, запутавшиеся в одежде и голыми бегущие в сражение; и можно было увидеть там самые необыкновенные положения: кто стоит, кто упал на колени или согнулся, или падает и как бы повис в воздухе в труднейшем ракурсе. Там же были многие фигуры, объединенные в группы и набросанные различными манерами: одна очерченная углем, другая нарисованная штрихами, а иная оттушеванная и высветленная белилами – так хотелось ему показать все, что он умел в этом искусстве. Потому-то поражались и изумлялись художники, видя, какого предела достигло искусство, показанное им Микеланджело на этом листе. И вот, посмотрев на фигуры столь божественные, некоторые, их видевшие, говорят, что из всего сделанного им и другими ничего подобного до сих пор они не видели и что ни один другой талант до такой божественности в искусстве никогда подняться не сможет. И поверить этому безусловно можно, ибо после того как картон был закончен и перенесен в Папскую залу с великим шумом в цехе художников и к величайшей славе Микеланджело, все изучавшие этот картон и с него срисовывавшие, как это в течение многих лет делали во Флоренции приезжие и местные мастера, достигли, как мы увидим, в своем искусстве превосходства; ведь на этом картоне учился Аристотель да Сангалло, друг Микеланджело, Ридольфо Гирландайо, Рафаэль Санцио из Урбино, Франческо Граначчо, Баччо Бандинелли и Алонсо Беругетта-испанец, а позднее Андреа дель Сарто, Франчабиджо, Якопо Сансовино, Россо, Матурино, Лоренцетто и Триболо, тогда еще совсем юный, Якопо да Понтормо и Перино дель Вага; и все это – лучшие флорентийские мастера.

А так как картон этот стал школой художников, его перенесли в палаццо Медичи, в большую верхнюю залу, причем его отдали в руки художников, чересчур на них положившись, вследствие чего во время болезни герцога Джулиано, когда за картоном никакого присмотра не было, его разорвали, как об этом рассказано в другом месте, на отдельные куски, которые были рассеяны по разным местностям, о чем свидетельствуют некоторые его обрывки, которые и теперь можно увидеть в Мантуе в доме мессера Уберто Строцци, мантуанского дворянина, хранящего их с большим почтением. И достаточно на них взглянуть, чтобы убедиться без сомнения в том, что творение это скорее божественное, чем человеческое.

После Оплакивания Христа, флорентийского гиганта и картона слава Микеланджело стала такова, что в 1503 году, когда после смерти папы Александра VI был избран Юлий II (а Микеланджело тогда было около двадцати девяти лет), он с большим почтением был приглашен Юлием II для работы над его гробницей, причем подорожных через папских казначеев ему было выплачено сто скудо. Прибыв в Рим, он провел там много месяцев, прежде чем его заставили за что-либо взяться. В конце концов он решился представить рисунок, сделанный им для гробницы и ставший лучшим свидетельством его способностей, ибо красотой, величавостью, роскошью и обилием статуй она превосходила любую древнюю и императорскую гробницу. Посему, воодушевленный этим, папа Юлий решил заново перестроить церковь Св. Петра в Риме, чтобы, как об этом рассказано в другом месте, поместить в нее и гробницу.

Так, Микеланджело принялся за работу восторженно и поначалу отправился в Каррару с двумя подмастерьями, чтобы раздобыть там весь требуемый мрамор, в счет чего он получил во Флоренции от Аламанно Сальвиати тысячу скудо. Там в горах он прожил семь месяцев без каких-либо других денег или пособий, и в каменоломнях, вдохновляемый этой массой камня, он замышлял создать много больших статуй, дабы оставить о себе память, как это раньше делали древние. После чего, отобрав нужное количество мрамора, он отправил его к морю, откуда он был доставлен в Рим, где им завалили полплощади Св. Петра вокруг церкви Санта Катарина, между церковью и проходом к замку. Там Микеланджело устроил себе и помещение для работы над статуями и другими частями гробницы, а для того чтобы папа удобнее мог подходить и смотреть на его работу, он приказал перекинуть подъемный мост от прохода к мастерской и этим приобрел благосклонность папы: со временем милости эти доставили ему большие неприятности и преследования и породили среди папских художников большую зависть.

Для гробницы этой Микеланджело при жизни Юлия и после его смерти закончил четыре статуи и восемь оставил незаконченными, о чем будет рассказано на своем месте. А так как гробница эта была задумана с огромнейшей изобретательностью, мы здесь ниже изложим тот порядок, которого он придерживался. Так, для того, чтобы придать ей наибольшее величие, он задумал ее свободно стоящей, чтобы ее можно было видеть со всех четырех сторон, из которых две были длиной в восемнадцать локтей, а другие две – в двенадцать, так что пропорция составляла полтора квадрата. Снаружи кругом шел ряд ниш, между которыми были размещены гермы, одетые в верхней их половине и несущие головами первый карниз, и к каждой герме в необыкновенном и причудливом положении был привязан обнаженный пленник, опиравшийся ногами на выступ цоколя. Пленники эти означали области, покоренные этим папой и подчиненные апостольской церкви; другие же разнообразные статуи, также связанные, олицетворяли все добродетели и хитроумные искусства, изображенные там потому, что и они были подчинены смерти и не в меньшей степени, чем сам первосвященник, который столь успешно им покровительствовал. По углам первого карниза стояли четыре большие фигуры: жизни деятельной и созерцательной, а также св. Павла и св. Моисея. Над карнизом гробница поднималась ступенями, сужаясь до бронзового фриза, покрытого историями и окруженного и другими фигурами, путтами и украшениями. Наконец, на самом верху были еще две статуи: Неба, несущего, улыбаясь, на своих плечах гроб, и Кибелы, богини земли, как бы горюющей о том, что после кончины такого мужа мир лишился всех добродетелей. Небо же, казалось, улыбалось потому, что душа папы вознеслась к небесной славе. Вход и выход был устроен с торцов прямоугольной гробницы через ниши, внутри же было нечто вроде храма овальной формы, в середине которого стоял саркофаг, предназначенный для тела папы. Всего же в работу эту входило сорок мраморных статуй, не считая разных историй, путтов и украшений всей порезки карнизов и других архитектурных обломов. И для ускорения дела Микеланджело распорядился отвезти часть мраморов во Флоренцию, где он намеревался иной раз проводить лето, чтобы избежать вредного воздуха Рима. Там он из нескольких кусков целиком выполнил одну сторону гробницы, а в Риме собственноручно закончил двух пленников, творение поистине божественное, а также и другие статуи, лучше которых и не увидишь и которые так и не пошли в дело; названных же пленников он подарил синьору Руберто Строцци, в доме которого лежал больным, позднее же они были посланы в дар королю Франциску и находятся ныне в Экуане, во Франции. Он начал, кроме того, восемь статуй в Риме и пять во Флоренции и закончил Победу, попирающую пленного, все они находятся теперь у герцога Козимо, подаренные Лионардо, племянником Микеланджело, Его Превосходительству, который поместил Победу в расписанную Вазари большую залу своего дворца. Он закончил и мраморного Моисея высотой в пять локтей, и со статуей этой не может по красоте сравниться ни одна из современных работ, впрочем, то же можно сказать и о работах древних: в самом деле, он сидит в величественнейшей позе, опираясь локтем на скрижали, которые придерживает одной рукой, другой же он держит ниспадающую прядями длинную бороду, выполненную из мрамора так, что волоски, представляющие собою трудность в скульптуре, тончайшим образом изображены пушистыми, мягкими и расчесанными, будто совершилось невозможное и резец стал кистью. И помимо красоты лица, имеющего поистине вид настоящего святого и грознейшего владыки, хочется, когда на него смотришь, скрыть покрывалом это лицо, столь сияющее и столь лучезарное для всякого, кто на него смотрит; так прекрасно передал Микеланджело в мраморе всю божественность, вложенную Господом в его святейший лик; не говоря уж о том, как прорезана и отделана одежда, ложащаяся красивейшими складками, и до какой красоты и до какого совершенства доведены руки с мышцами и кисти рук с их костями и жилами и точно так же ноги, колени и стопы в особой обуви; да и настолько закончено каждое его творение, что Моисея ныне еще больше, чем раньше, можно назвать другом Господа, пожелавшего руками Микеланджело задолго до того, чем у других, воссоздать его тело и подготовить его к воскресению из мертвых. И пусть евреи, мужчины и женщины, как они это делают каждую субботу, собираются стаями, словно скворцы, и отправляются к нему, чтобы увидеть его и поклониться, ибо поклонятся они творению не человеческому, а божественному.

Так, наконец, дошел он до завершения и конца своего творения, одна из четырех частей которого, притом наименьшая, была поставлена позднее в церковь Сан Пьетро ин Винколи. Рассказывают, что, когда Микеланджело над ней еще работал, прибыл водой остальной мрамор, предназначавшийся для названной гробницы и остававшийся в Карраре, и был перевезен к остальному на площадь Св. Петра; а так как доставку следовало оплатить, Микеланджело отправился, как обычно, к папе; но так как в тот день Его Святейшество был занят важными делами, относившимися к событиям в Болонье, он воротился домой и расплатился за мрамор собственными деньгами, полагая, что Его Святейшество тотчас же даст на этот счет распоряжение. На следующий день он опять пошел поговорить с папой, но, когда его не впустили, так как привратник заявил, что ему следует запастись терпением, ибо ему приказано не впускать его, один епископ сказал привратнику: «Да ты разве не знаешь этого человека?» – «Слишком хорошо его знаю, – ответил привратник, – но я здесь для того, чтобы исполнять приказания начальства и папы». Микеланджело этот поступок не понравился, и так как ему показалось, что это было совсем не похоже на то, как с ним бывало раньше, он, разгневанный, заявил папским привратникам, что если он впредь понадобится Его Святейшеству, пусть ему скажут, что он куда-то уехал. Вернувшись же в свою мастерскую, он в два часа ночи сел на почтовых, приказав двум своим слугам распродать все домашние вещи евреям и затем следовать за ним во Флоренцию, куда он уезжает. Прибыв в Поджибонси, флорентийской области, он остановился, почувствовав себя в безопасности. Но не прошло много времени, как прибыло туда пять посыльных с письмами от папы, чтобы вернуть его обратно. Но, несмотря на просьбы и на письмо, в котором ему было приказано под страхом немилости возвратиться в Рим, он ничего не хотел и слышать. Лишь уступая просьбам посыльных, он написал наконец несколько слов в ответ Его Святейшеству, что он просит прощения, но возвратиться к нему не собирается, ибо он выгнал его как какого-нибудь бродягу, чего он за верную службу не заслуживал, и что папа может где-нибудь еще поискать для себя слугу.

По приезде во Флоренцию Микеланджело за трехмесячное там пребывание закончил картон для Большой залы, ибо гонфалоньер Пьер Содерини желал, чтобы работа эта была осуществлена. За это время Синьория получила три бреве с требованием выслать Микеланджело в Рим, он же, видя, в какую ярость пришел папа, опасаясь его, собирался, как говорят, уехать при содействии каких-то монахов-францисканцев в Константинополь на службу к Турку, которому желательно было использовать его при строительстве моста из Константинополя в Перу. Однако Пьер Содерини уговорил его явиться к папе (хотя ему этого не хотелось) в качестве должностного лица, обезопасив его титулом флорентийского посла, и в конце концов направил его к своему брату кардиналу Содерини, дабы тот представил его папе и отослал его в Болонью, куда уже прибыл тогда из Рима Его Святейшество.

Об отъезде его из Рима рассказывают и по-другому: что папа разгневался на Микеланджело за то, что тот не позволял никому смотреть на свои работы, и подозревая своих людей, он не раз предполагал, что папа видел то, что он сделал, приходя переодетым в некоторых случаях, когда Микеланджело не было дома или когда он работал, и будто поэтому папа подкупил однажды его подмастерьев, чтобы они впустили его посмотреть капеллу дяди его Сикста, которую он заказал ему расписать, как об этом будет рассказано дальше, а Микеланджело там спрятался, так как подозревал предательство подмастерьев, и начал швырять досками в вошедшего в капеллу папу, будто не зная, кто это, так что пришлось разъяренному папе удалиться. Словом, так или иначе, папу он разгневал, а потом испугался, что он не затребует его обратно.

Итак, прибыл он в Болонью и не успел переобуться, как был папскими придворными вызван к Его Святейшеству, пребывавшему во Дворце Шестнадцати. Его сопровождал один из епископов кардинала Содерини, ибо сам кардинал был болен и пойти туда не мог. Когда они предстали перед папой, Микеланджело пал на колени, Его же Святейшество взглянул на него искоса, будто гневно, и сказал ему: «Вместо того чтобы тебе к нам прийти, ты ждал, когда мы придем к тебе?» – желая сказать этим, что Болонья ближе к Флоренции, чем Рим. Воздев руки, Микеланджело громким голосом смиренно попросил у него прощения за то, что поступил он так, вспылив, не будучи в состоянии перенести, что его попросту выгнали вон, и, признавая свою вину, он еще раз попросил прощения. Епископ, представивший Микеланджело папе, в его оправдание говорил Его Святейшеству, что люди подобного рода невежественны и помимо своего искусства ни в чем другом ничего не смыслят, и чтобы поэтому он соблаговолил его простить. Папа рассердился и дубинкой, которую он держал, ударил епископа с такими словами: «Это ты невежда, что говоришь о нем гнусности, каких мы ему не говорим». После чего привратники вытолкали епископа вон, папа же, излив на него свой гнев, благословил Микеланджело, которого дарами и посулами задержали в Болонье, пока Его Святейшество не заказал ему бронзовую статую в обличье папы Юлия, высотой в пять локтей, и тот проявил прекраснейшее свое искусство в торжественной и величественной позе, в богатом и пышном облачении и в смелом, сильном, живом и грозном выражении лица. Статуя эта была поставлена в нишу над дверьми Сан Петронио. Рассказывают, что, когда Микеланджело над ней работал, туда явился Франча, превосходнейший ювелир и живописец, пожелавший на нее взглянуть, ибо он уже столько слышал похвального и о нем, и о его творениях, но ни одного из них еще не видел. И вот через посланных им посредников он получил разрешение взглянуть на статую и, увидев мастерство Микеланджело, пришел в изумление. Когда же был задан ему вопрос, что он думает об этой фигуре, Франча ответил, что литье в ней прекраснейшее и материал прекрасный. А так как Микеланджело показалось, что он похвалил скорее его бронзу, чем его мастерство, он заявил: «Значит, я стольким же обязан папе Юлию, от которого я получил ее, скольким вы москательщикам, от которых вы получаете краски для живописи», – и в гневе обозвал его дураком в присутствии благородных господ. А когда по тому же случаю к нему пришел сын Франчи и кто-то назвал его очень красивым юношей, Микеланджело, обратившись к нему, сказал: «Твой отец изготовляет живые фигуры более красивыми, чем написанные». Кто-то, не знаю, кто именно из упомянутых благородных господ, спросил Микеланджело, что, по его мнению, дороже: статуя этого папы или пара волов? На что тот ответил: «Это смотря какие волы: если речь идет о здешних болонских – о! – тогда они, конечно, дешевле наших флорентийских».

Эту статую Микеланджело вылепил из глины еще до того, как папа уехал из Болоньи в Рим; когда же Его Святейшество пришел взглянуть на нее, он еще не знал, что вложить ей в левую руку; а так как правая была гордо поднята, папа спросил, что же он делает: благословляет или проклинает? Микеланджело ответил, что он увещевает болонский народ вести себя благоразумно. Когда же он спросил, как полагает Его Святейшество, не вложить ли ему в левую руку книгу, тот ответил: «Дай мне в руку меч – я человек неученый». Папа оставил в банке мессера Антонмариа да Линьяно тысячу скудо на завершение статуи, и по прошествии шестнадцати месяцев, которые Микеланджело над ней промучился, она была помещена во фронтоне переднего фасада церкви Сан Петронио, как об этом уже говорилось. Статую эту Бентиволье расплавили, а бронзу продали герцогу Альфонсо Феррарскому, который вылил из нее пушку и назвал ее Юлией; сохранилась только голова, которая находится в гардеробной герцога.

Когда папа возвратился в Рим, а Микеланджело заканчивал эту статую, в его отсутствие Браманте, который был другом и родственником Рафаэля Урбинского и ввиду этого обстоятельства не очень-то дружил с Микеланджело, видя, что папа предпочитает и возвеличивает его скульптурные произведения, задумал охладить его к ним, чтобы по возвращении Микеланджело Его Святейшество не настаивал на завершении своей гробницы, говоря, что строить гробницу при жизни – дурная примета и значит накликать на себя смерть, и уговаривал его по возвращении Микеланджело поручить ему в память Сикста, дяди Его Святейшества, расписать потолок капеллы, выстроенной во дворце Сикстом. Браманте и другие соперники Микеланджело думали, что таким образом они отвлекут его от скульптуры, в которой папа видел его совершенство, и доведут его до отчаяния, полагая, что, вынужденный писать красками, но не имея опыта в работе фреской, он создаст произведение менее похвальное, которое получится хуже, чем у Рафаэля; и даже если у него случайно что-либо и выйдет, они любым способом заставят его рассориться с папой, что так или иначе приведет к осуществлению их намерения от него отделаться. И вот по возвращении Микеланджело в Рим папа уже решил не завершать пока своей гробницы и предложил ему расписать потолок капеллы. А Микеланджело хотелось закончить гробницу, и работа над потолком капеллы казалась ему большой и трудной: имея в виду малый свой опыт в живописи красками, он пытался всякими путями свалить с себя эту тяжесть, выдвигая для этого вместо себя Рафаэля. Но чем больше он отказывался, тем сильнее разгоралась прихоть папы, который шел напролом в своих затеях, а к тому же его снова начали подстрекать соперники Микеланджело, и в особенности Браманте, так что папа, который был вспыльчив, уже готов был рассориться с Микеланджело.

Тогда, видя, что Его Святейшество упорствует, Микеланджело решил, наконец, за это взяться; Браманте, получив распоряжение от папы устроить подмостья для росписи, целиком подвесил их на канатах, продырявив весь свод. Когда Микеланджело это увидел, он спросил Браманте, как же заделать дыры после того, как роспись будет закончена. Тот же на это ответил, что подумает об этом после, по-другому же сделать нельзя. Микеланджело понял, что Браманте либо небольшой мастер своего дела, либо небольшой его друг, и отправился к папе, заявив ему, что такие подмостья не годятся, и Браманте построить их не сумел, на что папа в присутствии Браманте сказал ему, чтобы он делал их по-своему. И вот Микеланджело распорядился устроить их на козлах, чтобы они не касались стен, и это был способ, которому он впоследствии научил и Браманте, и других для укрепления сводов и для создания многих хороших работ, причем переделывавшему их бедному плотнику он подарил столько канатов, что тот, продав их, обеспечил одной из своих дочерей приданое, подаренное ей таким образом Микеланджело.

После этого он приступил к изготовлению картонов для названного потолка, причем папа разрешил захватить и стены, расписанные уже разными мастерами до него при Сиксте, и назначил за всю эту работу вознаграждение в сумме пятнадцати тысяч дукатов, цену, которую установил Джулиано де Сангалло. И вот ввиду огромности работы Микеланджело был вынужден решиться на то, чтобы обратиться за чужой помощью и, вызвав из Флоренции людей, он решил доказать этим произведением, что писавшие до него должны будут волей-неволей оказаться у него в плену, и показать, кроме того, современным ему художникам, как следует рисовать и писать красками. И, поскольку само величие этой задачи толкнуло его к тому, чтобы подняться в своей славе так высоко на благо искусства, он начал и закончил картоны; а когда же собрался уже приступить к фрескам, чего никогда еще не делал, из Флоренции в Рим приехали его друзья-живописцы, чтобы помочь ему и показать, как они работают фреской, ибо некоторые из них этим уже занимались. В их числе были Граначчо, Джулиано Буджардини, Якопо ди Сандро, Индако – старший, Аньоло ди Доннино и Аристотель. В начале работ он предложил им написать что-нибудь в качестве образца. Увидев же, как далеки их старания от его желаний и не получив никакого удовлетворения, как-то утром он решился сбить все ими написанное и, запершись в капелле, перестал их впускать туда и принимать у себя дома. А так как шутки эти, по их мнению, продолжались слишком долго, они смирились и с позором воротились во Флоренцию.

Так Микеланджело порешил выполнить всю работу один и закончил ее в кратчайший срок, приложив все старания и все умение и не показываясь никому, чтобы не возникло повода, вынуждающего его показывать ее кому-нибудь другому: тем более в сердцах людей с каждым днем росло желание ее увидеть.

Папа Юлий очень любил смотреть на свои предприятия, тем более хотелось ему взглянуть на то, которое от него прятали. И вот однажды он отправился посмотреть на него, но ему не отперли, сказав, что Микеланджело не хотел его показывать. Из-за этого, как уже говорилось, якобы и возникло то недоразумение, ради которого ему, не пожелавшему показать папе свое произведение, пришлось покинуть Рим: согласно же тому, что я узнал от него самого, чтобы выяснить это сомнение, когда он закончил треть работы, она начала покрываться плесенью, когда подул северный ветер и наступила зимняя погода. Происходило же это потому, что римская известь, которую для белизны изготовляют из травертина, сохнет медленно и ее смешивают с пуццоланой бурого цвета, так что смесь получается темной, и когда она жидка и водяниста и стена ею сильно пропитывается, она, просыхая, часто расцветает, то есть во многих местах цветущая жидкость выделяет соль, которая, однако, на воздухе с течением времени улетучивается. Это обстоятельство привело Микеланджело в отчаяние, и ему не хотелось продолжать; а когда он принес свои извинения папе за то, что работа ему не удавалась, Его Святейшество отправил туда Джулиано да Сангалло, который, объяснив ему, отчего происходит беда, уговорил его продолжать работу и научил, как снимать плесень. Когда работа была доведена до половины, папа, который и раньше не раз лазил с помощью Микеланджело по стремянкам, чтобы взглянуть на нее, потребовал, чтобы ее раскрыли, так как от природы был он торопливым и нетерпеливым и никак не мог дождаться, когда она будет завершена, то есть, как говорится, последнего удара кисти.

И, как только ее раскрыли, взглянуть на нее собрался весь Рим и в первую очередь папа, который не мог дождаться, когда уляжется пыль после снятия лесов. Увидев ее, и Рафаэль Урбинский, подражавший весьма превосходно, тотчас же изменил свою манеру и тут же написал, дабы показать, на что он способен, пророков и сивилл в Санта Мариа делла Паче; тогда Браманте попытался добиться того, чтобы вторую половину капеллы папа передал Рафаэлю. Услышав об этом, Микеланджело пожаловался папе на Браманте, рассказав без всякого стеснения о многочисленных его пороках и в жизни, и в архитектуре, последнее, как выяснится позднее, пришлось исправлять самому Микеланджело при строительстве собора Св. Петра. Но папа, в способностях Микеланджело с каждым днем убеждавшийся все больше, пожелал, чтобы он продолжал работу; ибо, увидев работу раскрытой, он рассудил, что вторая половина могла выйти у Микеланджело еще лучше: и действительно, тот и довел работу до конца в совершенстве в течение двадцати месяцев один, даже без помощи тех, кто растирал бы ему краски. Все же приходилось Микеланджело иногда и жаловаться на то, как торопил его папа назойливыми запросами, когда же он кончит, не давая ему закончить по-своему, как ему хотелось. И на один из многочисленных запросов он однажды ответил, что конец будет тогда, когда он сам будет удовлетворен своим искусством. «А мы желаем, – возразил папа, – чтобы было удовлетворено наше желание, которое состоит в том, чтобы сделать это быстро». И в заключение прибавил, что, если он не сделает это быстро, он прикажет столкнуть его с лесов вниз. Тогда Микеланджело, боявшийся гнева папы, да и было чего бояться, тотчас же не мешкая доделал чего не хватало и, убрав оставшиеся подмостья, раскрыл все утром в день Всех Святых так, что папа отправился в капеллу, чтобы на месте же отслужить мессу, к удовлетворению всего города.

Микеланджело хотелось пройти кое-где посуху, как это делали старые мастера, в написанных внизу историях, тронуть там и сям фоны, одежду и лица лазурным ультрамарином, а орнамент золотом, чтобы общий вид стал еще лучше и богаче; согласился на это и папа, узнав, что этого не хватает, так как слышал, как хвалили такие доделки те, кто их видел; однако, так как восстанавливать леса показалось Микеланджело делом слишком сложным, все осталось как было. Встречаясь с Микеланджело, папа напоминал ему часто: «Не сделать ли капеллу красками и золотом побогаче, ведь она бедновата». На что Микеланджело отвечал попросту: «Святой отец, в те времена люди золота на себе не носили, а те, что там изображены, слишком богатыми никогда не были, но были святыми людьми, так как презирали богатство». За это произведение папой было выплачено Микеланджело в несколько сроков три тысячи скудо, из которых на краски пришлось ему истратить двадцать пять. Выполнено же оно было с величайшими для него неудобствами, так как приходилось писать с закинутой вверх головой, и он так испортил себе зрение, что несколько месяцев не мог читать написанное и рассматривать рисунки иначе как снизу вверх, и я могу это подтвердить, так как, когда я расписывал пять помещений со сводами в больших залах дворца герцога Козимо, я бы их никогда не закончил, если бы не устроил себе кресло, где я мог откидывать голову и работать лежа; и этим я себе испортил глаза, и голова у меня ослабла так, что я чувствую это и теперь и удивляюсь, как вынес Микеланджело такие неудобства. Ведь, загораясь с каждым днем все сильнее желанием созидать, накопляя и улучшая созданное, он не замечал усталости и не заботился об удобствах.

Вся композиция этого произведения состоит из шести распалубков по сторонам и по одному в каждой торцовой стене; на них он написал сивилл и пророков в шесть локтей высотой; в середине же – от сотворения мира до потопа и опьянения Ноя, а в люнетах – всю родословную Иисуса Христа. В этой композиции он не пользовался правилами перспективы для сокращения фигур, и в ней нет единой точки зрения, но он шел путем подчинения скорее композиции фигурам, чем фигур композиции, довольствуясь тем, что выполнял и обнаженных и одетых с таким совершенством рисунка, что произведения столь превосходного никто больше не сделал и не сделает и едва ли при всех стараниях возможно повторить сделанное. Творение это поистине служило и поистине служит светочем нашему искусству и принесло искусству живописи столько помощи и света, что смогло осветить весь мир, на протяжении стольких столетий пребывавший во тьме. И, по правде говоря, пусть больше не мнит любой, считающий себя живописцем, увидеть после этого что-либо новое, будь то выдумки, позы, одежды на фигурах, новые выражения лиц или что-либо потрясающее в вещах, написанных по-разному, ибо все совершенство, какое только можно вложить в то, что в этом деле создается, он вложил в это свое произведение. Ныне же пусть поражается всякий, сумевший разглядеть в нем мастерство в фигурах, совершенство ракурсов, поразительнейшую округлость контуров, обладающих грацией и стройностью, и проведенных с той прекрасной соразмерностью, какую мы видим в прекрасных обнаженных телах, которые, дабы показать крайние возможности и совершенство искусства, он писал в разных возрастах, различными по выражению и по формам как лиц, так и очертаний тел, и членам которых он придавал и особую стройность, и особую полноту, как это заметно в их разнообразных красивейших позах, причем одни сидят, другие повернулись, третьи же поддерживают гирлянды из дубовых листьев и желудей, входящих в герб и в эмблему папы Юлия и напоминающих о том, что время его правления было золотым веком, ибо тогда еще не ввергнута была Италия в несчастия и беды, терзавшие ее позднее. А между ними расположены медали с историями из Книги царств, выпуклыми и словно вылитыми из золота и бронзы. А помимо всего этого, он, дабы показать совершенство искусства и могущество Бога, изобразил в своих историях, как он, являя свое величие, отделяет свет от тьмы и с распростертыми дланями парит, сам себя поддерживая, в чем сказались и любовь его и его мастерство. На второй истории он изобразил с прекраснейшими сообразительностью и талантом, как Господь создает солнце и луну, поддерживаемый многочисленными путтами; и являет собою потрясающую силу благодаря ракурсу рук и ног. Его же он изобразил в той же истории, где он парит, благословив землю и создав животных; такова на этом своде сокращающаяся фигура, которая, куда бы ты ни шел по капелле, все время вращается и оборачивается и в ту, и в другую сторону. Также и на следующей, где Бог отделяет воду от земли: эти фигуры настолько прекрасны и острота гения в них такова, что они достойны быть созданы лишь божественнейшими руками Микеланджело. И подобным же образом следует далее сотворение Адама с изображением Бога, опирающегося на группу обнаженных ангелов нежного возраста, которые несут будто не одну только фигуру, а всю тяжесть мира, что показано вызывающим величайшее благоговение величием Господа и характером его движения: одной рукой он обнимает ангелов, будто на них опираясь, десницу же он простирает к Адаму, написанному таким прекрасным, в таком положении, с такими очертаниями, что кажется, будто он снова сотворен высшим и изначальным создателем своим, а не кистью и по замыслу человека. Ниже этой, на другой истории он изобразил извлечение из его ребра матери нашей Евы, там изображены обнаженные люди, из которых один во власти сна кажется как бы мертвым, а другая, оживляемая благословением Господним, совсем проснулась. Кистью этого гениальнейшего художника показано все отличие сна от бодрствования, а также насколько твердым и непреложным может, говоря по-человечески, показаться нам божественное величие.

Ниже изображено, как Адам в ответ на уговоры полуженщины-полузмеи приемлет через яблоко собственную и нашу погибель. Там же изображено изгнание его и Евы из рая, и в фигуре ангела показано, с каким величием и благородством выполняется приказ разгневанного владыки, а в позе Адама и горечь содеянного греха, и страх смерти, в то время как в жене его стыд ее, унижение и раскаяние видны в том, как она обхватила себя руками, как она прижимает пальцы к ладоням, как она поворачивает голову к ангелу, опустив шею свою до грудей, ибо страх возмездия явно превозмогает в ней надежду на божественное милосердие. Не менее прекрасна история с жертвоприношением Каина и Авеля, где показано, как один несет дрова, другой, нагнувшись, раздувает огонь, иные же рассекают жертву, и все написано с не меньшей тщательностью и точностью, чем остальное. Так же искусно и толково написана история потопа, где изображены люди, гибнущие по-разному: испуганные ужасами этих дней, они пытаются различными путями, как только могут, спасти свою жизнь. И по лицам этих людей мы видим, что жизнь их во власти смерти, и в то же время видны страх и ужас и презрение ко всему. Во многих видно там и сострадание: один помогает другому взобраться на вершину скалы, где они ищут спасения, и среди них один, обнимающий другого, полумертвого, стараясь всеми силами спасти его, изображен так, что и природа этого лучше не покажет. Невозможно передать, как прекрасно изображена история Ноя, где он, опьяненный вином, спит, оголенный, и тут же присутствуют один из сыновей, над ним смеющийся, другие, его прикрывающие; история эта и мастерство художника не сравнимы ни с чем, и превзойти его мог бы разве только он сам. Тем не менее, будто мастерство это воодушевилось тем, что уже было сделано, оно поднялось еще выше и показало себя куда более великим в пяти сивиллах и семи пророках, написанных здесь с высотой каждой фигуры в пять локтей и более, во всех разнообразных их позах, в красоте тканей и разнообразии одежд, как и вообще в чудесных выдумках и рассудительности художника; почему они кажутся божественными всякому, кто различает страсти, которыми охвачены каждая из них.

Взгляните на этого Иеремию, который, скрестив ноги, одной рукой поглаживает бороду, опершись локтем на колено, другую же опустил между ног и голову склонил так, что явно видны его печаль, его мысли и горькое его раздумье о своем народе. Таковы же позади него и два путта и такова же и первая сивилла, что рядом с ним, ближе к двери, в которой он хотел выразить старость, не говоря о том, что, закутав ее в одежду, показал, что время охладило уже ее кровь и что во время чтения он заставляет ее подносить книгу к самым глазам, пристально в нее вглядываясь, ибо и зрение у нее уже ослабло. Рядом с этой фигурой находится ветхозаветный пророк Иезекииль, полный прекраснейшей грации и подвижности, в просторном одеянии, и держащий в одной руке свиток с пророчествами; другую же поднял и повернул голову, будто собираясь произнести слова возвышенные и великие, а позади него два путта подносят ему книги.

Дальше – еще одна сивилла; в противоположность сивилле Эритрейской, о которой говорилось выше, свою книгу она держит далеко от себя и, закинув ногу на ногу, собирается перелистнуть страницу, сосредоточенно обдумывая, о чем писать дальше, в то время как стоящий позади нее путт раздувает огонь, чтобы зажечь ее светильник. Фигура эта красоты необычайной и по выражению лица, и по прическе, и по одежде; таковы же и обнаженные ее руки. Рядом с этой сивиллой написан пророк Иоиль, который сосредоточился, держа в руках свиток, и читает его с большим вниманием и пристрастием, и по лицу его видно, какое удовольствие доставляет ему написанное, и похож он на живого человека, направившего большую часть своих мыслей на что-либо одно. Подобным же образом написан над дверью капеллы и старец Захария, который, разыскивая в книге что-то, чего найти не может, стоит, опершись на одну ногу и подняв другую, а так как увлечение поисками того, чего он не находит, заставляет его стоять в этом положении, он забывает о тех неудобствах, которые оно ему доставляет. В этой фигуре прекраснейшим образом показана старость, и по форме своей она несколько грубовата, но на ней ткань с немногими складками очень хороша. А кроме того, есть еще одна сивилла, которая, будучи обращенной к алтарю с другой стороны, показывает несколько исписанных свитков и вместе со своими путтами заслуживает похвалы не меньшей, чем остальные. Но если присмотреться к следующему за ней пророку Исайе, увидишь, что все черты его поистине взяты из самой природы, подлинной матери искусства, и увидишь фигуру, которая, будучи вся отлично проработана, может одна научить всем приемам хорошего живописца: пророк, сильно углубившись в свои мысли, скрестил ноги и одну руку заложил в книгу, отмечая то место, где остановил свое чтение, локоть другой поставил на книгу, подперев рукой щеку, а так как его окликнул один из путтов, что сзади него, он повернул к нему только голову, ничем не нарушая всего остального. Перед этим пророком находится прекрасная старая сивилла, которая, сидя, с предельным изяществом изучает книгу; прекрасны и позы двух написанных рядом с ней путтов. Но и немыслимо представить себе, чтобы возможно было что-либо прибавить к совершенству фигуры юноши, изображающей Даниила, который пишет в большой книге и, заглядывая в какие-то рукописи, с невероятным увлечением их переписывает: между ног его художник поместил путта, который поддерживает тяжесть этой книги, пока Даниил в ней пишет, с чем ничья кисть сравниться не сможет, кто бы ее ни держал. Такова же прекраснейшая фигура сивиллы Ливийской, которая, написав большой том, составленный из многих книг, в женственной позе хочет подняться на ноги и намеревается одновременно и встать и захлопнуть книгу: вещь труднейшая, чтобы не сказать невозможная, для любого другого, кроме ее создателя.

Что же можно сказать о четырех историях по углам в распалубках этого свода? На одной из них Давид со всей юношеской силой, какая только может потребоваться, чтобы одолеть великана, отрубает ему голову, приводя в изумление солдат, чьи головы окружают поле битвы; не иначе, чем иные, удивят прекрасные положения, использованные им в истории Юдифи, что на другом углу; в этой истории показано туловище Олоферна, причем чувствуется, что оно обезглавлено, Юдифь же кладет мертвую голову в корзину на голове своей старой служанки, которая такого высокого роста, что должна наклониться, чтобы Юдифь могла достать до корзины и как следует уложить в нее голову. Юдифь же, ухватив груз, старается его прикрыть, голову же свою повернула к мертвому туловищу, которое, хотя уже мертвое, но одним только поднятием ноги труп успел всполошить всех, кто были в шатре, и лицо ее выражает и страх перед тем, что происходит в лагере, и ужас перед мертвецом; живопись эта поистине достойна величайшего внимания.

Но еще более прекрасна и более божественна, чем описанная и чем все остальные, это история про змей Моисея, та, что над левым углом алтаря, ибо на ней видно, как истребляют людей падающие дождем змеи, как они жалят и кусают; показан там и медный змий Моисея, воздвигнутый им на столбе. На истории этой явственно видно, как по-разному умирают те, кто от этих укусов потерял всякую надежду. Там ведь показано, как жесточайший яд губит бесчисленное множество людей, умирающих от судорог и от страха, не говоря о том, что иные, кому змеи оплетают ноги и обвивают руки, застывают в том положении, в каком были, и двинуться больше не могут, не говоря и о том, как прекрасно выражение лиц тех, кто с криком в безнадежности падает на землю. Не менее прекрасны и те, кто, взирая на змия и чувствуя, как при взгляде на него облегчается боль и возвращается жизнь, смотрит на него с величайшим волнением, и среди них женщина, которую поддерживает мужчина, написана так, что в ней видна и помощь со стороны того, кто ее поддержал, и насколько она, внезапно и напуганная и ужаленная, в ней нуждается.

Подобным же образом и в другой истории, где Ассур, читая свою летопись, возлежит на ложе, есть очень хорошие фигуры, и между прочим привлекают внимание три фигуры пирующих и представляющих собою совет, созванный им, дабы освободить еврейский народ и повесить Аммана, фигура которого выполнена в необыкновенном сокращении: столб, на котором он висит, и рука, вытянутая вперед, кажутся не написанными, а выпуклыми и настоящими, как и нога, которая также выдвинута вперед, да и те части, которые уходят вглубь; фигура эта из всех прекрасных и трудных для исполнения фигур несомненно самая прекрасная и самая трудная. Слишком долго было бы разъяснять все многочисленные прекрасные и разнообразные выдумки там, где показана вся родословная праотцов, начиная с сыновей Ноя, для доказательства происхождения Иисуса Христа; в этих фигурах не перечислить всего разнообразия таких вещей, как одежды, выражения лиц и бесчисленное множество необыкновенных и новых выдумок, прекраснейшим образом обдуманных; и нет там ничего, что не было бы выполнено с вдохновением, и все имеющиеся там фигуры изображены в прекраснейших и искуснейших сокращениях, и все, что там восхищает, достойно величайших похвал и божественно.

Но кто же не восхитится и не поразится, увидев потрясающего Иону, последнюю фигуру капеллы, где силой искусства свод, который, изгибаясь по стене, в действительности выступает вперед, кажется прямым благодаря видимому воздействию этой отклонившейся назад фигуры, и, подчинившись искусству рисунка, тени и свету, он поистине как бы отклоняется назад? О, поистине счастливое наше время! О блаженные мастера искусства! Именно так должны вы именоваться, ибо при жизни своей смогли вы у источника столь светлого прояснить омраченный свет очей и увидеть простым все трудное благодаря художнику столь дивному и необычному. Нет сомнения в том, что признание и почет принесут вам славные труды того, кто снял повязку с очей разума вашего, пребывавшего во тьме кромешной, и показал вам истинное, отделив его от ложного, омрачавшего ваш ум. Возблагодарите же за это небо и стремитесь подражать Микеланджело во всем.

Весть об открытии капеллы распространилась по всему свету, и со всех сторон сбегались люди; и одного этого было достаточно, чтобы они, остолбеневшие и онемевшие, в ней толпились. Недаром папа, почувствовавший в этом свое величие и решившийся на еще большие начинания, деньгами и богатыми подарками всячески вознаградил Микеланджело, и тот не раз говаривал, что, судя по столь великим милостям этого папы, последний явно очень высоко ценил его достоинство, и если иной раз он, любя, и обижал его, то заглаживал это особыми милостями и дарами: как и случилось, что однажды, когда Микеланджело обратился за разрешением на поездку во Флоренцию для работ в Сан Джованни и попросил у него на это денег, он на вопрос папы: «Ну, ладно, а когда же ты покончишь с капеллой?» ответил: «Когда смогу, святой отец». На это папа дубинкой, которую он держал в руках, начал колотить Микеланджело, приговаривая: «Когда смогу, когда смогу, я-то заставлю тебя ее закончить». Однако едва Микеланджело вернулся домой, собираясь во Флоренцию, папа тут же прислал к нему своего служителя Курсио с пятистами скудо в опасении, как бы Микеланджело что-нибудь не выкинул, извинившись перед ним и успокоив его тем, что все это было только проявлением его милости и его любви; а так как Микеланджело знал характер папы и в конце концов и сам его любил, он рассмеялся, поняв, что все идет ему на благо и на пользу и что первосвященник не постоит ни перед чем, чтобы сохранить дружбу с таким человеком.

Между тем после завершения капеллы и незадолго до кончины папы Его Святейшество поручил кардиналу Четырех Святых и кардиналу Аджинензе, своему племяннику, в случае его смерти закончить его гробницу по проекту более простому, чем был первый. К этому делу снова приступил Микеланджело; и вот он с охотой взялся за гробницу, чтобы без стольких помех довести ее на этот раз до конца, но всегда получал от нее впоследствии больше неприятностей, докук и затруднений, чем от чего-либо другого, но всю свою жизнь и на долгое время прослыл, так или иначе, неблагодарным по отношению к тому папе, который так ему покровительствовал и благоволил. Итак, возвратившись к гробнице, он работал над ней беспрерывно, приводя в то же время в порядок рисунки для стен капеллы, однако завистливой судьбе не угодно было, чтобы этот памятник, начатый с таким совершенством, так же был и закончен, ибо приключилась в то время смерть папы Юлия, а потому работа эта была заброшена из-за избрания папы Льва X, который, блиставший предприимчивостью и мощью не меньше Юлия, пожелал оставить у себя на родине, ибо он был первым первосвященником, оттуда происходившим, на память о себе и божественном художнике, своем согражданине, такие чудеса, какие могли быть созданы лишь таким величайшим государем, как он.

И посему, так как он распорядился, чтобы фасад Сан Лоренцо во Флоренции, церкви, выстроенной семейством Медичи, был поручен Микеланджело, это обстоятельство и стало причиной того, что работа над гробницей Юлия осталась незаконченной; Микеланджело же было приказано высказать свое мнение, составить проект и возглавить новую работу. Микеланджело противился этому всеми силами, ссылаясь на обязательства в отношении гробницы, взятые им перед кардиналом Четырех Святых и Аджинензе. Папа же ответил ему, чтобы он об этом и не думал, что он уже за него подумал и освободил его от обязательств перед ними, пообещав разрешить Микеланджело работать над фигурами для названной гробницы во Флоренции в том духе, в каком он их уже начал; но все это огорчило и кардиналов и Микеланджело, удалившегося со слезами.

Недаром последующие обсуждения всего этого были разнообразными и бесчисленными, тем более что работу над фасадом пожелали поделить между несколькими лицами; много архитекторов съехались в Рим к папе, и проекты составили Баччо д'Аньоло, Антонио да Сангалло, Андреа и Якопо Сансовино, а также прелестный Рафаэль Урбинский, который с этой целью был отправлен во Флоренцию позднее, когда туда прибыл папа. Посему решил и Микеланджело сделать модель, высказав желание, чтобы только он, и никто другой, был главным руководителем архитектурных работ. Однако этот отказ от помощи и стал причиной того, что к работе не приступали ни он, ни другие, и, махнув на все рукой, названные мастера возвратились к своим обычным занятиям, а Микеланджело, собравшись в Каррару, получил предписание, чтобы Якопо Сальвиати выплатил ему тысячу скудо; однако, так как Якопо сидел запершись в своей комнате, обсуждая дела с какими-то горожанами, Микеланджело не пожелал дожидаться приема, но, ни слова не говоря, повернулся и тотчас же уехал в Каррару. Якопо узнал о посещении Микеланджело, но, не застав его во Флоренции, отослал ему тысячу скудо в Каррару. Посланный захотел получить расписку, Микеланджело же ему ответил, что деньги эти расходуются папой, но что он в них не заинтересован, и пускай посланный доложит, что он не привык выдавать квитанции и расписываться за других; тогда тот, перепугавшись, возвратился к Якопо ни с чем. Проживая в Карраре и добывая мрамор столько же для фасада, сколько для гробницы, все еще думая ее закончить, Микеланджело получил письменное извещение о том, что папа Лев прослышал, будто в горах Пьетрасанты, близ Серавеццы, принадлежавших Флоренции, на самой высокой горе, именовавшейся Альтиссимо, были мраморы, не уступавшие каррарским добротностью и красотой; Микеланджело же об этом было уже известно, но ему, видимо, не хотелось этим заниматься, так как он был приятелем маркиза Альбериго, владельца Каррары, и для его выгоды он предпочитал добывать мрамор не в Серавецце, а в Карраре; или же он считал, что дело это долгое и отнимет много времени, как оно и вышло. И все же ему пришлось отправиться в Серавеццу, сколько он ни возражал, что и трудностей будет больше и расходов, как оно, возможно, и было бы, в особенности в начале работ, а может, этого, пожалуй, вовсе и не было. Папа же просто ничего об этом и слышать не хотел, приказав проложить через горы дорогу на несколько миль и выравнивать ее, выламывая скалы кувалдами и мотыгами, а в болотистых местах забивать сваи, и так много лет потратил Микеланджело на выполнение воли папы, а в конце концов были высечены там пять колонн надлежащих размеров, одна из которых находится во Флоренции на площади Сан Лоренцо, остальные же остались на берегу моря. Посему маркиз Альбериго, потерпевший убытки, и стал после этого большим врагом ни в чем не повинного Микеланджело.

Помимо названных колонн он добыл много другого мрамора, который более тридцати лет до сих пор так и простоял в каменоломнях. Однако ныне герцогом Козимо отдано распоряжение для доставки этого мрамора закончить дорогу, которой осталось доделать еще две мили, весьма трудных, и провести ее и дальше к другой каменоломне с превосходным мрамором, обнаруженным еще Микеланджело, для завершения многих его отличнейших начинаний; и там же в Серавецце, под Стацемой, деревней, расположенной в этих горах, он обнаружил гору с крепчайшим и красивейшим мискио, куда тот же герцог Козимо приказал провести мощеную дорогу длиной более четырех миль для подвоза к берегу моря.

Возвратимся же к Микеланджело, который, вернувшись во Флоренцию и теряя много времени то на одно, то на другое, сделал тогда же для палаццо деи Медичи модель «коленопреклоненных» окон для угловых помещений, в которых Джованни да Удине отделал лепниной одну из комнат и расписал ее так, что не нахвалишься, а Пилото, золотых дел мастер, под его руководством забрал окна такими сквозными медными ставнями, поистине чудесными.

Много лет потратил Микеланджело на добычу мрамора; правда, добывая его, он лепил восковые модели и делал и кое-что другое для выполнения заказа, но дело это затруднялось так, что деньги, предназначенные папой на эту работу, были потрачены на войну в Ломбардии, и вся работа так и осталась незаконченной по случаю смерти Льва; ведь ничего другого сделано не было, кроме передней части фундамента, под фасад, а из Каррары на площадь Сан Лоренцо привезли большую мраморную колонну.

Кончина Льва привела в такое смятение художников и искусство и в Риме и во Флоренции, что при жизни Адриана VI Микеланджело оставался во Флоренции и занимался гробницей Юлия. Но когда умер Адриан и папой был избран Климент VII, стремившийся в искусствах архитектуры, скульптуры и живописи оставить по себе славу в степени не меньшей, чем Лев и другие его предшественники, в это время, в 1525 году, юный Джорджо Вазари кардиналом Кортонским был привезен во Флоренцию и определен к Микеланджело обучаться искусству. Однако, так как последний был вызван в Рим папой Климентом VII, по заказу которого он начал библиотеку Сан Лоренцо и Новую сакристию, где должны были быть размещены выполненные им же мраморные гробницы предков папы, кардинал решил, что Вазари побудет у Андреа дель Сарто, покуда Микеланджело не освободится, и сам он его и отвел в мастерскую Андреа, чтобы его представить.

Микеланджело уехал в Рим второпях: снова начались на него нападки племянника папы Юлия, Урбинского герцога Франческо Мариа, жаловавшегося на Микеланджело, говоря, что, получив шестнадцать тысяч скудо на упоминавшуюся гробницу, он жил во Флоренции в свое удовольствие; и жестоко ему грозил, что до него доберется, если он ею не займется. По приезде его в Рим папа Климент, который собирался пользоваться его услугами, посоветовал ему свести счеты с представителями герцога, так как полагал, что, судя по тому, что он сделал, он был скорее кредитором, чем должником. Тем дело и кончилось; они же, многое друг с другом обсудив, решили полностью завершить во Флоренции Новую сакристию и библиотеку Сан Лоренцо.

После того как он уехал из Рима и возвел тот купол, который и ныне там можно видеть и который он приказал отделать разными членениями, а золотых дел мастеру Пилото заказал великолепнейший шар с семьюдесятью двумя гранями, случилось так, что в то время, когда он возводил купол, кто-то из его друзей задал ему такой вопрос: «Фонарь вам, должно быть, придется сделать другим, чем у Филиппа Брунеллеско?» На что тот ответил: «По-другому сделать можно, но лучше нельзя».

Он поставил там четыре гробницы, украшавшие стены, предназначенные для праха отцов двух пап: Лоренцо-старшего и Джулиано, его брата, а также для Джулиано, брата Льва, и для герцога Лоренцо, его племянника. А так как он задумал подражать старой сакристии, созданной Филиппо Брунеллеско, но с украшениями другого ордера, он отделал ее сложным ордером в более разнообразном и более новом духе, чем тот, который когда-либо смели позволить старые и современные мастера, ибо новизной столь красивых карнизов, капителей и баз, дверей, ниш и гробниц он создал нечто весьма отличное от того, что делалось по размерам, по чину и по правилам в соответствии с общепринятым обычаем, с Витрувием и с древностью людьми, не желавшими ничего прибавлять к старому. И вольности эти весьма приободрили тех, кто, увидев его работу, начал ему подражать; после чего в их украшениях появились новые выдумки, скорее как причуды, чем согласно разуму или правилам. Поэтому художники ему бесконечно и навеки обязаны за то, что он порвал узы и цепи в тех вещах, которые они неизменно создавали на единой проторенной дороге.

Но затем он придумал и нечто лучшее и пожелал показать это там же в библиотеке Сан Лоренцо в прекрасном членении окон, в разбивке потолка и в дивном входе в это помещение. Никогда еще не видано было изящества более смелого как в целом, так и в частях, как в консолях, в нишах и в карнизах; не видано было и лестницы более удобной, с ее столь причудливыми изломами ступенек, и все это настолько отличалось от общепринятого другими, что поражало каждого.

В это время он послал своего ученика пистойца Пьетро Урбано в Рим для работы над обнаженным Христом, держащим крест; эта чудеснейшая статуя, выполненная по заказу Антонио Метелли, была поставлена в Минерве рядом с главной капеллой. Примерно в это время произошел разгром Рима и изгнание Медичи из Флоренции; по случаю этих перемен правители города, постановившие заново укрепить его, назначили Микеланджело главным комиссаром над всеми крепостными работами, после чего он по своим проектам укрепил город во многих местах и в заключение опоясал холм Сан Миньято бастионами, сооруженными не кое-как из дерна, хвороста и бревен, как это обычно принято, но укрепил их срубами из каштана, дуба и других добротных материалов, а дерн он заменил необожженным кирпичом, смешанным с паклей и навозом и выровненным весьма тщательно. И по этому делу он был послан флорентийской Синьорией в Феррару для осмотра как укреплений герцога Альфонсо I, так и его артиллерии и снаряжения; там он был очень обласкан названным государем, который попросил его сделать ему что-нибудь собственноручно по собственному усмотрению, и все это Микеланджело ему обещал. По возвращении он неустанно продолжал работы по укреплению города, и хотя они и мешали ему, он тем не менее написал для упоминавшегося герцога картину темперой с Ледой; работа эта была божественной, о чем и будет рассказано в своем месте, а также тайком работал он и над статуями для гробниц в Сан Лоренцо. Также в это время Микеланджело провел на холме Сан Миньято чуть ли не шесть месяцев, торопясь с укреплением этого холма, ибо, если бы враг овладел им, был бы потерян и город, а потому он со всем своим старанием и продолжал это дело.

И в то же время он и в названной сакристии продолжал работу, от которой осталось семь статуй; из них одни законченные, другие же не совсем; приходится признать, что в них, вместе с его выдумками для архитектуры гробниц, он в этих трех областях превзошел любого другого. Об этом свидетельствуют и те им начатые и отделанные мраморные статуи, которые и теперь там можно видеть; одна из них – Богоматерь, которая, сидя, перекинула правую ногу через левую, положив одну коленку на другую, а младенец, обхватив своими ногами ее поднятую ногу, прелестнейшим движением обернулся к матери, требуя молока, она же, опершись на одну руку и придерживая его другой, наклонилась, чтобы его накормить, и хотя некоторые части и не закончены, все же в самой незавершенности наброска, не отделанного резцом и зубилом, опознается совершенство творения. Однако еще больше поражает всякого, что, замыслив надгробия герцога Джулиано и герцога Лоренцо деи Медичи, он решил, что у земли недостаточно величия для достойной их гробницы, но пожелал, чтобы все стихии Вселенной в этом участвовали и чтобы четыре статуи их окружали, покрывая собою усыпальницы: на одну из них он положил Ночь и День, а на другую Аврору и Сумерки. Статуи эти отличаются великолепнейшей формой их поз и искусной проработкой их мышц, и если бы погибло все искусство, они одни могли бы вернуть ему его первоначальный блеск.

Среди прочих статуй там и оба пресловутых военачальника в латах; один из них – задумчивый герцог Лоренцо, олицетворяющий собою мудрость, с ногами настолько прекрасными, что лучше не увидишь; другой же – герцог Джулиано, такой гордый, с такими божественными головой и шеей, глазницами, очертанием носа, разрезом уст и волосами, а также кистями, руками, коленами и ступнями, – одним словом, все там сделанное им и еще недоделанное таково, что никогда очей не утолит и не насытит. Кто же присмотрится к красоте поножей и лат, поистине сочтет их созданными не на земле, а на небе. Но что же сказать мне об Авроре – нагой женщине, способной изгнать уныние из любой души и выбить резец из рук самой Скульптуры: по ее движениям можно понять, как она, еще сонная, пытается подняться, сбросить с себя перину, ибо кажется, что, пробудившись, она увидела великого герцога уже смежившим свои очи; вот почему она с такой горечью и ворочается, печалясь в изначальной красе в знак своей великой печали. А что же смогу я сказать о Ночи, статуе не то что редкостной, но и единственной? Кто и когда, в каком веке видел когда-либо статуи древние или новые, созданные с подобным искусством? Перед нами не только спокойствие спящей, но и печаль и уныние того, кто потерял нечто почитаемое и великое. И веришь, что эта Ночь затмевает всех, когда-либо помышлявших в скульптуре и в рисунке, не говорю уже о том, чтобы его превзойти, но хотя бы с ним сравниться. В ее фигуре ощутимо то оцепенение, какое видишь в спящих. И потому люди ученейшие сложили в ее честь много стихов, латинских и народных, вроде следующих, автор коих мне неизвестен:

Ночь, что так сладко пред тобою спит,

То ангелом одушевленный камень:

Он недвижим, но в нем есть жизни пламень,

Лишь разбуди – и он заговорит.

На них, от имени Ночи, Микеланджело ответил так:

Молчи, прошу, не смей меня будить!

О, в этот век преступный и постыдный

Не жить, не чувствовать удел завидный,

Отрадно спать, отрадно камнем быть!

И нет сомнения в том, что если бы вражда между судьбой и доблестью и между добротой последней и завистью первой дала возможность довести такую вещь до конца, искусство смогло бы показать природе, насколько в любом своем замысле оно ее превосходит. Когда он с величайшим рвением и любовью работал над творениями подобного рода, в 1529 году началась осада Флоренции (она-то и помешала завершить их); по этой причине пришлось ему работать совсем мало или вовсе прекратить работы, ибо сограждане поручили ему укрепить помимо холма Сан Миньято и всю землю, как об этом уже говорилось. А так как он одолжил республике тысячу скудо и был назначен членом Военной девятки, учрежденной на время войны, он всеми своими помыслами и всей душой стремился усовершенствовать эти укрепления. Но, так как осаждавшее войско ее в конце концов окружило Флоренцию и все меньше оставалось надежды на помощь, а трудностей у защитников становилось все больше, и так как ему казалось, что он находится в ложном положении, он ради собственной безопасности решил покинуть Флоренцию и уехать в Венецию, никому в пути себя не объявляя. И вот он уехал тайком, дорогой, что шла через холм Сан Миньято, так что никто об этом не узнал, взяв с собой ученика своего Антонио Мини и золотых дел мастера Пилото, верного своего друга, причем взятые с собой деньги они зашили на спине в куртки. Когда они приехали в Феррару и там отдохнули, случилось так, что из-за подозрительности военного времени и вследствие союза между императором и папой, окруживших Флоренцию, герцог Альфонсо д'Эсте распоряжался в Ферраре и хотел тайным образом узнать от хозяев постоялых дворов имена всех ежедневно у них проживающих постояльцев, а также приказал ежедневно доставлять ему списки иностранцев с указанием их национальности; и так случилось, что, как только Микеланджело, а с ним и его спутники слезли с седла с намерением остаться неизвестными, так уже описанным путем узнал о них герцог, которого это очень обрадовало, так как он с Микеланджело уже подружился. Великодушный государь этот, на протяжении всей своей жизни покровительствовавший талантам, тотчас же послал нескольких главных своих придворных, с тем чтобы они от имени Его Превосходительства привели Микеланджело во дворец, туда, где находился герцог, и, захватив коней и все его пожитки, предоставили ему во дворце наилучшее помещение. Сообразив, что сила не на его стороне, Микеланджело пришлось подчиниться, и, отдав задаром то, что он не мог продать, вместе с посланными отправился он к герцогу, оставив, однако, вещи на постоялом дворе. И вот герцог, приняв его самым радушным образом, пожурил его за нелюдимость, а затем осыпал богатыми и почетными дарами и предложил остаться в Ферраре с хорошим содержанием. Но у того душа к этому не лежала и он не пожелал там остаться, герцог же, попросив его не уезжать хотя бы до окончания войны, снова предложил ему все, что только было в его возможностях. Тогда Микеланджело, не желая уступать ему в любезности, горячо поблагодарил герцога и, указав на своих спутников, заметил, что привез с собой в Феррару двенадцать тысяч скудо и что герцог в случае надобности может располагать всем этим и им самим в придачу. Герцог провел его по дворцу, как это делал и раньше, и показал ему все находившиеся там красивые вещи, вплоть до своего портрета кисти Тициана. Микеланджело похвалил очень портрет, но ничто не могло задержать его во дворце, так как он хотел возвратиться на постоялый двор. Тогда хозяин, у которого он стоял, стал исподволь получать для него от герцога бесчисленное множество почетных даров, а также получил распоряжение при отъезде ничего с него не брать за постой.

Оттуда он направился в Венецию, где знакомства с ним искали многие дворяне, но, так как ему никогда не казалось, что они в этом деле что-либо смыслят, он покинул Джудекку, где он поселился и где он именно тогда по просьбе дожа Гритти сделал для этого города набросок моста Риальто, проект редкостный по замыслу своему и своей нарядности.

Микеланджело с великими просьбами уговаривали воротиться на родину, всячески просили его не бросать начатое и выслали ему пропуск. В конце концов любовь к родине победила и, не без опасности для собственной жизни, он вернулся. Между тем он закончил Леду, которую, как упоминалось, он писал по просьбе герцога Альфонсо и которая позднее была увезена во Францию его учеником Антонио Мини. Тотчас же спас он колокольню Сан Миньято, то есть башню, которая, как это ни странно, двумя пушками поражала вражеский лагерь, откуда вражеские бомбардиры, начав ее обстреливать тяжелыми орудиями, чуть не разбили ее и наверное ее бы разрушили, если бы Микеланджело, подвесив на веревках мешки с шерстью и толстые матрасы, не защитил ее так, что она до сих пор еще стоит.

Говорят о том, что во время осады ему удалось заполучить привезенную из Каррары мраморную глыбу в девять локтей, которую ему хотелось и раньше иметь, но которую папа Климент отдал Баччо Бандинелли, когда между ними возникли соперничество и соревнование; но, так как она была общественной собственностью, он выпросил ее у гонфалоньера, который и передал ему ее с тем, чтобы он сделал то же, что и Баччо, который уже изготовил модель и отколол порядочный кусок мрамора для болванки. Сделал и Микеланджело модель, признанную чудесной и отменно красивой, однако по возвращении Медичи глыба была возвращена Баччо. Когда военные действия окончились, Баччо Валори, папский комиссар, получил полномочия задерживать и доставлять в Барджелло граждан, проявивших наибольшую враждебность; этот же суд искал и Микеланджело в его доме, откуда он, опасаясь этого, скрылся в доме одного своего большого друга, где и прятался много дней, пока не улеглись страсти и пока папа Климент не вспомнил о доблести Микеланджело и приказал во что бы то ни стало разыскать его, отдав распоряжение не только ничем его не попрекать, но возвратить ему обычное содержание и передать ему работу в Сан Лоренцо с назначением проведитором мессера Джовамбаттисты Фиджованни, приора Сан Лоренцо, давно служившего семейству Медичи. Удостоверившись в своей безопасности, Микеланджело принялся, чтобы расположить к себе Баччо Валори, за мраморную фигуру размером в три локтя, представлявшую Аполлона, который вынимает стрелу из колчана, и почти довел ее до завершения. Теперь она находится в покоях государя Флоренции; вещь это редкостнейшая, хотя и не вполне законченная.

В это самое время к Микеланджело был послан некий дворянин герцогом Альфонсо Феррарским, прослышавшим, что он собственноручно сделал для него нечто редкостное, и не желавшим упустить такую для себя приятность. По прибытии во Флоренцию тот разыскал его и предъявил ему доверенность названного государя. Тогда Микеланджело, приняв его, показал ему написанную им Леду, обнимающую лебедя с Кастором и Поллуксом, вылупляющимися из яйца, на большой картине, непринужденно написанной темперой, но посланец герцога, наслышавшийся имени Микеланджело и считая, что тот должен был создать что-то более величественное, но, не поняв, как искусно и превосходно была написана эта фигура, заявил Микеланджело: «О, это пустяки!» Микеланджело спросил у него, чем он занимается, зная, что наилучшее суждение о том или ином деле могут дать только те, кто достаточно глубоко им овладел. Тот же, усмехаясь, ответил: «Я купец», полагая, что Микеланджело не узнал в нем дворянина, и вроде как издеваясь над таким вопросом, показывая вместе с тем, что он презирает занятия флорентинцев. Микеланджело, отлично поняв его слова, ему сразу же и ответил: «На этот раз вы для вашего хозяина торгуете плохо. Убирайтесь-ка вон отсюда».

А в эти же дни обратился к нему с той же просьбой Антонио Мини, его ученик, у которого две сестры были на выданье, и он охотно подарил ему картину с большою частью его собственноручными рисунками и картонами, вещами божественными, так что тот увез с собой во Францию, куда он задумал уехать, два ящика моделей с большим числом законченных картонов для задуманных картин, а частью с уже готовыми произведениями. Леду же он там продал через купцов королю Франциску, и она находится теперь в Фонтенбло; картоны и рисунки пропали, так как он вскоре там умер и их разворовали; так страна эта лишилась многочисленных и столь полезных его трудов, что было для нее ущербом неоценимым. Позднее во Флоренцию воротился картон с Ледой, принадлежащий ныне Бернардо Веккьетти и также четыре картона для капеллы с обнаженными фигурами и пророками, привезенные скульптором Бенвенуто Челлини и находящиеся в настоящее время у наследников Джироламо дельи Альбицци.

Пришлось Микеланджело отправиться в Рим к папе Клименту, который, хотя на него и гневался, простил ему все, будучи другом талантов. Он приказал ему ехать обратно во Флоренцию для окончательного завершения библиотеки и сакристии Сан Лоренцо, а, чтобы ускорить работы, большое число статуй, для них предназначавшихся, были распределены между другими мастерами. Две Микеланджело заказал Триболо, одну Рафаэлло да Монтелупо и одну фра Джованни Аньоло, монаху-сервиту; все они были скульпторами, а он всем в этом деле помогал, лепя для каждого из них глиняные модели, по которым они успешно работали, а кроме того, он же заставлял их заниматься библиотекой, где потолок был отделан деревянной резьбой по его моделям руками флорентинцев Карота и Тассо, превосходных резчиков и мастеров, а также и живописцев, полки же для книг подобным же образом были выполнены Баттистой дель Чинкве и его другом Чапино, хорошими мастерами этого дела; а для окончательного завершения работ во Флоренцию был приглашен божественный Джованни да Удине, который вместе с другими работавшими там флорентийскими мастерами отделал лепниной трибуну: так торопились закончить столь обширное начинание.

Когда же Микеланджело собрался заняться статуями, в это время папе пришло на ум вызвать его к себе, так как задумал он расписать стены Сикстинской капеллы, в которой Микеланджело расписал потолок его предшественнику Юлию II. Клименту хотелось, чтобы на этих стенах, а именно на главной из них, там, где алтарь, был написан Страшный суд, так чтобы можно было показать на этой истории все, что было в возможностях искусства рисунка, а на другой стене, насупротив, приказано было над главными дверями показать, как был изгнан с небес Люцифер за свою гордыню и как были низвергнуты в недра ада все ангелы, согрешившие вместе с ним. Много лет спустя обнаружилось, что Микеланджело делал наброски и различные рисунки для этого замысла, причем по одному из них была написана фреска в римской церкви Тринита одним сицилийским живописцем, который много месяцев служил у Микеланджело, растирая ему краски. Фреска эта находится в средокрестии церкви, возле капеллы св. Григория, и хотя написана она плохо, все же можно обнаружить нечто ужасающее и разнообразное в движениях и группах обнаженных тел, падающих с неба и низвергающихся в недра земли, превращаясь в дьяволов разного вида, страшных и уродливых; и выдумка эта безусловно затейливая.

В то время как Микеланджело отдавал в работу эти рисунки и картоны для первой стены со Страшным судом, ему приходилось ежедневно ссориться с посланцами герцога Урбинского, которые попрекали его тем, что он получил от папы Юлия II шестнадцать тысяч скудо за гробницу; эти попреки стали ему невыносимы, и ему хотелось когда-нибудь с этим разделаться, хотя и был он уже стар и с удовольствием остался бы в Риме, так как ему был предоставлен случай, которого он и не искал вовсе, не возвращаться больше во Флоренцию, где он сильно боялся герцога Алессандро деи Медичи, которого отнюдь не считал своим другом; недаром, когда ему через синьора Алессандро Вителли предложили выбрать наилучшее место для замка и крепости во Флоренции, он ответил, что не поедет туда иначе как по приказанию папы Климента.

В конце концов о гробнице договорились так закончить это дело, чтобы не делать ее в виде отдельно стоящего четырехгранника, а отделать ее лишь с одной стороны, как этого хотелось Микеланджело, взявшему на себя обязательство поставить там шесть высеченных им собственноручно статуй, и в этом договоре, заключенном с герцогом Урбинским, Его Превосходительство согласился, чтобы Микеланджело работал на папу Климента четыре месяца в году либо во Флоренции, либо там, где папе покажется более уместным его использовать. Но хотя Микеланджело и казалось, что на этом он может успокоиться, дело этим не кончилось, ибо папа Климент, которому хотелось увидеть окончательное доказательство мощи его таланта, заставлял его заниматься картоном для Страшного суда. Он же, делая вид для папы, что он только этим и поглощен, тратил на это не все свои силы и тайком работал над статуями, предназначавшимися для названной гробницы.

Когда в 1533 году приключилась смерть папы Климента, во Флоренции остановились работы и в сакристии и в библиотеке, которые, как ни старались их закончить, так и остались незавершенными. Микеланджело решил, что он стал теперь действительно свободным и сможет заняться завершением гробницы Юлия II; однако, когда был избран Павел III, не прошло много времени, как он вызвал его к себе и не только обласкал его и сделал ему всякого рода предложения, но и заявил, что хочет, чтобы он ему служил и находился при нем. Это предложение Микеланджело отверг, ответив, что он не может его принять до завершения гробницы Юлия, так как связан договором с герцогом Урбинским. Папа вспылил, говоря: «Я ждал этого тридцать лет, и теперь, когда я стал папою, я от этого не откажусь, договор я разорву, так как хочу, чтобы ты мне служил во что бы то ни стало».

Когда Микеланджело услышал такие решительные слова, ему захотелось уехать из Рима и закончить гробницу так или иначе. Тем не менее, будучи человеком осторожным, он убоялся папского могущества и, видя, что тот весьма уже стар, он стал придумывать, как бы оттянуть время, и уговаривал его всякими словами, дабы что-нибудь из этого получилось. А папа, который хотел бы заставить Микеланджело создать нечто значительное, в один прекрасный день явился к нему в сопровождении десяти кардиналов на дом, где пожелал увидеть все статуи и гробницы Юлия, каковые показались ему чудесными, и в особенности Моисей, одной фигуры которого, по словам кардинала мантуанского, было достаточно для прославления папы Юлия. Увидев же картоны и рисунки, заготовленные им для стен капеллы, папа признал их изумительными и снова начал настоятельно просить его поступить к нему на службу, обещая уговорить Урбинского герцога удовольствоваться тремя статуями, с тем чтобы остальные были выполнены по его моделям другими превосходными мастерами. После этого Его Святейшество договорился с посланцами герцога, и был заключен новый договор, утвержденный герцогом, а Микеланджело обязался немедленно оплатить три статуи и строительство самой гробницы, для чего положил в банк Строцци одну тысячу пятьсот восемьдесят дукатов, которыми тот мог распоряжаться, чем, как ему казалось, он снял с себя обязательства по делу, столь затянувшемуся и неприятному. После чего строительство гробницы производилось им в Сан Пьетро ин Винкола следующим образом.

Он воздвиг нижнее резное основание с четырьмя пьедесталами, выступавшими как первоначально, когда на каждом из них должны были помещаться по одному пленнику, вместо которых теперь должны были быть поставлены фигурные гермы, а так как снизу гермы эти выглядели бедными, он под каждую из них на все четыре пьедестала поместил опрокинуты консоли. Между четырьмя гермами находились три ниши, из которых две полукруглые предназначались ранее для Побед, вместо этого в одну была поставлена Лия, дочь Лавана, олицетворение деятельной жизни, с зеркалом в одной руке для должного наблюдения за нашими действиями и с гирляндой цветов в другой, обозначающих добродетели нашей жизни при жизни и прославляющих ее после смерти. Другой же была Рахиль, сестра Лии, олицетворяющая созерцательную жизнь, сложившая руки и согнувшая одно колено, с лицом одухотворенным. Обе статуи Микеланджело высек собственноручно в течение менее одного года. Между ними была третья, прямоугольная ниша; по первоначальному рисунку такой должна была быть одна из дверей, которые вели в овальный внутренний храмик прямоугольной гробницы. Дверь же была превращена теперь в нишу, где на мраморный цоколь поставлена огромнейшая и прекраснейшая статуя Моисея, о которой уже достаточно говорилось. На головы герм, служащие капителями, положены архитрав, фриз и вынесенный над гермами карниз, покрытый порезкой в виде богатых гирлянд и листьев, цветов и зубчиков и других богатых членений по всему произведению. Над этим карнизом проходит второй гладкий ордер без порезок и с другими гермами, отвечающий по отвесу первому в виде пилястр с многообломным карнизом, и верхний ордер во всем подчиняется нижнему и сопровождает его; в нем в проеме, подобном той нише, в которой теперь находится Моисей, на выступах карниза стоит мраморная гробница с лежащей статуей папы Юлия, выполненной скульптором Мазо даль Боско, а прямо над ней в самой нише – Богоматерь с сыном на руках, выполненная скульптором Скерино из Сеттиньяно по модели Микеланджело, и статуи эти выполнены весьма толково. В двух же остальных прямоугольных нишах над Жизнью Деятельной и Жизнью Созерцательной – больших размеров две сидящие статуи Пророка и Сивиллы, и обе они были выполнены Рафаэлем да Монтелупо, как было сказано в жизнеописании отца его Баччо, причем Микеланджело выполнением их удовлетворен не был. Все творение завершается особым карнизом, обходящим кругом с тем же выносом, что и нижний, а над гермами поставлены в виде завершения мраморные канделябры, и между ними находится герб папы Юлия, а над Пророком и Сивиллой в проеме ниши он для каждой из двух статуй пробил по окну для удобства монахов, обслуживающих церковь: хор находится позади и окна эти во время богослужения способствуют, чтобы голоса проникали в церковь и видно было, что в ней совершается. И, по правде говоря, вся эта работа получилась отличной, и все же далеко не такой, какой она была задумана в первоначальном проекте.

Микеланджело решил, ибо по-иному поступить он не мог, пойти на службу папы Павла, который пожелал, чтобы он продолжал то, что ему было предписано Климентом, без каких-либо изменений заданных ему замыслов и решений, ибо папа питал почтение к таланту этого человека, которого он так любил и уважал, что всячески искал угодить ему, о чем свидетельствует следующее обстоятельство: Его Святейшеству захотелось, чтобы под Ионой в капелле, где уже был герб папы Юлия II, был помещен и его герб, когда же с этой просьбой обратились к Микеланджело, он отказался поместить его там, не желая обидеть Юлия и Климента и отговариваясь тем, что герб туда не идет, с чем согласился и Его Святейшество, дабы не вызывать его неудовольствия, отлично понимая хорошие качества этого человека, когда он добивался честности и справедливости, ни с кем не считаясь и никому не угождая, с чем этим людям редко приходится встречаться.

Итак, Микеланджело распорядился соорудить над стеной этой капеллы хорошо сложенный из отборных, хорошо обожженных кирпичей козырек, которого там прежде не было, и пожелал, чтобы он от верхнего ее края выступал на пол-локтя и чтобы таким образом не могла собираться наверху пыль и всякая грязь. В подробности замысла и композиции этой истории вдаваться не буду, ибо так часто изображалась она на картинах и гравюрах, и больших и малых, что нет необходимости терять время на ее описание. Достаточно увидеть, что намерение этого необыкновенного человека не стремилось ни к чему другому, кроме как к написанию совершенной и самой соразмерной композиции человеческого тела в самых различных его положениях; и не только этого, но вместе с тем и волнения страстей и духовной удовлетворенности – и в этом он превзошел всех близких к нему художников; и указал путь к большой манере и к изображению обнаженного тела и обнаружил все, что он познал в трудностях рисунка, и в конце концов он раскрыл путь ко всем возможностям искусства в главном его задании, каким является человеческое тело; стремясь к одной лишь этой цели, он оставил в стороне красоту красок, причуды и новые выдумки в некоторых мелочах и тонкостях, то, чем многие другие живописцы, в чем есть, может быть, некоторый смысл, полностью не пренебрегают. Недаром кое-кто, не обладая основательностью в рисунке, пытается разнообразием теней и оттенков красок и причудливыми, разнообразными и новыми выдумками, в общем идя путем совершенно другим, занять свое место среди первых мастеров. Но Микеланджело, неизменно прочно утвердившийся в самой глубине искусства, показал, как достичь совершенства тем, кто достаточно сведущ.

Вернемся же к самому изображению. Микеланджело выполнил уже более трех четвертей работы, когда пожаловал папа Павел, дабы взглянуть на нее. И вот, когда мессера Бьяджо Мезенского, церемониймейстера и человека щепетильного, сопровождавшего папу в капеллу, спросили, как он ее находит, он заявил, что совершенно зазорно в месте, столь благочестивом, помещать так много голышей, столь непристойно показывающих свои срамные части, и что работа эта не для папской капеллы, а для бани или кабака. Микеланджело это не понравилось, и как только тот ушел, он в отместку изобразил его с натуры, не глядя на него, в аду в виде Миноса, ноги которого обвивает большая змея, среди груды дьяволов. И как ни упрашивал мессер Бьяджо и папу, и Микеланджело, чтобы он убрал его, он так и остался там на память таким, каким мы и теперь его видим.

В это время ему случилось упасть, не очень, впрочем, высоко, с подмостьев этого произведения, и он повредил себе ногу, но, несмотря на боль, он из упрямства никому не позволял лечить себя. Тогда еще был в живых врач с причудами, магистр Баччо Ронтини, флорентинец, друг Микеланджело, весьма ценивший его талант, пожалев его, он в один прекрасный день постучался к нему в дом, но, не получив ответа ни от соседей, ни от него самого, все же поднялся к нему некими потайными путями и, пройдя по комнатам, в конце концов до него добрался и нашел его в отчаянном состоянии. И тогда магистр Баччо порешил не покидать его и от него не отходить, пока тот не поправится. Выздоровев от болезни, он воротился к работе и, не прерывая ее больше, закончил все в несколько месяцев, придав такую мощь своей живописи, что оправдал этим слова Данте: «Мертвые там мертвы, живые совсем как живые» – такие в ней страданья грешников и радость праведников.

И вот, когда Страшный суд этот был раскрыт, он показал, что победил не только первейших художников, там работавших, но захотел победить и самого себя, создавшего потолок, который был им так прославлен, ведь уже в нем он, далеко опередив самого себя, действительно себя превзошел; однако здесь, представив себе весь ужас этого дня, он изображает, к еще большей муке неправедно живших, все орудия страстей Иисуса Христа, заставляя несколько обнаженных фигур поддерживать в воздухе крест, столб, копье, губку, гвозди и венец в различных и невиданных движениях, с большими трудностями доведенных им до конечной легкости. Там и сидящий Христос с ликом страшным и грозным обращается к грешникам, проклиная их и неминуемо повергая в великий трепет Богоматерь, которая, плотно завернувшись в плащ, слышит и видит весь этот ужас. Они окружены бесчисленным множеством фигур пророков, апостолов, где выделяются Адам и св. Петр, которые, как полагают, изображены там: первый как зачинатель рода людского, второй же как основатель христианской религии. Под Христом великолепнейший св. Варфоломей, показывающий содранную с него кожу. Там же равным образом обнаженная фигура св. Лаврентия, а сверх того бесчисленное множество святых мужей и жен и других фигур мужских и женских кругом, рядом и поодаль, и все они лобызаются и ликуют, удостоившись вечного блаженства по милости Божией и в награду за их деяния. У ног Христа семь ангелов, описанных евангелистом св. Иоанном, которые, трубя в семь труб, призывают на Суд, и лики их так ужасны, что волосы встают дыбом у смотрящих на них; в числе других два ангела, у каждого из которых в руках книга жизней; и тут же, по замыслу, который нельзя не признать прекраснейшим, мы видим на одной из сторон семь смертных грехов, которые в обличье дьяволов дерутся и увлекают в ад стремящиеся к небу души, изображенные в красивейших положениях и весьма чудесных сокращениях. Не преминул он показать миру, как во время воскресения мертвых последние снова получают свои кости и свою плоть из той же земли и как при помощи других живых они возносятся к небу, откуда души, уже вкусившие блаженство, спешат к ним на помощь; не говоря даже о всех тех многочисленных соображениях, которые можно считать необходимыми для такого произведения, как это, – ведь он приложил немало всяких трудов и усилий, как это, в частности, особенно ясно сказывается в ладье Харона, который отчаянным движением подгоняет веслом низвергнутые дьяволами души совсем так, как выразился любимейший им Данте, когда писал:

А бес Харон сзывает стаю грешных,

Вращая взор, как уголья в золе,

И гонит их, и бьет веслом неспешных.

И вообразить себе невозможно разнообразие лиц дьяволов, чудовищ поистине адских. В грешниках же видны и грех и вместе с тем страх вечного осуждения. А помимо красоты необыкновенной в творении этом видно такое единство живописи и ее выполнения, что кажется, будто написано оно в один день, причем такой тонкости отделки не найдешь ни в одной миниатюре, и, по правде говоря, количество фигур и потрясающее величие этого творения таковы, что описать его невозможно, ибо оно переполнено всеми возможными человеческими страстями, и все они удивительно им выражены. В самом деле, гордецов, завистников, скупцов, сладострастников и всех остальных им подобных любой духовно одаренный человек легко должен был бы распознать, ибо при их изображении соблюдены все подобающие им отличия как в выражении лица, так и в движении и во всех остальных естественных их особенностях: а это, хотя оно нечто чудесное и великое, не стало, однако, невозможным для этого человека, который был всегда наблюдательным и мудрым, видел много людей и овладел тем познанием мирского опыта, которое философы приобретают лишь путем размышления и из книг. Так что человек толковый и в живописи сведущий видит потрясающую силу этого искусства и замечает в этих фигурах мысли и страсти, которых никто, кроме него, никогда не изображал. Он же опять-таки увидит здесь, каким образом достигается разнообразие стольких положений в различных и странных движениях юношей, стариков, мужчин и женщин, в которых перед любым зрителем обнаруживается потрясающая сила его искусства, сочетаемая с грацией, присущей ему от природы. Потому-то он и волнует сердца всех неподготовленных, равно как и тех, кто в этом ремесле разбирается. Сокращения там кажутся рельефными, обобщая же их, он достигает их мягкости; а тонкость, с какой им написаны нежные переходы, показывает, каковы поистине должны быть картины хорошего и настоящего живописца, и одни очертания вещей, повернутых им так, как никто другой сделать бы не мог, являют нам подлинный Суд, подлинное осуждение и воскрешение.

И это в нашем искусстве служит примером великой живописи, ниспосланной богом земнородным, дабы видели они, как рок руководит спустившимися на землю умами высшего порядка, впитавшими в себя благодать и божественную мудрость. Творение это сковывает и полонит всех тех, кто возомнил, что владеет искусством; любой потрясающий нас художник, как бы он ни был вооружен рисунком, сотрясается и устрашается при виде проведенных им очертаний какого бы то ни было изображения; когда рассматриваешь труды его рук, чувства наши приходят в замешательство при одной мысли о том, каковы, по сравнению с таким образцом, могут быть другие живописные произведения, уже созданные или еще не созданные. И поистине счастливым может почитаться тот, кто видел это, счастлива память о том – поистине поразительное чудо нашего века. Превыше же всего блажен и удачлив ты, Павел III, раз что Господь допустил, чтобы под твоим покровительством заранее оправдались те похвалы, которые перья писателей в свое время воздадут его памяти и твоей особе! Насколько же твои заслуги обогащаются его доблестями! Конечно, художники удостоились наилучшей судьбы тем, что они родились в этом столетии, увидев разрыв завесы тех трудностей, которые могли быть преодолены и какие только можно себе представить в изданных им живописных, скульптурных и архитектурных произведениях.

Трудился он над завершением этого творения восемь лет и открыл его (как мне кажется) в 1541 году, в день Рождества, поразив и удивив им весь Рим, более того – весь мир; да и я, находившийся в Венеции и отправившийся в том году в Рим, чтобы его увидеть, был им поражен.

Как было сказано в жизнеописании Антонио да Сангалло, папа Павел приказал построить в том же этаже и по образцу капеллы Николая V некую капеллу, именуемую «Паолиной», решив, чтобы Микеланджело написал в ней две пространные истории на двух больших картинах; на одной из них он написал Обращение св. Павла с парящим в воздухе Иисусом Христом и множеством обнаженных ангелов в великолепнейших поворотах; а внизу – как лежит на земле упавший с лошади, ошеломленный и напуганный Павел в окружении своих солдат, из которых одни пытаются его поднять, другие же, ошеломленные голосом и сиянием Христа, ослепленные и испуганные, убегают в различных и прекрасных положениях и движениях, а убегающая лошадь словно увлекает за собою в быстроте своего порыва всех тех, кто старается ее удержать; и вся эта история выполнена с исключительным мастерством и искусством рисунка. На другой изображено Распятие св. Петра, который пригвожден к кресту в обнаженном виде; это – редкостная фигура: видно, как распинающие ее, выкопавшие в земле углубление, собираются поднять крест так, чтобы распятый оказался вверх ногами; там заключено множество примечательных и прекрасных наблюдений. Как уже говорилось в другом месте, Микеланджело достиг совершенства в своем искусстве собственными силами, ибо здесь нет ни пейзажей, ни деревьев, ни построек, как не видать и того разнообразия и прелестей искусства, к которым он ведь никогда и не стремился как художник, не желавший, быть может, унизить свой великий гений подобными вещами.

Это были последние живописные работы, написанные им в семидесятипятилетнем возрасте и, как он мне сам говорил, с большим напряжением, ибо по прошествии определенного возраста живопись, и в особенности фресковая, становится искусством не для стариков.

Микеланджело распорядился, чтобы, пользуясь его рисунками, превосходнейший живописец Перино дель Вага отделал потолок лепниной, а многое бы и расписал, и такова же была воля папы Павла III, который потом отложил работу надолго, и ничего и сделано не было: так многое остается незавершенным иной раз по вине нерешительных художников, иной же раз, когда малоревностные правители их не подгоняют.

Когда папа Павел приступил к работам по укреплению Борго, он созвал для их обсуждения вместе с Антонио да Сангалло много других господ и пожелал, чтобы в нем принял участие и Микеланджело, так как ему было известно, что укрепления вокруг холма Сан Миньято во Флоренции были возведены по его указаниям; и после долгих пререканий спросили и его мнение. Но его взгляды противоречили взглядам Сангалло и многих других и он сказал об этом прямо; на что Сангалло ему сказал, что его дело скульптура и живопись, а не строительство крепостей. Микеланджело ответил, что в этом деле познаний у него мало, но что он долгое время размышлял об этом и имел собственный опыт и ему кажется, что он знает теперь больше, чем когда-либо знал тот и все его семейство, и в присутствии всех он показал, как много тот наделал ошибок. Так слово за слово продолжались споры, пока папа не приказал замолчать; и не прошло много времени, как Микеланджело принес рисунок всех укреплений Борго, открывший глаза всем, кто позднее там проектировал и строил; по этой причине остались недостроенными ворота Санто Спирито, строительство которых по проектам Сангалло близилось к концу.

Дух и талант Микеланджело не могли оставаться без дела, а так как писать он уже не мог, он принялся за глыбу мрамора, чтобы высечь из нее четыре круглые статуи, превышающие рост живых людей, создав Мертвого Христа для собственного удовлетворения и препровождения времени, и, как он сам говорил, потому, что работа молотком сохраняет в его теле здоровье. Этого Христа, снятого с креста, держит Богоматерь, подхватывая же его снизу, ей с усилием помогает стоящий в ногах Никодим, которому, в свою очередь, помогает одна из Марий, видя, что силы матери иссякают и что, побежденная скорбью, она не выдержит. Мертвого же тела, подобного телу Христа, не увидишь нигде: падая с расслабленными членами, оно в своем положении совершенно отлично не только от других изображавшихся им мертвых тел, но и от всех когда-либо изображавшихся: работа трудная, редкая – из одного куска и поистине божественная; и она, как будет сказано ниже, осталась незавершенной и претерпела много невзгод, хотя и хотелось ему, чтобы она стала его надгробием перед алтарем, где он собирался ее поставить.

Случилось так, что в 1546 году умер Антонио да Сангалло, поэтому, ввиду отсутствия руководителя строительством собора Св. Петра, у представителей этого строительства перед папой возникли разные предложения, кому бы его поручить. В конце концов Его Святейшество решил, по внушению, как мне кажется, самого Бога, послать за Микеланджело, и когда ему было предложено занять место Сангалло, он отказался, заявив, дабы избежать этой обузы, что архитектура собственно, не его искусство. Наконец, так как уговоры не помогали, папа приказал ему согласиться. Тогда, к величайшему своему неудовольствию и против своей воли, пришлось ему взяться за это дело. И в один прекрасный день, когда он отправился в собор св. Петра, чтобы взглянуть на деревянную модель, которую сделал Сангалло, и осмотреть строительство, он встретил там всю сангалловскую свору, которая, подступив к нему, ничего лучшего не нашла, как заявить Микеланджело, что они, мол, радуются тому, что руководство строительством поручено ему и что модель это – луг, на котором всегда можно будет пастись. «Правду вы говорите», – ответил им Микеланджело, желая намекнуть (о чем он как-то признался одному из своих друзей), что он имеет в виду баранов и быков, ничего в искусстве не смыслящих. И часто при всех говорил он позднее, что Сангалло сделал свою модель подслеповатой и что в ней снаружи слишком много ордеров колонн, наставленных одни над другими, и что столько выступов, шпилей и мелких членений делают ее скорее похожей на немецкую постройку, чем на добрый древний способ строительства или на изящную и красивую современную манеру; а кроме того, что для завершения ее можно было бы сберечь пятьдесят лет во времени и более триста тысяч скудо расходов и придать ей больше величия, просторности и легкости и большую правильность ордера, большую красоту и большее удобство, что он и показал впоследствии своей моделью, придав ей ту форму, которую мы видим ныне в завершенном произведении, и доказал, таким образом, что то, что он говорил, было истиннейшей правдой. Модель эта стоила ему двадцать пять скудо и была сделана в пятнадцать дней, а модель Сангалло обошлась, как говорилось, в четыре тысячи и создавалась многие годы; а из сопоставления и того, и другого способа выяснилось, что первое строительство было лавочкой и доходным местом и что его затягивали преднамеренно, чтобы не довести до конца. Порядочному человеку, каким был Микеланджело, приемы эти не нравились, и, чтобы покончить с ними, он, в то время как папа заставлял его принять на себя должность архитектора этой постройки, заявил им в один прекрасный день открыто, что они по договоренности между дружками прилагали все старания, чтобы не допустить его до этой должности, ведь, если бы ему это все же было поручено, он никого из них на этом строительстве не потерпит. Можно себе представить, как восстановили против него эти слова, сказанные при всех, и явились причиной того, что он возбудил против себя ненависть, возраставшую с каждым днем, когда увидели, что он меняет все и внутри, и снаружи, и не стало ему больше житья, так как каждый день выискивались различные новые способы доставить ему неприятности, о чем будет рассказано на своем месте.

Папа Павел издал наконец именной указ, в котором назначил его начальником строительства с неограниченными полномочиями, на основании которого он мог строить и разрушать уже построенное, расширять и сокращать и изменять по своему усмотрению все, что только заблагорассудится, и приказал, чтобы все управление строительством подчинялось его распоряжениям. Тогда, убедившись в таком доверии к нему и вере в него со стороны папы, Микеланджело, дабы показать свою добрую волю, пожелал, чтобы в указе было объявлено, что он служит на строительстве из любви к Богу и без какого-либо вознаграждения. Впрочем, папа еще раньше подарил ему переправу через реку в Парме, которая приносила ему до шестисот скудо, но которой он лишился со смертью герцога Пьерлуиджи Фарнезе, получив взамен малодоходную канцелярскую должность в Римини, чем видимо пренебрегал, не говоря уже о том, что папа неоднократно посылал ему на строительство деньги; однако он ни разу их не принял, как о том свидетельствует мессер Алессандро Руффини, который тогда был папским камергером, и мессер Пьер Джованни Алиотти, епископ города Форли.

Наконец папа одобрил модель, сделанную Микеланджело, по которой собор Св. Петра становился меньше, но в то же время и величественнее, к удовлетворению всех, понимающих толк, несмотря на то, что некоторые, которые считаются знатоками (но в действительности таковыми не являются) ее не одобряют. Он нашел, что четыре главных столба, сооруженных Браманте и оставленных нетронутыми Антонио да Сангалло, несущих тяжесть купола, были слабы, и он их частично расширил, пристроив сбоку две витые или винтовые лестницы с пологими ступеньками, по которым вьючные животные доставляли материалы до самого верха, а также и люди могут подниматься по ним верхом на лошади до верхнего уровня арок. Главный карниз из травертина он обвел кругом над арками и получил нечто чудесное, изящное и весьма отличное от остальных карнизов, так что лучшего в этом роде и не сделать. Он начал выводить две большие ниши средокрестия, а там, где ранее, по планам Браманте, Бальдассаре и Рафаэля, как об этом уже было рассказано, строились восемь табернаклей в сторону кладбища, которые позднее продолжал строить и Сангалло, Микеланджело сократил число их до трех, внутри же устроил три капеллы, перекрыв их травертиновым сводом с рядом свободно пропускающих окон различной формы и потрясающих размеров. Все это строится и издается в гравюрах, и не только все сделанное Микеланджело, но также и Сангалло, и потому за ненадобностью описывать этого не собираюсь. Достаточно будет сказать, что он приказал с величайшей тщательностью приступить ко всем тем частям, где в постройку вносились изменения, с целью придать ей такую в высшей степени незыблемую устойчивость, чтобы никто другой никогда не смог бы что-либо в ней изменить: предусмотрительность, достойная мудрого и осторожного таланта, ибо недостаточно сделать хорошо, пока нет уверенности; ведь самомнение и пылкость тех, кто мнит себя знающими, раз поверили больше их словам, чем их делам, иной раз и покровительство людей непонимающих, все это способно породить большие неприятности.

Римский народ возымел намерение, с соизволения этого папы, придать ту или иную красивую, полезную и удобную форму Капитолию и снабдить его ордерами, подъемами, пандусами и лестницами и обрамив его, для украшения этого места, древними статуями, которые там имелись. По поводу этого обратились за советом к Микеланджело, сделавшего для них красивейший и очень богатый проект: на нем, с той стороны, где заседают сенаторы, а именно выходящей на восток, он поместил травертиновый фасад и подъем с лестницами, которые поднимаются с двух сторон, встречаясь на площадке, откуда ведет вход прямо в залу названного дворца, и которые он снабдил богатыми заворотами, сплошь уставленными разнообразными балюстрадами, служащими перилами и парапетами. А спереди для обогащения этого фасада он поместил две древние лежащие мраморные реки на соответствующих основаниях, одна из них Тибр, другая же Нил, в девять локтей каждая; произведения эти редкостные; а между ними, в большой нише, должен находиться Юпитер. Далее, на южной стороне, той, где дворец Консерваторов, он, чтобы выправить его, задумал богатый и разнообразный фасад с лоджией внизу, заполненный колоннами и нишами для множества древних статуй, а кругом ее украшают разные по формам двери и окна, часть которых уже сделана; насупротив же этого фасада должен быть под Арачели такой же, выходящий на север; а впереди, с западной стороны, подъем в виде бастиона, который будет пандусом с оградой или парапетом с балясинами, там и будет расположен главный вход с ордером и пьедесталами, на которых будут расставлены благородные статуи, которыми ныне так богат Капитолий. Посредине площади на цоколе овальной формы поставлен весьма знаменитый бронзовый конь со статуей Марка Аврелия, перенесенный по приказу того же папы Павла с Латеранской площади, куда его поставил Сикст IV. Все это сооружение получается ныне таким красивым, что достойно быть названным в числе достойных произведений, созданных Микеланджело, а в настоящее время оно завершается под руководством римского дворянина мессера Томмазо де'Кавальери, который был и остается одним из лучших друзей Микеланджело, как о том будет сказано ниже.

Папа Павел III, когда еще был жив Сангалло, поручил ему ускорить строительство дворца семейства Фарнезе, и когда пришлось увенчать его главным карнизом, чтобы завершить крышу с наружной стороны, он пожелал, чтобы его сделал Микеланджело по своему рисунку и под собственным руководством. Тот не мог отказать папе, который так его ценил и так осыпал ласками, и потому распорядился сделать деревянную модель части карниза подлинных размеров, то есть в шесть локтей длины, и приказал поместить ее на один из углов дворца, чтобы видно было, каким он должен быть в действительности; а так как он понравился Его Святейшеству и всему Риму, его впоследствии и закончили в той части его, которая теперь видна, и вышел он самым красивым и сложным из всех когда-либо виденных, как древних, так и новых. И по этой причине, когда Сангалло умер, папа пожелал, чтобы названное строительство было равным образом поручено Микеланджело, которым и было сделано там большое мраморное окно с прекраснейшими колоннами из пестрого мрамора над главным входом во дворец, с большим, очень красивым и сложным мраморным гербом основателя дворца – папы Павла III. Внутри же он продолжал строительство двора, надстроив над первым ордером еще два ордера с самыми красивыми, разнообразными и изящными окнами, украшениями и венчающим карнизом, когда-либо виданными; и потому благодаря трудам и гению этого человека двор этот стал ныне красивейшим двором Европы. Он же расширил и увеличил главную залу и украсил ордером передний вестибюль, где, пользуясь сложными и новыми способами применения циркуля, он определил полуовальную форму свода этого вестибюля. В том же году в термах Антонина была найдена древняя мраморная группа в семь локтей длиной и, шириной, в которой древними был высечен Геркулес на горе, ухвативший за рога быка, вместе с другой помогающей фигурой, а вокруг этой горы расположены разные фигуры пастухов, нимф и других живых существ (произведение это, красоты поистине исключительной, в котором в одной цельной глыбе, без добавочных кусков, видны фигуры, совершенные настолько, что решено было воспользоваться им для какого-нибудь фонтана); Микеланджело посоветовал перевезти группу во второй двор и там восстановить ее так, чтобы из нее тем самым извергалась вода; все это было одобрено, и она до сих пор тщательно восстанавливается для этой цели синьорами Фарнезе. Тогда же по указаниям Микеланджело должен был в этом направлении быть переброшен мост через реку Тибр, по которому можно было перейти прямо из упоминавшегося палаццо Фарнезе в затибрскую часть, в другой их сад и к другому их дворцу, так чтобы прямо от главного входа, выходящего на Кампо ди Фьоре, одним взглядом можно было окинуть двор, фонтан, улицу Джулиа и мост, а также красоты второго прекрасного сада, вплоть до другого входа с Затибрской улицы: все это достойно и названного первосвященника, и таланта, рассудительности и замысла Микеланджело.

Так как в 1547 году умер фра Бастьяно дель Пьомбо, венецианец, и так как папа Павел собирался восстанавливать для своего дворца упоминавшиеся древние статуи, Микеланджело охотно стал покровительствовать миланскому скульптору Гульельмо делла Порта, юноше, подававшему надежды, которого направил к Микеланджело вышеназванный фра Бастьяно. Так как его работы нравились Микеланджело, он представил его папе для приведения в порядок названных статуй, и дело пошло так хорошо, что по настояниям Микеланджело ему была передана и должность дель Пьомбо. Гульельмо восстановил статуи в таком виде, каковы они и теперь во дворце, но присоединился позднее к врагам Микеланджело, позабыв об его благодеяниях.

В 1549 году приключилась смерть Павла III, и после того как папой был избран Юлий III, кардинал Фарнезе распорядился, чтобы руками фра Гульельмо была создана большая гробница его родича, папы Павла; фра Гульельмо задумал поставить ее в Сан Пьетро под первой аркой нового храма, той, что под куполом, но это нарушало план всей церкви, да и гробница была действительно не на месте; а так как Микеланджело дал разумный отзыв, что она не могла и не должна была там стоять, монах возненавидел его, считая, что он поступает так из зависти. Однако позднее он прекрасно понял, что тот был прав и что сплоховал он и, имея для этого возможности, гробницы не закончил, как будет об этом сказано в другом месте. И я это подтверждаю, так как в 1550 году я приехал по приказу Юлия III в Рим на папскую службу и с удовольствием, чтобы угодить и Микеланджело, принял участие в совещании по этому поводу, на котором Микеланджело советовал поставить гробницу в одну из ниш, туда, где теперь колонна одержимых, ибо там ее место, я же старался склонить Юлия III к решению поставить в соответствии с этой гробницей в другую нишу собственную свою гробницу, в таком же роде, как и у папы Павла; монах против этого возражал, вследствие чего он свою так и не закончил, гробница же другого первосвященника не была начата, и все это предсказал Микеланджело.

В том же году папа Юлий занялся сооружением в церкви Сан Пьетро а Монторио мраморной капеллы с двумя надгробиями для своего дяди Антонио, кардинала де'Монти, и для мессера Фабиано, деда папы и первооснователя величия знаменитого этого семейства. После того как рисунки и модели капеллы сделал Вазари, папа Юлий, который всегда высоко ставил талант Микеланджело и любил и Вазари, пожелал, чтобы они друг с другом договорились о цене. Вазари же умолил папу, чтобы Микеланджело возглавил это дело; и в то время как Вазари предлагал поручить резные работы Симону Моске, а статуи Рафаэлю Монтелупо, Микеланджело со своей стороны советовал не делать там резной листвы, тем более на обломках каменной кладки, так как, по его мнению, там, где мраморные фигуры, ничего другого быть не должно. Вазари усомнился в этом, опасаясь, как бы работа не вышла слишком бедной; в действительности же позднее, когда он увидел ее законченной, он признался, что тот был прав, и даже очень. Микеланджело не хотел, чтобы Монтелупо делал статуи, убедившись, насколько он сплоховал, когда делал статуи для гробницы Юлия II, и скорее пошел на то, чтобы заказ был передан Бартоломео Амманати, которого предложил Вазари, хотя Буонарроти и был особенно восстановлен против Амманати и Нанни ди Баччо Биджи по пустяковой, впрочем, причине: действительно, в юности, побуждаемый больше любовью к искусству, чем желанием его обидеть, они, проникнув к нему в дом, очень ловко похитили у Антонио Мини, ученика Микеланджело, немало листов с рисунками, которые позднее через суд при правительственной Восьмерке были ему полностью возвращены, да и сам он через своего друга мессера Джованни Норкьяти, каноника Сан Лоренцо, передал, что другого наказания и не требует.

Когда Микеланджело рассказал об этом Вазари, тот, смеясь, заметил, что, по его мнению, они не заслужили никакого порицания и что и он, если бы смог, не только похитил бы у него кое-какие рисунки, но отнял бы у него все, что сумел бы получить из выполненного им собственноручно, с единственной целью научиться искусству, так как вообще следует поощрять тех, кого тянет к мастерству, и даже вознаградить их; ведь не следует же поступать с ними так же, как с теми, кто ворует деньги, имущество и другие ценные предметы. Так дело было обращено в шутку.

Вследствие всего этого приступили к работе в Монторио, и в том же году Вазари и Амманати занимались перевозкой из Каррары в Рим мрамора для названных работ. В это время Вазари виделся с Микеланджело ежедневно, и в одно прекрасное утро папа, из любви к ним, распорядился, чтобы оба они, объезжая верхом семь церквей, получили, поскольку год был святым, отпущение грехов вдвойне; и вот, объезжая их, они на пути от одной церкви к другой вели множество полезных и прекрасных, к тому же подробных разговоров об искусстве, так что Вазари изложил их в диалоге, который при лучших обстоятельствах будет выпущен в свет вместе с другими, касающимися до искусства, вещами.

В том же году папа Юлий III подтвердил именной указ папы Павла III касательно строительства Сан Пьетро. И хотя о строительстве Сан Пьетро заправилы сангалловской своры наговорили ему много дурного, папа этот не хотел в то время ничего слышать, так как Вазари доказал ему (и это было справедливо), что Микеланджело вдохнул жизнь в эту постройку, и добился у Его Святейшества, что тот не сделает ничего, относящегося к ее проекту, без совета Микеланджело, с которым папа всегда впредь и считался; да на вилле Юлия ничего он не делал, не посоветовавшись с ним; равным образом и в Бельведере, где была перестроена лестница, существующая и ныне на месте полукруглой, выступавшей вперед, поднимавшейся на восемь ступеней и еще на восемь загибавшейся вовнутрь, той самой, которую в большой нише, что посреди Бельведера, выстроил еще Браманте. По рисунку же Микеланджело там была устроена лестница очень красивая, прямая, с перилами из пеперина. В том году Вазари закончил печатание сочинения с жизнеописаниями флорентийских живописцев, скульпторов и зодчих, куда из еще живущих, даже самых старых, он включил жизнь одного лишь Микеланджело, которому и поднес свое сочинение, и тот его принял с большой радостью, ибо воспоминания о многих вещах Вазари внес туда с его слов, как художника старшего и более рассудительного; и не прошло много времени, как Микеланджело, прочитав сочинение, прислал ему свой собственный сонет, который мне тут же хочется привести на память об оказанных им мне любезностях:

И карандаш, и краски уравняли

С благой природой ваше мастерство

И так высоко вознесли его,

Что в ней красы еще прекрасней стали.

Ученого рукой теперь нам дали

Вы новый плод усердья своего

И, не презрев из славных никого,

Нам многих жизней повесть начертали.

Напрасно век, с природой в состязанье, Прекрасное творит, – оно идет К небытию в урочный час отлива; Но вы вернули вновь воспоминанье О поглощенных смертию – и вот, Ей вопреки, оно навеки живо.

Вазари уехал во Флоренцию, оставив на Микеланджело заботы о начале строительства в Монторио. В то время консулом флорентийской нации был мессер Биндо Альтовити, большой друг Вазари, который на этом основании сказал ему, что хорошо было бы перенести эти работы в церковь Сан Джованни де'Фьорентини и что он об этом уже говорил с Микеланджело, одобрившим это предложение, и что послужило бы поводом закончить строительство названной церкви. Предложение это понравилось мессеру Биндо, и так как он был весьма близок с папой, он начал его горячо уговаривать, доказывая, насколько лучше было бы соорудить в церкви Сан Джованни де'Фьорентини гробницы и капеллу, которые Его Святейшество заказал для Монторио; к этому он добавлял, что это послужило бы причиной, поводом и побуждением для флорентийской нации принять на себя расходы, необходимые для завершения церкви, а если Его Святейшество соорудит главную капеллу, купцы построят еще шесть капелл, а затем мало-помалу и все остальное. Вследствие чего папа изменил свои намерения и, хотя модель была сделана и цена установлена, отправился в Монторио и послал за Микеланджело, которому Вазари писал каждый день и получал от него ответы по ходу этих дел. Так, об изменении папой решения Микеланджело написал Вазари 1 августа 1550 года, и таковы слова, написанные его рукой:

«Мессер Джорджо, дорогой мой. Зная, что Вы получаете сообщения от находящегося здесь Вашего человека, я не писал Вам ничего по поводу новых фундаментов в Сан Пьетро а Монторио, о том, что папа не пожелал в это вникать. Теперь же могу рассказать Вам следующее, а именно, что вчера утром, отправляясь в названный Монторио, папа послал за мной. Я встретил его на мосту, когда он уже возвращался, и долго с ним беседовал о заказанных гробницах. В конце концов, он заявил мне, что решил поместить названные гробницы не на этом холме, а в церкви флорентинцев. Он попросил меня подготовить мне об этом мнение и рисунок, и я всячески его в этом поддержал, полагая, что таким путем названная церковь будет достроена. Что касается полученных от Вас трех посланий, у меня нет пера для ответа на такие высокие слова. Но если бы мне было дорого быть хотя бы отчасти таким, каким Вы меня изображаете, то это мне было бы дорого только ради того, чтобы у Вас был слуга, чего-то стоящий. Однако я не удивляюсь, поскольку Вы – воскреситель мертвых, ибо Вы удлиняете жизнь живым и обрекаете живших дурно на смерть бесконечную. Без дальних слов я весь, как есть, Ваш

Микеланджело Буонарроти в Риме».

Пока тянулись все эти хлопоты и флорентийская нация пыталась собрать деньги, возникли и другие затруднения, поэтому окончательного решения не вынесли и дело так и заглохло. А между тем Вазари с Амманати добыли в Карраре весь требуемый мрамор, и большая часть его была отправлена в Рим в сопровождении Амманати, с которым Вазари написал Буонарроти, чтобы тот узнал от папы, где он желает поместить гробницу, и, получив приказ, приступил к закладке. Получив письмо, Микеланджело тотчас же переговорил с нашим повелителем и написал собственноручно Вазари о таком решении:

«Мессер Джорджо, дорогой мой. Тотчас по приезде сюда Бартоломео я отправился для переговоров к папе, и, убедившись в том, что он снова хочет ставить гробницы в Монторио, договорился с одним из каменщиков из Сан Пьетро. Но об этом узнал «мастер на все руки» и пожелал прислать кого-то из своих, и я, чтобы не перечить тому, у кого в голове ветер, уступил ему, ибо человек он легкомысленный, а мне попадать в какую-нибудь беду не хочется. Короче говоря, о церкви флорентинцев, как мне кажется, нечего больше и думать. Приезжайте скорее и будьте здоровы. Другого ничего не случилось. В день 13 октября 1550 года».

Микеланджело звал «мастером на все руки» епископа города Форли, так как тот брался за любое дело. Будучи папским камерарием, он ведал медалями, драгоценностями, камеями, мелкой бронзовой скульптурой, картинами, рисунками и хотел, чтобы все от него зависело. Микеланджело всячески избегал этого человека, который постоянно действовал вопреки его нуждам, и потому опасался впутаться в какую-нибудь неприятность из-за самомнения этого человека. Достаточно уже того, что флорентийская нация упустила вместе с этой церковью прекраснейшую возможность, которая, бог знает, представится ли ей когда-либо еще; меня же все это огорчило до бесконечности. Мне хотелось вкратце упомянуть об этом, дабы все видели, что человек этот всегда старался оказать поддержку своей нации, друзьям своим и искусству.

Не успел Вазари возвратиться в Рим, как до начала еще 1551 года сангалловская свора устроила целый заговор против Микеланджело, добиваясь того, чтобы папа созвал в Сан Пьетро совещание и собрал строителей и всех, кто этим ведал, дабы доказать ложью и клеветой Его Святейшеству, что Микеланджело испортил здание при возведении там три окна наверху: не зная, как будет выведен свод и опираясь на весьма шаткие доводы, они разъяснили кардиналу Сальвиати-старшему и Марчелло Червино, который позднее стал папой, что Сан Пьетро будет плохо освещаться. И вот, когда все собрались, папа заявил Микеланджело, что, по утверждению уполномоченных, через эту нишу будет проходить мало света. Тот ответил ему: «Я хотел бы выслушать самих уполномоченных». Кардинал Марчелло ответил: «Мы здесь». Тогда Микеланджело обратился к нему с такими словами: «Монсиньор, над упомянутыми окнами в своде, который выведут из травертина, будут пробиты еще три окна». – «Вы никогда нам об этом не говорили», – возразил кардинал; а Микеланджело сказал на это: «Я не обязан и не желаю говорить никому, и даже Его Святейшеству, о том, что я обязан или хочу делать. Ваше дело – доставать деньги и следить за тем, чтобы их не воровали, о проекте же постройки предоставьте заботиться мне». И, обращаясь к папе, он добавил: «Вы видите, святой отец, каковы мои заработки, если же усилия, какие я положил, не приносят душе утешения, значит, даром я теряю и время, и труды». Папа же, который любил его, возложил руки ему на плечи с такими словами: «Вознаграждены будут и душа ваша, и тело, в том не сомневайтесь». А по тому, как сумел он оправдаться, любовь папы возросла к нему безмерно, и он приказал ему и Вазари быть обоим назавтра на вилле Юлия, где вел с ними длинные разговоры, так что они довели эту постройку почти что до той красоты, какой она теперь отличается, и ничего по части проекта ее он не решал и не делал без мнения и суждения Микеланджело. А так как Его Святейшество часто бывал там вместе с Вазари, однажды, когда он находился с двенадцатью кардиналами около источника Аква Верджине, туда прибыл Микеланджело; папа, говорю я, насильно заставил его сесть рядом с собой, хотя тот самым смиренным образом и отказывался; так постоянно и, насколько это было возможно, почитал он его доблесть.

Ему была заказана модель фасада дворца, который Его Святейшество собирался выстроить возле Сан Рокко, намереваясь для остальной части постройки использовать мавзолей Августа; что же касается проекта фасада, то нельзя увидеть ничего более разнообразного, нарядного и нового по манере и распорядку, ибо, как мы это видели и во всех других его работах в области архитектуры, он никогда не подчинялся никаким законам, ни старым, ни новым, как художник, обладавший гением, способным всегда находить нечто новое и невиданное, но нисколько от этого не менее прекрасное. Модель эта, принадлежащая теперь герцогу Козимо деи Медичи, была ему подарена папой Пием IV во время пребывания его в Риме, и он хранит ее вместе с вещами, самыми для него дорогими.

Папа сей уважал Микеланджело так, что постоянно становился на его сторону, когда кардиналы и другие люди пытались его оклеветать, и всегда приказывал навещать его на дому всем художникам, какими бы важными и знаменитыми они ни были. И так его уважал и почитал Его Святейшество, что не решался, дабы не причинить ему докуки, просить его о многом, что и при своем преклонном возрасте Микеланджело мог бы еще сделать.

Еще при папе Павле III Микеланджело начал по распоряжению папы перестройку моста Санта Мариа в Риме, который под действием течения воды и по ветхости своей оседал и разрушался. Микеланджело распорядился переложить и тщательно починить его устои при помощи кессонов; и уже он закончил большую часть работы и израсходовал порядочно денег на лес и травертин, для нее потребовавшиеся. Когда же при Юлии III было создано совещание камеральных клириков для завершения моста и в их среде архитектор Нанни Ди Баччо Биджи предложил закончить работы в короткое время и с малыми расходами, если подряд будет передан ему, его так или иначе поддержали, будто бы желая добра Микеланджело, чтобы снять с него эту тяжесть, ибо он стар и ему все равно, а раз уж дело это стоит, оно никогда до конца доведено не будет. Препираться папе особенно не хотелось, и, не думая о том, что из этого может выйти, он поручил камеральным клирикам, чтобы они позаботились о том, что было их прямой обязанностью, а те передали его без ведома Микеланджело и со всеми материалами на полное усмотрение Нанни, который не занимался укреплением моста, подводя новые фундаменты, а облегчил его вес, чтобы можно было продать большое количество травертина, которым мост был раньше облицован и вымощен и который нагружал его, делая его более прочным, надежным и крепким. Материал этот он заменил гравием и всяким другим мусором, так что внутри и снаружи никаких изъянов заметно не было, а снаружи он устроил перила и всякое другое, и с виду он казался целиком обновленным. Однако все было ослаблено и измельчено настолько, что по прошествии пяти лет, во время половодья 1557 года, мост рухнул, обнаружив недомыслие камеральных клириков и принеся ущерб Риму, последовавший оттого, что не послушались советов Микеланджело, неоднократно предсказывавшего это крушение своим друзьям, а также и мне; я вспоминаю, как мы вместе по этому мосту ехали верхом и он сказал мне: «Джорджо, этот мост под нами дрожит, поскачем скорее, а то он еще обрушится, пока мы по нему едем».

Возвратимся, однако, к тому, о чем говорилось раньше. Когда работы в Монторио, к полному моему удовлетворению, были закончены, я вернулся во Флоренцию на службу герцога Козимо, и было это в 1554 году. Отъезд Вазари огорчил Микеланджело и в равной степени и самого Джорджо, так как враги его ежедневно, то так, то эдак, ему докучали, они неукоснительно писали друг другу ежедневно. Когда же в апреле того же года Вазари известил Микеланджело о том, что у Лионардо, его племянника, родился младенец мужского пола и что был он крещен в присутствии почетной свиты благороднейших женщин, продолжая род Буонарроти, Микеланджело ответил Вазари в таких словах:

«Дорогой друг Джорджо! Послание Ваше доставило мне удовольствие величайшее, так как я убедился, что Вы все-таки не забываете бедного старика, а еще больше тем, что Вы присутствовали на торжестве, Вами описанном, увидев рождение еще одного Буонарроти: за это известие благодарю Вас, как умею и как могу; однако вся эта пышность, право же, очень мне не понравилась, ибо не должен человек смеяться, когда весь мир плачет. И, по моему разумению, не нужно было Лионардо устраивать такой праздник по случаю того, что кто-то родился, и веселье такое следовало сберечь до того дня, когда умрет хорошо поживший жизнь. Не дивитесь тому, что не ответил Вам сразу: сделал я это для того, чтобы не быть похожим на купца. Ибо, скажу я Вам, что если бы заслужил хотя бы одну из тех похвал, которыми Вы меня осыпали в Вашем письме, то мне казалось бы, что, отдаваясь Вам душой и телом, я Вам что-то дал и заплатил лишь самую небольшую часть того, что я Вам должен, однако я ежечасно признаю себя Вашим должником намного больше того, сколько я должен Вам заплатить; а так как я уже стар, надеюсь свести с Вами счеты не в этой, а в другой жизни: потому прошу Вас потерпеть и остаюсь Вашим; здешние же дела – без изменения».

Еще при Павле III герцог Козимо послал Триболо в Рим, чтобы увидеть, удастся ли тому уговорить Микеланджело возвратиться во Флоренцию для завершения ризницы Сан Лоренцо. Но Микеланджело отговаривался тем, что он, состарившись, уже не может возложить на себя тяжесть трудов, и, приводя многочисленные доводы, настаивал на том, что уехать из Рима не может. Тогда Триболо начал в конце концов расспрашивать его о лестнице библиотеки Сан Лоренцо, для которой по указаниям Микеланджело было заготовлено много камня, но не было ни модели, ни даже уверенности в том, какой должна быть ее форма, и хотя и сохранились отметки на земле в кирпичной кладке и кое-какие наброски из глины, все же настоящего и окончательного решения найти не могли. Но, как ни умолял Триболо, ссылаясь и на герцога, тот ничего другого не отвечал, кроме того, что ничего об этом не помнит.

Герцог Козимо приказал Вазари написать Микеланджело с просьбой рассказать, какой же в конце концов должна быть эта лестница; может быть, из дружеского чувства он будет вынужден сообщить что-нибудь такое, благодаря чему она будет закончена, после того, как будет получено его решение.

Вазари написал Микеланджело о том, чего хочется герцогу, и о том, что все предстоящее строительство будет касаться его как исполнителя, что он выполнит это с тем старанием, которое, как это знал Микеланджело, он прилагал к его вещам, как к своим собственным. В ответ на это Микеланджело распорядился, как следует строить лестницу, в следующем собственноручном письме от 28 сентября 1555 года:

«Мессер Джорджа, дорогой друг. Что касается лестницы библиотеки, о которой столько мне говорили, поверьте мне, что, если бы я мог вспомнить, как ее задумал, я бы не заставил просить себя. Мне, правда, представляется в уме, как во сне, некая лестница, но я не думаю, чтобы она была именно такой, о какой я тогда думал, ибо представляется мне нечто нескладное. Все же сейчас ее опишу: а именно, будто бы взял я несколько овальных ящиков с днищем в одну пальму каждый, но разной длины и ширины, и самый большой и первый я будто поместил на полу на расстоянии от стены с дверью, зависящим от того, какой вы пожелаете сделать лестницу: отлогой или крутой. На первый ящик я положил бы второй, настолько во всех направлениях меньше первого, чтобы он над ним выступал не более того, сколько требуется для подъема ноги, так, чтобы в направлении двери ящики по отношению друг к другу уменьшались и отступали опять-таки ради подъема и чтобы верхняя, самая маленькая, ступень равнялась проему двери. А к описанной овальной части лестницы должны примыкать как бы два крыла с той и с другой стороны, со столькими же ступенями, но не овальными. Средняя из этих лестниц предназначается для государя – от середины до верха названной лестницы, а повороты названных крыльев должны возвращаться к стене, от середины же вниз до самого пола они должны, как и вся лестница, отстоять от стены приблизительно на три пальмы так, чтобы нижняя часть помещения не была занята ничем и оставалась свободной со всех сторон. Я описываю смешные вещи, но отлично знаю, что вы кое-что полезное в них найдете».

В те же дни Микеланджело написал Вазари также и о том, что после смерти Юлия III и избрания Марцелла враждебная ему свора снова начала докучать ему из-за избрания нового первосвященника. Узнав об этом, герцог, которому такие приемы очень не нравились, приказал написать Джорджо и передать ему, что тот должен уехать из Рима и переселиться во Флоренцию, где названный герцог не хочет от него ничего, как только время от времени с ним советоваться по поводу выполняющихся по его проектам архитектурных работ, и что от названного государя он будет получать все, чего только пожелает, не делая ничего собственноручно. И снова через мессера Лионардо Мариноцци, тайного советника герцога Козимо, к нему были направлены послания от Его Превосходительства, а также и от Вазари. И вот, когда умер Марцелл и папой был избран Павел IV, который сразу же, когда тот явился приложиться к его туфле, сделал ему много предложений, желая закончить строительство Сан Пьетро, и напомнил ему, что им, по-видимому, были уже приняты на себя обязательства, Микеланджело сдержал свое слово, и, придумав какие-то извинения, он написал герцогу, что в настоящее время перейти к нему на службу не может, а также отправил письмо Вазари в следующих собственных его выражениях:

«Мессер Джорджо, друг любезный. Призываю Бога в свидетели, что против моей воли с применением величайшего насилия я был вовлечен десять лет тому назад папой Павлом III в строительство Сан Пьетро в Риме и если бы я до сегодняшнего дня продолжал работать в названном строительстве, так как оно велось тогда, я бы добился такого его состояния, что мне и самому захотелось бы отправиться восвояси; но из-за нехватки денег оно сильно затянулось и затягивается именно тогда, когда дело дошло до частей его самых сложных и трудных, так что если я теперь его брошу, это будет значить только то, что я, к величайшему своему стыду погрешив, лишусь награды за труды, которые я переносил в течение названных десяти лет из любви к Господу. Я Вам все это наговорил в ответ на Ваше письмо и так как я получил письмо от герцога. Меня очень удивило, что Его Высочество соизволил написать мне так ласково. Благодарю за это Господа и Его Превосходительство как умею и как могу. Я теряю нить, ибо лишился и памяти, и мозгов, и писать мне очень трудно, ибо не в этом мое искусство. В заключение хочу, чтобы Вы поняли, что выйдет, если я брошу упоминавшееся строительство и уеду отсюда: прежде всего обрадуются кое-какие воры, для строительства же это будет причиной его крушения, а может быть, и его прекращения навсегда».

Далее, чтобы оправдаться перед герцогом, Микеланджело писал Джорджо о том, что в Риме он имеет в своем распоряжении и дом, и много имущества не на одну тысячу скудо, а кроме того, что ему отравляют жизнь и почки, и бок, и камни, как у всех стариков, как это может засвидетельствовать его врач магистр Эрельда, которому он воздает хвалы на втором месте после Бога за дарованную жизнь, и поэтому он по названным причинам и не мог приехать, и что в конце концов у него хватит духу только на то, чтобы умереть. Он просил Вазари, как и во многих других, сохранившихся у него его письмах, попросить прощения у герцога, а помимо этого (как я уже говорил) он писал и самому герцогу, перед ним оправдываясь: будь Микеланджело в состоянии сесть на лошадь, он прибыл бы во Флоренцию тотчас же. Так его трогала нежность и любовь его к герцогу, что, как я полагаю, он после этого не смог бы покинуть Флоренцию и вернуться обратно в Рим, а между тем ему нужно было работать на многих участках упомянутого строительства и закончить его так, чтобы в нем ничего уже нельзя было изменить.

В это время кто-то сообщил ему, что папа Павел IV собирается поручить ему привести в порядок стену капеллы со Страшным судом, ибо, как он заявил, фигуры, там изображенные, слишком непристойно выставляли свои срамные части.

Когда же мнение папы довели до сведения Микеланджело, он на это ответил: «Скажите папе, что дело это небольшое и порядок навести там нетрудно. А он пусть наведет порядок во всем мире, навести же порядок в живописи можно быстро».

У Микеланджело отняли должность управителя канцелярии в Римини (он так и не захотел поговорить с папой, который ничего об этом не знал), должность же эту перехватил у него папский кравчий, которому хотели платить сто скудо в месяц за счет строительства Сан Пьетро; но когда Микеланджело на дом принесли ежемесячную получку, он ее не принял. В том же году приключилась смерть Урбино, его слуги, или же, говоря вернее, его товарища, каковым его можно назвать и как он сам его называл: он поступил к Микеланджело в 1530 году во Флоренции, когда кончилась осада и когда ученик его Антонио Мини уехал во Францию; услуги он оказывал Микеланджело огромнейшие, и за двадцать шесть лет службы и дружбы Микеланджело обогатил его, любил же он его так, что во время его болезни он, несмотря на старость, ходил за ним и спал ночью не раздеваясь, охраняя его. Поэтому после его смерти Вазари прислал письмо, чтобы утешить Микеланджело, на что получил нижеследующий ответ:

«Мессер Джорджо, дорогой мой. Писать мне трудно, но, в ответ на письмо Ваше, кое-что все же расскажу. Вы знаете, как умер Урбино: было это для меня от Бога величайшей милостью, несмотря на то, что горе мое было тяжким и скорбь бесконечной. Милость же состояла в том, что так же как живя он поддерживал и мою жизнь, так и умирая он научил и меня умирать не с отвращением к смерти, а со стремлением к ней. Был он при мне двадцать шесть лет и показал себя и редкостным, и верным, и вот теперь, когда я обогатил его и уповал на то, что будет он опорой и отдохновением моей старости, он от меня ушел, и не осталось мне другой надежды, как только свидеться с ним в раю. И для меня это было ознаменовано Господом в счастливейшей смерти, ему дарованной, ибо гораздо горше, чем умереть, было ему оставить меня в этом предательском мире со столькими невзгодами, хотя большая моя часть ушла вместе с ним и не осталось мне ничего, кроме бесконечной горести. Остаюсь преданный Вам».

При Павле IV он был занят по укреплениям Рима в разных частях города; привлекался к этому и Саллустио Перуцци, которому, как говорилось в другом месте, папа этот поручил возвести ворота замка св. Ангела, ныне наполовину разрушенные. Он занимался также расстановкой там статуй, осматривал модели скульпторов и поправлял их. В это время к Риму подходило французское войско, и Микеланджело считал, что городу придется плохо. Тогда, вместе с Антонио Франчезе из Кастель Дуранте, которого, умирая, Урбино оставил ему в доме в качестве слуги, Микеланджело решил бежать из Рима; и тайком отправился в горы Сполето, где он посетил некоторые места, населенные отшельниками. В это же время Вазари ему написал и прислал небольшой труд флорентийского гражданина Карло Ленцони, завещанный им перед смертью Козимо Бартоли, с просьбой напечатать его и направить Микеланджело. И как только труд этот был закончен, Вазари и переслал его в эти дни Микеланджело, который, получив его, ответил так:

«Мессер Джорджо, дорогой друг. Я получил книжечку мессера Козимо, которую Вы мне высылаете, и прилагаю при сем благодарность; прошу Вас передать ему таковую, а также мой привет. В эти дни, наряду со многими неприятностями и расходами, я получил большое удовольствие в горах Сполето от посещения отшельников, так что я вернулся в Рим меньше чем наполовину, ибо поистине мир только в лесах и обретаешь. Сказать Вам мне больше нечего; рад, что Вы здоровы, кланяюсь Вам. Сентября 18 дня 1556 года».

Для времяпрепровождения Микеланджело работал почти ежедневно над тем Оплакиванием из четырех фигур, о котором уже говорилось и которое он как раз тогда и разбил по следующим причинам: действительно, в камне было много наждаку и был он твердым, и от резца часто сыпались искры, или возможно, что человек этот судил о себе так строго, что не удовлетворялся никогда тем, что делал; ведь, по правде говоря, из его статуй, в зрелые его годы, закончены лишь немногие, отделанные же до конца были выполнены им в молодости: таковы Вакх, Оплакивание Целительницы лихорадки, флорентийский гигант, Христос из Минервы, и ведь таковые невозможно ни увеличить, ни уменьшить ни на йоту без ущерба для них. Остальные же, такие, как статуи герцогов Джулиано и Лоренцо, Ночь, Аврора и Моисей, не считая двух других, вместе взятые, не достигают одиннадцати; остальные же, говорю я, были не завершены, а таких большинство, ибо и сам он любил говорить, что, если бы его удовлетворяло то, что он делает, он выпускал бы очень мало, а то и вовсе ничего. Отсюда мы видим, насколько он продвинулся вперед в своем искусстве и в своем суждении; достаточно было ему раскрыть статую и обнаружить в ней мельчайшую погрешность, он тотчас же оставлял ее и бросался на другой мрамор, считая, что ему не придется возвращаться к старому; и часто он говаривал, что в этом и была причина, почему он высек так мало статуй и написал так мало картин. Оплакивание это, разбив его, он подарил Франческо Бандини. В то время Тиберио Кальканьи, флорентийский скульптор, очень сдружился с Микеланджело, с которым его познакомили Франческо Бандини и мессер Донато Джаннотти. Навестив однажды Микеланджело в его доме, где находилось и разбитое Оплакивание, он в ходе продолжительной беседы задал ему вопрос, почему он разбил и погубил плод столь дивных трудов, а тот ответил, что виноват в этом несносный Урбино, его слуга, который что ни день понукал его завершить работу, и что, между прочим, отломился там кусок локтя у Мадонны, а он ее и раньше возненавидел, так как очень много пришлось с ней возиться из-за трещины, которая была в камне, и вот, наконец, лопнуло у него терпение, он ее и разбил и хотел совсем все разбить, если бы Антонио, слуга его, не посоветовал подарить ее ему такой, какая она есть. Услышав это, Тиберио рассказал обо всем Бандини, которому хотелось иметь что-нибудь выполненное рукой Микеланджело; тогда Бандини уговорил Тиберио пообещать Антонио двести скудо золотом и сам попросил Микеланджело разрешить Тиберио закончить работу для Бандини по моделям Микеланджело, труды которого даром не пропадут. Микеланджело согласился и сделал им этот подарок. Работу тотчас же оттуда унесли, а Тиберио сложил ее вместе и восстановил не знаю уж сколько ее кусков, но из-за смерти Бандини, Микеланджело и Тиберио она так и осталась незаконченной. В настоящее время ею владеет Пьерантонио Бандини, сын Франческо, на своей вилле в Монтекавалло.

Возвратимся, однако, к Микеланджело. Ему после этого необходимо было найти еще какой-нибудь кусок мрамора, чтобы ежедневно проводить время, занимаясь ваянием: и вот поставили другую глыбу, в которой было уже начато другое Оплакивание, отличное от предыдущего и значительно меньшее по размерам.

На службу к Павлу IV поступил архитектор Пирро Лигорио, который был поставлен во главе строительства Сан Пьетро и который в свою очередь начал мучить Микеланджело, и поговаривали о том, что Микеланджело впал в детство. Поэтому, рассерженный этим, он чуть было не вернулся во Флоренцию, но, пока он все тянул с отъездом, Вазари снова стал донимать его письмами: однако, понимая, насколько он постарел, он, дожив до восемьдесят первого года и переписываясь по-прежнему с Вазари, которому послал много разных сонетов духовного содержания, писал ему, что близко его конец, что нужно понять, куда направлены его мысли, и что, читая его письма, Вазари увидит, что приближается его двадцать четвертый час и что нет в нем мысли, в которой не была бы изваяна его смерть. В одном из своих посланий он писал так: «Да рассудит нас Бог, Вазари, за то, что столько лет Вам докучаю: знаю, что Вы справедливо мне скажете, что стал я стар и выжил из ума, решив сочинять сонеты. Но так как многие говорят, что я впал в детство, я и решил делать то, что мне полагается. По письму Вашему я вижу, как Вы меня любите, и будьте уверены в том, что и мне хотелось бы сложить свои кости рядом с прахом отца моего, как Вы меня о том просите. Но если я отсюда уеду, то это было бы причиной великого бедствия для постройки Сан Пьетро, великим стыдом и величайшим грехом. Когда же постройка будет возведена настолько, что изменить ее будет уже невозможно, тогда, надеюсь, исполню и все то, о чем Вы мне пишете, хотя не грех было бы досаждать иным хапугам, которые ждут не дождутся моего отъезда».

В этом же письме был и следующий, написанный им собственноручно сонет:

Уж дни мои теченье донесло

В худой ладье, сквозь непогоды моря,

В ту гавань, где свои груз добра и горя

Сдает к подсчету каждое весло

В тираны, в боги, вымысел дало

Искусство мне, – и я внимал, не споря;

А ныне познаю, что он, позоря

Мои дела, лишь сеет в людях зло.

И жалки мне любовных дум волненья:

Две смерти, близясь, леденят мне кровь,

– Одна уж тут, другую должен ждать я;

Ни кисти, ни резцу не дать забвенья

Душе, молящей за себя Любовь

Нам со креста простертую объятья.

Из него видно, что он уже готов был отойти к Богу и готов был оставить заботы об искусстве из-за происков враждебных к нему художников и по вине иных начальников этого строительства, которые, по его словам, охотно погрели бы на нем руки. По приказанию герцога Козимо Вазари ответил Микеланджело кратким письмом с уговорами возвратиться на родину и сонетом на те же рифмы.

Микеланджело не прочь был уехать из Рима, но он настолько переутомился и постарел, что хотя он и решил воротиться, как об этом будет сказано ниже, однако желание было сильнее немощной плоти, державшей его в Риме. И случилось так, что в июне 1557 года, после того как он сделал модель травертинового свода, которым перекрывали нишу королевской капеллы, возникла из-за невозможности пользоваться обычным путем ошибка, так как производитель работ вымерил все тело свода одним кружалом, а их нужно было бесчисленное множество. А так как Микеланджело считал Вазари своим другом и доверял ему, он отослал ему собственноручные рисунки со следующими подписями под двумя из них.

«Кружало, помеченное красным, производитель работ счел пригодным для всего тела свода, и только когда он начал переходить к вершине, где свод полукруглый, он заметил ошибку, обусловленную этим кружалом, как это видно здесь на рисунке, по черным пометкам. С этой ошибкой свод настолько продвинут, что придется разбирать много камней, так как в этом своде совсем нет кирпича, но все из травертина, диаметр же кругов имеет двадцать две пальмы без опоясывающего их карниза. Эта ошибка, хотя я и сделал модель, как это я делаю всегда, произошла от моей старости, из-за которой я не мог часто ходить на стройку; и я-то думал, что названный свод уже выведен, а он не будет закончен и за всю эту зиму, и если бы мог я умереть от стыда и горя, уже не было бы меня в живых. Уведомьте, прошу Вас, и герцога, почему я до сих пор не приехал во Флоренцию».

И далее, под другим рисунком, где он нарисовал планы, он написал следующее:

«Мессер Джорджо. Чтобы лучше понять трудность этого свода и проследить его зарождение от самой земли, пришлось разделить его на три свода по высоте нижних окон, которые разделены пилястрами и которые, как Вы видите, наполовину пирамидальны в пределах вершины свода, как и плоскость и стороны остальных сводов. Их пришлось выводить при помощи бесчисленного множества кружал, ибо они так часто меняются со всех сторон и от точки, что твердого правила установить невозможно, а круги и квадраты, которые образуются в их толще, должны уменьшать и увеличивать в стольких направлениях и должны сходиться в стольких точках, что правильный способ определить трудно. Тем не менее при наличии модели, которую, как всегда, делаю, никак нельзя было допускать такой ошибки, вздумав вывести с одним кружалом все эти три оболочки; вот почему и получилось, что приходится со стыдом и убытками столько разбирать и что до сих пор еще разбирают множество камней. Свод, ниши, проемы, как и все нижние части, все – из травертина, что до сих пор в Риме не делалось».

Видя эти неприятности, герцог Козимо разрешил Микеланджело не приезжать во Флоренцию, заявив, что его душевное спокойствие ему дороже и чтобы он во что бы то ни стало продолжал работы в Сан Пьетро и успокоился бы. Поэтому Микеланджело на том же листе написал Вазари, что благодарит герцога как только умеет и может за такую доброту его, добавив: «Пусть Господь надо мной смилостивится, чтобы я мог служить ему своей немощной особой, ибо память и ум мои уже ушли, дожидаясь его в иных краях». Письмо это написано в августе 1557 года. Так Микеланджело узнал, что герцог уважал его жизнь и честь больше, чем он сам, ему поклонявшийся. Все эти письма, и многие другие, менее важные, мы храним у себя, написанные его рукой.

Микеланджело дошел до той точки, когда он видел, что в Сан Пьетро мало что делалось, сам же он уже протянул большую часть фриза над внутренними окнами и над наружными парными колоннами, расставленными по круглому карнизу там, где позднее, как будет сказано дальше, должен быть утвержден купол, так что поддерживавшие его близкие друзья, такие, как кардинал Карпи, мессер Донато Джаннотти, Франческо Бандини, Томмазо де'Кавальери и Лоттино, настаивали на том, чтобы он, видя, что возведение купола задерживается, сделал хотя бы его модель. Колебался он много месяцев; в конце концов он приступил к делу и мало-помалу вылепил небольшую глиняную модель, чтобы он смог потом, руководствуясь ею как образцом и пользуясь планами и разрезами, им нарисованными, заказать деревянную модель больших размеров.

Однажды приступив к ней, он закончил ее в течение немногим больше одного года, поручив ее мастеру Джованни Францезе и вложив в нее немало стараний и трудов. Величину же он придал ей такую, что ее размеры и пропорции в малом в точности отвечали древним римским пальмам в большой постройке, осуществленной в полном своем совершенстве; в модели же он тщательно выполнил все членения колонн, без капителей, дверей, окон, карнизов и выступов, а также все прочие мелочи, понимая, что в таком произведении меньшего не сделаешь, поскольку у христиан, да и во всем, пожалуй, мире, не найти и не увидеть постройки более украшенной и большей по размерам.

И если мы теряли время на запись вещей и менее значительных, то кажется мне необходимым, гораздо более полезным и нашим долгом описать, каков же был проект, согласно которому Микеланджело собирался придать зданию и куполу задуманные им форму, порядок и общий вид, и потому с наивозможнейшей краткостью мы приведем его простое описание, ибо, если, как это было в наши дни, когда при жизни Микеланджело строительство это претерпело столько мучений, то же самое случится, упаси Боже, и после его кончины по зависти и злобе дерзостных людей, то пусть писания мои, каковыми бы они ни были, окажут помощь тем верным людям, на кого будет возложено осуществление замыслов сего редкостного человека, а также пусть они обуздают злую волю тех, что вздумал бы их исказить, а в то же время пусть они пойдут на пользу, доставят удовольствие и просветят умы тем талантам, друзьям нашего дела, которые им занимаются.

И для начал сообщу о том, что, в соответствии с моделью этой, сделанной по указаниям Микеланджело, весь скромный внутренний пролет купола окажется равным ста восьмидесяти шести пальмам и речь идет при этом о его ширине от стенки до стенки. Он покоится на большом, идущем кругом внутреннем травертиновом карнизе, утвержденном на четырех поднимающихся от земли больших парных столбах, с резными капителями коринфского ордера и с собственными архитравом, фризом и карнизом, также из травертина, и этот карниз, огибающий кругом все большие ниши, опирается и лежит на четырех больших арках трех ниш и входной части, образующих крест в этой постройке; там же, где начинает вырастать самое начало купола, начало это отмечено основанием из травертина с площадкой шириной в шесть пальм, по которой ходят, и это основание круглое, наподобие колодца, и толщина его составляет тридцать три пальмы и одиннадцать унций, а высота до его карниза – одиннадцать пальм и десять унций, верхний же карниз равен примерно восьми пальмам, а его выступ – шести с половиной пальмам. В это круглое основание входят, чтобы подняться в купол, через четыре входа над арками ниш, вся же толщина этого основания разделена на три части: внутреннюю, равную пятнадцати пальмам, наружную в одиннадцать пальм и среднюю в восемь пальм одиннадцать унций, что и составляет вместе толщину, равную тридцати трем пальмам, одиннадцати унциям. Средний проем полый и служит проходом, высота которого равна двум квадратам; он идет кругом и объединяется полуциркульным сводом, а в каждом из четырех входов в восемь дверей с четырьмя лестницами, из которых одна поднимается к уровню карниза первого основания и ширина ее равна шести пальмам с половиной, вторая поднимается к внутреннему карнизу, опоясывающему купол, и ширина ее равна восьми пальмам и трем четвертям; по каждой из них легко можно пройти внутри и снаружи этой постройки; от одного же входа до другого по кругу двести одна пальма, а так как таких расстояний четыре, то всего кругом будет восемьсот шесть пальм. Далее можно подняться с площадки этого основания, на котором стоят колонны и пилястры и которое служит далее фризом, обходящим изнутри окна, и имеет высотой четырнадцать пальм с одной унцией. Снаружи по верху и низу этого основания проходят узкие карнизы, выступающие всего на десять унций, и все это из травертина. В толще третьей части, над той, что внутри, которая, как сказано, должна иметь толщину, равную пятнадцати пальмам, в каждой четвертой части сделана лестница, одна половина которой выходит на одну сторону и вторая половина на другую, ширина которой – четыре с четвертью пальм, а ведет она к основанию колонн. На этом уровне, по отвесу над толщей основания, вздымаются восемнадцать весьма мощных травертиновых столбов, каждый из которых украшен снаружи парой колонн, а внутри парой пилястров, о чем будет сказано ниже, всю же ширину между столбами занимают окна, через которые в абсиды проникает свет. Столбы обращены боками к средней точке купола, и длина их равна тридцати шести пальмам, а спереди – девятнадцати с половиной. Снаружи к каждому примыкают по две колонны с цоколем их основания в восемь пальм и три четверти и высотой в полторы пальмы; ширина основания равна пяти пальмам и восьми унциям, высота его… (Пропуск в печатных изданиях.) пальмам и одиннадцати унциям; ствол колонны равен сорока трем с половиной пальмам, у основания – пяти пальмам и шести унциям, наверху же – четырем пальмам девяти унциям; высота коринфской капители – шесть с половиной пальм, а с киматием – девять пальм. Колонны эти видны только на три четверти, ибо четвертая их четверть сливается с углами, состоящими из половинок столба, которые своими углами выходят вовнутрь; посреди же внутренней стороны находится вход в виде двери с арочным завершением шириной в пять пальм и высотой в тринадцать пальм и пять унций; вход этот был затем заложен вплоть до капителей пилястров и колонн и слился с двумя другими пилястрами, подобными тем, которые выступают, отвечая наружным колоннам, чередующимся, как украшение, с шестнадцатью окнами, расположенными вокруг названного купола и имеющими в свету ширину в двенадцать с половиной пальм и высоту около двадцати двух пальм. Снаружи они украшены архитравами разной формы, шириной в две и три четверти пальмы, а внутри они украшены также разными ордерами с их фронтонами, прямыми и в четверть круга; снаружи они шире, а изнутри уже, дабы пропускать больше света, и потому же внутри они снизу скошены, чтобы свет падал на фриз и на карниз, проходящие между каждой парой плоских пилястров, соответствующих по высоте наружным колоннам. Итак, всего там тридцать шесть наружных колонн и тридцать шесть внутренних пилястров, а на внутренних этих пилястрах архитрав высотой в четыре пальмы и пять четвертей, фриз – в четыре с половиной пальмы и карниз в четыре и две трети и с выносом в пять пальм. Над карнизом проходит балюстрада, чтобы можно было ходить кругом безопасно, а чтобы удобно было подниматься туда же с площадки, на которой стоят колонны, в толще проема на пятнадцать пальм поднимается еще одна лестница такого же рода и таких же размеров с двумя ветвями, то есть подъемами, до верха колонн, капителей, архитрава, фриза и карниза, и, не мешая свету проникать в окна, лестница эта наверху становится витой той же ширины и доходит в конце концов до площадки, от которой начинается изгиб купола. Весь этот порядок, все распределение и все украшения настолько разнообразны, удобны и крепки, прочны и богаты и так хорошо принимают распор обоих сводов купола, закругляющегося над ними, все это так хитроумно и так хорошо продумано, а позднее настолько отлично было сложено, что глазам тех, кто это дело знает и в нем понимает, никогда не могло представиться ничего более изящного, более прекрасного и более искусного: таковы стыки и связи отдельных камней; такова прочность и вечность каждой части, такова предусмотрительность, с какой отведена дождевая вода по многочисленным скрытым желобам, и в конце концов таково совершенство, до которого все доведено так, что все другие постройки, виданные и возведенные до сего дня, ничто по сравнению с величием этой, и величайший ущерб принесен был ей теми, кого это касалось и кто не приложил к этому всех своих усилий, ибо следовало возвести это столь прекрасное и потрясающее сооружение до того, как смерть отняла у нас мужа столь редкостного.

Микеланджело довел работы до описанной высоты, и остается только приступить к своду купола, о котором, поскольку сохранилась модель, мы продолжим наш рассказ, следуя тому порядку, который он завещал для его возведения. Вычерчивая свод, он провел циркуль через три точки, расположенные треугольником в таком порядке

А В

С

Нижнюю точку С он принял за главную и через нее вычертил первый полукруг купола, задающий форму, высоту и ширину свода, который по его распоряжению должен был быть целиком выложен рыбьей чешуей из хорошо прокаленных и обожженных кирпичей. Толщина свода четыре с половиной пальмы, одинаковая снизу доверху, в середине же оставляется просвет в четыре с половиной пальмы внизу, служащий для подъема по лестницам, ведущим к фонарю от площадки карниза с балюстрадой. Очертания внутренней части второго свода, широкого внизу и суживающегося кверху, проводятся через точку В, и толщина свода равна четырем с половиной пальмам. Последняя же дуга, образующая наружную часть, широкую внизу и узкую наверху, проводится из точки А. Когда эта дуга вычерчена, наверху увеличивается весь средний проем внутренней полости, к которой поднимаются лестницы высотой в восемь пальм, чтобы можно было идти выпрямившись; толщина же свода постепенно уменьшается так, что внизу он, как говорилось, равен четырем с половиной пальмам, кверху же сужается постепенно до трех с половиной пальм, причем наружный свод соединяется с внутренним при помощи связей и лестниц так, что оба свода держат друг друга, а из восьми частей, на которые разделен план купола, четыре части, приходящиеся на арки, оставлены пустыми для уменьшения их веса, другие же четыре, опирающиеся на столбы, сопряжены и связаны так, чтобы прочность их была вечной.

Лестницы, расположенные между обоими сводами, имеют следующую форму. Они поднимаются от площадки, где пята свода, в четырех его частях через два входа и пересекаются в форме буквы X, доходя на наружной стороне свода до половины дуги, проведенной из точки С. Поднявшись прямо до половины этой дуги, в остальной части затем с удобством поднимаются постепенно от витка к витку одной, а потом другой лестницы вплоть до самого глазка, где начинается основание фонаря, окруженного, как об этом будет сказано ниже, и в зависимости от более узкого шага, по сравнению с шагом нижних пилястров, малым, подобным внутреннему, ордером сдвоенных пилястров и окнами. Возвращаясь к первому большому внутреннему карнизу купола, Микеланджело начинает членить от его основания свод купола на находящиеся на нем изнутри кессоны, разделенные шестнадцатью выступающими ребрами, равными внизу по ширине двум пилястрам, которые с нижней стороны чередуются с окнами под сводами купола; ребра эти сужаются пирамидально до глазка фонаря и опираются внизу на пьедестал той же ширины в десять пальм высотой; пьедестал этот утвержден на площадке карниза, загибающегося и обходящего вокруг купола, на котором в середине распалубков между ребрами помещены восемь больших овалов высотой по двадцать девять пальм каждый, а над ними – четырехугольники, более широкие внизу и сужающиеся кверху, высота которых – по двадцать четыре пальмы; а там, где ребра сходятся, над четырехугольниками расположены круги высотой в четырнадцать пальм. Всего же там должно быть восемь овалов, восемь четырехугольников и восемь кругов, и каждый из них образует более плоское углубление; поверхность же их обнаруживает исключительное богатство, ибо Микеланджело задумал выполнить ребра и украшения названных овалов, четырехугольников и кругов целиком из травертина.

Остается упомянуть о поверхности и украшениях свода с той стороны, где крыша, которая начинает закругляться на основании высотой в двадцать пять с половиной пальм, с пьедесталом, имеющим вынос в две пальмы внизу и таким же киматием наверху. Покрыть его он предполагал крышей из того же свинца, из какого ныне крыша старого Сан Пьетро, что составляет между массивными частями шестнадцать пролетов, которые начинаются там, где кончаются парные колонны, стоящие между ними; в середине каждого пролета будет по два окна, освещающих промежуточную полость, где находятся подъемы с лестницами между двумя сводами, и окон этих всего тридцать два. Окна же эти, при помощи сандриков в четверть круга и выступающих из крыши, он сделал такими, что они от дождевых вод защищали необычный вид с птичьего полета; а во всех направлениях, начиная от середины массива парных колонн, и там, где кончается карниз, поднимались соответствующие каждой паре колонн шестнадцать ребер шириной в пять пальм каждое и расширяющиеся книзу, кверху же суживающиеся; в середине же каждого из этих ребер предполагался прямоугольный канал шириной в полторы пальмы, через который проходит и лестница со ступенями около одной пальмы, по которой можно сходить и подниматься от нижней площадки до самого верха, где начинается фонарь. Ребра из травертина, и в них заделаны все отверстия для защиты стыков от воды и льда на случай обилия дождей. Проект фонаря имеет те же сокращения, как и вся постройка в целом, так что, если провести нити от вершины до нижнего периметра, все сокращается равномерно и увеличивается храмиком тех же пропорций, опоясанным с парными круглыми колоннами, соответствующими нижним колоннам, в массивах выступающими пилястрами, позволяющими обойти фонарь кругом и видеть через окна между пилястрами внутренность купола и церкви. Архитрав же, фриз и карниз, обходящие кругом, над парными колоннами выступают, а над раскреповками расположены завитки с нишами между ними; все вместе завершается табернаклем, который имеет кривизну свода и суживается на одну треть своей высоты, как пирамида, закругляющаяся вплоть до самого яблока, на котором установлен крест в качестве последнего завершения.

Можно было бы назвать много других мелочей и подробностей, как, например, отдушины от землетрясений, водопроводы, различные световые проемы и другие приспособления, но их описание я опускаю, поскольку строительство еще не закончено; достаточно было коснуться главных частей, что я и сделал наилучшим образом в меру своих возможностей. И так как стройка продолжается и всякий может ее увидеть, то, дабы просветить того, кто в этом не разбирается, достаточно и краткого наброска.

Модель эта, завершенная к величайшему удовлетворению не только друзей Микеланджело, но и всего Рима, стала твердыней и основой всего строительства. Вслед за этим скончался Павел IV, и после него был избран Пий IV, который, перепоручив строительство дворца в Бельведерской роще Пирро Лигорио, оставленному дворцовым архитектором, много наобещал Микеланджело и весьма его обласкал. Он подтвердил полномочия по строительству Сан Пьетро, дарованные ему сначала именным приказом Павла III, а затем Юлия III и Павла IV, и возвратил ему частично поступления и доходы, отнятые Павлом IV, пользуясь им во многом, касающемся его строек; работы же по Сан Пьетро он за время своего правления сильно продвинул. В частности, он воспользовался его услугами при составлении проекта гробницы своего брата, маркиза Мариньяно, которая должна была стоять в Миланском соборе и была заказана Его Святейшеством кавалеру Лионе Лиони, превосходнейшему аретинскому скульптору и большому другу Микеланджело; о том же, как должна была выглядеть эта гробница, будет рассказано на своем месте. Тогда же кавалер Лионе очень живо изобразил Микеланджело на медали, на обороте которой, по желанию последнего, был изображен слепец, ведомый собакой, в окружении такой надписи: «Docebo iniquos vias, et impii ad te convertentur», а так как она очень понравилась Микеланджело, последний подарил ему вылепленную собственноручно из воска модель Геркулеса, душащего Антея, а также несколько своих рисунков.

Не существует других портретов Микеланджело, кроме двух живописных его изображений: одно работы Буджардино и другое Якопо дель Конте; есть еще бронзовый рельеф, сделанный Даниэлло Риччарелли, да эта медаль кавалера Лионе. Со всех них сделано столько копий, что я видел большое их количество во многих местах Италии и за ее пределами.

В том же году кардинал Джованни деи Медичи, сын герцога Козимо, отправился в Рим к Пию IV за кардинальской шляпой, и Вазари, как человеку близкому и состоявшему у него на службе, пришлось ехать вместе с ним; поехал же он туда охотно и пробыл там около месяца, чтобы наслаждаться обществом Микеланджело, который его очень любил и постоянно держал при себе. По приказанию Его Превосходительства Вазари привез с собой деревянную модель всего герцогского дворца во Флоренции, а также и рисунки новых помещений, им выстроенных и расписанных, которые Микеланджело пожелал увидеть в модели и рисунках, не будучи в состоянии по старости увидеть самих работ, многочисленных, разнообразных, различных по замыслу и выдумке, начиная от оскопления Урана, от Сатурна, Опы, Цереры, Юпитера, Юноны, Геркулеса, и каждому из них было посвящено отдельное помещение с их историями в разных изображениях, а также другие комнаты и залы под ними, получившие название по именам героев из рода Медичи, начиная с Козимо Старшего, Лоренцо, Льва X, Климента VII, а также синьора Джованни, герцога Алессандро и герцога Козимо; и в каждой из них были не только история их деяний, но и написанные в естественную величину изображения их самих, их детей и всяческих лиц старого времени – придворных, военных и ученых. Об этом Вазари написал диалог, в котором разъяснял все истории и цель своего замысла и то, как мифы наверху соответствуют историям внизу, и когда Аннибал Каро прочел их Микеланджело, он доставил ему этим величайшее удовольствие. Диалог этот Вазари выдаст в свет, когда найдет для этого время.

Все это началось с того, что Вазари захотел перестроить большую залу, ибо, как об этом уже говорилось в другом месте, из-за низкого потолка она была приземистой и темной. Ему хотелось поднять потолок, но герцог Козимо все никак не мог решиться дать ему разрешение на поднятие потолка, и не потому, что герцога страшили расходы, но, как это выяснилось позднее, ему казалось опасным приподнять стропила крыши на тринадцать локтей. Однако Его Превосходительство, как человек рассудительный, пошел на то, чтобы выслушать мнение Микеланджело, который по модели увидел, какой была зала раньше и какой должна была стать потом, после того как все деревянные части будут убраны и заменены другими, с заново продуманными потолком и стенами и когда будут нарисованы задуманные истории. Микеланджело все это понравилось, и он тотчас же стал не судьей, а сообщником, убедившим, что таким образом легче поднять стропила и крышу и в кратчайшее время закончить всю работу. Когда же Вазари возвращался обратно, он послал с ним герцогу письмо, в котором советовал продолжать это дело, достойное его величия. В том же году в Рим отправился сам герцог Козимо с синьорой герцогиней Элеонорой, своей супругой, и Микеланджело посетил герцога тотчас же по его прибытии. Тот обласкал его чрезвычайно, в знак уважения к великим его достоинствам усадил его с собою рядом, и совсем запросто вступили они в беседу обо всем, что было сделано Его Превосходительством во Флоренции в отношении живописи и скульптуры, и о том, что он предполагал сделать, а в частности, и о зале. Микеланджело снова подтвердил свое мнение и укрепил герцога в его намерениях, а также высказал сожаление, что, любя герцога, не может пойти к нему на службу, ибо прошли его молодые годы. Его Превосходительство рассказал ему, что нашел способ работать по порфиру, когда же тот в этом усомнился, он послал ему, как об этом говорилось в первой главе теоретического вступления, голову Христа, изваянную скульптором Франческо дель Тадда, которая привела его в изумление. Во время пребывания герцога в Риме он посещал его неоднократно, к величайшему его удовлетворению. Точно так же поступил он, когда некоторое время спустя прибыл светлейший дон Франческо деи Медичи, сын герцога, обрадовавший Микеланджело, которому Его Светлейшее Превосходительство оказал любезный прием и всяческие милости и всегда разговаривал с ним, держа шляпу в руках, так как испытывал к человеку, столь редкостному, почтение бесконечное. Он писал Вазари, что его огорчают болезни и старость, что он охотно сделает что-либо для такого государя и что он старается купить в Риме какие-нибудь красивые древности, чтобы переслать их во Флоренцию. В это же время папа упросил Микеланджело дать ему рисунок для Порта Пио, и тот сделал три, один другого необычайнее и прекраснее, папа же выбрал для осуществления тот, который требовал наименьших расходов и который и был выстроен к великой его славе таким, каким мы это видим и ныне. А Микеланджело, увидев, что папа разохотился перестроить и другие ворота Рима, дал ему много рисунков и для них; он же по просьбе того же папы сделал проект для новой церкви Санта Мариа дельи Анджели в термах Диоклетиана, чтобы приспособить их под христианский храм: среди же многочисленных проектов, составленных превосходными архитекторами, предпочтение было отдано одному из его рисунков, где были настолько прекрасно предусмотрены все удобства братьев- картезианцев, что они в настоящее время почти завершили строительство. Его Святейшество и все прелаты и придворные были изумлены, с какой прекрасной предусмотрительностью и как рассудительно использован был весь костяк названных терм; они увидели, что из этого получился прекраснейший храм с вестибюлем, превосходящим замыслы всех архитекторов, за что и заслужил честь и славу бесконечную. Для этого же храма он по заказу Его Святейшества составил рисунок бронзовой дарохранительницы, вылитой в большей ее части мастером Якопо Сицилийцем, превосходным бронзолитейщиком, изготовляющим вещи весьма тонко, без накипи, которые отчищаются без затруднений. Мастер он в этом роде редкостный, и работы его Микеланджело весьма одобрял.

Флорентийская нация на своих собраниях рассуждала неоднократно о хорошем начале, какое следовало бы положить церкви Сан Джованни, что на Страда Джулиа; и вот, собравшись вместе, все главы наиболее богатых семей обещали вносить по своим возможностям взносы для поддержания названного строительства, и таким образом они добились того, что было собрано денег порядочно. Говорили и о том, следовать ли старому проекту или же придумать что-либо новое получше; было решено воздвигнуть нечто новое на старых фундаментах, и в конце концов выбрали троих для попечения над этим строительством, а именно Франческо Бандини, Уберто Убальдини и Томмазо де'Барди, которые обратились к Микеланджело за проектом, напоминая ему, что стыдно было флорентинцам, выбросив столько денег на ветер, не сделать до сих пор ничего, и если он будет не в силах довести ее до конца, то им уже не к кому обратиться. Он обещал это сделать с любезностью, какой он раньше не проявлял, ибо в преклонном возрасте он охотно брался за дела, связанные с религией и угодные Богу, а также из-за любви к своей нации, которую любил всегда.

Для обсуждения этого дела Микеланджело имел при себе флорентийского скульптора Тиберио Кальканьи, молодого человека, горевшего желанием обучиться искусству и обратившегося по приезде в Рим к занятиям архитектурой. Так как Микеланджело любил его, он передал ему для завершения, о чем уже говорилось, мраморное Оплакивание, которое он разбил, а кроме того, мраморный бюст Брута, размерами значительно больше натуры, чтобы он его закончил; в нем тончайшими резцами была отделана одна лишь голова. Он заимствовал ее с изображения Брута, вырезанного на весьма древней корниоле, принадлежавшей синьору Джулиано Чезарино, и голова эта, вещь редкостная, была высечена Микеланджело по просьбе его большого друга мессера Донато Джаннотти для кардинала Ридольфи.

Итак, при архитектурных заказах Микеланджело, не будучи в состоянии по старости ни вычертить проекта, ни провести чисто линии, пользовался услугами Тиберио, человека весьма любезного и скромного. А потому, пожелав, чтобы тот помог ему и в этом деле, он приказал ему снять план участка названной церкви; тот снял его и отнес тотчас же к Микеланджело, который в то время, как никто и не думал, что он уже что-нибудь сделал, уведомил через Тиберио, что заказчиков он обслужил в конце концов и показал им пять проектов прекраснейших храмов. Увидев их, все были поражены, он же предложил им выбрать один из них по собственному усмотрению. Ему ответили, что делать этого не хотят, ибо полагаются на его суждение, он же тем не менее пожелал, чтобы они решали, как им заблагорассудится, и тогда единодушно они отобрали проект самый богатый. Когда было вынесено такое решение, Микеланджело заявил, что, если проект этот будет осуществлен, будет создано произведение, какого никогда в свое время не создавали ни римляне, ни греки, – слова, никогда не исходившие из уст Микеланджело ни до того, ни позднее, ибо был он человеком скромнейшим. В конце концов было постановлено, что все распоряжения будут исходить от Микеланджело, а труды по выполнению будут возложены на Тиберио; все были этим удовлетворены, так как Микеланджело им обещал, что Тиберио обслужит их наилучшим образом. Итак, передав Тиберио план, дабы тот перерисовал его чисто и вычертил точно, он заказал ему наружную и внутреннюю профилировку, а также глиняную модель, научив, как ее сделать, чтобы она была прочной. Тиберио через десять дней закончил модель размерами в восемь пальм, она очень понравилась всем флорентинцам, и было приказано сделать по ней деревянную модель, ту, что ныне в консульстве нации; вещь эта так редкостна, что другого такого столь прекрасного, богатого и разнообразного храма не увидишь никогда. Его только начали строить, и когда на строительство было истрачено пять тысяч скудо, средств больше не оказалось. В таком виде оно и осталось, к величайшему для Микеланджело огорчению.

Он передал Тиберио заказ на выполнение по всему проекту капеллы в Санта Мариа Маджоре, начатой для кардинала Санта Фьоре, но незаконченной из-за смерти и самого кардинала, и Микеланджело, и Тиберио, что было для этого юноши ущербом величайшим.

На строительстве Сан Пьетро Микеланджело проработал семнадцать лет, и уполномоченные неоднократно пытались отстранить его от этой должности. А так как это им не удавалось, они ломали себе голову, как бы при помощи то одной, то другой нелепой выдумки ему во всем противоречить, надеясь, что он, утомившись, уйдет, будучи уже настолько старым, что работать уже не может. Так, когда умер производитель работ Чезаре из Кастель Дуранте, Микеланджело поставил на его место по собственному усмотрению, дабы строительство не пострадало, Луиджи Гаэту, человека слишком молодого, но вполне пригодного. Тогда уполномоченные, часть которых неоднократно пыталась выдвинуть на это место Нанни да Баччо Биджо, надоедавшего им и насулившего с три короба, уволили Луиджи Гаэту, чтобы получить возможность распоряжаться на строительстве по собственному усмотрению. Когда Микеланджело узнал об этом, он пришел прямо-таки в ярость и отказался впредь появляться на строительстве. А те начали распространять слухи, что он уже к этому неспособен, что следует найти ему заместителя и что он будто бы заявил, что не хочет больше возиться с Сан Пьетро. Все это дошло до ушей Микеланджело, и он послал Даниэлло Риччарелли из Вольтерры к епископу Ферратино, тому из начальников, который рассказал кардиналу Карпи, будто бы Микеланджело заявил одному из своих слуг, что не хочет больше возиться со строительством. Даниэлло сообщил, что Микеланджело всего этого вовсе не хочет, и Ферратино выразил сожаление, что Микеланджело не сообщает о своих намерениях, что все же хорошо было бы заменить его кем-нибудь другим и что он охотно взял бы на его место Даниэлло, на которого, видимо, согласился бы и сам Микеланджело. После этого Ферратино, объявив уполномоченным от имени Микеланджело, что ему найден заместитель, представил им не Даниэлло, а вместо него Нанни Биджо, который, вступив в должность по утверждении начальством и начав с того, что распорядился перебросить деревянные мостки от холма, где папские конюшни, чтобы подняться к большой нише, обращенной в ту сторону, велел нарубить несколько толстых еловых бревен, заявив, что, поднимая материал, изводят слишком много канатов и что доставлять его таким путем будет легче. Микеланджело, прослышав об этом, немедленно отправился искать папу и, встретив его на площади Капитолия, поднял такой шум, что тут же заставил его вернуться во дворец, где и сказал ему: «В качестве моего заместителя, святой отец, послали Вам человека, совершенно мне неизвестного: поэтому, если им и Вам, Ваше Святейшество, стало известным, что я уже ни при чем, я поеду на отдых во Флоренцию, где буду пользоваться милостями великого герцога, который так меня домогался, и закончу жизнь у себя дома, а потому отпустите меня с миром». Папа огорчился и, утешив его добрыми словами, приказал ему явиться в тот же день в Арачели, чтобы с ним поговорить. Там, собрав уполномоченных строительства, он захотел узнать от них причины происходившего, и они ему ответили, что постройка рушится и что в ней были сделаны ошибки. Папа, знавший, что это неправда, предписал синьору Габрио Шербеллоне пойти и осмотреть строительство, которое должен был ему показать Нанни, предложивший эти мероприятия; так и поступили. Когда же синьор Габрио установил, что все это было клеветой и ложью, Нанни был выпровожен со словами отнюдь не лестными в присутствии многочисленных господ, причем в вину ему было поставлено и то, что рухнул мост Санта Мариа и что в Анконе, взявшись по дешевке сотворить невесть что для очистки гавани, он в один день засорил ее так, как море не засорило ее и в десять лет. Таков был конец деятельности Нанни на постройке Сан Пьетро, где Микеланджело в течение семнадцати лет стремился постоянно лишь к тому, чтобы закрепить ее во что бы то ни стало, несмотря на все противодействия, не будучи уверен в том, что эти завистливые преследования не изменят ее после его смерти, в то время как ныне она стоит так прочно, что можно с уверенностью возводить ее свод. Поэтому стало очевидно, что Господь, покровитель людей добрых, защищал его в течение всей его жизни, действуя всегда на пользу сей постройки и в защиту сего человека до самой его смерти. Ибо и переживший его Пий IV приказал начальникам строительства не менять никаких распоряжений Микеланджело, а с еще большей решительностью подтвердил то же его преемник Пий V; во избежание возникновения непорядков он приказал выполнять нерушимо все проекты Микеланджело, их же исполнителями были назначены архитекторы Пирро Лигорио и Якопо Виньола. Когда же Пирро захотел самонадеянно нарушить и изменить прежний порядок, он был с позором устранен от этого строительства, на котором был оставлен один Виньола, и наконец, в то время как сей ревностнейший первосвященник заботился столько же о строительстве Сан Пьетро, сколько и о христианской вере, и когда Вазари в 1565 году был допущен припасть к стопам Его Святейшества и вызван вновь в 1566 году, беседа шла лишь о том, как добиться соблюдения замыслов, оставленных Микеланджело, а дабы избежать каких бы то ни было непорядков, Его Святейшество поручил Вазари отправиться вместе с тайным казначеем Его Святейшества, мессером Гульельмо Сангалатти, к епископу Ферратино, начальнику строителей Сан Пьетро, и от имени папы приказать ему выполнение всех существенных распоряжений и замечаний Вазари, дабы никогда по наветам кого-либо из людей злонамеренных и зазнающихся не пришлось изменить хотя бы единой черты или распоряжения, завещанных превосходным талантом и памятью Микеланджело; при сем присутствовал и мессер Джовамбаттиста Альтовити, большой друг Вазари и поклонник таланта Микеланджело. Вследствие чего, выслушав обращенную к нему речь Вазари, Ферратино охотно принял все замечания и обещал беспрекословно соблюдать и заставить других соблюдать на этом строительстве все распорядки и замыслы, оставленные на этот предмет Микеланджело, а также быть защитником и охранителем трудов столь великого мужа.

Возвращаясь же к Микеланджело, я скажу, что приблизительно за год до его смерти Вазари тайным образом добился того, чтобы герцог Козимо деи Медичи договорился с папой через посредство своего посланника Аверардо Сарристори о том, дабы ввиду большой дряхлости Микеланджело было установлено внимательное наблюдение за теми, кто ведет его домашнее хозяйство и кто у него бывает, дабы, если что-либо внезапно с ним случится, как это часто бывает со стариками, было предусмотрено, чтобы его вещи, рисунки, картоны, модели и деньги и все его имущество были на случай его смерти переписаны и поставлены под охрану для передачи строительству Сан Пьетро, на случай, если бы там оказалось что-либо относящееся к нему и к сакристии, библиотеке и фасаду Сан Лоренцо, и чтобы это не было расхищено, как это часто случается. Подобная предусмотрительность способствовала тому, чтобы все это в конце концов было осуществлено.

Лионардо, племянник Микеланджело, собирался приехать наступающим великим постом в Рим, ибо предчувствовал, что близок конец жизни Микеланджело, и тот одобрил это намерение, а когда же он заболел затяжной лихорадкой, приказал Даниэлло тотчас же написать Лионардо, чтобы тот приехал. Однако, так как болезнь усиливалась, несмотря на то, что он находился в окружении и мессера Федериго Донати, своего врача, и своих близких, он в полнейшем сознании составил завещание, состоявшее из трех слов: душу свою он отдавал в руки Господа, тело земле, а имущество ближайшим родственникам, наказав своим близким напомнить ему о страстях господних, когда будет он отходить от сей жизни. И так в двадцать три часа 17 февраля 1563 года, по флорентийскому исчислению (что по римскому было бы в 1564 году), он испустил дух, дабы отойти к лучшей жизни.

Был Микеланджело весьма склонен к работе в области искусства, видя, что ему удается любое дело, каким бы трудным оно ни было, ибо от природы обладал он гением весьма способным и приверженным к этому своему отменнейшему умению рисовать; и чтобы достичь в нем полного совершенства, он постоянно занимался анатомией, вскрывая трупы, дабы усмотреть начала и связи костяка, мышц, нервов и жил, а также различные движения и всяческие положения человеческого тела, и не только людей, но и животных, и в особенности лошадей, держать которых было для него большим удовольствием; и во всем он стремился усмотреть начало и порядок, имеющие связь с искусством, и настолько проявлял он это во всех вещах, которыми ему приходилось заниматься, что большего не сделает тот, кто занимается только одним. Поэтому-то он и создавал как кистью, так и резцом вещи почти что неподражаемые и придавал, как об этом уже говорилось, своим творениям столько искусства, грации и некоей живости, что (и не в обиду пусть будет это сказано всем остальным) он превзошел и победил древних, с такой легкостью сумев преодолеть трудности во всех вещах, что и не кажется, будто они сделаны с трудом; хотя каждый, кто потом срисовывает его произведения, подражая им, трудности в них обнаруживает.

Талант Микеланджело был признан еще при его жизни, а не после смерти, как это со многими бывает; ибо мы видели, что первосвященники Юлий II, Лев X, Климент VII, Павел III и Юлий III, Павел IV и Пий IV всегда хотели видеть его при себе, а также, как известно, и Сулейман – повелитель турок, Франциск Валуа – король французский, Карл V – император, Венецианская синьория, а в конце концов, как об этом говорилось, и герцог Козимо Медичи – все они с почетом награждали его только ради того, чтобы пользоваться его великим талантом, а это выпадает на долю только тех людей, которые обладают великими достоинствами. Но к таким он и принадлежал, ибо все знали и все видели, что все три искусства достигли в нем такого совершенства, какого не найдешь ни у древних, ни у новых людей за многие и многие годы вращения солнца и какое Бог не даровал никому другому, кроме него. Воображением он обладал таким и столь совершенным, и вещи, представлявшиеся ему в идее, были таковы, что руками осуществить замыслы столь великие и потрясающие было невозможно, и часто он бросал свои творения, более того, многие уничтожал; так, мне известно, что незадолго до смерти он сжег большое число рисунков, набросков и картонов, созданных собственноручно, чтобы никто не смог увидеть трудов, им преодолевавшихся, и то, какими способами он испытывал свой гений, дабы являть его не иначе, как совершенным; есть и в моей Книге рисунков кое-какие из созданных его рукой, найденные мной во Флоренции; в них хотя и видно величие этого гения, все же понимаешь, что, когда он хотел добыть Минерву из головы Юпитера, ему нужен был молот Вулкана, и потому он делал свои фигуры в девять, десять и двенадцать голов, добиваясь лишь того, чтобы после объединения их в одно получилось в целом некое согласие грации, какое природой не создается; говаривая при этом, что циркуль следует иметь в глазу, а не в руке, ибо рука работает, а глаз судит, того же придерживался он и в архитектуре.

И пусть никому не покажется странным, что Микеланджело любил одиночество, как человек, влюбленный в свое искусство, которое требует, чтобы человек был предан ему целиком и только о нем и размышлял; и необходимо, чтобы тот, кто хочет им заниматься, избегал общества, ибо тот, кто предается размышлениям об искусстве, одиноким и без мыслей никогда не остается, те же, кто приписывают это в нем чудачествам и странностям, заблуждаются, ибо, кому желательно работать хорошо, тому надлежит удалиться от всех забот и докук, так как талант требует размышлений, уединения и покоя, а не мысленных блужданий. Не менее ему была дорога во благо времени и дружба многих высокопоставленных и ученых лиц, а также людей даровитых, и он эту дружбу поддерживал: так, когда великий кардинал Ипполито деи Медичи, который его очень любил, прослышал, что ему нравится красотой своей турецкий конь, которым он обладал, синьор сей послал его ему от щедрот своих в подарок, да еще десять мулов, навьюченных овсом, в придачу со слугой, их погонявшим. И Микеланджело охотно все это принял. Ближайшим его другом был и знаменитейший кардинал Поло, в таланты и достоинства которого Микеланджело был влюблен, кардинал Фарнезе, кардинал Санта Кроче, ставший позднее папой Марцеллом, кардинал Ридольфи и кардинал Маффео, и монсиньор Бембо, Карпи и многие другие кардиналы, епископы и прелаты, называть которых поименно не приходится; монсиньор Клаудио Толомеи, великолепный мессер Оттавиано деи Медичи, его кум, у которого он крестил одного из сыновей, и мессер Биндо Альтовити, которому он подарил для капеллы картон, где опьяневшего Ноя поносит один из сыновей его, другие же двое прикрывают ему срамные части; мессер Лоренцо Ридольфи, мессер Аннибал Каро и мессер Джован Франческо Лоттини из Вольтерры; а больше всех любил он бесконечно мессера Томмазо де'Кавальери, римского дворянина, который с юности имел большую склонность к этим искусствам и для которого Микеланджело, чтобы научить его рисовать, выполнил много самых поразительных листов, где были нарисованы черным и красным карандашами головы богов, а потом ему же нарисовал он Ганимеда, похищаемого на небо птицей Юпитера, Тиция, которому коршун выклевывает сердце, падение в По колесницы с Фаэтоном и вакханалию путтов; и все эти произведения, и каждое из них само по себе, творение редкостнейшее, рисунки, каких больше не увидишь. Микеланджело изобразил мессера Томмазо на картине в естественную величину, хотя ни раньше, ни позднее ни с кого не делал портретов, ибо ненавидел делать похожим живого человека, если только он не был бесконечно прекрасным. Эти листы послужили причиной тому, что мессер Томмазо, наслаждаясь ими тогда, как и сейчас, собрал добрую партию им подобных, которые Микеланджело выполнил когда-то для фра Бастьяно, венецианца, написавшего по ним дивные картины; да и, по правде говоря, мессер Томмазо недаром относится к ним как к святыням и любезно предоставляет их художникам. И надо сказать правду, что Микеланджело любовь свою отдавал всегда людям благородным, заслуженным и достойным, ибо поистине во всем проявлялись его вкус и правильная оценка. Помимо того, по просьбе мессера Томмазо Микеланджело выполнил много рисунков для его друзей: так, для кардинала Чезис – на дереве Богоматерь, благовествуемую архангелом; вещь необычную, которая затем была раскрашена красками рукой Марчелло Мантуанца и была помещена в мраморную капеллу, сооруженную названным кардиналом в римской церкви делла Паче, а также еще одно Благовещение написал на дереве тот же Марчелло для церкви Сан Джованни, что в Латеране, по рисунку, принадлежащему герцогу Козимо деи Медичи и поднесенному после смерти Микеланджело его племянником Лионардо Буонарроти Его Превосходительству, который хранит его как драгоценность вместе с Христом, молящимся в саду, и многими другими собственноручными рисунками, набросками и картонами Микеланджело, а также и статуей Победы с поверженным пленником, высотой в пять локтей. Четыре же незаконченных пленника могут указать верный способ высекать из мрамора фигуры, не повреждая камень. А способ этот таков: если взять фигуру из воска или какого-либо другого твердого материала и положить ее в сосуд с водой, и так как вода по своей природе обладает поверхностью гладкой и ровной, то, если приподнимать над ней равномерно и мало-помалу названную фигуру, обнаруживаться будут сначала более выпуклые части фигуры, а глубины ее, то есть более низкие ее части, будут еще оставаться закрытыми, пока она таким образом не откроется целиком. Подобным же образом мраморные фигуры должны обрабатываться резцом; постепенно и более плоские; мы видим, что этот способ применял Микеланджело для вышеназванных пленников, которые по желанию Его Превосходительства служат образцом для его академиков.

Он любил и своих художников и работал с ними вместе, с такими, например, как Якопо Сансовино, Россо, Понтормо, Даниэлло да Вольтерра и Джорджо Вазари, аретинец, по отношению к которому он был ласков бесконечно и который благодаря ему обратил свое внимание на архитектуру с намерением когда-нибудь ею заняться; он охотно вел с ними разговоры и рассуждал об искусстве. Те же, кто говорит, что учить он не желал, неправы, ибо он всегда давал советы и своим близким, да и всем, кто их у него спрашивал, но, хотя я при этом часто присутствовал, из скромности умолчу об этом, не желая обнаруживать чужие недостатки. Об этом легко судить по тому, что ему не везло с теми, кто жил у него в доме, поскольку он нападал на людей, неспособных ему подражать; так ученик его Пьетро Урбано из Пистойи был человеком одаренным, но утруждать себя так и не захотел. Антонио же Мини и рад был бы, но мозги оказались у него негодными, а ведь на жестком воске хорошей печати не поставишь. Старался изо всех сил Асканио из Рипы Трансоне, но плодов труда его мы не видим ни в картинах, ни в рисунках: он годами просиживал за доской, для которой получал картон от Микеланджело, и в конце концов все добрые надежды, на него возлагавшиеся, рассеялись как дым; помню, как Микеланджело из жалости к его потугам помогал ему собственноручно, но большого толку от этого не получалось. Он не раз говорил мне, что если бы был у него ученик, он сам, несмотря на преклонные годы, постоянно вскрывал бы трупы и написал бы об этом на пользу художникам, в кое-ком из которых он обманулся. Однако он не решался на это, не чувствуя себя в состоянии выразить в письменном виде все, что бы ему хотелось, ибо в красноречии он не упражнялся, хотя, впрочем, в прозе своих писем он умел немногими словами хорошо пояснить свою мысль, так как очень любил читать наших поэтов и в особенности Данте, которым сильно восхищался и которому подражал в своих образах и замыслах, а также и Петрарку. Он любил писать мадригалы и очень глубокие сонеты, на которые составлялись комментарии: так, мессер Бенедетто Варки произнес во Флорентийской академии хвалебную речь на сонет, начинающийся словами:

Non ha l'ottimo artista alcun concetto,

Ch'un marmo solo in se non circonscriva.

Перевод сонета не приводиться. Прим. ред.

Но бесчисленное их множество посылал он светлейшей маркизе Пескара и получал от нее ответы в стихах и в прозе, будучи влюблен в ее добродетели, равно как и она была влюблена в его добродетели, и много раз совершала она путь от Витербо до Рима, дабы навестить его. Микеланджело нарисовал для нее чудеснейшее Оплакивание Христа, лежащего на коленях у Богоматери с двумя ангелочками, и Христа, распятого на кресте и предающего, воздев голову к небу, дух свой Отцу – творение божественное, а также и Христа с самаритянкой у колодца.

Будучи примерным христианином, он очень любил Священное Писание и весьма почитал записанные проповеди фра Джироламо Савонаролы, ибо речи брата слышал он и с кафедры. Он очень любил красоту человека ради подражания ей в искусстве и чтобы отбирать красивое в красивом, ибо без такого подражания ничего совершенного создать невозможно, но не ради мыслей похотливых и непристойных, что он и доказал образом своей жизни, весьма воздержанной, ибо в молодости для подкрепления сил в труде он обходился небольшим количеством хлеба и вина, в преклонном же возрасте, когда писал Страшный суд в капелле, он столь же умеренно ужинал по вечерам после окончания дневных трудов. И хотя был он человеком богатым, жил, как бедный, друзей своих не угощал никогда или только изредка и ни от кого не принимал подарков, так как считал, что если ему кто-нибудь хоть что-либо подарит, тому он навсегда будет обязан. Такая умеренность придавала ему большую бодрость, спал же он весьма мало, очень часто вставал среди ночи, так как не мог заснуть, и брался за резец: устроив шлем из картона, он к самой макушке прикреплял свечу, освещавшую таким образом место, над которым он работал, оставляя свободными руки. Вазари, который шлем этот видел не однажды, заметил, что пользуется он свечами не восковыми, а из чистого козьего сала, которые превосходны, и послал ему четыре связки, весившие сорок фунтов. Старательный его слуга принес их в два часа ночи, и когда он поднес их Микеланджело, а тот не захотел их принять, заявив: «Мессер, пока я шел от моста, они оттянули мне руки, обратно домой я их не понесу; вот у вашего дома грязь такая густая, что их легко в нее понатыкать, и я все их зажгу». «Оставь их здесь, – ответил Микеланджело, – я вовсе не хочу, чтобы ты делал глупости у моего дома». Он рассказывал мне, что в молодости часто спал одетым, подобно тому как человек, измученный работой, не успевает раздеваться, с тем чтобы одеваться снова. Иные считали его скупым, но они ошибались, так как своим отношением к произведениям искусства, равно как и к своей собственности, он показывал обратное. Что касается произведений искусства, то, как уже об этом говорилось, он подарил мессеру Томмазо де'Кавальери, мессеру Биндо и фра Бастьяно весьма ценные рисунки, своему же ученику Антонио Мини все рисунки, все картоны, картину с Ледой, все модели из воска и глины, когда-либо им сделанные, и все это, как говорилось, осталось во Франции, а Герардо Перини, флорентийскому дворянину, лучшему своему другу, – человеческие головы, божественно нарисованные на трех листах черным карандашом, которые после его смерти попали в руки светлейшего Дон Франческо, государя Флоренции, который почитает их драгоценными, как они того и заслуживают.

Бартоломео Беттини он выполнил и подарил картон с Венерой и целующим ее Купидоном; божественная эта вещь находится ныне у его наследников во Флоренции, а для маркиза дель Васто нарисовал на картоне «Noli me tangere», вещь редкостную; и то, и другое, как об этом говорилось, превосходно написал красками Понтормо. Двух пленников он подарил синьору Руберто Строцци, а своему слуге Антонио и Франческо Бандини – Оплакивание Христа, высеченное из мрамора и им же разбитое; как же можно обвинить в скупости такого человека, раздарившего столько вещей, за которые он мог бы выручить не одну тысячу скудо? Что мог бы он ответить на это? Разве то, что должно быть известно и мне, ибо я присутствовал при том, сколько он выполнил рисунков, сколько раз ходил смотреть и картины, и постройки, никогда не требуя за это ничего.

Но поговорим о деньгах, заработанных им в поте лица и накопленных им не из его доходов, не из выгодного размена денег, а лишь собственными его стараниями и трудами. Разве можно назвать скупцом того, кто, подобно ему, помогал стольким беднякам, тайком выдавал замуж многих девушек и обогащал своих помощников и слуг, как, например, он сделал богачом своего слугу Урбино, который был и его учеником, служил у него долгое время. Он как-то спросил его: «А что ты будешь делать, когда я умру?» Тот ответил: «Пойду служить к другому». «Ах ты, несчастный, – сказал ему Микеланджело, – надо мне помочь твоей бедности», и подарил ему зараз две тысячи скудо; так принято было бы поступать государям и великим первосвященникам. Не говорю о том, что племяннику своему он дарил зараз по три и по четыре тысячи скудо и в конце концов завещал ему десять тысяч скудо, помимо своего римского имущества.

Память у Микеланджело была цепкой и глубокой: чужие работы, увидев их однажды, он запоминал настолько крепко и пользовался ими так, что никому почти это не было заметно, в его же вещах одна никогда не повторяла другой, так как он помнил все, сделанное им раньше. Когда он в молодости проводил время с друзьями-живописцами, они за ужином как-то в шутку побились об заклад, кто из них сделает фигуру без всякого рисунка, наподобие тех уродов, каких изображают неучи, пачкающие стены. И здесь он проявил свою память: вспомнив, что видел где-то на стене подобное уродство, он воспроизвел его так, будто в точности видел его перед собой, и превзошел всех этих живописцев, а выйти сухим из воды было делом нелегким для того, кто был переполнен рисунком и кто привык к вещам отборным.

Сердился он сильно, но за дело, на тех, кто чинил ему обиды; однако не видано было, чтобы он мстил кому-нибудь, скорее же был терпеливым до чрезвычайности и нрава весьма скромного, говорил же сдержанно и мудро, отвечая всегда серьезно, иногда же остроумно, приятно и резко. Многие высказывания его нами записаны, из которых мы приведем лишь некоторые, ибо переписывать все было бы долго.

Когда кто-то говорил ему о кончине одного из его друзей и кто-то сказал, что это должно очень его расстроить, поскольку он сам находится в постоянных трудах ради искусства и никогда еще не отдыхал, он ответил, что это ничего не значит, так как если жизнь нам приятна, то и смерть, созданная рукой одного и того же творца, не должна быть нам неприятной. Одному гражданину, встретившему его во Флоренции в Орсанмикеле, остановившемуся, глядя на статую св. Марка работы Донато и спросившему его, что он думает об этой фигуре, Микеланджело ответил, что никогда не приходилось видеть ему фигуры, в которой был бы так показан честный человек, и если св. Марк был таким, его писаниям можно верить. Когда ему как-то показали рисунок одного юноши, учившегося в то время рисовать, и кое-кто просил отнестись к нему снисходительно, так как заниматься искусством он начал недавно, Микеланджело сказал: «Это и видно». То же самое высказал он и одному живописцу, написавшему «Оплакивание», которое у него не получилось, заявив, что хочется плакать, когда на него смотришь.

Когда он услыхал о том, что Себастьяне, венецианец, собирается изобразить монаха в капелле Сан Пьетро а Монторио, он сказал, что тот испортит это произведение. Когда же его спросили почему, он ответил, что, после того как монахи испортили весь мир, который так велик, не так уж важно, если они испортят такую маленькую капеллу. Один живописец вложил огромнейшие труды в одну свою работу и корпел над ней долгое время; зато когда он ее открыл, он заработал порядочно. Когда же Микеланджело спросили, что он думает об этом труженике, он ответил: «Чем больше он будет стараться разбогатеть, тем беднее он будет». Один из его друзей, который стал священником, будучи очень набожным, встретился с ним в Риме, обвешанный ладанками и весь в шелках, и поздоровался с Микеланджело, но тот притворился, что не видит его, поэтому другу пришлось назвать свое имя. Микеланджело сделал вид, что удивляется, глядя на него в таком одеянии, и, будто радуясь, воскликнул: «О, какой вы красивый! Если и внутри вы такой же, как снаружи, благо душе вашей». Он же прислал к Микеланджело своего приятеля с просьбой высечь ему статую и от себя попросил высечь ее получше, и тот любезно постарался. Тот же не думал, что Микеланджело так поступит, и когда увидел, что тот все же это сделал, начал из зависти на него же и жаловаться. Об этом рассказали Микеланджело, на что тот заметил, что не любит людей, похожих на нужники: этой архитектурной метафорой он хотел сказать, что плохо иметь дело с людьми двуличными.

Когда один из его друзей спросил его, что он думает о том, кто подделывает самые знаменитые из древних мраморных статуй, хвастаясь, что он, подражая им, намного превзошел древних, Микеланджело ответил: «Тот, кто идет за другими, никогда их не перегонит, а тот, кто сам не умеет хорошо сделать, не сумеет хорошо воспользоваться и чужим». Какой-то живописец написал картину, где лучше всего изобразил быка; когда Микеланджело спросили, почему живописец изобразил быка живее всего остального, тот ответил: «Всякий художник хорошо изображает самого себя».

Когда он как-то проходил мимо флорентийского Сан Джованни, его спросили, что он думает о дверях. Он ответил: «Они так прекрасны, что годились бы и для дверей рая». Будучи на службе у одного государя, который беспрестанно менял свои намерения и ни на чем не мог утвердиться, Микеланджело заметил одному из друзей своих: «У этого синьора мозги как флюгер на колокольне, который поворачивается от любого дующего на него ветра». Он пошел как-то посмотреть на только что законченную скульптуру, которую собирались уже выставить, и скульптор всячески изощрялся поставить ее так, чтобы свет из окон падал на нее получше, на что Микеланджело ему заметил: «Не старайся: важно, как она будет освещена на площади». Этим он хотел сказать, что когда вещь выставлена, народ судит о том, хороша ли она или плоха.

Был в Риме один знатный вельможа, мнивший себя архитектором и заказавший для статуй особые ниши высотой в три квадрата и с кольцом наверху, но когда он попробовал поставить туда разные статуи, которые никак не подходили, он спросил Микеланджело, что же туда можно поставить, и тот ответил: «Подвесьте по связке угрей к этим кольцам». В руководство строительством Сан Пьетро был назначен один синьор, которому полагалось разбираться в Витрувии и судить о построенном. Когда Микеланджело сказали: «У вас на строительстве появился человек, обладающий большим талантом», он ответил: «Это верно, но понимает он мало».

Один живописец написал историю и из разных мест, с рисунков и картин, надергал столько, что своего в его работе не было ничего. Ее показали Микеланджело, и когда он посмотрел на нее, один из ближайших друзей его спросил, как она ему показалась, он ответил: «Сделано хорошо, только не знаю, в день Страшного суда, когда все тела соберут свои члены, что будет с этой историей, ведь в ней ничего не останется», – предупреждение всем, кто занимается искусством, чтобы они приучались самостоятельно работать.

Когда он проезжал через Модену, он увидел много работ моденского скульптора, мастера Антонио Бигарино, лепившего прекрасные фигуры из глины и красившего их под мрамор, которые показались ему вещами превосходными, но, поскольку скульптор тот не умел работать в мраморе, он сказал: «Если бы эта глина превратилась в мрамор, горе древним статуям». Микеланджело сказали, что он должен был бы не сердиться на Нанни ди Баччо Биджи, который что ни день пытается с ним соревноваться. Он ответил: «Одолеть ничтожество – победа не велика». Один священник, его приятель, сказал ему как-то: «Как жаль, что вы не женились: было бы у вас много детей и вы бы им оставили столько почтенных трудов». Микеланджело на это ответил: «Жен у меня и так слишком много: это и есть то искусство, которое постоянно меня изводит, а моими детьми будут те произведения, которые останутся после меня; если же они ничего не стоят, все же они сколько-нибудь да проживут, и плохо было бы Лоренцо ди Бартолуччо Гиберти, если бы он не сделал дверей Сан Джованни, потому что его сыновья и внуки распродали и разбазарили все, что после него осталось, двери же все равно еще стоят».

Вазари, которого Юлий III в ночной уже час послал к Микеланджело за каким-то рисунком, застал его работающим над мраморным «Оплакиванием», которое он разбил впоследствии. Микеланджело, узнавший его по стуку в дверь, встал от работы, держа в руке светильник за ручку; когда же Вазари объяснил ему то, что он от него хотел, он послал Урбино наверх за рисунком, и в то время, как они беседовали о чем-то другом, Микеланджело поглядывал на Вазари, который рассматривал ногу Христа, над которой тот как раз работал, пытаясь придать ей другую форму; и вот, чтобы помешать Вазари разглядывать его работу, он выпустил светильник из руки, и, так как они остались в темноте, он кликнул Урбино, чтобы тот принес света, и, выйдя из-за перегородки, где стояла его работа, он сказал: «Я так уже стар, что смерть уже частенько тянет меня за полу, чтобы я шел за ней, и настанет день, когда упадет и вся моя особа, как упал вот этот светильник, и огонь жизни погаснет». Со всем этим ему доставляли удовольствие люди всякого рода, приходившиеся ему по вкусу. Так, Менигелла из Вальдарно, который был очень забавной особой, но живописцем дюжинным и неумелым, приходил иногда к Микеланджело, чтобы тот нарисовал св. Роха или св. Антония, которых он написал для крестьян, и Микеланджело, которого трудно было уговорить сделать что-либо для королей, отложив в сторону любую работу, выполнял для него простые рисунки в соответствии с манерой и пожеланиями Менигеллы; между прочим, тот заказал ему и прекраснейшую модель Распятия, с которой сделал слепок, размножив его из картона и других смесей, и торговал ими по деревням так, что Микеланджело помирал со смеху; бывали и такие забавные случаи, как, например, с одним крестьянином, который заказал ему написать св. Франциска, но ему не понравилось, что Менигелла изобразил его в серой одежде, а ему хотелось расцветки покрасивее, и тогда Менигелла одел святого в парчовую ризу, чем и удовлетворил заказчика.

Микеланджело питал не меньшую любовь к некоему Тополино, каменных дел мастеру, который воображал себя выдающимся скульптором, но был очень слаб в этом деле. Он много лет провел в каррарских каменоломнях, откуда высылал мрамор и для Микеланджело, и к грузу каждой барки обязательно были приложены три-четыре фигурки, высеченные им собственноручно, глядя на которые Микеланджело покатывался со смеху. Когда же Тополино наконец возвратился, он высек из мрамора Меркурия и начал его отделывать; в один прекрасный день, когда оставалось сделать уже немного, он пожелал, чтобы Микеланджело на него взглянул, и пристал к нему, чтобы тот высказал свое мнение. «Очень глупо с твоей стороны, Тополино, – сказал ему Микеланджело, – браться за статуи. Разве ты не видишь, что этому Меркурию от колен до ступней не хватает больше трети локтя, что он карлик и что ты его изуродовал». – «Ну, это ничего: если дело только в этом, я его вылечу, предоставьте это мне». Снова посмеялся на его простоту Микеланджело и ушел, а Тополино взял немного мрамора и, обрубив Меркурия на четверть под коленками, заделал его в этот мрамор и тщательно загладил швы, обув его в пару сапог, так, что верхние края проходили выше швов, удлинив его насколько требовалось. Потом, вызвав Микеланджело, он показал ему свою работу, и опять тот смеялся, дивясь тому, как таких людей, вовсе неспособных, нужда заставляет решиться на такое, на что не решились бы и таланты.

Когда он отделывал гробницу Юлия II, он поручил одному мраморщику сделать герму для гробницы в Сан Пьетро ин Винколи с такими словами: «Убери вот это, здесь загладь, а здесь подчисть», и так тот и не заметил, как по его указаниям сделал фигуру, а закончив ее, он пришел от нее в восторг. «Ну, как она тебе кажется?» – спросил Микеланджело. «Нравится, – ответил тот, – и большое вам за это спасибо». – «За что же?» – спросил Микеланджело. «За то, что благодаря вам я открыл в себе талант, о котором я и не подозревал».

Однако чтобы быть кратким, скажу и о том, что человек этот отличался очень здоровым телосложением, ибо было оно сухое и жилистое, и хотя в детстве он был болезненным и перенес и в зрелом возрасте две серьезные болезни, он выносил любые трудности и изъянов не имел, разве только в старости страдал при мочеиспускании от песка, превратившегося позднее в камни, почему много лет спринцевался, находясь под наблюдением магистра Реальдо Коломбо, своего близкого друга, который лечил его тщательно. Роста он был среднего, широкоплечий, но хорошо сложенный в отношении других частей тела. Под старость он стал постоянно носить целыми месяцами сапоги из собачьей кожи на босу ногу, и когда хотел их затем снять, сдирал вместе с ними часто и кожу. А с чулками он, чтобы не пухли ноги, носил сафьяновые сапожки с застежками изнутри. Лицо он имел круглое, лоб четырехугольный и широкий, с семью пересекающими его морщинами; а виски выступали намного шире ушей, уши же, довольно большие, не прилегали к щекам; лицо было пропорционально довольно крупному телу, нос был немного приплюснут, как говорилось в жизнеописании Торриджано, сломавшего его ударом кулака, глаза, пожалуй, небольшие, цвета рога с желтоватыми и голубоватыми искорками, брови негустые, губы тонкие, причем нижняя была потолще и немного выдавалась вперед, подбородок хорошо соответствовал остальному, борода и волосы были черные с проседью, борода не очень длинная, раздвоенная и не очень густая.

Поистине явление его в мире было, как я говорил и вначале, знамением, ниспосланным Богом людям нашего искусства, дабы научились они по его жизни – как вести себя, по творениям его – какими должны быть художники подлинные и наилучшие. Я же, обязанный восхвалять Господа за благость бесконечную, выпадающую редко людям нашей профессии, более всего восхваляю Его за то, что родился я в те времена, когда жил Микеланджело, и удостоился иметь его своим учителем, и за то, что он был ко мне столь близок и дружествен, как это известно каждому и о чем свидетельствуют ко мне обращенные его письма, мною хранимые. И ради истины и в благодарность за его ласку я смог написать о нем столько и все одну только правду, чего не смогли написать многие другие. Другое же мое благо – в том, что он, бывало, говорил мне: «Возблагодари Бога, Джорджо, за то, что он дал тебе служить герцогу Козимо, не щадившему средств, дабы ты в свое удовольствие и строил и писал, осуществляя его замыслы и намерения, ибо другие, чьи жизни ты описывал, такого не имели».

Микеланджело был погребен в усыпальнице в Санто Апостоло перед лицом всего Рима после торжественного отпевания при стечении всех художников и всех его друзей и представителей флорентийской нации, Его же Святейшество намеревается воздвигнуть ему особую гробницу с памятником в римском Сан Пьетро.

Приехал и Лионардо, его племянник, после того уже, когда все было кончено, хотя и ехал он на почтовых. Так как он получил поручение от герцога Козимо, который задумал, поскольку не смог заполучить Микеланджело живым и оказать ему почести, увезти его во Флоренцию и почтить его после смерти возможно более торжественно, его тело было тайным образом переправлено в тюке под видом купеческих товаров: к такому способу прибегли для того, чтобы в Риме не поднимать шума и как-нибудь не задержать тела Микеланджело, воспрепятствовав его переправке во Флоренцию. Однако весть о кончине распространилась еще до прибытия тела, и по просьбе председателя Академии собрались виднейшие живописцы, скульпторы и зодчие, и председатель, каковым тогда был преподобный дон Винченцо Боргини, напомнил им, что они в силу своего устава обязаны оказывать почести всем скончавшимся своим собратьям и что это однажды уже было ими выполнено с такой любовью и ко всеобщему удовлетворению при погребении фра Джованни Аньоло Монторсоли, первым преставившегося после создания Академии, а потому им должно быть совершенно ясно, что именно надлежит им предпринять для почтения памяти Буонарроти, того, кто на общем собрании был единогласно избран первым из академиков и главой всех остальных. На это обращение был дан ответ, что все считают себя в высшей степени обязанными и безмерно преданными доблести подобного мужа, которого во что бы то ни стало следует почтить всеми наиболее подходящими и наилучшими способами, для них возможными. После чего, дабы им не приходилось ежедневно собирать столько народа, что было сопряжено с большими для них неудобствами, а также для того, чтобы дело протекало более спокойно, для устройства похорон и погребальных торжеств были избраны четыре лица: живописцы Аньоло Бронзино и Джорджо Вазари и скульпторы Бенвенуто Челлини и Бартоломео Амманати, люди с незапятнанным именем и в своем искусстве прославленные, для того, повторяю, чтобы они друг с другом советовались, и постановили сообща и вместе с председателем, что именно и как следует предпринять, с правом распоряжаться всем составом сообщества и Академии. Поручение это было принято ими на себя с большой охотой, тем более что все присутствующие, и молодые, и старые, добровольно предложили выполнять в соответствии с их профессией живописные и скульптурные работы, какие только могут понадобиться для оказания упомянутых почестей. После этого было постановлено, чтобы председатель в силу своей должности, а также консулы подписали от имени сообщества и Академии обращение к синьору герцогу с просьбой о помощи и милостях, какие могли бы понадобиться, и особо о том, чтобы названные похороны разрешено было совершить в Сан Лоренцо, церкви знаменитейшего дома Медичи, где хранится большая часть находящихся во Флоренции творений Микеланджело, а сверх всего и о том, чтобы Его Превосходительством разрешено было мессеру Бенедетто Варки составить и произнести надгробную речь, дабы превосходный талант Микеланджело был прославлен превосходным красноречием такого человека, каким был Варки, который, состоя особо на службе Его Превосходительства, без его разрешения не принял бы на себя подобного поручения, несмотря на то, что, будучи весьма любезным по природе и весьма преданным памяти Микеланджело, он, сам по себе, в чем они были совершенно уверены, от этого бы не отказался.

В заключение, когда академикам было разрешено удалиться, названный председатель составил письмо герцогу, точное содержание которого таково:

«Поскольку Академия и Сообщество живописцев и скульпторов порешили между собой, если на то будет соизволение Вашего Светлейшего Превосходительства, почтить каким-либо образом память Микеланджело Буонарроти, не только признавая наш общий долг перед такой доблестью, проявленной в их деле величайшим художником, из всех, быть может, когда-либо живших, но и в особых интересах общей их родины; а также из-за великой пользы, полученной в их деле благодаря совершенству его творений и замыслов, настолько, что они, как видно, обязаны проявить к его таланту благожелательство во всей для них возможной мере, они и излагают Вашему Светлейшему Превосходительству такое их желание и обращаются к Вам, как к своему прибежищу, за некоторой помощью. Я же, по их просьбе и (как полагают) также и по обязанности, раз что Ваше Светлейшее Превосходительство соблаговолило и в текущем году оставить за мной должность председателя их Сообщества, добавляю, что начинание это кажется мне полным благородства и достойным людей талантливых и благодарных; сверх же того, прекрасно зная, насколько покровительствует талантам Ваше Светлейшее Превосходительство, как убежище и единственный покровитель в наши дни людей одаренных, превосходя в этом своих предков, оказывавших необычайные милости лицам, в этом деле выдающимся: недаром по распоряжению Лоренцо Великолепного Джотто, задолго до того умерший, удостоился статуи в главном нашем храме и за его же собственный счет была сооружена прекраснейшая мраморная гробница фра Филиппе, да и многие другие получали в разных случаях дары и почести величайшие: и вот, побуждаемый всеми этими обстоятельствами, я и взял на себя смелость обратить к Вашему Сиятельнейшему Превосходительству просьбу Академии об оказании почестей таланту Микеланджело, особому ученику и питомцу школы Великолепного Лоренцо, а это послужит чрезвычайным удовольствием, величайшим удовлетворением для всего ее состава, а также немалым поощрением для занимающихся этими искусствами, для всей же Италии свидетельством великодушия и избытка доброты Вашего Светлейшего Превосходительства, и да сохранит Господь Вас на долгие годы в благополучии на счастье народов ваших и к защите добродетели».На письмо это синьор герцог ответил так: «Ваше преподобие, дражайший наш друг. Готовность, какую проявляло и проявляет сия Академия почтить память Микеланджело Буонарроти, отошедшего от сей жизни к жизни лучшей, весьма утешила нас, потерявших мужа столь особенного. И нам угодно не только дать соизволение на все испрашиваемое в памятной записке, но позаботиться и о том, чтобы прах его был доставлен во Флоренцию в согласии с его волей, о каковой стало нам известно. Пишем мы все это названной выше Академии, дабы воспламенить ее еще сильнее для всяческого прославления дарований стол великого мужа. И да поможет Вам Бог».

Письмо же, или, точнее, памятная записка, о которой упомянуто выше, обращенная Академией синьору герцогу, гласила в точности так:

«Ваша Светлость и прочее… Академия и члены сообщества Рисунка, созданного благосклонностью и милостью Вашего Светлейшего Превосходительства, памятуя о том, с каким старанием и рвением доставлено было Вами из Рима во Флоренцию через Вашего посланца тело Микеланджело Буонарроти, собравшись вместе, постановили единогласно, что обязаны устроить торжественные его похороны наилучшим образом, как только смогут и сумеют. Почему, зная, насколько Микеланджело почитал Ваше Светлейшее Превосходительство в той же мере, в какой Светлейшее Превосходительство дарило его благосклонностью, они умоляют Вас по бесконечной доброте Вашей и великодушию разрешить им следующее. Первое: разрешить им совершить названные похороны в церкви Сан Лоренцо, сооруженной Вашими предками, внутри которой столько и столь прекрасных его творений, как архитектурных, так и скульптурных, и по соседству с которой Вы возымели намерение создать помещение для названной Академии и для сообщества Рисунка, которое будет гнездом для постоянных занятий архитектурой, скульптурой и живописью. Второе: они просят Вас соизволить поручить мессеру Бенедетто Варки не только составить надгробную речь, но и произнести ее своими устами, что он обещал по нашей просьбе весьма великодушно, но при условии на это разрешения Вашего Светлейшего Превосходительства. В-третьих же, они просят и умоляют Вас при всем том же Вашем великодушии и щедрости соизволить оказать им вспомоществование при названных похоронах в том случае, если расходы превысят их ничтожнейшие возможности. По всему этому вместе и в отдельности производилось обсуждение и было вынесено решение в присутствии и с согласия весьма великолепного преподобного монсиньора мессера Винченцио Боргини, начальника Воспитательного дома, заместителя Вашего Светлейшего Превосходительства в упомянутых Академии и сообществе Рисунка. Примите и прочее».

На письмо это от Академии герцог ответил следующее: «Любезнейшие. Весьма рад удовлетворить полностью ваши просьбы, ибо неизменно наше расположение к редкостному дарованию Микеланджело Буонарроти, а ныне и ко всему вашему делу; озаботьтесь, однако, наметить предполагаемые вами расходы на его похороны, мы же не преминем оказать вам вспомоществование. Одновременно отписано и мессеру Бенедетто Варки о надгробной речи, а также и начальнику Воспитательного дома, который оказывает вам в этом деле наибольшее содействие. Оставайтесь же во здравии. Дано в Пизе».

Письмо, направленное Варки, было следующего содержания: «Любезнейший наш мессер Бенедетто. По расположению нашему к редкостному дарованию Микеланджело Буонарроти желательно нам, чтобы память о нем была почтена и прославлена всячески; посему будет нам приятно, чтобы ради Вашего к нам расположения взяли Вы на себя заботу о составлении речи, которая будет произнесена на похоронах согласно порядку, установленному представителями Академии, и еще будет приятнее, если произнесена она будет Вашими устами. Оставайтесь же во здравии».

Упомянутым представителям писал также мессер Бернардино Грацциани о том, что от герцога нельзя было и пожелать более ревностного стремления, чем он проявил, и что они могут рассчитывать на всяческую помощь и благосклонность Его Светлейшего Превосходительства. В то время как все это обсуждалось во Флоренции, Лионардо Буонарроти, племянник Микеланджело, который, прослышав о болезни дяди, приехал в Рим на почтовых, но в живых его уже не застал, узнав от Даниэлло да Вольтерра, ближайшего друга Микеланджело, а также и от других, окружавших святого старца, что он просил и умолял перевезти его тело во Флоренцию, на благороднейшую его родину, которую он всегда нежнейше любил, Лионардо весьма быстро и осторожно похитил тело и отправил его из Рима во Флоренцию в тюке, будто купеческий товар.

Нельзя умолчать и о том, что упомянутое последнее решение Микеланджело свидетельствовало, вопреки мнению некоторых, о подлинной правде, а именно о том, что многолетнее отсутствие из Флоренции объяснялось не чем другим, как только качеством ее воздуха; ибо по собственному опыту убедился он в том, что флорентийский воздух, резкий и редкий, был его телосложению чрезвычайно вреден, римский же воздух, более мягкий и умеренный, поддерживал его в полном здоровье до девяноста лет, чувства же его оставались живыми и нетронутыми как никогда, а силы такими, что, несмотря на возраст, он до последнего своего дня над чем-нибудь да работал.

Поскольку же приезд был, таким образом, внезапным и почти что неожиданным, сразу нельзя было все сделать так, как это сделали потом, и тело Микеланджело после прибытия во Флоренцию было по распоряжению выборных положено в гроб в тот самый день, когда оно прибыло во Флоренцию, а именно 11 марта, в субботу, в сообществе Успения под главным алтарем, что под задней лестницей Сан Пьетро Маджоре, и больше ничего не делалось. На следующий же день, приходившийся на воскресенье второй недели Великого поста, все живописцы, скульпторы и архитекторы столь же незаметно собрались вокруг Сан Пьетро Маджоре, захватив с собой лишь бархатный покров, вышитый и отороченный золотом; им покрыли гроб и целиком все носилки и положили на гроб распятие. А затем около половины первого ночи, окружив тесно гроб, более пожилые и выдающиеся художники вдруг взяли в руки факелы, большое количество которых было запасено, молодые же подняли носилки так стремительно, что счастливым мог себя почитать тот, кто, подойдя поближе, мог подставить плечи, собираясь затем в будущем похвалиться тем, что нес прах человека величайшего из всех, когда-либо занимавшихся их искусством. Как в подобных случаях бывает, много прохожих останавливалось поглядеть на людей, собравшихся зачем-то у Сан Пьетро, тем более что пошли уже слухи, что привезли тело Микеланджело и что его понесут в Санта Кроче. И хотя, как уже говорилось, было предусмотрено все, чтобы не было огласки, так как, если молва разнесется по городу и начнется стечение множества народа, нельзя будет избежать некоего смятения и неразберихи, им же хотелось, чтобы то немногое, что они хотели сделать, было сделано более спокойно, чем пышно, откладывая все остальное до времени более подходящего и удобного, но и то, и другое вышло наоборот: действительно, что касается толпы, едва новость стала переходить из уст в уста, церковь во мгновение заполнилась так, что в конце концов лишь с трудностью величайшей тело перенесли из церкви в ризницу, чтобы его развязать и уложить в предназначенное ему вместилище. Что же касается торжественности, то, не отрицая, конечно, того, что видеть на похоронах в большом числе духовенство, большое количество восковых свечей и множество лиц, принаряженных и одетых во все черное, еще не создает зрелища величественного и великолепного, все же производили впечатление и эти выдающиеся люди, которые столь ценятся и ныне и еще больше будут цениться в будущем, вдруг собравшиеся как бы под одним знаменем у тела покойного с такими трогательными заботами и любовью. А ведь число художников во Флоренции (а были там все) было поистине всегда очень велико. Действительно, искусства эти всегда процветали во Флоренции настолько, что, как я полагаю, и это можно сказать без обиды для других городов, собственным и главным гнездом и убежищем для искусства и была Флоренция, как для наук раньше были Афины. Сверх же большого числа художников столько граждан шли за ними и толпились по сторонам улиц, где проходило шествие, что больше их там и не помещалось, и, что самое главное, не было человека, который не прославлял бы заслуги Микеланджело, провозглашение же истинной доблести обладает такой силой, что и тогда, когда уже нет никакой надежды на пользу и славу, приносимые талантливым человеком, тем не менее доблесть его, по своей природе и по собственным ее заслугам, всегда остается достойной любви и почитания. И потому описанное зрелище казалось более жизненным и более ценным, чем любой возможный обряд, блещущий золотом и другими тканями. Когда же при таком прекрасном многолюдье тело было доставлено в Санта Кроче и после совершения монахами надлежащих для покойников обрядов, его поставили, как уже говорилось, с величайшим трудом из-за скопления народа в сакристию, где упоминавшийся председатель, прибывший туда по должности, желая угодить многочисленным присутствующим, а также потому (как он признавался впоследствии), что ему и самому захотелось посмотреть на покойника, которого он живым либо совсем никогда не видел, либо видел в таком возрасте, что ничего не запомнил, решился отдать распоряжение открыть гроб. Когда же это было сделано и когда и он и все мы, там присутствовавшие, ожидали, что обнаружим тело уже разложившимся и сгнившим, ибо после смерти прошло уже двадцать пять дней, а в гробу оно пролежало двадцать два дня, мы вдруг увидели его нетронутым во всех его членах и без какого-либо дурного запаха, и мы готовы были поверить, что он скорее всего спит сладким и спокойнейшим сном. И помимо того что и черты лица были как у живого (только цвет лица несколько напоминал покойника), ни одна часть тела не истлела и не вызывала неприятного чувства, голова же и щеки, если к ним прикоснуться, были такими, будто скончался он всего несколько часов тому назад.

Когда неистовство народа стихло, распорядились поставить тело в церковную усыпальницу между алтарем Кавальканти и дверью, ведущей во двор, где капитул. А в это время, когда молва разнеслась по всему городу, сбежалось столько молодых людей на него взглянуть, что трудно было закрыть усыпальницу. И если бы и днем продолжалось то же, что было ночью, пришлось бы оставить ее открытой, чтобы всех удовлетворить. А на следующее утро, когда живописцы и скульпторы начали готовиться к торжественным похоронам, множество поэтов, какими Флоренция всегда весьма изобиловала, начали прикреплять к усыпальнице латинские и итальянские стихи; и так продолжалось долго, причем стихи, которые были тогда напечатаны, составляли лишь малую часть множества сочиненных.

Возвратимся же к похоронам, которые происходили не на следующий день после св. Иоанна, как было задумано раньше, а были отложены до четырнадцатого июля. Трое выборных (ибо Бенвенуто Челлини, которому с самого начала нездоровилось участия не принимал), назначив распорядителем скульптора Дзаноби Ластрикати, порешили устроить скорее нечто отличающееся выдумкой и достойное их искусства, чем пышное и требующее расходов. И в самом деле, ведь предстояло почтить (говорили выборные и распорядитель) такого человека, как Микеланджело, и людьми его же профессии, богатыми в большей степени талантами, чем большими состояниями, и потому надлежало делать это не с царской пышностью либо излишней суетностью, но с замыслами и творениями, полными ума и красоты, плодами знаний и умения наших художников, почитая искусство искусством. Посему, несмотря на то, что сиятельный синьор герцог обнадежил нас любыми деньгами, какие могут нам быть потребны, мы тем не менее должны твердо стоять на том, что ожидают от нас нечто скорее изобретательное и красивое по выдумке, чем богатое по своей дороговизне или же по великолепию пышного убранства. Однако в конце концов обнаружилось, что и великолепия не было лишено творчество рук упоминавшихся академиков и что воздаваемые почести были поистине не только великолепны, но и изобретательны и полны замыслов, прихотливых и достойных восхваления. Итак, в конце концов был установлен следующий порядок: в среднем нефе Сан Лоренцо, насупротив обеих боковых дверей, одна из которых ведет на улицу, а другая в монастырский двор, был воздвигнут, как предполагалось, четырехугольный катафалк, высотой в двадцать восемь локтей, с Славой наверху, длиной в одиннадцать и шириной в девять локтей; и вот на цоколе этого катафалка, поднятом над землей на два локтя, со стороны, обращенной к главным дверям церкви, были помещены две прекраснейшие лежащие фигуры рек, одна из которых изображала Арно, другая же Тибр. В руках у Арно был рог изобилия, полный цветов и плодов, чем обозначалось, что это плоды искусства города Флоренции, и их было столько и были они таковы, что они заполнили весь мир и в особенности Рим красотой своей необычайной. И лучше всего это было показано другой рекой, изображавшей, как сказано было, Тибр; в самом деле, протянутые ее руки полны были цветов и плодов, полученных из рога изобилия реки Арно, лежащей насупротив ее, рядом. Это должно было обозначать также и то, что, питаясь плодами Арно, Микеланджело прожил большую часть своих лет в Риме, где и создал чудеса, поражающие весь мир. Знаком Арно был лев, а Тибра – волчица с младенцами Ромулом и Ремом; оба колосса, необычайных размеров и красоты, сделаны были под мрамор. Одна из рек, а именно Тибр, была выполнена учеником Бандинелли, Джованни ди Бенедетто из Кастелло, другая – Баттистой ди Бенедетто, учеником Аммана; оба были юношами отменными и подававшими большие надежды. Над этим уровнем возвышалась стенка высотой в пять с половиной локтей, обрамленная внизу, наверху и по бокам карнизом и с площадью для четырех картин, на первой из которых со стороны рек, светотенью, как и все остальные росписи убранства, был изображен Великолепный Лоренцо Медичи-старший, встречающий в своем саду (о котором говорилось в другом месте) юного Микеланджело и уже просмотревшего некоторые образцы его таланта – первые цветы, предвещавшие плоды, обильно порожденные позднее живостью и величием его гения. Историю эту на названной картине написали имеющие прозвище Мирабелло и Джироламо дель Крочифиссайо, которые, будучи близкими друзьями и товарищами, взялись вдвоем за эту работу: в ней было показано, как названный Великолепный Лоренцо, изображенный в естественную величину, живо и с быстрыми движениями любезно принимает в своем саду юного и весьма почтительного Микеланджело и как, испытав его, он передает его нескольким художникам для обучения. На второй истории в том же ряду, но по направлению к боковой двери, выходящей наружу, был изображен папа Климент, который, вопреки ходившим в народе слухам о ссоре Его Святейшества с Микеланджело из-за осады Флоренции, не только его поддерживает и явно благоволит к нему, но и поручает ему работы в новой сакристии и библиотеке Сан Лоренцо; о том же, как божественно тот себя там проявил, уже говорилось выше. Итак, на картине этой, рукой фламандца Федериго, прозванного Падоано, весьма искусно и в нежнейшей манере изображен Микеланджело, показывающий папе план упомянутой сакристии, позади же него частично ангелочки, а частично другие фигуры держат модели библиотеки, сакристии и находящихся в ней ныне законченных статуй – все это расположено весьма удачно и с тщательностью выполнено. Третья картина, расположенная, как и другие, описанные в первом ярусе, была обращена в сторону главного алтаря и была заполнена большой латинской эпитафией, сочиненной ученейшим мессером Пьером Веттори и смысл которой, в переводе на язык флорентинцев, таков:

«Академия живописцев, ваятелей и зодчих, по милости и с помощью герцога Козимо деи Медичи, ее главы и верховного покровителя искусств сих, восхищаясь превосходным талантом Микеланджело Буонарроти и признавая благо, дарованное божественными его творениями, посвятила памятник сей, созданный ее руками и со всей сердечной признательностью превосходству и таланту живописца, ваятеля и зодчего, величайшего из всех существовавших».

Латинские же слова были таковы: «Collegium pictorum, statuariorum, architectorum, auspido opeque sibi prompta Cosmi ducis, auctoris suorum commodorum, suspiciens singularem virtutem Michaelis Angeli Bonarrotae, intelligensque quanto sibi auxilio semper fuerit praeclara ipsius opera, studuit se gratum erga ilium ostendere, summun omnium, qui unquam fuerint, P. S. A., ideoque monumentum hos suis manibus extruclum, magno animi ardore ipsius memoriae dedicavit».

Эпитафию эту поддерживали два ангелочка с заплаканными лицами, гасившие каждый по факелу и как бы скорбящие о том, что угас великий и редкостный. На следующей картине, обращенной к двери, ведущей в монастырский двор, было изображено, как Микеланджело во время осады Флоренции создает укрепления холма Сан Миньято, почитавшиеся неодолимыми и удивительными; написана картина была рукой Лоренцо Шорини, ученика Бронзино, юноши, подававшего большие надежды.

Эта, нижняя, часть всего сооружения и, так сказать, его база имела по углам выступающие пьедесталы, и на каждом из пьедесталов стояли статуи, превышавшие естественную величину, а под каждой из них были еще статуи, как бы побежденные и порабощенные, таких же размеров, но согбенные в положениях разнообразных и необычайных. Первая по правую руку, в направлении главного алтаря, имела вид стройного юноши с одухотворенным лицом, прекрасного и живого, с двумя крылышками на висках, как на некоторых изображениях Меркурия, и олицетворяла она Талант, а под юношей с невероятной тщательностью была прекрасно выполнена фигура с ослиными ушами, олицетворяющая Невежество, смертельного врага Таланта; обе статуи принадлежали перуджинцу Винченцио Данти, о котором и о чьих работах, редкостных среди работ новых молодых скульпторов, в другом месте будет сказано более подробно. На другом пьедестале, по правую руку в сторону главного алтаря, обращенная к новой ризнице женская фигура олицетворяла христианское Сострадание и, полная всяческой доброты и благочестия, была она не чем иным, как совокупностью всех тех добродетелей, которые в наши дни называются богословскими, а язычниками именовались моральными. А поскольку христиане прославляют по заслугам добродетель христианина, украшенную самыми святыми нравами, то и получила для себя место приличествующее и почетное та добродетель, которую заботят закон божий и спасение души, ибо если она отсутствует, то все другие украшения тела и души стоят мало, или же вовсе ничего не стоят. Эта фигура, под которой был простерт попираемый ею Порок, или же, говоря точнее, Нечестие, выполнена рукой Валерио Ноли, юноши достойного, обладающего прекраснейшим талантом и заслужившим славу скульптора весьма рассудительного и старательного. Насупротив, со стороны старой сакристии, стояла другая, сходная фигура, осмысленно изображавшая богиню Минерву, или же, точнее говоря, Искусство. Ибо поистине можно сказать, что вслед за добрыми нравами и доброй жизнью, которые у людей наилучших всегда должны занимать первое место, именно Искусство даровало сему человеку не только честность и способности, но и всю его славу, так что еще при жизни питался он теми плодами, которые не сразу, а лишь после смерти людей прославленных и достойных созревают из превосходных их творений. И что еще важнее, он превозмог зависть в такой степени, что без каких-либо препятствий, по общему согласию получил степень и звание достигнутой им главной и высшей степени превосходства. По этой-то причине и попирается ногами фигура Зависти, изображенная старухой, тощей и дряхлой, с глазами гадюки, а в общем, с лицом и выражением, которые испускают яд и заразу, а сверх того еще обвивают ее змеи, в руке же у нее ядовитая гадюка.

Обе эти статуи выполнены молодым юношей по имени Ладзаро Каламек из Каррары, оставившим с детского еще возраста и до наших дней в некоторых картинах и статуях образцы таланта прекрасного и весьма живого. На четвертый пьедестал, насупротив органа со стороны главных дверей церкви, были поставлены еще две статуи работы Андреа Каламек, дяди только что названного и ученика Амманати: первая из них олицетворяла Рвение, ибо те, кто действует медленно и мало, не способны никогда заслужить такой цены, какую заслужил Микеланджело, который, как это видно по рассказанному выше, смолоду, с пятнадцати лет, и до девяноста, работал не покладая рук. Статуя Рвения хорошо подходила этому человеку, который и юношей был гордым и упорным; на руках у нее, чуть повыше кистей, два крылышка обозначали быстроту и неутомимость в труде, а под ногами лежала плененная Лень или Праздность в виде медлительной и усталой женщины, во всех движениях которой проявлялись тяжесть и сонливость. Все четыре фигуры, расположенные так, как об этом было рассказано, образовывали очень красивое и великолепное целое и выглядели целиком мраморными, так как глина была покрыта белилами, что получилось очень красиво. От уровня, где были установлены описанные фигуры, начинался еще один цоколь, также четырехугольный, а высотой локтя в четыре, но уже и короче нижнего на ширину выступа с карнизом, где стояли названные фигуры; на каждой стороне его была живописная картина шириной в шесть с половиной локтей и высотой в три локтя; а еще выше, на площадке, такой же, как внизу, но меньшей по размерам, сидели по всем четырем углам на выступах цоколя фигуры естественных размеров или чуть побольше; это были четыре женщины, и по орудиям у них в руках нетрудно было догадаться, что олицетворяли они Живопись, Скульптуру, Архитектуру и Поэзию по причинам, вытекающим из изложенного выше жизнеописания. Если же идти от главных дверей церкви к главному алтарю, то на первой картине второго ряда катафалка, а именно над той историей, где, как говорилось, Лоренцо деи Медичи принимает Микеланджело в своем саду, был на месте Архитектуры в прекраснейшей манере написан Микеланджело перед папой Пием IV, держащий в руках модель поразительного сооружения купола римского Сан Пьетро; история эта, получившая большое одобрение, была написана флорентийским живописцем Пьеро Франча в прекрасной манере и с выдумкой, а статуя, иначе говоря, настоящее олицетворение Архитектуры, что по левую руку от этой истории, были работы Джованни ди Бенедетто из Кастелло, столь себя прославившего, как об этом уже говорилось, также и Тибром, одной из двух рек спереди катафалка. На второй картине, что по правой руке, если идти далее по направлению к боковой ведущей наружу двери, был на месте Живописи изображен Микеланджело, пишущий Страшный суд, столь часто, но все еще недостаточно прославленный, который, повторяю, может служить образцом перспективных сокращений и всяческих других трудностей в искусстве. Олицетворением, отвечающим этой картине, написанной учениками Микеле ди Ридольфо с большой грацией и прилежанием, была статуя Живописи, также с левой стороны, а именно на углу, обращенном к новой ризнице, выполненная Баттистой дель Кавальери, юношей редкостнейшим по доброте, скромности и нравам и не менее превосходным как скульптор. На третьей картине, обращенной к главному алтарю, а именно над упоминавшейся эпитафией, был изображен на месте, отведенном Скульптуре, Микеланджело, беседующий с женщиной, в которой по многим признакам можно опознать Скульптуру, и казалось, будто он с ней советуется. Вокруг Микеланджело были некоторые из превосходнейших его скульптурных творений, а в руках женщины была дощечка с нижеследующими словами Боэция: «Simili sub imagine vormans». (Надписи на скульптурах приводятся А. Габричевским без перевода. Прим. ред.)

Возле этой картины, работы Андреа дель Минга, выполненной с прекрасной выдумкой и в прекрасной манере, стояла с левой стороны статуя Скульптуры, отменно сделанная скульптором Антонио ди Джино Лоренци. На четвертой же из этих четырех историй, обращенной в сторону органа, был, на месте, отведенном Поэзии, изображен Микеланджело, собирающийся писать какое-то сочинение, а вокруг него прекраснейшие, изящные и в приличествующих им согласно описаниям поэтов одеяниях девять муз, перед ними же Аполлон с лирой в одной руке, с лавровым венцом на голове и с еще одним венцом в другой руке, который он намеревается возложить на голову Микеланджело. По красоте и изяществу своему эта история, которую в прекраснейшей манере и с исключительной живостью положений написал Джованмариа Буттери, близка статуе Поэзии, по левую руку, работы Доменико Поджини, человека весьма искушенного не только в скульптуре и в чеканке прекраснейших монет и медалей, но и в изделиях из бронзы, а равным образом и в поэзии.

Так был украшен катафалк, уменьшавшийся уступами, так что его можно было обойти кругом, и похож он был на римский мавзолей Августа, а так как был четырехугольным, походил пожалуй, еще больше на Септизоний Севера, не на тот, что возле Капитолия, обычно именуемый так по ошибке, но на подлинный, тот, который в «Новом Риме» напечатан рядом с Антонианскими термами. Итак, названный катафалк имел три уступа: на первом лежали реки, на втором находились парные фигуры и на третий опирались ногой одиночные. Над этим же последним уступом возвышалась база, вернее же цоколь, высотой в один локоть, шириной же и длиной значительно уступавший названному третьему выступу, на выступах которого сидели названные единичные фигуры и вокруг которого шла надпись: «Sic ars extollitur arte» .

На этой базе была утверждена пирамида высотою в девять локтей, с двух сторон которой, а именно с обращенной к главному входу и с обращенной к главному алтарю, внизу, в двух овалах была помещена рельефная голова Микеланджело, отлично выполненная с натуры рукой Санти Бульони. На вершине пирамиды, в шаре, соразмерном пирамиде, как бы находился пепел почитаемого, а на шаре стояла превышавшая естественную величину и сделанная под мрамор Слава, будто летящая и оглашающая весь мир через трубу с тремя раструбами хвалу и признание столь великого художника. Славу эту выполнил Дзаноби Ластрикати, который помимо трудов, положенных им в качестве распорядителя на создание всего этого сооружения, не преминул показать также, к великой для себя чести, на что способны его талант и его руки. Таким образом, от уровня земли и до головы Славы было, как уже говорилось, двадцать восемь локтей.

Помимо названного катафалка вся церковь была украшена развешанными черными стягами, не как обычно на средних, а перед расположенными кругом капеллами, и не было ни одного проема между пилястрами, разделяющими эти капеллы, и соответствующими колоннами, в котором не было бы какого-нибудь живописного украшения и который не создавал бы прекрасного, изящного и затейливого зрелища, вызывавшего в то же время величайшие восторг и удивление. Начнем с одного конца: просвет первой капеллы, той, что рядом с главным алтарем в направлении старой ризницы, занимала картина высотой в шесть локтей и длиной в восемь, на которой в новом и как бы поэтическом замысле был посредине изображен Микеланджело, словно только что прибывший на Елисейские поля, а справа от него были изображены в размерах, значительно превышающих естественные, самые знаменитые и столь прославленные древние живописцы и скульпторы, каждого из которых можно было опознать по тому или другому приметному признаку: Праксителя – по сатиру, что на вилле папы Юлия III, Апеллеса – по портрету Александра Великого, Зевксиса – по небольшой доске, на которой он изобразил виноград, обманувший птиц, а Паррасия – по ложной завесе перед картиной. Так узнавались они как по этим, так и по другим признакам. А по левую руку находились прославившиеся в искусствах в новые времена от Чимабуэ до наших дней: там можно было опознать Джотто по небольшой доске с портретом молодого Данте, изображенного так, как Джотто написал его в Санта Кроче, Мазаччо – по его портрету, написанному с натуры; Донателло – также по его портрету и по Дзукконе с кампанилы, изображенной тут же; Филиппе Брунеллеско – по изображению купола Санта Мариа дель Фьоре. Далее написаны с натуры были без других опознавательных признаков фра Филиппо, Таддео Гадди, Паоло Учелло, фра Джованни Аньоло, Якопо Понтормо, Франческо Сальвиати и другие, и все они встречали его столь же гостеприимно, как и древние, и окружали его с теми же любовью и восхищением, совершенно так же, как встречали возвратившегося Вергилия другие поэты, по вымыслу божественного поэта Данте, у кого были заимствованы не только общий замысел, но и стих, начертанный на свитке в руках реки Арно, лежавшей у ног Микеланджело в прекраснейшей позе и с прекраснейшими чертами лица:

Все чтут его и все ему дивятся.

Картину эту, получившую высшее одобрение всех ее видевших, написал Алессандро Аллори, учившийся у Бронзино, достойный ученик и воспитанник выдающегося своего учителя.

В просвете капеллы Святых даров, что в торце средокрестия, на картине длиной в пять локтей и шириной в четыре локтя была изображена школа искусств, где окружившие Микеланджело младенцы, мальчики и юноши всех возрастов до двадцати четырех лет подносили первые плоды трудов своих, то есть картины, скульптуры и модели, ему, как существу святому и божественному, принимавшему их благосклонно и поучавшему их в вопросах искусства, они же слушали его весьма внимательно и смотрели на него в изящнейших позах и с выражением лиц поистине прекрасным и в высшей степени благодарным. И, говоря по правде, и вся композиция этой картины не могла быть до известной степени лучше осуществлена и для любой из фигур ничего более прекрасного нельзя было пожелать, за что и был безмерно прославлен Баттиста, ученик Понтормо, ее написавший; стихи же под этой историей гласили так:

Tu pater, tu rerum inventor, tu patria nobis Suppeditas praecepta tuis ex, inclyte, сhartis.

«Ты наш учитель-отец, а в искусстве творец и наставник. Все указанья твои помнить мы будем всегда». Пер. А.Габричевского.

Если идти от того места, где находилась описанная картина, к главным дверям церкви, чуть не доходя до органа, в просвете еще одной капеллы находилась картина длиной в пять локтей и высотой в четыре локтя, на которой была изображена некая величайшая и необычайная милость, оказанная редкостному таланту Микеланджело папой Юлием III, который, желая узнать суждение такого человека о некоторых своих постройках, пригласил его к себе на виллу, где, посадив его рядом с собой, он беседовал с ним порядочное время, тогда как окружавшие их кардиналы, епископы и другие придворные оставались все время на ногах. Случай этот, говорю я, был написан так слаженно и выпукло, и с такой живостью и непосредственностью в фигурах, что, вероятно, ничего лучшего не могло бы выйти из рук и выдающегося, старого и весьма опытного мастера, и потому Якопо Цукки – юный ученик Джорджо Вазари, выполнивший работу в прекрасной манере, доказал, что от него можно ожидать достойнейших успехов. А неподалеку, с той же стороны, а именно почти под самым органом, фламандец Джованни Страда, живописец стоящий, на картине длиной в шесть локтей и высотой в четыре локтя изобразил поездку Микеланджело в Венецию во время осады Флоренции; как он, остановившись в предместье города, именуемом Джудекка, принимает посланных дожем Андреа Гритти и Синьорией дворян и других лиц, посетивших его и подносящих ему ценнейшие подарки; в работе этой названному живописцу удалось показать, к великой его чести, большой вкус и широкие познания как в композиции в целом, так и в каждой отдельной его части, ибо обнаружил он в позах и живости лиц, а также в движениях каждой фигуры выдумку, владение рисунком и отменнейшую грацию.

Если возвратиться теперь к главному алтарю и повернуться к Новой сакристии, то первой картиной, находившейся в просвете первой капеллы, была работа Санти Тито, юноши с прекраснейшим вкусом и сильно понаторевшего в живописи, как во Флоренции, так и в Риме, изображающая еще одну выдающуюся милость, оказанную таланту Микеланджело, о чем я как будто уже рассказал выше, светлейшим синьором дон Франческо Медичи, князем флорентийским, который, находившись в Риме года за три до смерти Микеланджело и приняв его у себя, тотчас же по выходе Буонарроти встал и затем, чтобы почтить такого человека и его поистине достойную уважения старость с величайшей учтивостью, когда-либо проявленной молодым князем, заставил Микеланджело (хотя тот по своей величайшей скромности и отказывался) сесть в свое собственное кресло, с которого поднялся; а затем, стоя, он слушал его с таким вниманием и почтением, с каким лучшего из отцов выслушивают сыновья. Рядом с князем стоял выполненный очень тщательно мальчик с герцогским гербом в руке, а их окружали солдаты, одетые по-старому и написанные очень живо и в прекрасной манере. Но лучше всего были выполнены князь и Микеланджело – настолько, что поистине казалось, будто старец произносит слова, а юноша внимательнейше его слушает.

Еще на одной картине высотой в девять и длиной в двенадцать локтей, на той, что насупротив купола капеллы св. Даров, Бернардо Тиманте Буонталенти, живописец, которого светлейший князь весьма любил и жаловал, изобразил, проявив великолепнейшую выдумку, реки трех главных частей света, будто бы явившиеся в скорби и печали к реке Арно, дабы погоревать вместе с ней об общей для них утрате и утешить ее. Упомянутыми реками были Нил, Ганг и По. Знаком Нила был крокодил, гирлянда же колосьев означала плодородие страны, при Ганге была птица гриф и ожерелье из драгоценных камней, при По – лебедь и корона из черного янтаря. Реки эти, приведенные в Тоскану Славой, летящей над ними, стояли вокруг Арно, увенчанной кипарисом, которая одной рукой высоко поднимала пустой сосуд, в другой держала ветвь, у ног же ее лежал лев, а чтобы показать, что душа Микеланджело вознеслась к высшему небесному блаженству, хитроумный живописец придумал в воздухе сияние, обозначавшее свет небесный, к которому и направлялась благословенная душа в образе ангелочка с таким лирическим стихом в виде подписи:

Vivens orbe peto laudibus aethera. «С нами он жил на земле, но с небес снизошла к нему Благость». Пер. А.Габричевского.

По обе стороны на пьедесталах стояли две фигуры, раскрывающие занавес, за которым и являлись названные реки, душа Микеланджело и Слава; и под каждой из этих фигур было еще по фигуре. Та, что была по правую руку от рек, изображала Вулкана с факелом в руке, наступившего на шею Ненависти, изображенной в позе напряженной и почти что изнемогающей в попытках освободиться; и знаком ее был коршун с таким стихом в виде подписи:

Surgere quid properas, Obium crudele Jaceto.

Это обозначало, что творения сверхчеловеческие и почти что божественные никак нельзя ненавидеть, как нельзя им и завидовать. Второй фигурой была Аглая, одна из трех граций и супруга Вулкана, обозначавшая Соразмерность, с лилией в руке, ибо цветы посвящены грациям, а также и потому, что лилии приличествуют похоронам. Под ней лежала фигура Несоразмерности, знаком которой была обезьяна, а над ней был следующий стих:

Vivus et extinctus docuit sic sternere turpe.

А под реками было еще следующее двустишие:

Venimus, Arne, tuo confixa en vulnere moesta

Flumina, ut ereptum mundo ploremus honorem.

«Встать не старайся! Лежи под ногами проклятая Зависть!»

«Так он учил нас всегда красотой попирать безобразье».

«Вот мы пришли, Арно, печальные реки…»

Картина эта была признана отличной по замыслу, по красоте стихов, по композиции всей истории и по изяществу фигур. А за то, что живописец прославил Микеланджело не по заказу, как остальные, а добровольно и пользуясь помощью, оказанной его таланту любезными и почтенными его друзьями, он заслужил одобрения еще более высокого.

Еще на одной картине длиной в шесть локтей и высотой в четыре локтя, около боковой двери, выходящей на улицу, Томмазо из Сан Фриано, молодой и очень стоящий живописец, написал Микеланджело в виде посланца своего отечества к папе Юлию II; о его же поездке и почему его отправил Содерини, было рассказано выше. Неподалеку от этой картины, почти что под упомянутой боковой дверью, выходящей на улицу, на другой картине тех же размеров Стефано Пиери, ученик Бронзино, молодой человек очень прилежный и трудолюбивый, написал Микеланджело сидящим возле светлейшего синьора герцога Козимо в какой-то комнате и ведущим с ним беседу (что действительно происходило не раз в недавно прошедшие времена в Риме), как обо всем этом достаточно говорилось выше.

На черных стягах, которыми, как упоминалось, была убрана кругом вся церковь, там, где не было никаких историй или живописных картин, во всех проемах капелл были образы смерти, эмблемы и другие тому подобные вещи, отличавшиеся красотой и прихотливостью от тех, какие бывают обычно. Под некоторыми, как бы в знак скорби о том, что мир насильственно лишился подобного человека, было начертано следующее краткое изречение:

Coeqit dura necessitas. «Принуждает жестокая необходимость». Пер. А.Габричевского.

Или тут же, по прекраснейшему замыслу и выдумке упоминавшегося выше Алессандро Аллори, был изображен земной шар, из которого вырастала лилия с тремя цветками и надломленным стеблем. Для Смерти были и другие замыслы, но наибольшее одобрение получил тот, где она была простерта на земле, а Вечность с пальмой в руке наступала ей одной ногой на шею и, взирая на нее, с презрением как бы говорила, что, несмотря на твою неизбежность или твое желание, ничего ты не добилась, ибо вопреки тебе Микеланджело будет жить в любом случае. А надпись гласила: «Vicit inclita virtus». «Побеждает высокая доблесть».

Придумал же это Вазари. Не умолчу и о том, что каждая из этих Смертей чередовалась с эмблемой Микеланджело в виде трех венков или колец, пересекающихся так, что окружность среднего проходила через центры обоих боковых. Этим знаком Микеланджело пользовался, вероятно, для того, чтобы показать, что три искусства: скульптура, живопись и архитектура настолько переплетены и друг с другом связаны, что одно сообщает другому и получает от него пользу и красоту и что они не могут и не должны быть разъединены. А может быть, как человек великого ума, влагал он в это и более тонкий смысл. Но академики, которые признали его совершенство во всех трех искусствах, заменили три кольца тремя сплетенными вместе венками с таким изречением:

«Tergeminis tollit honoribus» («Трижды достоин славы». Пер. Габричевского.),

желая этим сказать, что ему подобает по заслугам венец высшего совершенства во всех трех названных искусствах.

На кафедре, с которой Варки произнес надгробную речь, позднее напечатанную, никаких украшений не было, ибо, поскольку отменный Донателло отделал ее бронзой и полурельефными и барельефными историями, любое добавленное поверх них украшение оказалось бы куда менее красивым; зато украшена была другая кафедра, которая стояла ей насупротив и еще не была поставлена на колонны, картиной высотой в четыре локтя и шириной чуть побольше двух, на которой с прекрасной выдумкой и отличнейшим рисунком была изображена Слава, или, вернее, Честь, в виде юноши в красивейшей позе и с трубой в правой руке, попирающего ногами Время и Смерть, чтобы показать этим, что Слава и Честь, вопреки времени и смерти, сохраняют вечно живыми тех, кто в этой жизни доблестно трудился. Картина эта была работы Винченцио Данти, о котором уже говорилось и будет еще говориться.

И вот, после того как церковь была таким образом убрана, украшена огнями и заполнилась народом в количестве неисчислимом, ибо всякий, оставив все свои другие дела, спешил на зрелище столь торжественное, вошли в нее вслед за упоминавшимся председателем Академии и, в сопровождении капитана и алебардщиков герцогской гвардии, консулы и академики, в общем же все живописцы, скульпторы и архитекторы Флоренции. Когда же они заняли свои места между катафалком и главным алтарем, где их уже порядочное время ожидало бесчисленное множество синьоров и дворян, которых усадили в соответствии с заслугами каждого из них, началась торжественнейшая заупокойная месса с музыкой и церемониями всякого рода. После ее завершения на кафедру поднялся упоминавшийся уже Варки, с тех пор лишь однажды выполнявший ту же обязанность для светлейшей синьоры герцогини Феррарской, дочери герцога Козимо, и, ораторствуя оттуда с изысканностью теми оборотами речи и тем голосом, которые особенно были ему свойственны, он повествовал о славе, заслугах, жизни и творениях божественного Микеланджело Буонарроти. И, по правде говоря, величайшим благодеянием судьбы было создание нашей Академии до смерти Микеланджело, и благодаря ему и были его похороны отмечены таким почетом и столь великолепной и почетной пышностью. Равным образом, большой его удачей следует считать, что раньше Варки отошел он из этой к вечной и блаженнейшей жизни, ибо не мог бы он быть прославлен человеком более красноречивым и ученым. Надгробная речь мессера Бенедетто Варки в скором времени была напечатана, как вскоре после нее и другая столь же прекрасная речь, также прославляющая Микеланджело и живописное искусство, составленная благороднейшим и ученейшим мессером Леонардо Сальвиати, молодым человеком, в то время лет двадцати двух, столь редкостным и счастливым по таланту во всякого рода сочинениях латинских и тосканских, что и сейчас знает весь мир, а в будущем узнает еще лучше. Однако, что я скажу и что могу я сказать, не сказав слишком мало, о доблестях, доброте и благоразумии преподобнейшего синьора председателя дона Винченцио Боргини, упоминавшегося и выше? Разве только, что был он главой, был вождем и был советником доблестнейших членов Академии и сообщества Рисунка, справивших вышеописанные похороны. Действительно, если каждый из них и сам по себе был способен создать нечто гораздо большее того, что остальные создавали в своем искусстве, то все же ни одно предприятие никогда не доводится в совершенстве и до похвального конца, если один человек, как опытный кормчий и капитан, не управляет всеми остальными и над ними не главенствует. А так как описанное убранство всему городу в один день увидеть было невозможно, его, по соизволению герцога, оставили на месте на много недель.

Мы не приводим здесь огромное число эпитафий и латинских и тосканских стихов, сочиненных многими достойными людьми в честь Микеланджело, так как они сами по себе составили бы целую книгу, а также и потому, что другими писателями они были уже записаны и выпущены в свет. Не премину, однако, напоследок упомянуть и о том, что после всех вышеописанных почестей герцог распорядился отвести почетное место в Санта Кроче для надгробия Микеланджело, ибо еще при жизни он завещал похоронить его в этой церкви, где были погребены и его предки. И весь потребный для надгробия белый и цветной мрамор Его Превосходительство передал в дар Лионардо, племяннику Микеланджело, заказ же на выполнение гробницы по рисунку Джорджо Вазари вместе с бюстом Микеланджело получил Баттиста Лоренцо, стоящий скульптор. А так как предполагались три статуи – Живописи, Скульптуры и Архитектуры, первая из них была заказана упомянутому Баттисте, вторая Джованни дель Опера и третья Валерио Ноли, флорентийским скульпторам, которые одновременно с гробницей работают и над статуями, которые скоро будут закончены и займут свои места. Расходы взял на себя упомянутый выше Лионардо Буонарроти; однако же Его Превосходительство, желая принять участие во всех почестях, воздаваемых великому человеку, намеревается воздвигнуть, как он уже давно задумал, памятник с его именем и бюстом в соборе, где мы видим имена и изображения других выдающихся флорентинцев.

ОПИСАНИЕ ТВОРЕНИЙ ФРАНЧЕСКО ПРИМАТИЧЧО БОЛОНЦА, АББАТА САН МАРТИНО, ЖИВОПИСЦА И АРХИТЕКТОРА

Так как до сих пор я говорил о тех наших художниках, которых среди нас уже больше нет в живых, а именно о тех, что жили начиная от тысяча двухсотого года и кончая нынешним, 1567 годом, и так как, по многим соображениям, я поставил на последнее место Микеланджело, хотя двое или трое из них ушли от нас после него, мне казалось, что меня, безусловно, похвалят за доброе дело, если я в этом нашем труде упомяну также о многих знатных художниках, которые живы и поныне и которые, будучи в высшей мере достойны всяческой хвалы, могут быть причислены к последним мастерам предыдущего поколения. И делаю я это тем более охотно, что все они для меня – дорогие друзья и братья, а те трое, которые в свое время уже заняли главные места, настолько преклонного возраста, что, достигнув пределов старости, едва ли способны в чем-либо еще оправдать наши надежды, хотя, вроде как по привычке, и продолжают работать, создавая отдельные произведения. Поговорив о них, я вкратце упомяну и о тех, кто, обучаясь у них, достигли того, что ныне занимают среди художников самые первые места, а также о тех, кто в наших искусствах уже стоит на пути к совершенству.

Итак, начиная с Франческо Приматиччо, с тем чтобы потом перейти к Тициану Вечеллио и к Якопо Сансовино, я скажу, что названный Франческо, родившись в Болонье в благородной семье Приматиччо, весьма прославленной устами фра Леонардо Альберти и устами Понтано, был с раннего детства приуготован к торговле. Однако, мало увлеченный такого рода занятием, но наделенный величием души и духа, он вскоре отдал все свои силы рисунку, к которому он видел в себе природную склонность. Так, занимаясь рисованием, а подчас и живописью, он показал в скором времени, что из него получится превосходнейший мастер. Позднее, отправившись в Мантую, где в то время Джулио Романе создавал дворец Те для герцога Федериго, он, благодаря своим связям, добился того, что был зачислен в бригаду многочисленных, таких же, как он, молодых людей, работавших под началом Джулио в этом строительстве. Предаваясь там в течение целых шести лет многотрудному и усердному изучению искусств, он научился отличнейшим образом обращаться с красками и производить лепные работы, почему его, в числе всех остальных юношей, трудившихся над сооружением названного дворца, почитали одним из лучших и, во всяком случае, рисующим и живописующим лучше всех других, что и можно видеть в большой комнате, которую он всю обвел двумя лепными фризами, расположенными один над другим, изобилующими всякими фигурами, в которых изображено древнеримское воинство. Равным образом он в том же дворце выполнил множество живописных произведений, которые там можно видеть и которые он сделал по рисункам вышеназванного Джулио.

Все это заслужило Приматиччо такое расположение герцога, что, когда французский король Франциск услыхал, с какой роскошью им было осуществлено сооружение этого дворца, и написал ему, чтобы тот во что бы то ни стало послал ему какого-либо молодого художника, владеющего живописью и лепниной, герцог в 1531 году и послал Приматиччо к этому королю. И хотя, как уже говорилось, за год до этого флорентийский живописец Россо был отправлен к тому же Франциску и хотя им было уже выполнено во Франции много произведений, и в частности картина Вакха и Венеры и картина Психеи и Купидона, тем не менее первые, выполненные во Франции и хоть сколько-нибудь значительные лепные и фресковые работы восходят, как говорят, к Приматиччо, который в этой манере отделал для названного короля немало комнат, зал и лоджий. Король же, которому понравились и манера и приемы во всех работах этого живописца, послал его в 1540 году в Рим для приобретения некоторых античных мраморов, и Приматиччо настолько успешно его обслужил, что за короткое время накупил сто двадцать пять штук всяких бюстов, торсов и фигур. За это время он поручил Якопо Бароцци из Виньолы и другим отформовать бронзовую конную статую, стоящую на Капитолии, большую часть историй на колонне Траяна, а также статуи Коммода, Венеры, Лаокоона, Тибра, Нила и Клеопатры, хранящиеся в Бельведере, с тем чтобы все они были отлиты из бронзы.

Между тем, так как во Франции умер Россо и потому осталась незаконченной длинная галерея, начатая по его проекту и в значительной своей части им уже отделанная лепниной и живописью, Приматиччо был отозван из Рима. И вот, погрузившись на корабль вместе с названными мраморами и формами с античных фигур, он вернулся во Францию, где в первую очередь отлил из бронзы с привезенных им форм и слепков большую часть названных античных фигур, которые настолько удались, что кажутся и взаправду античными, как в этом можно убедиться на месте, где они были поставлены в саду королевы в Фонтенбло, к великому удовлетворению самого короля, превратившего эту обитель как бы в некий новый Рим. Однако я не умолчу о том, что Приматиччо при отливке этих статуй располагал настолько выдающимися мастерами литейного дела, что отливы получились не только тонкими, но и что пленка бронзы оказалась настолько нежной, что не потребовала почти что никакой дополнительной шлифовки. По окончании этой работы Приматиччо было поручено завершение той галереи, которую недоделал Россо. И вот, принявшись за работу, он в кратчайший срок ее сдал отделанной таким количеством лепнины и живописи, какою еще никогда и нигде выполнено не было. Поэтому король, видя себя отменно обслуженным за те восемь месяцев, что Приматиччо на него работал, приказал включить его в число своих камергеров и вскоре же после этого, а именно в 1544 году, полагая, что Франческо этого заслужил, сделал его аббатом монастыря Св. Мартина. Однако при всем этом Франческо никогда не переставал руководить многими скульптурными и живописными работами, служа верою и правдою своему королю, а также тем королям, которые правили этим королевством после Франциска I. И в числе других, помогавшим ему в этом деле, не считая многих его земляков-болонцев, обслуживал его Джовамбаттиста, сын Бартоломео Баньякавалло, не уступавший своему отцу во многих выполнявшихся им работах и историях Приматиччо. Долгое время обслуживал его и Руджери из Болоньи, состоящий при нем и поныне.

Равным образом и болонский живописец Просперо Фонтана был недавно вызван во Францию по просьбе Приматиччо, намеревавшегося воспользоваться его услугами, однако не успел он туда приехать, как заболел с опасностью для жизни и вернулся в Болонью. Да и, по правде говоря, оба они, то есть Баньякавалло и Фонтана, – мастера своего дела, и сам я, не раз пользовавшийся их услугами, а именно первого в Риме и второго в Римини и во Флоренции, могу по совести это утверждать.

Однако из всех помощников аббата Приматиччо никто не принес ему такой чести, как Никколо из Модены, о котором говорилось в другой связи. И в самом деле, он своим выдающимся мастерством превзошел всех других, собственноручно осуществив по рисункам аббата роспись так называемой Бальной залы, с таким количеством фигур, что их, как кажется, и не подсчитаешь, к тому же все они – больше натуры и написаны в такой светлой манере, что по условности колорита их можно принять за фрески, написанные маслом. После этого произведения он, также по рисункам аббата, написал в большой галерее шестьдесят историй о жизни и подвигах Улисса, но в гораздо более темном колорите, чем то, что было им написано в Бальной зале, а произошло это потому, что он пользовался только землями в том первоначальном виде, в каком их производит природа без всякой, можно сказать, примеси белого, но в фонах доводил их до такой потрясающей темноты, что они приобретают от этого величайшую силу и рельефность, не говоря о том, что всем этим историям он придал такую цельность, что они кажутся написанными в один и тот же день, за что он и достоин исключительной похвалы, в особенности же за то, что написал их фреской, ни разу не прикоснувшись к ним по сухому, как это многие в наше время привыкли делать. Равным образом и свод этой галереи сплошь украшен лепниной и живописью, весьма старательно исполненными вышеназванными и другими молодыми живописцами, однако опять-таки по рисункам аббата. Таковы же старая зала и нижняя галерея, расположенная над прудом, которая очень красива и украшена лучше и лучшими вещами, чем все остальное в этой резиденции, полное описание которой завело бы нас слишком далеко.

В Медоне тот же аббат Приматиччо сделал для кардинала Лотарингского бесчисленное множество всяких украшений в его обширнейшем дворце, по прозванию Гротта, дворце настолько необыкновенном по своим размерам, что по сходству своему с подобного же рода античными сооружениями его можно было бы назвать термами, судя по количеству и величине находящихся в нем лоджий, лестниц, а также общественных и частных помещений. Умалчивая о прочих особенностях, нельзя не назвать красивейшей комнаты, именуемой Павильоном, которая кругом украшена богато расчлененными карнизами, видными снизу вверх и полными множества фигур, сокращающихся под одним и тем же углом зрения и поистине прекрасных. Внизу помещается еще одна большая комната со всякими лепными фонтанами, полными совершенно круглых фигур и членений, сделанных из раковин и других морских и природных вещей – все в целом произведение чудесное и превыше всякой меры прекрасное. Равным образом и свод сплошь превосходно обработан лепниной рукой флорентийского живописца Доменико дель Барбиери, который отличается не только в подобного рода рельефах, но и в рисунках, почему он в некоторых написанных им произведениях и сумел проявить редкостнейшее свое дарование.

В том же дворце множество лепных, тоже круглых, фигур сделаны одним скульптором, также из наших краев, по имени Понцио, показавшего себя в этом деле с наилучшей стороны.

Однако, так как работы, выполнявшиеся в этом дворце по заказу тамошних синьоров, бесчисленны и многообразны, я касаюсь здесь лишь главнейших произведений аббата, дабы показать, насколько он редкостный художник в живописи, в рисунке и в разного рода архитектурных задачах. И, по правде говоря, я не счел бы для себя утомительным задержаться на подробностях, имей я о них достоверные и точные сведения; каковыми я располагал о вещах мною упоминавшихся. Что же касается рисунка, то Приматиччо всегда был и продолжает быть превосходнейшим мастером, как это можно видеть по листу, на котором его рукой написаны всякие небесные явления. Листом этим, который хранится в нашей Книге и был послан мне самим автором, я особенно дорожу из любви к нему, а также потому, что лист этот – само совершенство.

Когда умер король Франциск, аббат остался при короле Генрихе на том же месте и в том же звании и служил ему до самой его смерти, а засим был назначен королем Франциском II генеральным комиссаром по строительству во всем королевстве, на почетнейшую и весьма видную должность, которую до него занимал монсиньор Виллеруа, отец кардинала бордосского.

После смерти Франциска II аббат, сохранив эту должность, служит и при нынешнем короле, по распоряжению которого, равно как и королевы-матери, приступил к строительству гробницы названного Генриха, поставив ее посередине шестигранной капеллы, причем по четырем ее сторонам он поместил гробницы четырех его сыновей. Остальные две стены этой капеллы заняты алтарем и дверью. А так как для всех этих гробниц предусмотрено множество мраморных статуй и огромное количество барельефных историй, в целом получится произведение, достойное стольких и столь великих королей, а также выдающихся способностей и таланта такого редкостного художника, как аббат Сан Мартино, который в лучшие свои годы был во всех областях наших искусств превосходнейшим и разносторонним мастером, поскольку, состоя на службе у своих синьоров, он проявил себя не только в своих постройках, в своей живописи и в своих лепных работах, но и в устройстве многочисленных празднеств и маскарадов, отличавшихся красотой и смелостью выдумки. Он был крайне отзывчив и очень ласков по отношению к друзьям и к родным, а также и к тем художникам, которые его обслуживали. В Болонье он оказал много благодеяний своим родственникам и покупал для них достойные жилища, им же для них обставленные всеми удобствами и роскошью. Таков, например, дом, в котором проживает ныне мессер Антонио Ансельми, женатый на племяннице аббата Приматиччо, выдавшего замуж с богатым приданым и в почтенный дом также и другую свою племянницу, ее сестру.

Да и сам Приматиччо всегда жил не как живописец и художник, а как синьор, но, как я уже говорил, нашего брата художника всегда готов был обласкать. Когда же, как уже было сказано, он вызвал к себе Просперо Фонтана, он послал ему для переезда во Францию хорошую сумму денег, которую Просперо, захворав, не мог ни оправдать своими произведениями или работой, ни вернуть. И вот, проезжая в 1563 году через Болонью, я, по случаю этого долга, замолвил перед ним слово о Просперо, и Приматиччо оказался настолько любезным, что я перед отъездом своим из Болоньи собственными глазами мог видеть письмо, в котором он добровольно дарил Просперо всю ту сумму, которую тот в свое время получил на этот переезд. За все это он завоевал такое к себе расположение со стороны художников, что они величают и почитают его как родного отца.

Мне хочется добавить еще несколько слов об этом Просперо, и потому я не умолчу о том, что в свое время в Риме он по воле папы Юлия III принимал весьма похвальное участие в строительстве дворца на вилле Юлия и дворца на Марсовом поле, который принадлежал тогда синьору Бальдуино Монти, ныне же находится во владении синьора кардинала Эрнандо деи Медичи, сына герцога Козимо. В Болонье он же написал много произведений маслом и фреской, в частности в церкви Мадонна дель Баракане, – алтарный образ, написанный им маслом, изображающий св. Екатерину, которая в присутствии Тирана ведет спор с философами и книжниками, и почитающийся отличным произведением; во дворце же, где стоит губернатор, а именно в главной капелле, он написал много фресок.

Большой друг Приматиччо также и Лоренцо Сабатини, отменный живописец, и, не будь он в то время обременен женой и многими детьми, аббат увез бы его с собой во Францию, зная, что он владеет отличнейшей манерой и большим опытом во всех своих работах, как это видно по многим его произведениям, написанным им в Болонье. В 1556 году Вазари пользовался его услугами при убранстве Флоренции по случаю уже упоминавшегося бракосочетания князя со светлейшей королевой Иоанной Австрийской, поручив ему в вестибюле между Залой Двухсот и Большой залой написать фреской шесть фигур, которые получились очень красивыми и поистине достойными похвалы. Однако, поскольку этот способный живописец все еще продолжает совершенствоваться, скажу о нем только то, что если он будет и впредь изучать искусство так, как он его изучает, можно от него ожидать наипочетнейших достижений.

Теперь же, в связи с аббатом и другими болонцами, о которых до сих пор упоминалось, скажу несколько слов и о болонце Пеллегрино, живописце, на которого возлагаются большие надежды и который обладает великолепнейшим дарованием. После того как в ранние годы он занимался срисовыванием произведений Вазари, находящихся в трапезной болонского монастыря Сан Микеле ин Боско, а также других живописцев с именем, он в 1547 году перебрался в Рим, где вплоть до 1550 года зарисовал наиболее примечательные творения, работая одновременно, а также и позднее в замке св. Ангела, где он принимал некоторое участие в росписях, производившихся под руководством Перино дель Ваги. В капелле св. Дионисия церкви Сан Луиджи деи Францези он в середине одного из сводов написал фреской сражение, в котором показал себя так, что, хотя флорентийский живописец Якопо дель Конте и Джироламо Сичоланте из Сермонеты многое написали в той же капелле, все же нисколько им не уступал, более того, многим кажется, что он их даже превзошел смелостью, грацией, колоритом и рисунком выполненных им там росписей, которые впоследствии и побудили монсиньора Поджо к тому, что он часто стал пользоваться услугами Пеллегрино. Так, построив себе дворец за воротами дель Пополо на Эсквилинском холме, где у него был собственный виноградник, он пожелал, чтобы Пеллегрино написал ему несколько фигур на фасаде, а затем внутри расписал для него лоджию, которая выходит на Тибр и которую Пеллегрино и отделал с таким совершенством, что она почитается произведением очень красивым и изящным. В доме Франческо Форменто, расположенном между улицами Пеллегрино и Парионе, он в одном из дворов расписал стену и написал еще две фигуры, а по заказу министров папы Юлия III он выполнил в Бельведере большой герб с двумя фигурами, а в церкви Сант Андреа, находящейся за воротами дель Пополо и построенной по распоряжению того же первосвященника, он написал весьма хваленые фигуры св. Петра и св. Андрея, причем рисунок к этому св. Петру хранится в нашей Книге наряду с другими листами, нарисованными им же с великим совершенством.

Будучи после этого послан монсиньором Поджо в Болонью, он в одном из его дворцов написал для него фреской много историй, в числе которых есть одна, очень красивая, в которой и по многим обнаженным и одетым фигурам, и по легкости, с какой скомпонованы самые истории, видно, что он превзошел самого себя настолько, что с тех пор ничего лучшего больше не написал. В том же городе в церкви Сан Якопо и опять-таки для кардинала Поджо он начал расписывать капеллу, которую впоследствии закончил вышеназванный Просперо Фонтана.

Когда же после этого кардинал Аугуста взял его с собой к Мадонне в Лорето, Пеллегрино отделал для него там живописью и лепниной великолепнейшую капеллу. На своде, в богатом членении из лепнины, изображено Рождество Христово и Сретение во храме младенца Иисуса, возлежащего на руках у Симеона, а посредине – особо примечателен преображенный Спаситель на горе Фавор и вместе с ним Моисей, Илья и ученики. На запрестольном образе он написал Иоанна Крестителя, крестящего Христа, и портрет названного кардинала, стоящего на коленях. На боковых стенах капеллы он изобразил на одной св. Иоанна, проповедующего толпе, на другой же – усекновение его главы, а в «парадизе», что под церковью и где в наше время монахи-театинцы принимают исповедь, он написал истории Страшного суда и несколько фигур светотенью.

Когда же Джорджо Морато взял его с собой в Анкону, он в церкви Сант Агостино написал для него маслом на большом образе Христа, принимающего крещение от св. Иоанна, а сбоку – св. Павла с другими святыми, а на пределле – множество мелких, весьма изящных фигур. Для него же в церкви Сан Чириако ин Монте он сделал великолепнейшую лепную оправу для запрестольного образа главного алтаря и внутри этой оправы – скульптурную, сплошь круглую фигуру Христа, получившую всяческое одобрение. Равным образом в том же городе он выполнил огромнейшее и прекраснейшее лепное обрамление для главного алтаря церкви Сан Доменико и написал бы также и самый образ, однако, так как повздорил с заказчиком, образ этот был заказан Тициану Вечеллио, и о том будет сказано в своем месте. Наконец, взяв на себя в том же городе Анконе роспись лоджии купцов, которая с одной стороны выходит на море, а с другой – на главную улицу города, он украсил ее недавно лишь построенный свод многими большими лепными фигурами, а также живописью, и благодаря тому, что Пеллегрино вложил в это произведение все свое усердие и все свои знания, оно и получилось у него очень красивым и изящным. В самом деле, не говоря о том, что все фигуры в этой вещи прекрасны и хорошо сделаны, есть там некоторые великолепнейшие сокращения обнаженных фигур, по которым видно, что он усерднейшим образом подражал творениям Буонарроти, находящимся в римской капелле. А так как в этих краях нет ни архитекторов, ни инженеров, с которыми можно было бы считаться и которые были бы более знающими, чем он, Пеллегрино взял на себя заботы об архитектуре и крепостном строительстве этой провинции. И вот, убедившись, что живопись – занятие более трудное и менее прибыльное, чем архитектура, и потому несколько отложив ее, он осуществил много всяких работ по укреплению Анконы и других городов, в особенности Равенны.

В конце концов в Павии он для кардинала Борромео положил начало строительству университетского дворца, а в настоящее время, поскольку он все же не совсем забросил живопись, он работает в Ферраре в трапезной монастыря Сан Джорджо ордена Монте Оливето над историей, которую он пишет фреской и которая обещает быть отменной. Не так давно сам Пеллегрино показывал мне рисунок к этой фреске, который великолепен. Однако, так как он еще молод и ему всего-навсего тридцать пять лет, и так как он делает все больше и больше успехов, стоя на пути к совершенству, о нем пока что сказано нами достаточно.

Столь же кратким буду я, говоря и об Орацио Фумаччини, тоже болонском живописце, который, как уже говорилось, написал в Риме над одной из дверей Королевской залы отличнейшую историю, а в Болонье и другие, весьма хваленые, живописные произведения; он тоже еще молод и проявляет себя так, что не уступит своим предшественникам, о которых мы упоминали в этих наших жизнеописаниях. Со своей стороны и уроженцы Романьи, вдохновляемые примером своих соседей болонцев, создали немало на славу нашим искусствам. Действительно, помимо Якопоне из Фаэнцы, расписавшего, как уже говорилось, абсиду церкви Сан Витале в Равенне, после него работали, да и сейчас работают, многие отличные мастера. Так, мастер Лука де'Лонги, равеннец, человек по природе добрый, тихий и прилежный, написал в своей родной Равенне и за ее пределами много образов маслом и много прекраснейших натурных портретов, в том числе две очаровательнейшие дощечки, которые для церкви монахов ин Классе ему недавно заказал досточтимый дон Антонио из Пизы, который в то время был еще настоятелем этой обители, не говоря о бесчисленном множестве других произведений, созданных этим живописцем. Да и, говоря по правде, если бы мастеру Луке удалось выбраться из Равенны, где он всегда жил и живет вместе со своей семьей, из него, как из художника упорного, очень старательного и рассудительного, несомненно получился бы редкостнейший мастер, ибо создавал он и создает свои произведения с терпением и с увлечением, что могу засвидетельствовать и я, наблюдавший, насколько он за те два месяца, что я пробыл в Равенне, преуспел в практике и теории своего искусства. Не умолчу я и о том, что одна из его дочерей, молоденькая девочка по имени Барбара, очень хорошо рисует и уже начала кое-что писать с весьма большой грацией и в хорошей манере.

Было время, когда соперником Луки был Ливио Агрести из Форли, который, написав для аббата де Грасси в церкви Санто Спирито несколько историй фреской, а также несколько других произведений, покинул Равенну и отправился в Рим, где, с величайшим рвением занявшись рисунком, приобрел отличные навыки, как об этом можно судить по некоторым расписанным им фасадам и другим фрескам, которые были им в то время написаны. Первые его работы находятся в Нарни, и в них немало хорошего. В римской же церкви Санто Спирито, в одной из ее капелл, он написал фреской много разный историй и отдельных фигур, выполненных им с большим знанием дела и усердием, почему их все по заслугам и хвалят. Работа эта, как уже говорилось, явилась поводом к тому, что ему была заказана одна из мелких историй, которые написаны над дверями Королевской залы в Ватиканском дворце. И проявил он себя в ней настолько отменно, что она выдерживает сравнение с другими наддверными росписями этой залы. Он же для кардинала Аугусты сделал шесть полотнищ из серебряной ткани, расписав их историями, которые были признаны очень красивыми в Испании, куда их названный кардинал переправил в подарок королю Филиппу для отделки ими одной из его комнат. Другую подобную серебряную ткань, расписанную им тем же способом, можно видеть в Форли, в церкви Театинцев.

В конце концов, сделавшись хорошим и смелым рисовальщиком, опытным колористом и сочинителем бесчисленных историй, владевшим некоей универсальной манерой, он был вышеназванным кардиналом на очень выгодных для него условиях вывезен в Аугусту, где не покладая рук работает, создавая произведения, всяческой достойные похвалы.

Однако среди других художников Романьи в некоторых областях живописи редчайшими качествами обладает Марко из Фаэнцы (зовут его именно так, а не как-нибудь иначе), ибо он, как никто, владеет фресковой живописью, в которой он смел, решителен и потрясающ, в особенности же в том умении и в той манере, с какими он пишет гротески, не имея себе в этом равных или соперников, хотя бы приближающихся к его совершенству. Работы его можно видеть по всему Риму, во Флоренции же им была выполнена большая часть украшений в двадцати разных комнатах герцогского дворца, а также фризы потолка в большой зале этого дворца, расписанной Джорджо Вазари, как о том будет исчерпывающим образом рассказано в своем месте, не говоря о том, что все убранство главного двора названного дворца, которое в кратчайший срок было осуществлено по случаю приезда королевы Иоанны, в большей своей части было выполнено им же. Однако о Марко сказано достаточно, поскольку он еще жив и в расцвете своих крепнущих сил и своей деятельности.

В Парме в наши дни при синьоре герцоге Оттавио Фарнезе состоит некий живописец по прозванию Мируоло, кажется, родом из Романьи, который кроме некоторых произведений, созданных им в Риме, написал фреской множество историй в маленьком дворце, построенном названным синьором герцогом в пармском замке, где несколько фонтанов были с большим изяществом выполнены скульптором из Монтепульчано Джованни Босколи. Последний, много лет проработав под началом Вазари над лепниной во дворце названного синьора герцога Козимо Флорентийского, в конце концов перешел на службу к названному герцогу Пармскому с хорошим жалованьем, создав и неустанно продолжая создавать произведения, достойные его редкого и прекраснейшего таланта.

В том же городе и в той же провинции еще много других превосходных и знатных художников, однако, поскольку они еще молоды, мы оставляем за собой право при более удобном случае удостоить их того почетного отзыва, который они к тому времени себе заслужат своими творениями и талантом.

На этом мы и закончим описание творений аббата Приматиччо. Добавлю только одно: большой его друг болонский живописец Бартоломео Пассеротто нарисовал с него портрет пером, и портрет этот, попавший в наши руки, хранится в нашей Книге рисунков разных выдающихся живописцев.

ОПИСАНИЕ ТВОРЕНИЙ ТИЦИАНА ИЗ КАДОРА ЖИВОПИСЦА

Тициан родился в Кадоре – маленьком местечке, расположенном на реке Пьяве и находящемся в пяти милях от подножия Альп, в 1480 году, в семье Вечелли, одной из самых знатных в этой местности. Достигнув десятилетнего возраста и обладая прекрасными способностями и живым умом, он был отправлен в Венецию к своему дяде, гражданину, пользовавшемуся уважением, каковой, видя у мальчика большие наклонности к живописи, поместил его к Джан Беллино, живописцу, как я уже о том говорил, отличному и весьма в то время знаменитому; изучая под его руководством рисунок, Тициан вскоре обнаружил свою природную одаренность во всех тех областях таланта и вкуса, которые необходимы для искусства живописца. Но так как в то время Джан Беллино и другие живописцы этой страны, поскольку они не изучали античности, имели обыкновение часто, вернее всегда, все, что изображали, срисовывать с натуры, причем, однако, в сухой, резкой и вымученной манере, то и Тициан в эту пору усвоил себе те же приемы.

Однако когда позднее, около 1507 года, появился Джорджоне из Кастельфранко, Тициан, будучи не всецело удовлетворен такими приемами письма, стал придавать своим вещам больше мягкости и выпуклости в хорошей манере. Тем не менее он продолжал еще дальше искать способов изображения живых и природных вещей и воспроизводить их, как только мог лучше, при помощи цвета и пятен резкого или мягкого тона, так, как он это видел в природе, не пользуясь предварительным рисунком, ибо он считал непреложным, что писать прямо краской, без всяких подготовительных эскизов на бумаге, есть истинный и лучший способ работы, и что это и является истинным рисунком. Но он не замечал, что рисунок необходим всякому, кто хочет хорошо распределить составные части и упорядочить композицию, и что нужно предварительно испробовать на бумаге разные способы сочетания этих частей, чтобы увидеть, как складывается целое. Ибо идея не может сама в себе ни увидеть, ни вообразить в полной отчетливости всех возможных композиций, если не раскроет и не покажет своего замысла телесному взору, который бы помог ей правильно судить об этом замысле. А это опять-таки невозможно без тщательного изучения нагого тела, что необходимо для его действительного понимания; но и это, в свою очередь, не удается и не может удаться без набросков на бумаге: ведь немалое мучение держать все время перед собою обнаженную или одетую фигуру всякий раз, как пишешь картину. Поэтому когда набьешь себе руку на эскизах, то мало-помалу достигнешь и большей легкости в работе над рисунком и колоритом картины; такого рода упражнения в искусстве вырабатывают совершенство манеры и вкуса, и художник освобождается от той тяжести и замученности, с которыми исполнены вышеупомянутые вещи. Не говоря уже о том, что благодаря эскизам воображение наполняется прекрасными замыслами и художник научается изображать на память все природные вещи без того, чтобы непременно держать их перед глазами или чтобы усилия неумелого рисунка обнаружились из-под красивого красочного покрова, как это имеет место в той манере, которой в течение многих лет придерживались венецианские художники – Джорджоне, Пальма, Порденоне и другие, не видевшие ни Рима, ни прочих вещей, совершенных во всех отношениях.

Итак, Тициан, увидев технику и манеру Джорджоне, оставил манеру Джан Беллино, хотя и потратил на нее много времени, и примкнул к Джорджоне, научившись в короткое время так хорошо подражать его вещам, что картины его нередко принимались за произведения Джорджоне, как об этом будет сказано ниже. Достигнув большей зрелости в годах, умении и вкусе, Тициан исполнил много фресок, которые нельзя перечислить по порядку, так как они разбросаны по разным местам. Достаточно сказать, что, глядя на них, многие опытные люди уже тогда предсказывали, что из Тициана выйдет прекрасный художник, как это действительно и случилось. И вот вскоре после того, как он стал перенимать манеру Джорджоне – а ему тогда было не больше восемнадцати лет, – он написал с одного своего приятеля, дворянина из дома Барбариго, портрет, весьма прославившийся в свое время благодаря правдивости и естественности в передаче тела и такому отчетливому изображению волос, что их можно было сосчитать так же, как и каждую петлю серебряной вышивки на атласном камзоле. Словом, этот портрет считался настолько хорошо и блестяще исполненным, что если бы Тициан не написал своего имени на фоне, его приняли бы за произведение Джорджоне.

Между тем, после того как Джорджоне закончил передний фасад Немецкого подворья, Тициану благодаря посредству Барбариго были заказаны несколько сцен для части того же фасада, выходящей на Мерчерию. После этой вещи он написал большую картину с фигурами в натуральную величину, находящуюся ныне в зале мессера Андреа Лоредано, живущего около церкви Св. Мариулы. На этой картине изображена Богоматерь по пути в Египет, на фоне большой рощи и других видов, прекрасно исполненных, ибо Тициан посвятил на это много месяцев работы и держал для этой цели в своей мастерской несколько немцев, отличных живописцев ландшафтов и листвы. Кроме того, на этой картине он изобразил рощу и в ней много зверей, которых он написал с натуры и которые действительно настолько правдоподобны, что кажутся живыми. Вслед за тем он для дома своего кума мессера Джованни д'Анна, фламандского дворянина и купца, написал его портрет, где он изображен как живой, а также картину «Се человек» со многими фигурами, которую как сам Тициан, так и другие считают очень хорошим произведением. Для того же заказчика он написал картину с изображением Мадонны и других фигур в натуральную величину, причем и взрослые, и дети написаны с натуры с членов этого же семейства,

В следующем, 1507 году, когда император Максимилиан вел войну с венецианцами, Тициан, по его собственным словам, написал в церкви Сан Мерцилиано архангела Рафаила, Товия и собаку на фоне далекого пейзажа, где в маленькой роще св. Иоанн Креститель коленопреклоненно обращается с молитвой к небесам, откуда нисходит сияние, его освещающее. Существует мнение, что он эту вещь написал еще прежде, чем начал фасад Немецкого подворья. Что же касается этого фасада, то многие из знати, не зная, что Джорджоне уже больше над ним не работал и что его расписывал Тициан, который как раз снял леса с одной его части, при встрече с Джорджоне дружески поздравляли его, говоря, что ему гораздо лучше удался фасад над лавками, чем тот, который над Большим каналом. Джорджоне испытал от этого такую обиду, что до тех пор, пока Тициан не закончил всей работы и участие его не стало известно всем, он избегал показываться и с этого времени уже больше никогда не пожелал общаться или дружить с Тицианом.

В следующем, 1508 году Тициан выпустил гравюру на дереве с изображением торжества веры с бесчисленным количеством фигур: прародителями, патриархами, пророками, сивиллами, невинными мучениками, апостолами и Иисусом Христом, несомым в славе четырьмя евангелистами и четырьмя отцами церкви, со святыми исповедниками на заднем плане. В этой вещи Тициан обнаружил пылкую, прекрасную манеру и совершенство техники. Я припоминаю, как фра Бастиано дель Пьомбо, рассуждая об этом, мне говорил, что, если бы в то время Тициан попал в Рим и увидел произведения Микеланджело, Рафаэля и античные фигуры, а также изучил бы рисунок, он создал бы поразительнейшие вещи, имея в виду его прекрасное мастерство колорита и его заслуженную славу лучшего и величайшего в наше время подражателя природы при помощи цвета, и что, строя на основе подлинно великого искусства рисунка, он сравнялся бы с Урбинцем и с Буонарроти.

Затем, отправившись в Виченцу, Тициан написал фреску с изображением Соломонова суда в маленькой лодже, где происходят публичные заседания суда, и произведение это – прекрасное. Вернувшись в Венецию, он расписал фасад дворца Гримани, а в Падуе, в церкви Сант'Антонио, сделал несколько фресок из жизни этого святого, в церкви же Санто Спирито – маленькую картину со св. Марком, сидящим в окружении нескольких святых; у некоторых из них лица написаны с натуры, маслом, с величайшим тщанием, так что многие думали, что эта вещь исполнена рукой Джорджоне. Затем, так как после смерти Джован Беллино осталась неоконченной картина в зале Большого совета с изображением Фридриха Барбароссы, стоящего у врат храма Сан Марко на коленях перед папой Александром III в полном унижении, Тициан окончил эту вещь, многое изменив и включив много портретов, написанных с его друзей и других людей. За эту работу он заслужил от венецианского сената должность на Немецком подворье под названием сенсерия, с доходом в триста золотых в год. Эту должность члены сената имеют обыкновение давать лучшему живописцу родного города с обязательством время от времени писать портрет с новоизбранного их правителя, именуемого дожем, за незначительную плату восемь золотых, выплачиваемых художнику этим правителем; портрет затем выставляется в публичном месте во дворце Св. Марка для увековечения памяти дожа.

Когда в 1514 году Альфонсо, герцог феррарский, стал заказывать роспись одной маленькой залы и для некоторых частей ее поручил феррарскому живописцу Доссо изобразить Энея, Марса и Венеру, а также Вулкана в гроте с двумя кузнецами у очага, ему захотелось там же иметь картины кисти Джан Беллино, который и написал на другой стене чан с красным вином, окруженный несколькими вакханками, музыкантами, сатирами и другими пьяными мужчинами и женщинами, и тут же Силена, совсем голого и очень красивого, верхом на осле, окруженного людьми с руками, полными плодов и винограда. Вещь эта по исполнению и колориту была действительно написана с большим старанием, будучи одним из лучших произведений Джан Беллино, хотя в манере, с какой написаны одежды, есть что-то резкое, свойственное манере немецкой; но и это не удивительно, так как он подражал картине фламандца Альберта Дюрера, которая в это время была привезена в Венецию и помещена в церковь Сан Бартоломео и была вещью изысканной, полной многих прекрасных фигур, написанных маслом. На упомянутом выше чане Джан Беллино написал: «Ioannes Bellinus Venetus. p. 1514». А так как он не мог целиком закончить эту вещь, будучи уже в преклонном возрасте, то было послано за Тицианом, которого считали лучшим из всех других художников, с тем чтобы он ее закончил. Он же, жаждая успеха и славы, исполнил с огромным старанием две сцены, которых не хватало в означенном покое. На первой – река красного вина, на берегу которой певцы и музыканты как будто пьяные, женщины, так же как и мужчины, и обнаженная спящая женщина, настолько прекрасная, что кажется живой, равно как и целый ряд других фигур. Эту картину Тициан подписал своим именем. На другой, рядом с первой и прямо против входа, он изобразил много амуров и красивых детей в разных положениях, что, как, впрочем, и та картина, очень понравилось хозяину. Но особенно среди других хорош один из путтов, который мочится в реку и отражается в воде, в то время как остальные окружают пьедестал, имеющий форму алтаря, на котором статуя Венеры с морской раковиной в правой руке, а по обеим сторонам Грация и Красота – прекраснейшие фигуры, исполненные с невероятным тщанием. Точно так же Тициан написал на дверце шкафа чудесную и поразительную полуфигуру Христа, которому злой иудей показывает динарий кесаря. Эта голова, а также другие картины этого кабинета являются, согласно утверждению наших лучших художников, лучшими и наилучше исполненными из всего, что когда-либо сделал Тициан, и действительно, это вещи исключительные. Это заслужило самое щедрое признание и вознаграждение от герцога, с которого он написал прекрасный портрет, где изобразил его опершимся одной рукой на большую пушку. Кроме того, он написал синьору Лауру, которая впоследствии сделалась женой герцога; это также вещь изумительная. И поистине велика сила дарования у тех, кого поддерживает щедрость правителей.

В то время Тициан подружился с божественным Лодовико Ариосто, который признал его отличным живописцем и прославил его в своем «Неистовом Роланде».

…То – Тициан, что дал не мене славы

Кадору, чем Венеции, Урбино

Другие дали…

Вернувшись затем в Венецию, Тициан написал для тестя Джованни из Кастель Болоньезе картину маслом на полотне, изобразив обнаженного пастуха и поселянку, предлагающую ему парную флейту, чтобы он на ней сыграл; все это – на фоне прекраснейшего пейзажа; картина эта нынче находится в Фаэнце, в доме названного Джованни. Вслед за этим Тициан исполнил для главного алтаря церкви братьев миноритов, обычно именуемой Большим Домом, картину с изображением Богоматери, возносящейся на небо, и двенадцати апостолов, стоящих внизу и смотрящих на ее полет; однако произведение это, потому ли, что оно написано на холсте, или, может быть, потому, что плохо сохранилось, еле различимо. В той же церкви, в капелле семейства Пезаро, он написал Мадонну с младенцем на руках в окружении св. Петра и св. Георгия и коленопреклоненных заказчиков, написанных с натуры; среди них – епископ пафосский и его брат, которые в то время только что вернулись после победы, одержанной этим епископом над турками. В церковке Св. Николая, в том же монастыре он написал на дереве св. Николая, Франциска, Екатерину и обнаженного Себастиана, изображенного с натуры и без всяких следов каких-либо нарочитых искусственных поисков красоты в ногах или в торсе, в котором не видно ничего, кроме того, что можно наблюдать в природе, настолько, что фигура кажется отпечатком живого тела, до такой степени она телесна и индивидуальна и все же кажется прекрасной. Это же относится и к прелестной Мадонне с младенцем на руках, привлекающей взоры всех упомянутых выше фигур. Композиция этой картины была самим Тицианом зарисована на деревянной гравировальной доске, которую уже потом другие вырезали и отпечатали.

После этих вещей он написал для церкви Сан Рокко картину, изображающую Христа с крестом на плече и веревкой на шее, за которую его тащит иудей; образ этот, который многие считали произведением Джорджоне, является ныне величайшей святыней Венеции и получил в подношение больше золотых, чем Тициан и Джорджоне заработали за всю свою жизнь.

Когда затем кардинал Бембо, с которого он уже писал портрет и который был в то время секретарем папы Льва X, пригласил его в Рим, с тем чтобы он увидел Рим, Рафаэля из Урбино и других, Тициан так долго мешкал и откладывал это дело со дня на день, что, после того как Лев и Рафаэль в 1520 году скончались, он так и не собрался

Для церкви Санта Мариа Маджоре он написал картину, изображающую св. Иоанна Крестителя в пустыне среди скал, ягненка, который кажется живым, и кусочек дальнего пейзажа с несколькими прелестнейшими деревьями над берегом реки. Написал он с натуры портреты дожа Гримани и Лоредано, которые были признаны замечательными, а вскоре затем – короля Франциска, когда он уезжал из Италии, чтобы вернуться во Францию. В год же избрания дожа Андреа Гритти Тициан написал его портрет (редчайшая вещь!) – в картине, на которой изображены Богоматерь, св. Марк и св. Андрей с лицом этого дожа; эта картина – произведение удивительнейшее, находится в зале Коллегии.

Будучи, как я уже говорил, обязанным писать эти портреты, он помимо упомянутых изобразил и всех остальных дожей в порядке их избрания – Пьетро Ландо, Франческо Донато, Марк Антоний Тревизано и Веньеро, пока, наконец, оба дожа, братья Паули, не освободили его от обязанности ввиду его преклонного возраста.

Когда Пьетро Аретино, знаменитейший писатель наших дней, приехал перед разгромом Рима в Венецию, он стал ближайшим другом Тициана и Сансовино. Это послужило Тициану на честь и на пользу, так как Аретино распространил его славу настолько же далеко, насколько обширны были пределы, в которых он властвовал своим пером, и в особенности – перед видными правителями, как об этом будет сказано в своем месте. Однако, возвращаясь к произведениям Тициана, надо сказать, что он написал алтарный образ св. Петра-мученика в церкви Сан Джованни э Паоло, на котором этот святой мученик изображен более чем в натуральную величину, среди огромных деревьев, повержен на землю неистовством некоего солдата, который поразил его в голову таким образом, что святой, уже чуть живой, выражает на своем лице ужас смерти, тогда как в другом монахе, который бросился бежать по направлению к зрителю, виден испуг и страх перед смертью; в воздухе же появляются два обнаженных ангела в небесном сиянии, которое освещает прекраснейший пейзаж и всю композицию в целом; эта композиция – самая завершенная, самая прославленная, наиболее грандиозно и лучше всего задуманная и выполненная из всего того, что когда-либо было сделано Тицианом за всю его жизнь. Увидав это произведение, Гритти, который к Тициану, как и к Сансовино, всегда питал самые дружеские чувства, дал ему заказ на большое изображение битвы при Кьярададде для залы Большого Совета. В этой вещи Тициан изобразил битву и ярость солдат, которые сражаются, между тем как страшный дождь падает с небес. Композиция эта, вся написанная с натуры, считается лучшей и прекраснейшей из всех исторических сцен, находящихся в этой зале. В том же дворце, у подножия одной из лестниц, он написал фреску с изображением Мадонны.

Когда он немного времени спустя исполнил для одного дворянина из дома Контарини картину с прекраснейшим изображением Христа, сидящего за столом с Клеофой и Лукой, заказчику показалось, что эта вещь достойна быть выставленной публично, что действительно так и есть; поэтому, исполненный горячей любви к отечеству и обществу, он подарил ее Синьории, и ее долгое время держали в покоях дожа; ныне же она находится в публичном месте и может быть обозреваема каждым, а именно в Золотой гостиной, перед залой Совета Десяти, над дверью.

Приблизительно в то же время для скуолы Санта Мариа делла Карита написал он Богоматерь, восходящую по ступеням храма со многими лицами, исполненными с натуры. Также и для скуолы Сан Фантино им написана маленькая картина на дереве с изображением кающегося св. Иеронима, которую очень хвалили художники, но которая два года тому назад сгорела вместе со всей церковью.

Говорят, что в 1530 году, когда император Карл V был в Болонье, Тициан был вызван туда кардиналом Ипполито Медичи благодаря посредству Аретино. Там он написал прекраснейший портрет Его Величества в полных доспехах, который настолько понравился, что император приказал выдать ему тысячу золотых; из них половину ему пришлось отдать скульптору Альфонсо Ломбарде, который сделал модель для мраморной статуи, как об этом написано в его жизнеописании.

Когда Тициан возвратился в Венецию, он обнаружил, что многие представители знати, которые стали покровительствовать Порденоне, расхваливая его произведения на потолке в зале Просителей и в других местах, устроили ему заказ маленькой картины для церкви Сан Джованни Элемозинарио, с тем чтобы он таким образом состязался с Тицианом, который незадолго до того написал для той же церкви изображение св. Иоанна Милостивого в епископском облачении. Однако, сколько Порденоне ни приложил стараний в этой работе, он не смог ни сравниться с произведением Тициана, ни хоть сколько-нибудь к нему приблизиться. А этот вслед за тем исполнил для церкви Санта Мариа дельи Анджели в Мурано прекраснейшую картину на дереве с изображением Благовещения. Но так как заказчики не пожелали истратить на это пятидесяти золотых, которые требовал Тициан, он послал эту вещь по совету Аретино в подарок императору Карлу V, которому так бесконечно понравилось это произведение, что он подарил художнику две тысячи золотых; взамен этой картины на предназначавшееся ей место была помещена другая, кисти Порденоне.

Немного времени спустя Карл V, возвратившись в Болонью в сопровождении венгерских войск на предмет свидания с папой Климентом, пожелал снова быть написанным Тицианом, который помимо этого портрета изобразил еще, прежде чем покинуть Болонью, упомянутого выше Ипполито Медичи в венгерском одеянии, а на другой картине меньших размеров – его же в полных доспехах; оба портрета находятся ныне в гардеробной герцога Козимо. В это же время Тициан написал портрет Альфонсо Давалоса, маркиза дель Васто и Аретино. Последний устроил его тогда на службу к Федериго Гонзага, герцогу Мантуанскому, и снискал ему его дружбу. Отправившись вслед за герцогом в его государство, Тициан написал с него портрет, на котором он совсем живой, и, кроме того, портрет кардинала, его брата. Закончив эти две работы, он для украшения одной из комнат, отделанных Джулио Романо, исполнил двенадцать прекрасных поясных изображений императоров, под каждый из которых впоследствии Джулио Романо написал сцену их подвигов.

В Кадоре, на своей родине, Тициан написал картину, на которой изображены Богоматерь и епископ св. Тициан, а также сам художник, коленопреклоненный. В тот год, когда папа Павел III отправился в Болонью, а оттуда в Феррару, Тициан, присоединившись к его двору, написал его портрет, вещь прекраснейшую, а также повторил этот портрет для кардинала Санта Фьоре. Обе картины, за которые папа ему очень хорошо заплатил, находятся в Риме, причем одна из них – в гардеробе кардинала Фарнезе, а другая у потомков кардинала Санта Фьоре; впоследствии с них было сделано много копий, которые разбросаны по всей Италии. Кроме того, приблизительно в то же время он написал портрет с Франческо Мариа, герцога Урбинского, оказавшийся изумительнейшей вещью, за которую Пьетро Аретино его и прославил в сонете, начинавшемся словами:

Рукой искусства древле Апеллес Воссоздал стать и облик Александра…

В гардеробной того же герцога находятся написанные рукой Тициана две весьма изящные женские головы, а также юная лежащая Венера с цветами и в окружении тонких тканей, написанных с большим искусством и законченностью; помимо этого полуфигура Марии Магдалины с распущенными волосами – исключительная вещь. Там же находятся портреты Карла V, короля Франциска в молодости, герцога Гвидобальдо II, папы Сикста IV, папы Юлия II, Павла III, старшего кардинала Лотарингского и Солимана, императора турецкого; все это – прекраснейшие портреты, исполненные, повторяю, рукой Тициана. В том же гардеробе, помимо многих других вещей, имеются портрет Ганнибала Карфагенского, вырезанный на старинном корналине, а также прекраснейшая мраморная голова работы Донато.

В 1541 году Тициан написал для братии монастыря Санто Спирито в Венеции образ для главного алтаря с изображением Сошествия св. Духа на апостолов, причем Господь является в виде пламени, а св. Дух в виде голубя; так как картина эта спустя небольшое время попортилась, Тициану пришлось после долгих препирательств с братией ее переписывать. Это та самая, которая находится в настоящее время на алтаре. В Бреши он написал в церкви Сан Назаро алтарный образ, состоящий из пяти отделений: в середине – Воскресение Иисуса Христа, окруженного несколькими воинами, а по бокам – св. Назарий, Себастьян, архангел Гавриил и Богоматерь, принимающая благовестие. В веронском соборе он написал на дереве Успение Богоматери с апостолами, стоящими на земле, – произведение, считающееся лучшим из новейших картин в этом городе.

В 1541 году он сделал портрет дона Дьего Мендосы, который был в то время послом Карла V в Венеции, причем изобразил его во весь рост; начиная с этой прекраснейшей фигуры, он сделал еще несколько портретов во весь рост, что впоследствии стало входить в обычай. Этим способом им написан портрет триентского кардинала в молодости, а также портрет Аретино для Франческо Марколини; однако этот портрет был далеко не столь же прекрасен, как другой, тоже его работы, который сам Аретино послал от себя в подарок герцогу Козимо Медичи вместе с портретом Джованни Медичи, отца герцога, причем лицо было написано с маски, снятой в Мантуе, когда тот скончался в присутствии Аретино. Оба портрета находятся в гардеробной герцога среди многих отменнейших картин.

Когда в том же году Вазари находился в Венеции, работая в течение тринадцати месяцев, как я уже говорил, над потолком для мессера Джованни Корнаро и некоторыми другими вещами для общины делла Кальца, то Сансовино, который руководил постройкой церкви Санто Спирито, поручил ему эскизы к трем большим картинам, предназначенным для потолка, с тем чтобы он их закончил в масле; однако, так как Вазари скоро уехал, все три вещи были заказаны Тициану, который их блестяще исполнил, поскольку ему удалось с большим искусством достигнуть сокращения фигур снизу вверх. На одной из них – Авраам, приносящий в жертву Исаака, на другой – Давид, отрубающий голову Голиафу, на третьей – Авель, убиваемый Каином, своим братом. К тому же времени относится портрет, написанный Тицианом с самого себя на память своим детям. Когда настал 1546 год, Тициан, вызванный кардиналом Фарнезе, направился в Рим; там он встретился с Вазари, который по возвращении из Неаполя расписывал по поручению кардинала залу в Канцелярии. Кардинал представил Тициана упомянутому Вазари, который водил его с удовольствием по всем достопримечательностям Рима. После того как Тициан отдохнул таким образом несколько дней, ему были отведены комнаты в Бельведере с тем, чтобы он принялся за новый портрет папы Павла III во весь рост рядом с кардиналом Фарнезе и герцогом Оттавиано; он прекрасно выполнил заказ, к великому удовлетворению этих вельмож. По их же просьбе он написал в качестве подарка для папы полуфигуру Христа в образе «Се человек». Вещь эта, потому ли, что она проиграла от соседства произведений Микеланджело, Рафаэля, Полидоро и других, или по какой-либо иной причине, но она художникам, несмотря на все ее достоинства, не показалась настолько совершенной, как многие другие его произведения, и в особенности его портреты. Однажды, посетив Тициана в Бельведере, Микеланджело и Вазари увидали у него картину, над которой он работал: обнаженную женщину в образе Данаи, принимающей в свое лоно Зевса в виде золотого дождя, и (как это принято в присутствии художника) очень ее расхвалили. Когда же они от него ушли, то, беседуя об его искусстве, Буонарроти его очень хвалил, говоря, что ему нравится весьма его манера и колорит, однако жалел, что в Венеции с самого же начала не учат хорошо рисовать и что тамошние художники не имеют хороших приемов работы. Ибо, говорил он, если бы искусство и рисунок так же помогали этому человеку, как ему помогает природа, в особенности в изображении натуры, то большего нельзя было бы себе представить, имея в виду его прекраснейшее дарование и его изящнейшую манеру. С этим действительно нельзя не согласиться, ибо тот, кто много не рисовал и не изучал избранные античные и современные образцы, не сможет успешно работать сам по себе и исправлять то, что он изображает с натуры, придавая этому то совершенство, которое даруется искусством помимо порядка вещей в природе, создающей некоторые части неправильно.

Когда наконец Тициан покинул Рим, получив множество подарков от этих вельмож, в особенности же церковную бенефицию с хорошим доходом для сына своего Помпонио, он отправился в обратный путь в Венецию, после того как другой его сын, Орацио, написал прекрасный портрет с мессера Баттисто Чечелиано, отличнейшего скрипача, и несколько других портретов для герцога Гвидобальдо Урбинского. Оказавшись во Флоренции и увидав достопримечательности этого города, он был поражен ими не менее, чем тем, что видел в Риме. Помимо этого, он посетил герцога Козимо, находящегося в Поджо а Кайано, предлагая ему написать с него портрет, однако Его Светлость большого желания не высказал, может быть, чтобы не обидеть стольких заслуженных художников в своем городе и в своих владениях.

Вернувшись наконец в Венецию, Тициан закончил для маркиза дель Васто так называемое Обращение этого полководца к своим солдатам. Затем он написал портреты Карла V, короля католического, и многие другие. Окончив эти работы, он исполнил для церкви Санта Мариа Нуова в Венеции на маленькой доске Благовещение, а затем, пользуясь помощью своих учеников, – Тайную вечерю в трапезной церкви Санти Джованни э Паоло; далее, в церкви Сан Сальвадоре – алтарный образ с Преображением на горе Фаворе, а для другого алтаря этой же церкви – Благовещение. Эти последние вещи, хотя в них и много хорошего, не особенно ценимы им самим и не обладают тем совершенством, которым отличаются другие его картины. Так как произведений Тициана – бесчисленное множество, в особенности портретов, то почти немыслимо упомянуть все. Поэтому я буду называть лишь наиболее выдающиеся, не придерживаясь, однако, порядка их возникновения, ибо не так уж важно знать, что было раньше и что позже.

Как уже было сказано, он несколько раз писал Карла V; наконец, он был для этой цели вызван ко двору, где и изобразил его таким, каким он был в эти почти последние годы его жизни. Искусство Тициана настолько пришлось по душе этому непобедимейшему императору, что он после первого же портрета не пожелал больше быть изображенным каким-либо другим художником; и каждый раз, как Тициан его писал, он получал в подарок тысячу золотых. Он был посвящен в рыцари Его Величества с пенсией в двести золотых, выплачиваемых ему неаполитанским казначейством. Когда же он подобным образом написал портрет Филиппа, короля испанского, сына Карла, то и от него получил он двести золотых пожизненной пенсии. Таким образом, если присчитать те триста или четыреста золотых, которые он получал от венецианского правительства с Немецкого подворья, он имеет, не утруждая себя, семьсот золотых твердого дохода ежегодно. Портрет Карла V и короля Филиппа Тициан послал герцогу Козимо, который хранит их в своей гардеробной. Он написал также портрет Фердинанда, короля римского, впоследствии императора, и его обоих сыновей: Максимилиана, ныне императора, и его брата. Написал он и королеву Марию, а равно для императора Карла – герцога саксонского, когда тот был в плену.

Однако зачем терять время, чтобы все это только перечислять. Не было такого именитого человека, властителя или знатной дамы, которые не были бы изображены Тицианом, живописцем по этой части действительно отличнейшим. Таковы портреты короля французского Франциска I, о котором я уже говорил, Франческо Сфорца, герцога миланского, маркиза Пескара, Антонио да Лева, Массимилиано Стампа, Джованбаттиста Кастальдо и бесконечного количества знатных лиц. Наряду с этим он исполнил множество других произведений, помимо уже упомянутых.

В Венеции по приказанию Карла V он написал большой алтарный образ Троицы – Бог Отец на троне, Богоматерь с младенцем, а над ними голубь; весь фон в огне божественной любви, а пылающие херувимы венчают Бога Отца; с одной стороны Карл V, с другой императрица, и тот, и другая – облаченные в саваны, сложив руки и молясь в окружении многих святых; все это согласно заказу императора, который, находясь до того времени на вершине своей победной славы, начал обнаруживать стремление удалиться, как он это впоследствии и сделал, от мирской суеты, с тем чтобы умереть истинным христианином, богобоязненным и пекущемся о собственном спасении. Император говорил Тициану, что он хотел поместить эту картину в том монастыре, где он впоследствии окончил свой жизненный путь, и так как эта вещь исключительна по своей ценности, то и ожидается, что скоро с нее должна быть выпущена гравюра. Далее, для королевы Марии он написал Прометея, прикованного к кавказской горе и терзаемого Зевсовым орлом; Сизифа в аду, катящего скалу, и Иксиона, пожираемого коршуном; все эти вещи, кроме Прометея, получила Ее Величество вместе с Танталом тех же размеров, то есть в натуральную величину, исполненным маслом на холсте. Кроме того, он написал удивительнейших Венеру с Адонисом: она лишилась чувств, а юноша изображен в то мгновение, когда хочет от нее удалиться; вокруг него несколько собак, написанных с большой правдивостью. На доске того же размера он изобразил Андромеду, прикованную к скале, и Персея, который ее освобождает от морского чудовища; трудно себе представить более восхитительную вещь; такова, впрочем, и Диана, которая, стоя в ручье со своими нимфами, обращает Актеона в оленя. Кроме того, он написал еще Европу, переплывающую море на быке. Картины эти находятся у короля католического и очень высоко ценятся за эту живопись, которую Тициан придал фигурам при помощи колорита, сделав их как бы живыми и совсем естественными. Правда, приемы, которых он придерживался в этих последних вещах, значительно отличаются от его юношеских приемов, ибо ранние вещи исполнены с особой тонкостью и невероятным старанием и могут быть рассматриваемы вблизи, равно как и издали; последние же написаны мазками, набросаны широкой манерой и пятнами, так что вблизи смотреть на них нельзя и лишь издали они кажутся законченными. Манера эта явилась причиной тому, что многие, желая ей подражать и показать свое умение, писали нескладные вещи; а произошло это оттого, что хотя многим и кажется, что картины Тициана исполнены без всякого труда, на самом деле это не так, и они ошибаются, ибо можно разглядеть, что вещи его не раз переписаны и что труд его несомненен. Этот способ работы разумен, красив и поразителен, так как картина, благодаря тому, что скрыты следы труда, кажется живой и исполненной с большим искусством.

Наконец, Тициан написал еще следующие вещи: картину высотой в три локтя и шириной в четыре с изображением младенца Христа на коленях у Богоматери, принимающего поклонение волхвов, с большим количеством других фигур, размером в локоть каждая; с этой прекрасной вещи он сам сделал копию, которую подарил кардиналу феррарскому-старшему; другая прекраснейшая картина на дереве, на которой изображено поругание Христа иудеями, была помещена в одной из капелл Санта Мариа делле Грацие в Милане. Для королевы португальской он написал на холсте Бичевание Христа, привязанного иудеями к столбу, с фигурами немного меньше натуральной величины; для церкви Сан Доменико в Анконе в качестве алтарного образа – Распятие с превосходнейшими фигурами Богоматери, св. Иоанна и св. Доминика у подножия, причем вещь эта исполнена в той последней мазковой его манере, о которой я только что говорил.

Его же кисти – в венецианской церкви крестоносцев алтарный образ для капеллы Св. Лаврентия, с изображением мученичества этого святого, среди большого здания, наполненного людьми, причем посредине, в сильном ракурсе – фигура святого, лежащего на жаровне, под которой разведен большой огонь, кругом несколько людей, его раздувающих, а так как сцена происходит ночью, то двое слуг держат в руках факелы, освещающие те места, куда не протекают отсветы пламени костра, густого и очень яркого, разведенного под жаровней; помимо этого он еще ввел сияние, которое, прорываясь из неба сквозь тучи, побеждает свет костра и факелов, изливаясь на святого и другие главные фигуры; и, наконец, кроме означенных трех источников света фигуры, стоящие на заднем плане около окон здания, освещены находящимися поблизости светильниками и свечами; в общем все исполнено с большим искусством, находчивостью и вкусом. В церкви Сан Себастьяно им же для алтаря св. Николая исполнена маленькая картина на дереве, где изображен св. Николай, который, словно живой, сидит на каменном троне, с ангелом, который держит его митру; эту вещь заказал ему Никколо Крассо, адвокат. Затем для короля католического он написал поколенную фигуру св. Марии Магдалины с распущенными волосами, так что волосы рассыпаны у нее по плечам, вокруг шеи и на груди, а она подняла голову и устремила взоры на небо; воспаленные веки обнаруживают ее страдания, а слезы ее – сокрушение о грехах; поэтому эта картина бесконечно трогает всякого, кто ее созерцает, и более того, хотя она и прекрасна, она возбуждает не сладострастие, а сострадание. Картина эта, после того как была окончена, так понравилась некоему Сильвио… (Пропуск в печатных изданиях.), венецианскому дворянину, что он взамен ее дал Тициану сто золотых, свидетельствуя этим о своем величайшем восхищении этой вещью; поэтому Тициану пришлось написать другую, не менее прекрасную, чтобы послать ее упомянутому королю католическому.

Есть также портреты с натуры, написанные Тицианом с одного венецианского гражданина, его большого друга, по имени Синистри, и с другого, некоего Паоло да Понте; кроме того, он изобразил и дочь его, очень красивую девушку, Джулию да Понте, которая была его кумой; также синьору Ирену, прекраснейшую девушку, занимавшуюся литературой и музыкой и умевшую рисовать; она умерла лет семь тому назад и была прославлена пером почти что всех писателей Италии. Далее, он написал портрет доброй памяти Франческо Филетто, оратора; на этой же картине изображен перед ним его сын, который кажется живым; портрет этот находится в доме Маттео Джустиниани, любителя этих искусств, заказавшего свой портрет живописцу Якопо Бассано, и вещь эта очень хороша. Много других произведений того же Бассано рассеяны по всей Венеции и ценятся высоко, особенно маленькие его вещи с изображением всяких зверей.

Из портретов Тициана следует еще упомянуть кардинала Бембо, которого он написал второй раз после его назначения кардиналом Фракасторо, и портрет кардинала Аккольти равеннского, находящийся в гардеробной герцога Козимо. А у нашего скульптора Данезе в его доме в Венеции есть портрет его кисти, изображающий дворянина из дома Дельфини. Далее, можно видеть его же работы портреты: Никколо Дзоно, шестнадцатилетней Россы, жены турецкого султана, и Камерии, ее дочери, в прекраснейших одеждах и украшениях. В доме Франческо Соники, адвоката и кума Тициана, находится его портрет, написанный Тицианом, а также большая картина с изображением Мадонны, которая по пути в Египет, видимо, сошла с осла и села на придорожный камень в окружении святых Иосифа и Иоанна, предлагающего младенцу Христу цветы, сорванные рукой ангела с дерева, которое стоит в роще, полной всяких зверей, вдали же пасется осел. Эта очаровательная картина помещена названным дворянином в свой дворец, который он выстроил себе в Падуе, около церкви Санта Джустина.

В доме одного дворянина из семьи Пизано, около Сан Марко, находится написанный Тицианом портрет знатной дамы – вещь поразительная. Написав для флорентинца Джованни делла Каза, человека славного в наше время своей знатностью и своими знаниями, превосходнейший портрет той дамы, которую любил заказчик во время пребывания в Венеции, Тициан заслужил от него прекраснейший сонет, начинающийся словами:

И вижу, Тициан, в обличье новом

Я идол свой, поднявший дивный взор…

и так далее.

Наконец, отличнейший этот художник послал королю католическому Тайную вечерю, написанную на холсте длиной в семь локтей, произведение исключительной красоты.

Помимо всех упомянутых вещей и многих других меньшего значения, созданных этим человеком, которые я для краткости опускаю, у него в доме находятся нижеследующие произведения, только начатые и набросанные: Мучение св. Лаврентия, подобное уже упомянутому, которое он намеревается послать королю католическому; большой холст для Джованни д'Анна с Христом на кресте, разбойниками и воинами у подножия креста; картина для дожа Гримани, отца патриарха аквилейского; для залы большого дворца в Бреши три больших начатых холста, которые должны быть включены в орнамент потолка, как уже было упомянуто в связи с Кристофано и его братом, брешианскими живописцами.

Точно так же несколько лет тому назад он начал для феррарского герцога Альфонсо I обнаженную юную женщину, которая склоняется к Минерве, рядом с другой фигурой, а вдали – море и Нептун на своей колеснице; однако за смертью этого властителя, для которого он написал эту вещь, согласно его заказу, картина осталась неоконченной на руках у Тициана. Далее, он значительно продвинул, но не закончил картину, на которой Христос является Марии Магдалине в саду в образе садовника; фигуры написаны в натуральную величину, точно так же, как на другой картине такого же размера, где изображено положение во гроб, в присутствии Богоматери и других Марий; и еще картина с изображением Мадонны – одна из лучших вещей, находящихся в его доме, а также, как уже сказано, прекрасный и очень похожий автопортрет, законченный года четыре тому назад, и, наконец, полуфигура читающего св. Павла, которая действительно кажется исполненной святого духа.

Все это, говорю я, и многое другое, о чем я умалчиваю, дабы не утомлять читателя, было создано Тицианом до того, как он достиг возраста приблизительно семидесяти пяти лет. Более чем кто-либо из равных ему Тициан пользовался исключительным здоровьем и удачами, от неба он не получал ничего, кроме счастья и благополучия. Не было такого правителя, ученого или знатного лица, который, побывав или поживши в Венеции, не посетил бы его дома, ибо он, помимо своего исключительного художественного дарования, был обаятельным человеком, вежливым и изысканным в обращении и манерах. Он имел в Венеции целый ряд соперников, однако не очень значительных, так что он легко побеждал их силой своего искусства и своим умением приобретать и сохранять расположение знатных особ. Зарабатывал он много, так как ему очень хорошо платили за его вещи, однако было бы лучше, если бы он в эти последние годы работал не иначе как для собственного развлечения, чтобы не лишиться, благодаря худшим вещам, той репутации, которую он приобрел себе в лучшие годы, когда талант его еще не был на склоне и не тяготел еще к менее совершенному. Когда Вазари, автор настоящей истории, был в Венеции в 1566 году, он посетил Тициана, как своего лучшего друга, и нашел его, несмотря на его большую старость, за работой с кистями в руках; от его произведений и от беседы с ним он получил большое удовольствие, и Тициан познакомил его со своим другом Джан Мариа Вердецотти, венецианским дворянином, благородным юношей, очень вдумчивым рисовальщиком и живописцем, как он это и обнаружил в целом ряде прекраснейших пейзажей, им исполненных. Он получил от Тициана, которого любит и почитает как отца, две фигуры в нишах – Аполлона и Диану, написанных маслом.

Итак, Тициан, украсивший не только Венецию, но и всю Италию и другие части света совершеннейшими творениями живописи, заслуживает того, чтобы художники его любили и почитали и во многом перед ним преклонялись и ему подражали, так как он создал и продолжает создавать произведения, которые достойны бесконечной хвалы и которые будут жить ровно столько же, сколько может жить память о знаменитых людях. Между тем, хотя многие и состояли в обучении у Тициана, все же не велико число тех, кого по праву можно было бы назвать его учениками, так как сам он преподавал немного, но каждый из них в большей или меньшей степени научился лишь тому, что он сумел почерпнуть из произведений, созданных Тицианом.

В числе прочих при нем состоял некий Джованни Фламандец, который оказался весьма хваленым мастером малых и больших фигур, а также удивительным портретистом, как это можно увидеть в Неаполе, где он прожил некоторое время и где он в конце концов и умер. Ему же принадлежат, и честь ему и хвала за это на все времена, анатомические рисунки, которые превосходнейший Андреа Везалио отдал в гравировку и опубликовал в своих сочинениях.

Однако больше всех подражал Тициану Парис Бордоне. Он родился в Тревизо от отца тревизанца и матери венецианки и восьми лет был отправлен к родственникам в Венецию. Там, научившись грамоте и сделавшись отличнейшим музыкантом, он поступил к Тициану, но провел с ним не много лет, увидев, что этот человек не очень-то склонен преподавать молодым своим ученикам, даже тогда, когда они настоятельно его об этом просят. Не получив от него ничего, кроме пожелания терпения и доброго здоровья, он решил покинуть Тициана, бесконечно сожалея о том, что как раз в эти дни умер Джорджоне, манера которого ему очень нравилась, а больше всего потому, что о Джорджоне шла молва, что он с любовью, хорошо и охотно преподает свое мастерство. Делать было нечего, но Парис все-таки решил во что бы то ни стало следовать манере Джорджоне. И вот, взявшись за дело и занявшись копированием произведений Джорджоне, он достиг отличной репутации, так что уже в возрасте восемнадцати лет он получил заказ на алтарный образ для церкви братьев-миноритов Сан Никколо. Услыхав об этом, Тициан всеми силами и пользуясь своими связями добился того, что вырвал у него этот заказ из рук, то ли чтобы помешать ему раньше времени показать свое умение, то ли просто движимый жаждой заработка. Когда же после этого Париса вызвали в Виченцу для написания фреской истории на площади в лоджии, где разбираются судебные дела, рядом с уже написанной Тицианом историей Соломонова суда, он охотно туда отправился и написал там историю Ноя и его сыновей, которая по тщательности исполнения и по владению рисунком почиталась произведением толковым и не менее красивым, чем работа Тициана, в то время как всякий, кто не знает, в чем дело, считает обе фрески написанными одной и той же рукой. Вернувшись в Венецию, Парис написал фреской несколько обнаженных фигур при входе на мост Риальто, по образцу которых ему была поручена роспись на фасадах нескольких домов в Венеции. Когда же его пригласили в Тревизо, он там точно так же расписал несколько фасадов и выполнил другие работы, в частности много портретов, которые очень понравились, а именно портреты: великолепного мессера Альберто Униго, мессера Марко Серавалле, мессера Франческо де Куер и монсиньора Альберта, каноника Ровера. В городском соборе он написал алтарный образ в трансепте этой церкви, который по предложению синьора викария изображал Рождество Христово и рядом его Воскресение. В церкви Сан Франческо он для кавалера Ровере написал другой образ и еще один в церкви Сант Джироламо, а также и в церкви Оньисанти, где изображены многие святые мужи и жены, очень красивые и разнообразные по выражению лиц, позам и одеждам. Другой алтарный образ он написал в церкви Сан Лоренцо, а в церкви Сан Паоло расписал три капеллы, в большей из которых он изобразил воскресающего Спасителя в натуральную величину, в окружении целого сонма ангелов, в другой – нескольких святых, также в окружении ангелов, а в третьей – Иисуса Христа на облаках с Богоматерью, представляющей ему св. Доминика. Все эти вещи заслужили ему известность человека достойного и своему родному городу преданного.

В самой же Венеции, где он жил почти безвыездно, он в разное время создал много произведений, из которых, однако, самым прекрасным, самым значительным и самым похвальным была история, написанная им в скуоле св. Марка, что в приходе Санти Джованни э Паоло, и изображающая, как пресловутый рыбак передает венецианской Синьории кольцо св. Марка, в помещении, отличающимся великолепнейшим перспективным построением, где заседает сенат во главе с дожем и где в числе сенаторов мы видим множество портретов, написанных с натуры, очень живых и необыкновенно хорошо исполненных. Красота этого произведения, столь отлично написанного фреской и в цвете, была причиной того, что к нему стали обращаться многие венецианские дворяне. Так, в большом доме семейства Фоскари в приходе Санта Барнаба он выполнил много стенных и станковых картин, в том числе Сошествие Христа во ад, откуда он выводит праотцов, – произведение, считающееся исключительным. В церкви Сан Джоббе на канале Рейо он написал прекраснейший алтарный образ, равно как и в церквах Сан Джованни ин Брагола, Санта Мариа делла Челесте и Санта Марина.

Однако, зная, что всякий, кто хочет получить заказ в Венеции, должен уж очень выслуживаться то перед тем, то перед другим, и будучи от природы человеком спокойным и чуждым такого рода поведения, Парис решил в любом предоставившемся ему случае отправиться за границу, чтобы работать над теми вещами, которые предложит ему сама судьба, вместо того чтобы быть вынужденным их выклянчивать. Поэтому, воспользовавшись удобным случаем, он в 1538 году перебрался во Францию на службу к королю Франциску и написал для него много женских портретов и всяких других живописных картин и в то же время выполнил для монсиньора Гиза прекраснейшую церковную картину, а также светскую с изображением Венеры и Купидона. Для кардинала Лотарингского он написал «Се человек», Юпитера с Ио и много других вещей.

Польскому королю он послал картину, которую признали великолепнейшим произведением и на которой был изображен Юпитер с нимфой. Две другие прекраснейшие картины он отправил во Фландрию. На одной из них была изображена св. Мария Магдалина в пустыне с несколькими ангелами, а на другой – Диана, купающаяся в ручье вместе со своими нимфами. Обе картины ему заказал миланец Кандиано, врач королевы Марии, который хотел подарить их Ее Высочеству. В Аугсбурге, в доме семьи Фуггеров, он написал для украшения их дворца много вещей, в высшей степени значительных, на сумму в три тысячи скудо. В том же городе для семьи Принеров, видных местных людей, – огромную картину, в которой он построил перспективное изображение всех пяти архитектурных ордеров и которая была очень хороша, а также другую, светскую картину, находящуюся у кардинала этого города. В Креме, в церкви Сант Агостино, – два алтарных образа, на одном из которых есть портрет синьора Джулио Манфроне, изображенного в облике св. Георгия в доспехах. Он же выполнил много хваленых вещей в Чивитале ди Беллуно, в особенности алтарный образ в церкви Санта Мариа, и другой в церкви Сан Джузеппе, оба – великолепны. Синьору Оттавиано Гримальдо он послал в Геную его портрет в натуральную величину, очень живой и отлично написанный, а вместе с портретом и другую картину такого же размера, но с изображением женщины, крайне любострастной. Отправившись после этого в Милан, Парис написал в церкви Сан Чельсо алтарный образ на дереве: несколько парящих фигур с великолепнейшим пейзажем внизу, как говорят, по настоянию синьора Карло из Рима, во дворце которого он выполнил маслом две большие картины, на одной – Венеру и Марса в сетях Вулкана, а на другой царя Давида, подглядывающего, как служанки купают Вирсавию в водоеме, а также – портрет этого синьора и портрет синьоры Паулы Висконти, его супруги, не говоря о нескольких небольших, но великолепнейших пейзажах. За это время он написал также много басен по Овидию для маркиза д'Асторга, который увез их с собою в Испанию. Равным образом и для синьора Томмазо Марини он написал много вещей, упоминания не стоящих.

О Парисе нами сказано достаточно. Ему сейчас семьдесят пять лет, он спокойно живет у себя дома и работает для своего удовольствия, выполняя просьбы кое-кого из знати или иных своих друзей и опасаясь соперничества и суетного тщеславия, во избежание обид и для того, чтобы те, кто (как он говорит) следует не по праведному пути, но коварно и ни с кем не считаясь выбирает окольные дороги, не нарушали его безмятежного и мирного существования, так как все его помыслы направлены на то, чтобы жить попросту и по доброте душевной, данной ему от природы, а изощряться в жизни или хитрить он не умеет. В последнее время он закончил великолепнейшую картину для герцогини Савойской с изображением Венеры и Купидона, спящих под охраной слуги, и выполненных так хорошо, что не нахвалишься.

Я не могу, однако, умолчать здесь о том виде живописи, который, почти что всюду оставленный, поддерживается Светлейшим Венецианским сенатом, а именно о мозаике. Поддержкой же этой мы, пожалуй, главным образом обязаны Тициану, который, насколько это от него зависело, неизменно добивался того, чтобы мозаики в Венеции создавались и чтобы мозаичистам оказывалась должная поддержка. Вот почему в соборе Сан Марко и производились различные мозаичные работы, почему почти что полностью восстановлены в нем старые мозаики и почему этот вид живописи доведен до возможного совершенства, не в пример тому, чем он был во Флоренции и в Риме во времена Джотто, Алессио Бальдовинетти, Гирландайо и миниатюриста Герардо. Ведь все, что сделано за последнее время в этой области в Венеции, восходит к рисункам Тициана и других выдающихся живописцев, которые заготовляли рисунки и цветочные картоны с тем, чтобы мозаичные работы достигали того совершенства, которого, как мы видим, достигают мозаики в портике собора Сан Марко, где в очень красивой нише находится Суд Соломона, настолько прекрасный, что действительно лучшим образом в цвете и не сделаешь.

Там же – родословное древо Богоматери, созданное рукой Лодовико Россо, полное всяких сивилл и пророков и исполненное в мягкой манере, с отлично пригнанными друг к другу камешками, создающими впечатление сильной и правильной рельефности изображения. Но никто в наше время лучше не работал в этом искусстве, как тревизанцы Валерио и Винченцио Дзуккеро, которым в соборе Сан Марко принадлежит множество разнообразных историй, в особенности из Апокалипсиса, в том числе четыре евангелиста в зверином обличье, окружающие престол Бога, семисвечники и многое другое, выполненное настолько хорошо, что, глядя на них снизу, можно подумать, что они написаны кистью и масляной краской, не говоря о том, что в руках у отдельных фигур и вокруг них маленькие картины, полные крохотных фигурок, которые сделаны с величайшей тщательностью, причем такой, что они кажутся я уж не говорю живописью, а даже миниатюрой, и в то же время они сложены из камешков. Там же и много портретов – императора Карла V, его брата и преемника нынешнего императора Фердинанда, а также сына Фердинанда – Максимилиана. Равным образом и голова знаменитейшего кардинала Бембо, гордость нашего века, а также голова великолепного… (Пропуск в печатных изданиях.), выполненные с такой тщательностью и мягкостью, с такой согласованностью бликов, телесного цвета, тонов, теней и всего прочего, что лучшей и более прекрасной работы в этом материале и не увидишь. И поистине очень жалко, что это замечательное по своей красоте и прочности мозаичное искусство не находит себе применения большего, чем это имеет место в наше время, и что им не занимаются по воле государей, от которых это зависит.

Кроме упомянутых мастеров в соборе Сан Марко, соревнуясь с братьями Дзуккеро, в мозаике работал и Бартоломео Боццато, который точно так же проявил себя в своих работах достойным неустанных хвалений. Однако для всех величайшей помощью в этом деле служили присутствие и советы Тициана, учеником и во многих вещах и помощником которого был, помимо уже упомянутых и многих других, некий Джироламо, фамилию которого, если не считать его прозвища Тициан, я не знаю.

ОПИСАНИЕ ТВОРЕНИИ ЯКОПО САНСОВИНО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА СВЕТЛЕЙШЕЙ ВЕНЕЦИАНСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

Во Флоренции фамилия Татти, выходцев из благороднейшего тосканского города Лукки, поминается в коммунальных книгах начиная с 1300 года, так как она всегда изобиловала мужами деятельными, почитаемыми и пользовавшимися высочайшим благоволением дома Медичи. В этой семье и родился Якопо, о котором ныне идет речь, родился он от некоего Антонио, человека весьма почтенного, и от жены его Франчески в январе месяце 1477 года. Его с детских лет, как обычно, стали обучать грамоте, в чем он с первых же шагов стал проявлять живость ума и быстроту соображения, и не прошло много времени, как он самостоятельно стал заниматься рисованием, словно желал этим показать, что сама природа гораздо больше располагала его к этому роду деятельности, чем к словесности. Недаром он и в школу ходил нехотя и лишь против воли заучивал нудные правила грамматики. Видя это, его мать, на которую он был очень похож, потакая ему, устроила ему тайком уроки рисования, лелея мысль о том, что сын ее сделается скульптором, которому, быть может, суждено соперничать с нарождающейся славой совсем юного еще Микеланджело Буонарроти, а также и потому, что ее взволновало некое, казалось бы, роковое и вещее стечение обстоятельств, благодаря которому и Микеланджело и сам Якопо родились на одной и той же улице по имени Виа Санта Мариа около Виа Гибеллина.

Между тем спустя некоторое время мальчика определили по торговому делу. А так как это улыбалось ему еще гораздо меньше, чем словесность, он словом и делом добился у своего отца разрешения свободно заниматься тем, к чему принуждала его сама природа.

В то время во Флоренцию прибыл Андреа Контуччи из Монте а Сансовино, местечка, прославившегося в наши дни тем, что оно стало родиной Юлия III. Андреа, получивший в Италии и в Испании славу самого выдающегося скульптора и архитектора после Буонарроти, находился во Флоренции для изготовления двух мраморных фигур. К нему-то и определили Якопо для обучения скульптуре. И вот, убедившись, что из юноши должен получиться выдающийся скульптор, Андреа не преминул со всей тщательностью преподать ему все то, что могло заставить признать в нем его ученика. А так как он безгранично его полюбил и с любовью занимался его обучением и так как юноша отвечал ему тем же, люди решили, что он не только сравняется со своим учителем, но и намного его превзойдет. И в самом деле, обоюдная любовь и благоволение между ними, как между отцом и сыном, были таковы, что уже в те годы Якопо стали называть не де Татти, а дель Сансовино, как, впрочем, его и сейчас называют и всегда будут называть.

И вот, приступив к делу, Якопо получал на каждом шагу такую помощь от природы, что, хотя он иной раз и не проявлял особого прилежания или рвения к своей работе, тем не менее во всем, что он делал, видна была легкость, нежность, грация и некое обаяние, особо ценное в глазах художника, а каждый его набросок, каждая черта, каждый эскиз всегда отличались подвижностью и смелостью, которыми природа балует лишь редких скульпторов. Общение же и дружба, которые с детства, а затем и в юности завязались между Андреа дель Сарто и Якопо Сансовино, принесли огромную пользу и тому, и другому. Придерживаясь одной и той же манеры в рисунке, оба они обладали одинаковой легкостью, один в живописи, другой в скульптуре, так как они всемерно помогали друг другу, делясь своими сомнениями в искусстве, а Якопо изготовлял для Андреа модели фигур. А что это так, об этом свидетельствует следующее: на алтарном образе с изображением св. Франциска, написанном для женского монастыря, что на улице Пантолини, есть фигура св. Иоанна Евангелиста, воспроизводящая великолепную глиняную модель, которую как раз в это время вылепил Сансовино, соревнуясь с Баччо да Монтелупо. Дело в том, что цех Порта Мариа хотел заказать бронзовую статую в четыре локтя в нише на углу Орсанмикеле, против стригальщиков, которая, хотя Якопо и сделал для нее более красивую модель, чем Баччо, была тем не менее с большей охотой поручена Монтелупо, как более старому мастеру, чем Сансовино, невзирая на то, что работа последнего была лучше при всей его молодости. Модель эта, вещь поистине превосходная, находится ныне в руках Нанни Венгерца, для которого друживший с ним в то время Сансовино сделал глиняные модели для нескольких больших путтов и для фигуры св. Николая Толентинского, причем и то, и другое было впоследствии выполнено из дерева в натуральную величину при участии самого Сансовино и установлено в капелле этого святого в церкви Санто Спирито.

Получив вследствие этого широкую известность в среде флорентийских художников, признавших в нем юношу высокоодаренного и добронравного, Якопо, к величайшему своему удовлетворению, был приглашен в Рим Джулиано да Сангалло, архитектором папы Юлия II. А так как древние статуи, находившиеся в Бельведере, понравились ему превыше всякой меры, он стал их зарисовывать. Браманте же, который тоже был архитектором папы Юлия, занимал в то время при нем первое место и обитал в самом Бельведере, увидел рисунки юноши, а также сделанную им глиняную круглую скульптуру обнаженной лежащей фигуры с чернильницей в виде вазы в руке, которая понравилась ему настолько, что он взял Якопо под свое покровительство и заказал ему большую восковую копию с Лаокоона. Подобные же копии для отливки одной бронзовой были им заказаны и другим, а именно Дзаккерии Дзакки из Вольтерры, испанцу Алонцо Берругете и Веккьо из Болоньи. После того как все копии были закончены, Браманте показал их Рафаэлю Санцио из Урбино, чтобы узнать, которая из четырех лучшая. Рафаэль же определил, что Сансовино при всей своей молодости далеко превзошел всех остальных, после чего по решению Доменико, кардинала Гримани, Браманте было поручено отлить из бронзы копию Сансовино, которая после снятия с нее формы и отливки из металла получилась великолепной. Когда же после шлифовки она была передана кардиналу, он хранил ее до самой своей смерти как нечто, не уступающее по своей ценности античному оригиналу, а перед смертью он как величайшую редкость завещал ее Светлейшей Венецианской Синьории, которая, продержав ее много лет в шкафу залы Совета Десяти, в конце концов подарила ее в 1534 году Лотарингскому кардиналу, увезшему ее с собой во Францию.

В то время как Сансовино своими познаниями в искусстве со дня на день приобретал в Риме все большее и большее признание, Джулиано да Сангалло, который приютил его в своем доме в старом Борго, заболел, а когда, покинув Рим, он был для перемены климата на носилках перевезен во Флоренцию, Браманте нашел для Сансовино комнату, также в старом Борго, а именно во дворце Доменико делла Ровере, кардинала Сан Клименте. Там же проживал и Пьетро Перуджино, который в то время расписывал для папы Юлия свод одной из комнат в башне Борджа. И вот, увидев прекрасную манеру Сансовино, Пьетро попросил его сделать ему несколько восковых моделей, в том числе снятого с креста Спасителя, великолепнейшую круглую скульптуру с множеством фигур и лестниц. Эта вещь, равно как и многие другие в том же роде, а также модели всяких фантазий были впоследствии все собраны монсиньором Джованни Гадди и находятся ныне в его домах во Флоренции на площади Мадонны.

Так вот я и говорю, что все это послужило причиной тому, что Сансовино смог завязать ближайшее знакомство с мастером Лукой Синьорелли, кортонским живописцем, с Брамантино из Милана, с Бернардино Пинтуриккьо, с Чезаре Чезарино, высоко ценившимся в те времена за комментарии к Витрувию, и со многими другими знаменитыми и отменными умами того века.

Браманте же, которому хотелось, чтобы папа Юлий узнал Сансовино, распорядился заказать Якопо реставрацию некоторых античных скульптур. Взявшись за это дело, Сансовино проявил в их восстановлении такую легкость и такое умение, что и папа и всякий, кто их видел, решили, что лучше сделать невозможно. Эти похвалы, побуждавшие его превзойти самого себя, настолько подхлестнули Сансовино, что он, перетрудившись, будучи к тому же слабого здоровья и страдая от последствий некоторых свойственных юношам излишеств, в конце концов расхворался настолько, что ему пришлось для спасения жизни вернуться во Флоренцию. Там благодаря родному климату, собственной молодости, а также искусству и уходу врачей он в короткий срок совсем выздоровел. К тому времени мессер Пьетро Питти был озабочен тем, чтобы обеспечить установку мраморной Мадонны во Флоренции, где много способной молодежи, а также старых мастеров, работа эта должна была быть поручена тому из них, кто сделает лучшую модель. Поэтому одна модель была заказана Баччо да Монтелупо, другая Дзаккерии Дзакки из Вольтерры, который тоже вернулся во Флоренцию в том же году, третья Баччо Бандинелли и четвертая Якопо Сансовино.

После того как они были выставлены на конкурс, честь и заказ были присуждены Сансовино согласно заключению, данному превосходным живописцем Лоренцо ди Креди, который был человеком справедливым и доброжелательным и к которому присоединились также все остальные судьи, художники и знатоки. Однако хотя этим самым заказ этот и числился за ним, тем не менее добыча и доставка для него мрамора настолько затруднялись благодаря проискам и зависти Аверардо да Филикайа, который в высшей степени благоволил Бандинелли и ненавидел Сансовино, что другие граждане, видя эту волокиту, постановили заказать Сансовино одного из больших мраморных апостолов, предназначавшихся для церкви Санта Мариа дель Фьоре. И вот, сделав модель статуи св. Якова, которую после окончания самой статуи приобрел мессер Биндо Альтовити, Сансовино приступил к фигуре и продолжал работать над ней с большим прилежанием и рвением, а в завершение довел ее до такого совершенства, что она казалась чудом, обнаружив невероятное прилежание и невероятное рвение во всех своих частях: и в одеждах, и в руках, и в кистях рук, высеченных и выполненных с таким искусством и с такой грацией, что в мраморе лучшего и представить себе невозможно.

И действительно, Сансовино показал здесь тот изумительный способ, каким обрабатываются выступающие ткани, подрезая их настолько тонко и настолько естественно, что он в некоторых местах довел мрамор до натуральной толщины складки, подола или кончика кромки – способ трудный и требующий много времени и терпения, если только ставить себе задачей добиться художественного совершенства. Фигура эта находилась в соборных мастерских с того момента, как Сансовино ее закончил, и вплоть до 1565 года, когда ее в декабре месяце поместили в самую церковь Санта Мариа дель Фьоре в честь прибытия королевы Иоанны Австрийской, супруги дона Франческо деи Медичи, князя Флоренции и Сиены. Там она и хранится как ценнейшее произведение вместе с другими тоже мраморными апостолами, изваянными другими соревновавшимися с ним художниками, как о том уже говорилось в их жизнеописаниях.

В это же самое время он выполнил для мессера Джованни Гадди великолепнейшую мраморную Венеру на раковине. Столь же великолепна и модель к ней, находившаяся в доме мессера Франческо Монтеварки, но погибшая во время наводнения реки Арно в 1558 году. Сделал он также путта из пакли, а из мрамора лебедя, прекрасного настолько, насколько это вообще возможно, для того же мессера Джованни Гадди наряду со многими другими вещами, находящимися в его доме. А для мессера Биндо Альтовити он заказал очень дорогой камин из мачиньо, с резьбой, выполненной Бенедетто да Ровеццано, который был установлен в доме заказчика во Флоренции; самому же Сансовино была заказана история с мелкими фигурами Вулкана и других богов для включения ее во фриз упомянутого выше камина, и получилась вещь на редкость хорошая.

Однако еще красивее были два мраморных путта, стоявшие на венчающей части камина и держащие в руках гербы рода Альтовити Синьор дон Луиджи из Толедо, проживавший в доме упомянутого мессера Биндо, их оттуда снял и поставил вокруг фонтана в своем саду, что находится во Флоренции позади монастыря братьев-сервитов. Два других мраморных путта работы того же Сансовино и необычайной красоты хранятся в доме Джован Франческо Ридольфи, и у каждого из них в руке тоже по гербу. За все эти произведения вся Флоренция и люди искусства стали почитать Сансовино как мастера, обладающего превосходством и грацией. Недаром Джованни Бартолини, построивший себе садовый павильон в Гуальфонде, пожелал, чтобы Сансовино изваял для него из мрамора юного Вакха в натуральную величину. Модель, сделанная Сансовино, понравилась ему настолько, что он обеспечил его мрамором, а Якопо взялся за дело с таким увлечением, что во время работы и рука и мысль его покорно следовали за полетом воображения. Добиваясь в этой вещи ее совершенства, он настолько, говорю я, углубился в ее изучение, что, невзирая на зимнее время, стал изображать с натуры одного из своих подмастерьев по имени Пиппо дель Фаббро и заставлял его целыми днями стоять перед ним в обнаженном виде. Из этого Пиппо вышел бы дельный мастер, так как он изо всех сил старался подражать своему учителю. Однако то ли от позирования в обнаженном виде и с непокрытой головой, то ли от непомерной усидчивости в работе или иных невзгод, но, во всяком случае, он еще до окончания Вакха помешался на позировании, что и обнаружилось, когда в один прекрасный день во время проливного дождя Сансовино его позвал и, не дождавшись ответа, увидел, что он влез на крышу и голый стоит на трубе в позе Вакха. А бывали случаи, когда он накидывал себе на голое тело мокрые простыни или иные большие полотнища, изображая из себя восковой или тряпичный манекен, и поправлял на себе складки, а затем, забираясь в самые неожиданные места и принимая разные позы то пророка, то апостола, то воина, а то еще кого-нибудь, он требовал, чтобы его изобразили, простаивал таким образом не меньше двух часов напролет, ни слова не говоря и не шевелясь, как настоящая статуя. Много других подобных же забавных чудачеств проделывал бедный Пиппо, но, главное, он так и не мог забыть Сансовинова Вакха до самой своей смерти, наступившей немного лет спустя.

Когда статуя эта была закончена, она была признана самым прекрасным произведением, когда-либо созданным рукой современного мастера, так как Сансовино преодолел в ней одну из тех трудностей, от которых уже отвыкли, а именно, он сделал торчащую руку, со всех сторон окруженную воздухом и держащую чашу из того же куска мрамора и подрезанную между пальцами до такой ничтожной толщины, что от нее почти что ничего не остается, не говоря уже о том, что сама поза со всех сторон настолько удачно найдена и согласована, а руки и ноги, сопряженные с этим туловищем, настолько соразмерны и прекрасны, что на вид и на ощупь получается впечатление живой плоти, а не мрамора. Что же касается названия статуи, то оно всякому увидевшему ее кажется более чем подходящим. Когда же, говорю я, вещь эта была закончена, то при жизни Джованни все местные жители и приезжие приходили на нее посмотреть, посещая дворик Гуальфонды, и всячески ее расхваливали. Но впоследствии, после смерти Джованни, его брат Герардо Бартолини подарил ее герцогу Козимо, который хранит ее в своих покоях как редкость наряду с другими прекраснейшими мраморными статуями. Для означенного Джованни Сансовино сделал также красивое деревянное Распятие, которое находится у них в доме вместе с античными памятниками и произведениями Микеланджело.

Когда же в 1514 году предстояло украсить Флоренцию богатейшим убранством в ознаменование прибытия папы Льва X, Синьория и Джулиано деи Медичи распорядились, чтобы в разных местах города было установлено множество деревянных триумфальных арок. Тогда Сансовино не только представил рисунки для многих из них, но и взялся один, в содружестве с Андреа дель Сарто, построить из дерева весь фасад Санта Мариа дель Фьоре со статуями, историями и архитектурными ордерами и в том наиболее для него желательном виде, который позволил бы устранить в нем все немецкое как в композиции, так и в ордерах. Итак, принявшись за это дело (не буду говорить здесь ничего о холщовом тенте, которым обычно в день св. Иоанна и в другие праздники торжественнейшим образом перекрывалась площадь собора Санта Мариа дель Фьоре и церкви Сан Джованни, так как об этом достаточно уже говорилось в другом месте), итак, говорю я, названный фасад был по проекту Сансовино задуман в коринфском ордере, наподобие триумфальной арки, в которой на огромнейшем пьедестале боком стояли парные колонны с большими нишами между каждой парой, а в нишах круглые скульптуры, изображающие апостолов. Над нишами – большие полурельефные истории под бронзу с сюжетами из Ветхого Завета; некоторые из этих историй до сих пор еще можно видеть на берегу Арно в доме Ланфредини. Выше следовали раскрепованные архитравы, фризы и карнизы и далее – разнообразные и великолепные фронтоны. По углам арок, в их толщинах и под ними помещались прекраснейшие истории, написанные светотенью рукой Андреа дель Сарто. В общем же это произведение Сансовино оказалось таким, что, увидев его, папа Лев X сказал: «Жаль, что не таков настоящий фасад этого храма, начатого в свое время Арнольфо Немцем». Как часть упомянутого убранства в ознаменование прибытия папы Льва X тот же Сансовино помимо описанного фасада сделал круглую конную статую целиком из глины и обрезков материи, но на каменном пьедестале, причем конь вскочил на дыбы, а под ним лежит фигура поверженного размером в девять локтей. Вещь эта была выполнена с таким блеском и с такой смелостью, что она понравилась папе Льву и удостоилась его высоких похвал, после чего Якопо Сальвиати повел Сансовино приложиться к ноге папы, который всячески его обласкал.

Покинув Флоренцию и встретившись в Болонье с французским королем Франциском I, папа решил снова вернуться во Флоренцию. Поэтому Сансовино получил заказ на триумфальную арку около ворот Сангалло, и вот, ни в чем себе не изменяя, он сделал ее подобной тем, которые были им сделаны раньше, а именно, на диво прекрасной и полной статуй и картин, великолепно исполненных. Когда же после этого Его Святейшество решил сделать мраморный фасад в церкви Сан Лоренцо и пока дожидались приезда из Рима Рафаэля из Урбино и Микеланджело, Сансовино по приказанию папы сделал рисунок для этого фасада, который очень понравился и по которому Баччо д'Аньоло выполнил из дерева великолепнейшую модель. А так как за это время Буонарроти представил другую, ему и Сансовино было приказано отправиться в Пьетрасанту. Они набрали там много мрамора, который, однако, оказалось очень трудно перевезти, и они потеряли на этом столько времени, что, вернувшись во Флоренцию, они уже не застали там папы, уехавшего в Рим.

Поэтому оба они со своими моделями пустились ему вдогонку, однако каждый из них порознь. Якопо приехал как раз тогда, когда Буонарроти показывал свою модель Его Святейшеству в башне Борджа. Однако его ожидания не оправдались, а именно, он думал, что ему под руководством Микеланджело достанется хотя бы часть статуй, предназначавшихся для этого произведения, тем более что папа ему это обещал, да и Микеланджело говорил о своем намерении ему это поручить, но, приехав в Рим, он убедился, что Буонарроти хочет быть один. Тем не менее, однажды уже попав в Рим и чтобы не возвращаться во Флоренцию с пустыми руками, он решил в Риме побыть и заняться там скульптурой и архитектурой. И вот, взявшись для флорентинца Джован Франческо Мартелли за выполнение мраморной Мадонны больше натуральной величины, с младенцем на руках, он и завершил эту великолепнейшую вещь, которая была установлена на алтаре под главным порталом церкви Санто Агостино, по правую руку от входа. Глиняная модель этой статуи была им подарена Сальвиати, приору города Рима, который поместил ее в капелле своего дворца на углу площади Св. Петра в начале нового Борго.

Не прошло много времени, как он сделал для капеллы, построенной досточтимейшим кардиналом Альборенсе в церкви испанской колонии в Риме, на алтаре мраморную статую св. Якова, вышиной в четыре локтя, достойную всемерной похвалы, обладающую большой грацией в своем движении и выполненную им в совершенстве и со вкусом, чем он и заслужил себе величайшую известность. В то самое время, пока он работал над этими статуями, он сделал план и модель, а затем начал сооружение церкви братьев-сервитов Сан Марчелло, произведения, бесспорно, очень красивого. И, продолжая находить себе применение в области архитектуры, он построил для мессера Марко Коша прекраснейшую лоджию на дороге, ведущей из Рима к Понтемолле на Фламиниевой дороге. Для братства Распятия, что в церкви Сан Марчелло, он вырезал прелестнейшее деревянное распятие для крестных ходов, а для Антонио, кардинала дель Монте, он начал большое строительство в его вилле за пределами Рима, у водопровода Аква Верджине. Возможно, что его же работы очень хороший мраморный портрет этого же кардинала дель Монте в старости, который в настоящее время находится во дворце синьора Фабиано аль Монте Сансовино, над дверью, ведущей из главного покоя в залу. По его же проекту построен также очень удобный дом для мессера Луиджи Леони, а в квартале Банки – дворец, принадлежавший семье Гадди, который впоследствии был куплен Филиппе Строцци и который, бесспорно, удобен, красив и очень наряден. А так как в это время флорентийская колония, пользуясь покровительством папы Льва, стала преуспевать в соревновании с немцами, испанцами и французами, из которых одни, однако, начали строить церкви в Риме для своих земляков, а другие их уже закончили, украсив их и начав справлять в них торжественное богослужение, колония эта ходатайствовала о том, чтобы и ей было разрешено построить себе церковь в этом городе. На это папа отдал соответствующее распоряжение Лодовико Каппони, который в то время был консулом флорентийской колонии, и было решено построить на Страда Юлиа, за Банки, на берегу Тибра, величественнейший храм, посвященный св. Иоанну Крестителю, который по великолепию, размеру, стоимости, нарядности и качеству архитектурного проекта превзошел бы церкви всех других землячеств. В конкурсе на этот проект участвовали Рафаэль из Урбино, Антонио Сангалло, Бальдассаре из Сиены и Сансовино. Папа, рассмотрев все представленные ими проекты, похвалил проект Сансовино, признав его лучшим за то, что, помимо всего прочего, Сансовино предполагал соорудить на всех четырех углах этого храма по куполу и большой купол посередине, наподобие того плана, который Себастиано Серлио поместил в своей второй книге об архитектуре. И вот, поскольку все возглавлявшие флорентийскую колонию поддерживали мнение папы, к большой чести для Сансовино, была начата закладка части этого храма, общая длина которой равнялась двадцати двум каннам. Но так как не хватало места из-за того, что фасад церкви должен был оставаться в пределах красной линии улицы Страда Юлиа, пришлось погружаться в воды Тибра не меньше чем на пятнадцать канн. Многим это не понравилось, поскольку закладка фундаментов под водой требовала больших и более видных расходов, и работа эта была начата, и обошлась она больше чем в сорок тысяч скудо, которых хватило бы на кладку половины всех стен этой церкви. Между тем, еще в то время, пока закладывались фундаменты, Сансовино, состоявший начальником всего строительства, упал и, получив значительные повреждения, уже через несколько дней приказал перевезти себя во Флоренцию для излечения. Наблюдение же над закладкой еще не законченной части фундаментов, о которой уже говорилось, он поручил Антонио да Сангалло. Однако не прошло много времени, как смерть папы Льва лишила флорентийскую колонию и великой поддержки, и великолепного покровителя, и строительство было заброшено на все время жизни папы Адриана VI. После же избрания Климента Сансовино получил распоряжение возвратиться и продолжить строительство, придерживаясь первоначального проекта. Так снова приступили к работе. За это время Сансовино взял на себя выполнение гробниц кардинала Арагонского и кардинала Ажанского. Когда он приступил к обработке мрамора для орнаментальных частей и сделал много моделей для фигур, он уже держал Рим в своих руках, выполняя множество значительнейших заказов для римской знати и гордясь признанием трех первосвященников, в особенности же папы Льва, пожаловавшего ему звание кавалера ордена св. Петра, которое Сансовино продал во время своей болезни, сомневаясь в ее благополучном исходе. И вот тогда-то Господь, дабы покарать сей град и смирить гордыню его обитателей, позволил Бурбону вторгнуться в него со своим войском 6 мая 1527 года и допустил, чтобы весь Рим был разграблен и предан огню и мечу. Помимо многих других прекрасных талантов, пострадавших от этого бедствия, был и Сансовино, который был вынужден покинуть Рим, с величайшим для себя уроном, и бежать в Венецию с тем, чтобы потом перебраться во Францию на службу к королю, куда его и раньше уже приглашали.

Однако пока он задерживался в Венеции, чтобы многим обзавестись, так как грабители лишили его всего, и чтобы привести свои дела в порядок, дожу Андреа Гритти, большому ценителю всякой доблести, было дано знать, что Якопо Сансовино находится в Венеции. А так как именно в эти дни Доменико Гримани докладывал ему, что Сансовино оказался бы наиболее подходящим для восстановления куполов Сан Марко, главной их церкви, которые совсем расселись и грозили рухнуть из-за слабости фундамента, ветхости и плохой перевязки, дож, желая с ним поговорить, вызвал его к себе и после всяческих приветствий и продолжительных бесед сообщил ему свое желание и свою просьбу, чтобы он предотвратил разрушение этих куполов. Сансовино обещал это сделать, приняв необходимые меры. Итак, согласившись на это дело, он приказал тотчас же за него приняться. Соорудив изнутри всю необходимую арматуру со звездообразным расположением ее балок, он врубил в центральный столб все брусья, поддерживавшие свод купола, и связал их изнутри деревянным переплетом таким способом, что он смог после этого уже снаружи стянуть купола железными цепями и заново укрепить их на других стенах, снизу же подвел новые фундаменты под купольные столбы и таким образом укрепил и обезопасил эти купола навеки. Этим он потряс всю Венецию и удовлетворил не только дожа Гритти, но и, более того, с такой неопровержимой ясностью убедил светлейший Сенат в своей доблести, что по окончании всей работы, ввиду смерти протомагистра синьоров прокураторов св. Марка, удостоился высшей должности, присуждаемой этими синьорами своим инженерам и архитекторам, должность эта была присуждена ему вместе с домом, полагающимся в этих случаях, и соответствующим содержанием. Итак, заняв эту должность, он приступил к исполнению своих обязанностей, уделяя сугубое внимание как самому строительству, так и бумагам и книгам, находившимся в его ведении, и проявляя особое рвение во всем, что касалось собора Сан Марко, а также отдельных комиссий, которых было немало, и множества других дел, разбиравшихся в этой прокурации. И притом он поддерживал необыкновенные дружеские отношения с этими синьорами, ибо, целиком занятый тем, чтобы как-нибудь им угодить, и вместе с тем стараясь, чтобы деятельность их была проникнута заботой о величии, красоте и нарядности собора и общественной площади, чего никто из занимавших эту должность никогда не делал, он в то же время не забывал об их выгоде, обеспечивал им всякого рода прибыли и доходы своими выдумками, изобретательностью и быстротой соображения, и при всем этом, однако, вводя этих синьоров лишь в самые ничтожные расходы, а то и просто задаром.

Так, например, к 1529 году между обеими колоннами, стоящими на площади, появились мясные лавки, а между колоннами дворца – деревянные будки для удовлетворения естественных потребностей, что было весьма безобразным и позорным как для достоинства дворца и общественной площади, так и по отношению к иностранцам, которые, въезжая в Венецию со стороны Сан Джорджо, с первых же шагов натыкались на подобную гнусность. Тогда Якопо, доказав дожу Гритти всю значительность и пользу своего замысла, приказал убрать лавки и будки, и, перенеся лавки туда, где они находятся и поныне, и отведя места для зеленщиков, он увеличил доход прокурации на семьсот дукатов, украсив в то же время и площадь и город. Некоторое время спустя он обнаружил, что, если недалеко от часов по Марчерии, ведущей к Риальто, снести один из домов, арендовавшийся за двадцать шесть дукатов, можно было бы проложить улицу, упирающуюся в Спадарию, и таким образом повысить арендную плату на все окружающие дома и лавки. И вот, снеся этот дом, он увеличил годовой доход прокурации на сто пятьдесят дукатов. Сверх этого расположенный там трактир Пеллегрино и еще один на Кампо Русоло увеличили доход на четыреста дукатов. Такого же рода услуги он оказал им и при перестройке Пескарии, а также и в других случаях и в разное время во многих домах, лавках и иных помещениях, находившихся в ведении этих синьоров. Таким образом, получив благодаря Сансовино больше двух тысяч дукатов чистой прибыли, прокурация имела все основания его любить и дорожить им.

Вскоре по распоряжению прокураторов он приступил к строительству великолепнейшего и богатейшего сооружения – библиотеки против дворца Синьории, сплошь украшенной столькими архитектурными ордерами, а именно и коринфским и дорическим, столькими видами порезок, карнизов, колонн, капителей и полуфигур, что это поистине чудо. И все это – не щадя средств, ибо ее залы изобилуют богатейшими полами, лепниной и историями, а парадные лестницы ее украшены всевозможной живописью, как об этом рассказано в жизнеописании Баттисты Франко, не говоря уже об удобствах и богатых украшениях при входе в главный портал, придающий ей и торжественность и величие, свидетельствуя о мастерстве Сансовино. Эти приемы явились причиной тому, что в этом городе, где до того не было принято строить дома и дворцы его граждан иначе как в одном и том же ордере, причем каждый придерживался всегда и во всем тех же размеров и тех же старых обычаев, не внося никаких изменений в зависимости от отведенного ему участка и соображений удобства, явились, говорю я, причиной тому, что отныне начали строить общественные и частные здания по новым проектам и с лучшим пониманием ордера, следуя древнему учению Витрувия. Библиотека же, по суждению знатоков и людей, видевших многие страны света, не имеет себе равных.

После нее Сансовино построил дворец мессера Джованни Дельфино, расположенный на Большом канале по ту сторону Риальто, против Железного берега, и стоивший тридцать тысяч дукатов. Равным образом – и дворец мессера Лионардо Моро в приходе Сан Джироламо, очень дорогой и похожий на крепость.

Построил он также дворец мессера Луиджи деи Гарцони, превышающий по длине обоих фасадов Фондано деи Тедески на тридцать шагов и настолько благоустроенный, что вода проведена по всей постройке, украшенной четырьмя прекраснейшими фигурами работы самого Сансовино. Дворец этот расположен в предместье у моста Казале.

Но особенно прекрасен дворец мессера Джорджо Корнаро на Большом канале, который, вне всякого сомнения превосходя все остальные по удобству, величию и размерам, славится как, пожалуй, самый красивый во всей Италии. Оставляя в стороне другие частные постройки, следует упомянуть о выстроенном по его проекту здании скуолы, или братства Мизерикордии, – обширнейшем сооружении, стоившем сто тридцать тысяч скудо. Когда оно будет закончено, из него должно получиться самое величественное сооружение во всей Италии. Его же – церковь Сан Франческо делла Винья, принадлежащая братьям-цокколантам, произведение обширнейшее и значительное. Правда, фасад его был выполнен другим мастером. Лоджия коринфского ордера у подножия колокольни Сан Марко также построена по его проекту и богатейшим образом украшена колоннами, четырьмя нишами, в которых четыре фигуры бронзовые, немногим меньше натуры, необыкновенной красоты и выполненные им же, и различными историями и фигурами в низком рельефе. Произведение это образует великолепный пьедестал для колокольни, имеющей по каждой из сторон ширину в тридцать пять футов, и приблизительно столько же занимает и Лоджетта Сансовино. В высоту от земли до карниза, в котором пробиты окна для колоколов, колокольня имеет сто шестьдесят футов; от уровня же этого карниза до следующего верхнего, в котором помещается коридор, – двадцать пять футов; следующий, прямоугольный, объем имеет высоту в двадцать восемь с половиной футов. От уровня коридора до конца пирамиды – шестьдесят футов. А небольшая площадка на ее вершине, где установлен ангел, равна шести футам, самый же ангел, вращающийся по ветру во все стороны, – десять футов. Таким образом, вся высота в целом равна двумстам девяносто двум футам.

Но самая прекрасная, самая богатая и самая мощная постройка Сансовино – Монетный двор в Венеции, сплошь из железа и камня, так как в нем нет ни куска дерева для полной безопасности от огня. А внутри он подразделен настолько разумно и настолько удобно для обслуживания столь огромного количества рабочих, что нигде на свете нет монетного двора, обладающего более разумной планировкой и большей прочностью. Весь он построен в очень красивом рустованном ордере. Этот ордер, до того еще не применявшийся в этом городе, вызвал немалое удивление среди местных жителей. Также и в лагунах можно видеть построенную им церковь Санто Спирито – произведение, полное прелести и нежности. В самой Венеции фасад церкви Сан Джиминьяно придает всей площади особый блеск, а Мерчерии – фасад церкви Сан Джулиано. В церкви же Сан Сальвадор примечательна богатейшая гробница дожа Франческо Веньеро. Соорудил он также на мосту Риальто через Большой канал новые сводчатые ряды с таким расчетом, что под ними почти ежедневно легко помещается целый рынок местных торговцев и всяких других людей, съезжающихся в этот город. Но самым удивительным и невиданным оказалось то, что он построил для семьи Тьеполо в приходе Мизерикордии. В самом деле, семья эта владела на одном из каналов большим дворцом с царственными покоями, который, однако, стоял на очень плохих фундаментах, заложенных в водах упомянутого канала, так что можно было предположить, что постройка эта через несколько лет обвалится. Сансовино в канале под дворцом переделал все фундаменты, заменив их огромнейшими камнями и обеспечив таким образом устойчивость здания при помощи удивительно прочных опор, так что хозяева дома могли в нем жить в полной безопасности.

Однако это вовсе не означало, что Сансовино, занятый на стольких постройках, все же когда-либо хотя бы на один день переставал создавать для своего удовольствия значительнейшие и прекрасные скульптуры из мрамора или из бронзы.

Над сосудом для святой воды, находящимся у монахов Ка Гранде, им сделана очень красивая и известнейшая мраморная статуя, изображающая св. Иоанна Крестителя.

В Падуе, в одной из капелл собора, его же великолепнейшая большая мраморная история с полурельефными фигурами, изображающая одно из чудес св. Антония Падуанского, – вещь высоко ценимая в этом городе.

При входе на лестницу дворца Сан Марко в Венеции он сделал также из мрамора Нептуна и Марса в облике двух великолепнейших гигантов вышиною в семь локтей каждый, олицетворяющих могущество, которым эта светлейшая республика обладает на суше и на море. Для герцога феррарского он выполнил статую Геркулеса, а для кафедры в соборе Сан Марко – шесть бронзовых полурельефных историй высотой в один локоть и длиной в полтора с историями из жития этого святого, разнообразие которых высоко ценилось. А над порталом этого же собора он поставил мраморную Мадонну в естественную величину, которая почиталась великолепнейшей работой, и там же – бронзовая дверь ризницы, состоящая из двух очень красивых створок с полурельефными историями из жизни Иисуса Христа превосходнейшей его работы. Над порталом арсенала он сделал красивейшую мраморную Мадонну с младенцем на руках.

Все эти произведения не только прославили и украсили Венецианскую республику, но изо дня в день свидетельствовали о заслугах Сансовино как выдающегося художника, снискавшего себе любовь и почет великодушных и щедрых синьоров, а также своих собратьев по искусству, поскольку с его именем было связано все то, что при жизни его создавалось в этом городе в области скульптуры и архитектуры. Да и в самом деле, Якопо в своем превосходстве над всеми остальными по праву занимал признанное за ним первое место в этом городе среди мастеров рисунка, и его талант по праву пользовался всеобщей любовью и признанием как людей благородных, так и простого народа. Ведь помимо всего прочего, о чем уже говорилось, он своими знаниями и своим вкусом достиг того, что город этот почти целиком обновился, и он же научил истинному и хорошему способу строительства.

Три великолепнейшие его фигуры из гипса находятся в руках его сына, одна из них – Лаокоон, другая – стоящая Венера, а третья – Мадонна, окруженная многими путтами. Фигуры эти – вещи настолько редкостные, что других подобных им и во всей Венеции не найти. У него же хранятся рисунки шестидесяти планов храмов и церквей, сочиненных Сансовино и настолько из ряда вон выходящих, что со времен античности ничего лучше задуманного и более красивого не увидишь. Я слыхал, что его сын собирается выпустить их в свет на всеобщую пользу. Часть их он уже отдал в гравировку, равно как и проекты многих прославленных архитектурных трудов своего отца, осуществленных им в разных городах Италии.

Несмотря на свою занятость, о которой я уже сказал, бесконечными делами, связанными с общественным и частным строительством как в самом городе, так и за его пределами (ведь к нему съезжались и иностранцы за моделями и проектами построек, за скульптурами или просто за советами, как, например, герцог Феррарский, получивший от него Геркулеса в виде гиганта, как герцог Мантуанский, а также Урбинский), он всегда был готов оказать частные и личные услуги любому из синьоров прокураторов, которые, пользуясь ими как в самой Венеции, так и в иных местах, никогда ничего не предпринимали без его помощи и совета и постоянно занимали его работой не только для самих себя, но и для своих родственников и друзей, причем без всякого вознаграждения, так как он готов был переносить любые труды и невзгоды, только бы им угодить.

Но больше всего его любили и бесконечно ценили дож Гритти, любитель прекрасных умов, прокураторы мессер Витторио Гримани и мессер Джованни да Ледже, кавалер, а также мессер Маркантонио Джустиниано, познакомившийся с ним в Риме, ибо эти прославленные мужи, отличавшиеся величием духа и душой поистине царственной, обладавшие большим опытом в делах мирских и исчерпывающими познаниями в области благородных искусств и наиболее выдающихся их творений, вскоре убедились в его достоинствах и поняли, насколько им должно дорожить и его ценить. Умело используя его по назначению, они говорили (соглашаясь в этом с мнением всего города), что эта прокурация никогда не имела и никогда, во все времена, не будет иметь у себя такого человека, как он, что они прекрасно знают, насколько имя его знаменито и прославлено во Флоренции, в Риме и по всей Италии у людей и государей большого ума и что, наконец, каждый из них нисколько не сомневается в том, что не только сам Сансовино, но и его непосредственные наследники и далекие потомки достойны того, чтобы государство навечно их обеспечило ради его исключительных заслуг.

По своему телосложению Якопо был среднего роста, никак не тучный и на ходу держался прямо. Он был белолиц, с рыжей бородой, а в молодости очень хорош собою и приятен в обращении, почему очень нравился разным женщинам, даже и с высоким положением.

Состарившись, он приобрел почтенную осанку, с красивой седой бородой, но с походкой юноши, а достигнув девяностотрехлетнего возраста, он оставался чрезвычайно бодрым и здоровым, различая без очков малейший предмет на любом, хотя бы очень далеком расстоянии, при письме же головы не наклонял и не наваливался на стол, как это иные привыкли делать. Он любил прилично одеваться и соблюдал собственную особу в величайшей чистоте, так как до глубокой старости продолжал любить женщин, беседовать о которых ему очень нравилось. В молодости он прихварывал от излишеств, но, состарившись, никогда ничем не болел. Так на протяжении целых пятидесяти лет, если ему иной раз и недомогалось, он не желал воспользоваться услугами врачей, мало того, после четвертого хватившего его удара в возрасте восьмидесяти четырех лет он оправился тем, что только два месяца пролежал в постели в очень темном и теплом помещении, отказываясь от всяких лекарств. У него был настолько хороший желудок, что он ни от какой пищи не воздерживался, не отличая хорошей от вредной. Летом он питался почти только одними плодами, и часто в глубокой старости съедал за один раз не больше трех огурцов и половину лимона. Что же касается его душевных качеств, он был очень осмотрителен и во всем предвидел будущее, уравновешивая его с прошедшим. В делах своих он был рачителен, невзирая ни на какие трудности, и никогда не пренебрегал своими обязанностями ради удовольствий. Говорил хорошо и не скупился на слова по любому предмету, в котором он был сведущ, с большой легкостью ссылаясь на многочисленные примеры. И этим он был мил и великим и малым мира сего, и друзьям своим. До последних лет своей жизни он сохранял память свежести необычайной и до мельчайших подробностей вспоминал и детство свое, и разграбление Рима, и многие удачи и невзгоды, в свое время им пережитые. Он был смел и юношей любил состязаться со старшими, говоря, что, соревнуясь с великими мира сего, – приобретаешь, а с малыми – теряешь. Честь он ценил превыше всего на свете, поэтому в делах своих был человеком честнейшим и человеком своего слова, и такой чистоты душевной, которой он никогда не поступился бы при любых, даже самых важных обстоятельствах, что, впрочем, не раз испытывали на себе и его начальники, которые за это и за другие его качества видели в нем не столько протомагистра и своего исполнителя, сколько отца и брата, почитая его за его отнюдь не притворную, но природную доброту.

В щедрости своей он никому не отказывал и любил своих родителей настолько, что лишал себя многих удобств ради того, чтобы оказать им помощь, хотя сам он жил в почете, пользуясь добрым именем и всеобщим уважением. Бывали случаи, когда он поддавался вспышке гнева, кипевшего в нем с неукротимой силой, однако он скоро отходил, и часто достаточно было четырех жалких слов, чтобы у него на глазах проступили слезы.

Он превыше всякой меры любил искусство скульптуры, и любил его настолько, что ради его широкого, повсеместного распространения он воспитал многих учеников, создав в Италии как бы питомник этого искусства. В числе этих учеников большую известность приобрели: флорентинцы Никколо Триболо и Солосмео, тосканец Данезе Каттанео из Каррары, достигший высшего совершенства не только в скульптуре, но и в поэзии, феррарец Джироламо, венецианец Якопо Колонна, неаполитанец Лука Ланча, падуанец, Тициан, Пьетро из Сало, флорентинец Бартоломее Амманати, в настоящее время скульптор и старший мастер великого герцога Тосканского, и, наконец тридентинец Алессандро Витториа, редчайший мастер скульптурного портрета в мраморе, и брешанец Якопо деи Медичи. Все они, неизменно возрождая память о совершенстве своего учителя, создали своим талантом много достойных произведений в разных городах. Его высоко ценили государи, в том числе флорентийский герцог Алессандро деи Медичи, пожелавший услышать его суждение по поводу строившейся флорентийской цитадели. Герцог же Козимо в сороковом году, когда Сансовино по своим делам вернулся на родину, не только попросил его высказать свое мнение о вышеупомянутой крепости, но пытался уговорить его остаться у него служить, предложив ему большое вознаграждение. Когда же он возвращался из Флоренции, феррарский герцог Эрколе задержал его у себя и всеми способами добивался того, чтобы он остался в Ферраре на любых условиях. Однако он так уже привык к Венеции и так хорошо себя чувствовал в этом городе, где прожил большую часть своей жизни, питая особую привязанность к прокураторам, оказавшим ему столько внимания, что отказал и тому и другому. Равным образом приглашал его и папа Павел III, который хотел поставить его на место Антонио да Сангалло во главе строительства собора Св. Петра, о чем усиленно хлопотал монсиньор делла Каза, тогдашний папский легат в Венеции, но все оказалось напрасно, так как Сансовино говорил, что он никогда не променяет образ жизни в республике на то, чтобы оказаться под властью неограниченного монарха. Испанский же король Филипп всячески его обласкал, находясь проездом через Германию в Пескьере, куда приехал и Сансовино, чтобы его увидеть.

К славе он стремился превыше всяческой меры и ради нее тратился на других, нанося этим значительный ущерб своим наследникам, только бы сохранить о себе память. Люди понимающие утверждают, что сколько бы он ни уступал Микеланджело, он все же кое в чем превосходил его, а именно, в передаче одежды и выражении на детских и женских лицах, в чем Якопо не имел себе равных. Действительно, в мраморе ткани у него были тончайшие, отлично положенные, с большими и малыми складками, выявляющими как одетые, так и обнаженные части тела, младенцев же он изображал мягкими и нежными, лишенными тех мышц, которые бывают у взрослых, и с ручками и ножками мясистыми ровно настолько, что они ничем не отличались от живых. Выражение лица у его женщин было ласковым и обворожительным и как нельзя более естественным, в чем могут убедить каждого, кто видит различные Мадонны, созданные им в мраморе или в низком рельефе и находящиеся в разных городах, а также его Венеры и другие женские фигуры.

И вот этот человек, занимавший столь исключительное место в скульптуре и архитектуре, прожив свой век на радость людям и во славу Господа, даровавшего ему талант, благодаря которому он блистал среди нас так, как об этом уже говорилось выше, достигнув девяностотрехлетнего возраста и почувствовав некоторое общее утомление, прилег отдохнуть на свою постель и, не испытывая никаких страданий, даже умудряясь вставать и одеваться, как здоровый человек, провел в ней полтора месяца, постепенно потухая, пожелав, наконец, причаститься святых тайн; после чего, все еще надеясь прожить еще несколько лет, он умер от истощения второго ноября 1570 года. И хотя, дожив до такого возраста, он полностью завершил все то, что ему было предначертано природой, все же вся Венеция о нем пожалела.

Он оставил после себя сына Франческо, родившегося в Риме в 1521 году, литератора, который подвизается как в области правовой, так и гуманитарной и от которого еще при жизни Сансовино родились три внука, один мужского пола, названный по имени деда – Якопо, и две внучки – одна из них Фиоренца, смерть которой доставила ему величайшую муку и горе, а другая – Аврора.

Тело его с великими почестями было похоронено в его собственной капелле в церкви Сан Джиминьяно, и над могилой сыном его была установлена его мраморная статуя, им самим изваянная еще при жизни и сопровождаемая нижеследующей эпитафией, увековечивающей память о его доблестях:

«Jacopo Sansovino Florentine P. qvi Romae Iulio II.

Leoni X. dementi VII. Pont. Max. maxime gratus,

Venettis architecturae sculpturaeque intermortuum

decus, primus excitavit, quique a Senatu ob eximiam

virtutem liberaliter honestatus, summo civitatis

moerore decessit, Franciscus f. hoc Mon. p. Vixit ann. XCIII

ob. V. Cal. Dec. MDLXX».

(Перевода текста эпитафии А. Габричевский не дает. Прим. ред.)

Равным образом и флорентийская колония публично отметила его кончину достаточно внушительной церемонией в церкви Фрари, на которой надгробная речь была произнесена мессером Камилло Буонильи, человеком выдающимся.

У Сансовино было много учеников. Во Флоренции – Никколо, по прозванию Триболо, о котором я уже говорил, и Солосмео из Сеттиньяно, который, за исключением больших фигур, закончил всю в Монте Казино мраморную гробницу с телом Пьеро деи Медичи, утонувшего в реке Гарильяно. Его же учеником был Джироламо из Феррары, по прозванию Ломбардо, о котором уже шла речь в жизнеописании феррарца Бенвенуто Гарофало и который обучался искусству сначала у Сансовино, а затем у Гарофало, создав кроме упоминавшихся выше его работ в Лорето много мраморных и бронзовых произведений в Венеции. Этот Джироламо попал к Сансовино уже в возрасте тридцати лет и с плохим знанием рисунка, хотя им до этого и были выполнены кое-какие скульптуры, к тому же он был, скорее, литератором и придворным, чем скульптором. И все же он был настолько прилежен, что за немногие годы достиг тех успехов, о которых можно судить по его полурельефам в библиотеке и в лоджии под колокольней Св. Марка, ибо в этих вещах он настолько преуспел, что смог после них самостоятельно создать мраморные статуи пророков, которые, как уже говорилось, он выполнил для собора в Лорето.

Также учеником Сансовино был Якопо Колонна, умерший в Болонье тому уже тридцать лет во время очень ответственной работы. Им была выполнена в Венеции в церкви Сан Сальвадоре обнаженная мраморная фигура св. Иеронима, фигура прекрасная и всеми одобренная, которую и по сию пору можно увидеть в нише органа этой церкви. В Венеции же на Джудекке в церкви Санта Кроче он поставил весьма искусно выполненную также обнаженную фигуру Христа, указывающего на свои раны. Далее, в церкви Сан Джованни Нуово – три фигуры: св. Доротею, св. Лучию и св. Екатерину, а в церкви Санта Марино – конную статую вооруженного полководца. Все эти вещи могут быть поставлены наравне с любыми другими в той же Венеции. В Падуе, в церкви Сант Антонио, он выполнил из стука одетые фигуры св. Антония и св. Бернардина. Из того же материала он сделал для мессера Луиджи Корнаро три круглые скульптуры больше натуральной величины, а именно Минерву, Венеру и Диану, из мрамора – Меркурия, а из терракоты обнаженного и юного Марсия, извлекающего из ноги занозу, вернее, уже извлекшего ее, держащего в одной руке больную ногу, а в другой тряпку, которой он собирается вытереть рану. Эту вещь, лучшую из всех когда-либо им сделанных, мессер Луиджи определил к отливке из бронзы. Для него же Якопо Колонна сделал другого, каменного Меркурия, который был впоследствии подарен мантуанскому герцогу Федериго.

Другим учеником Сансовино был скульптор Тициан из Падуи, который изваял несколько небольших мраморных фигур в лоджии колокольни Св. Марка, а в соборе того же Св. Марка, в капелле Св. Иоанна, можно видеть им же изваянную и отлитую из бронзы красивую и большую крышку бронзового саркофага. Им же были с большим мастерством вылеплены для отливки их из бронзы статуя св. Иоанна вместе с четырьмя евангелистами и четырьмя историями о том же св. Иоанне, однако смерть, настигшая его в возрасте тридцати пяти лет, лишила мир превосходного и сильного художника. Его же работы – богатейшие лепные членения на своде одной из капелл собора Сант-Антонио в Падуе. Для этой же капеллы им была начата бронзовая ограда в четыре арки, заполненные историями об этом святом и другими фигурами в полурельефе и в низком рельефе. Однако и эта вещь осталась незаконченной из-за его смерти и из-за раздоров между теми, кому надлежало заботиться об ее осуществлении. Многие куски ее были уже отлиты и получались очень красивыми, а для многих других были уже заготовлены формы, как вдруг он скончался и все остановилось. Когда же Вазари выполнял уже упоминавшееся выше убранство для синьоров сообщества Кальиа в Канарейо, тот же Тициан выполнил для этой работы несколько глиняных статуй и множество герм. Вообще его часто приглашали для украшения театральных сцен и помещений, триумфальных арок и других подобных сооружений и оказывали ему большой почет, так как все это выполнялось им с большой изобретательностью, фантазией и разнообразием, а главное, с большой быстротой. Пьетро из Сало был также учеником Сансовино. Он вплоть до тридцатилетнего возраста просидел над резьбой лиственного орнамента и только с помощью Сансовино, у которого он стал учиться, он наконец приступил к ваянию фигур из мрамора и, изучив это дело, настолько им увлекся, что уже через два года начал работать самостоятельно, о чем свидетельствуют некоторые очень хорошие его произведения в абсиде собора Св. Марка, а также статуя Марса больше натуральной величины, находящаяся на фасаде Дворца дожей рядом с тремя другими, изваянными хорошими мастерами. В залах же Совета Десяти им сделаны две фигуры, одна мужская, другая женская, рядом с двумя другими работы Данезе Каттанео, скульптора, достойного наивысшей хвалы, который также был учеником Сансовино, как о том будет сказано ниже. Фигуры эти украшают собою камин. Пьетро сделал еще три круглые фигуры больше натуры, находящиеся в церкви Сант Антонио, а именно, превосходно выполненные изображения Правосудия, Мужества и некоего венецианского генерала. На колонне, стоящей на площади в Мурано, поставлена другая его же фигура Правосудия в красивой позе и со знанием рисунка. Еще одна фигура Правосудия находится в Венеции на площади Риальто и служит поддержкой того камня, на котором происходит всенародное оглашение правительственных указов, та самая, которую прозвали «Горбуном Риальто». За все эти работы он прослыл ваятелем отменнейшим. В Падуе для собора он сделал очень красивую Фетиду, а также Вакха, выжимающего виноградную гроздь в чашу. Эту фигуру, самую трудную и самую прекрасную из всего, что когда-либо было им создано, он, умирая, завещал своим сыновьям, которые все еще держат ее у себя в доме, в надежде продать ее тому, кто выше ее оценит и лучше заплатит за труды, потраченные на нее их отцом.

Равным образом учеником Якопо был Алессандро Витториа из Тренто, отличнейший скульптор, горячо преданный своей науке и обнаруживший в многочисленных своих произведениях, выполненных им в прекраснейшей манере как из стука, так и из мрамора, живость ума, отличную манеру и все то, что заставляет нас их высоко ценить. Им выполнены в Венеции над главным порталом библиотеки Сан Марко две огромные женщины из камня, высотою в десять пальм каждая, очень красивые, изящные и достойные высокой хвалы. В Падуанском соборе Санто над гробницей Контарини он изваял четыре фигуры – двух рабов или пленников, Славу и Фетиду. Все они каменные, равно как и ангел, установленный на колокольне веронского собора и представляющий собою изваяние великолепнейшее. В Далмацию для собора в Трогире им были отправлены четыре апостола также из камня и высотою в пять футов каждый. А из серебра он выполнил для венецианской скуолы Сан Джованни Эванджелиста несколько прелестных круглых фигур, а также серебряную круглую фигуру св. Теодора высотою в два фута. В капелле Гримани церкви Сан Себастиане он сделал две мраморные фигуры в три фута каждая, а после этого в церкви Сан Сальвадоре – каменное Оплакивание Христа из двух фигур, почитающихся отличными. На балконе дворца Св. Марка, выходящем на площадь, всеми одобряется его же фигура Меркурия, а в церкви Сан Франческо делла Винья он сделал три очень красивые, изящные и отлично выполненные каменные фигуры в натуральную величину, изображающие св. Антония, св. Себастиана и св. Роха. В церкви же крестоносцев он выполнил из стука две очень красивые фигуры в шесть футов каждая, установленные на главном алтаре, и из того же материала, как уже говорилось, все украшения на сводах новых лестниц во дворце Св. Марка с лепными членениями, в просветах между которыми Баттиста Франко потом написал истории, фигуры и гротески, находящиеся там и сейчас. Алессандро же выполнил лепные украшения на лестницах библиотеки Св. Марка – и все это произведения большого размаха. В церкви миноритов его работы – целая капелла, где на великолепнейшем и огромнейшем мраморном алтарном образе он в полурельефе изобразил Успение Богородицы, а под ним пять огромных фигур, не лишенных величия и тщательно выполненных в отличной манере, с торжественным и красивым расположением складок одежды. Эти мраморные фигуры, изображающие св. Иеронима, св. Иоанна Крестителя, св. Петра, св. Андрея и св. Леонарда, имеют шесть футов в вышину каждая и лучше всего того, что до сих пор им сделано. В венчающей части этой капеллы на фронтоне две, тоже мраморные, фигуры, очень изящные и по восьми футов каждая. Тот же Витториа изваял множество мраморных портретов с великолепными и очень похожими головами, как то: портреты синьора Джованбаттисты Фередо, стоящий в церкви Сан Джованни э Паоло, светлейшего Маркантонио Гримани в церкви Санто Себастиане, а в церкви Сан Джиминьяно – портрет ее настоятеля. Им же изваяны портреты мессера Андреа Лоредано, мессера Приано да Ладже и двух братьев из дома Пеллегрини, а именно, мессера Винченцио и мессера Джованбаттисты. А так как Витториа еще молод, работает с охотой, мастер своего дела, приветлив, дорожит своим именем и славой – словом, милейший человек, можно полагать, что мы еще на нашем веку вправе ожидать от него изо дня в день великолепнейших произведений, достойных его имени, и что ему самому также на своем веку суждено сделаться превосходнейшим скульптором и заслужить пальму первенства перед остальными скульпторами этой страны. А вот еще один скульптор, некий Томмазо из Лугано, который тоже провел много лет при Сансовино и вместе с другими, как уже говорилось, изваял своим резцом много фигур в библиотеке Св. Марка. А затем, расставшись с Сансовино, он уже самостоятельно изваял Мадонну с младенцем на руках и молодым св. Иоанном у ее ног. Все три фигуры настолько прекрасны по форме, по позам и по манере, что могут быть поставлены в один ряд с лучшими современными произведениями, находящимися в Венеции. Это изваяние стоит в церкви Санто Себастиано. Существует сделанный им из мрамора бюст императора Карла V, который считается поистине чудом и очень понравился Его Величеству. А так как Томмазо предпочитал работать в стуке, чем в мраморе или бронзе, существует бесконечное множество великолепнейших фигур и других произведений, исполненных им в этом материале и находящихся в домах многих венецианских дворян. О нем, однако, сказано достаточно.

Наконец, из ломбардцев нам остается упомянуть о Якопо из Бреши, двадцатичетырехлетнем юноше, который совсем еще недавно покинул Сансовино и который за многие годы своего пребывания в Венеции показал, на что он способен и что он может достигнуть совершенства, которого ему и удалось достигнуть впоследствии в своем родном городе Бреше, в особенности же в городской ратуше. Но если ему суждено работать и здравствовать, мы увидим еще более значительные и еще лучшие его творения, так как он полон сил и обладает великолепнейшим дарованием.

Из наших тосканцев учеником Сансовино был Бартоломео Амманати, о котором мы уже упоминали во многих местах этого труда. Здесь же я скажу, что он работал под началом Сансовино, в Венеции, а затем в Падуе для мессера Марко ди Мантова, выдающегося доктора медицины, в доме которого, в его дворе, он воздвиг огромнейшего гиганта из одного куска мрамора, а также его гробницу со многими статуями. Впоследствии, когда Амманати переехал в 1550 году в Рим, Джорджо Вазари заказал ему четыре мраморные статуи высотой в четыре фута каждая для гробницы кардинала де Монти-старшего, которая самому Джорджо была заказана папой Юлием для церкви Сан Пьетро а Монторио, как о том будет сказано ниже. Статуи же эти всем очень понравились. А так как Вазари его полюбил, он познакомил его с вышеупомянутым Юлием III, который, обо всем распорядившись, приказал дать и ему работу. Так оба они, а именно Вазари и Амманати, некоторое время работали вместе на папской вилле. Вскоре, однако, когда после смерти упомянутого папы Вазари отправился во Флоренцию на службу к герцогу Козимо, Амманати, оказавшись безработным и за время своего пребывания в Риме очень плохо вознагражденный этим первосвященником за свои труды, написал Вазари с просьбой помочь ему во Флоренции перед герцогом так же, как он помогал ему в Риме. Тогда Вазари, горячо за это взявшись, устроил его на службу к Его Превосходительству, для которого Амманати стал выполнять множество мраморных и бронзовых статуй, из которых многие до сих пор еще находятся в работе. Для парка в Кастелло он сделал две бронзовые фигуры больше натуральной величины, а именно Геракла, который душит Антея, причем Антей испускает через рот не дух, а огромное количество воды. Наконец, Амманати изваял колоссального мраморного Нептуна, который стоит на флорентийской площади и имеет высоту десять с половиной футов. Однако так как работы над фонтаном, в середине которого должен стоять этот Нептун, еще не закончены, я о нем больше ничего не скажу. Тот же Амманати в качестве архитектора с величайшей для себя честью и хвалой руководит строительством дворца Питти, что дает ему счастливую возможность показать свои способности и величие духа, а также щедрость и великодушие герцога Козимо. Я мог бы еще многое и подробнее рассказать об этом архитекторе, однако, поскольку он мне друг и, насколько я понимаю, кто-то другой о нем пишет, я больше ничего не скажу, дабы не вмешиваться в то, что расскажет о нем другой так, как я, быть может, и не сумел бы этого сделать.

Из учеников Сансовино нам напоследок остается только упомянуть о Данезе Каттанео, скульпторе родом из Каррары, который уже с детства состоял при нем в Венеции, а расставшись с учителем, когда ему было девятнадцать лет, он уже самостоятельно сделал в соборе Сан Марко фигуру обнаженного юноши и св. Лаврентия в церкви миноритов, в церкви Сан Сальвадоре – другого юношу из мрамора, а в церкви Сан Джованни э Паоло – статую обнаженного Вакха, выжимающего виноградную гроздь на лозе, обвивающейся вокруг древесного ствола, пред которым он сидит. Эта статуя находится ныне в доме семейства Модзаниги, что у Сан Барнаба. Данезе выполнил также множество фигур для библиотеки Сан Марко и для лоджии под колокольней наряду с другими мастерами, о которых уже шла речь, в том числе уже упоминавшиеся две статуи в залах Совета Десяти. Его же работы мраморные портреты кардинала Бембо и Контарино, главного командующего венецианскими войсками. Оба бюста находятся в Падуе в соборе Санто Антонио в роскошных и богатых обрамлениях. В той же Падуе в церкви Сан Джованни ди Вердара его же руки портрет мессера Джироламо Джиганте, ученейшего юрисконсульта. В Венеции для церкви Санто Антонио на Джудекке он сделал в высшей степени похожий портрет Джустиниано, заместителя великого магистра Мальтийского ордена, а также портрет Тьеполо, трижды избиравшегося генералом, однако оба бюста еще не установлены на свои места. Самое же крупное и наиболее примечательное произведение Данезе находится в Вероне в церкви Сант Анастазио. Это богатая мраморная капелла, построенная синьором Эрколе Фрегозо в память синьора Яно, который некогда был дожем Генуи, а затем главнокомандующим у венецианцев, на службе которых он и умер. Произведение это имеет вид триумфальной арки в коринфском ордере, расчлененной четырьмя большими круглыми каннелированными колоннами, украшенными капителями из оливковых листьев и поставленными на пьедесталы соответствующей высоты. Средний пролет вдвое шире боковых, а между колоннами перекинута арка, на которую опираются архитрав и карниз, положенные на капители. В середине, в пролете арки, помещается очень красивое обрамление, состоящее из пилястров, поддерживающих карниз и фронтон. Проем этого обрамления заполнен плитой из прекраснейшего черного пробного камня, на фоне которой стоит великолепная круглая фигура обнаженного Христа больше натуральной величины, который указует перстом на свои раны и плащ которого, обхватывая бедра, спускается между ног до земли. По углам арки помещены эмблемы его страстей, а между двумя колоннами справа стоит на пьедестале круглая статуя, изображающая Яна Фрелозо в древних доспехах, но с обнаженными руками и ногами, с левой рукой, опирающейся на рукоятку меча, которым он перепоясан, и с правой, держащей генеральский жезл. А за ним, на облицовке стены позади колонн, в полурельефе изображена парящая Минерва, которая держит в одной руке небольшой герцогский жезл, подобный жезлу венецианских дожей, а в другой знамя с эмблемой св. Марка. На облицовке же между двумя другими колоннами – вооруженная фигура, олицетворяющая воинскую доблесть, в шлеме, увенчанном веткой бессмертника, и в панцире, украшенном изображением горностая, который стоит на скале, окруженный грязью, с надписью, гласящей: «Potius moriquam foedari» и гербом Фрегозо. А еще выше – Победа с лавровым венком и пальмовой веткой в руках. Над колоннами, архитравом, фризом и карнизом – следующий ордер пилястров, на которых стоят две круглые мраморные фигуры того же размера, что и остальные, с двумя тоже круглыми трофеями. Одна из этих двух фигур изображает Молву, расправляющую свои крылья, правой рукой указующую на небо и трубящую в трубу. Она совсем обнажена, кроме тех частей ее тела, которые скрываются под прозрачными и прелестнейшими тканями ее одежды. Другая фигура олицетворяет собою Вечность, одетую более строго и восседающую во славе; она в левой руке держит кольцо, на которое смотрит, а в правой – плат, на котором лежат шары, обозначающие столетия, и небесная сфера, опоясанная змеей, кусающей себя в хвост. Над карнизом, посредине между той и другой фигурой, – три ступени, на которых сидят два больших обнаженных путта, держащие большой щит со шлемом и с гербом Фрегозо, а под этими ступенями – надпись из больших золоченых букв, высеченных на пробном камне. Все это произведение поистине достойно хвалы, так как Данезе выполнил его с большим умением, придав композиции прекрасную соразмерность, изящество и изваяв каждую фигуру с величайшей тщательностью.

Как уже было сказано, Данезе – не только выдающийся скульптор, но и отличный поэт, как это ясно видно из его сочинений, пользующихся широким признанием. Поэтому он всегда общался и близко дружил с большими и самыми даровитыми людьми нашего времени, что подтверждается также и вышеупомянутыми его произведениями, очень поэтичными по своему содержанию. В Венеции во дворе Монетного двора тот же Данезе увенчал обрамление колодца обнаженной статуей Солнца вместо фигуры Правосудия, которую хотели эти синьоры, однако Данезе решил, что такому месту больше подходит Солнце. Эта фигура держит в левой руке золотой прут, а в правой скипетр, заканчивающийся глазом. Голова ее окружена солнечными лучами и увенчана земным шаром, опоясанным змеей, кусающей себя за хвост, и покрытым небольшими золотыми холмами, которые выросли на нем под действием золота. Данезе собирался было сделать там еще две статуи, а именно статую Луны, обозначающую серебро, и другую статую для меди, но синьоры эти удовольствовались статуей для золота, как самого совершенного из всех других металлов. Данезе же приступил еще к одному произведению в память князя Лоредано, дожа Венеции. Можно надеяться, что оно по вымыслу и смелости далеко превзойдет все остальные его вещи. Работа эта предназначена к установке в венецианской церкви Сан Джованни э Паоло. Однако, поскольку Данезе еще здравствует и продолжает работать, я больше ничего не скажу ни о нем, ни о других учениках Сансовино.

И все же я в связи с вышеназванными мастерами не премину кратко упомянуть и о некоторых других художниках, скульпторах и архитекторах – уроженцах венецианской области, чтобы рассуждением о них закончить настоящее жизнеописание Сансовино.

Так, например, и Виченца имела в разное время своих скульпторов, живописцев и архитекторов, часть которых упоминалась в жизнеописании Витторе Скарпаччо и в особенности же которые процветали во времена Мантеньи и у него научились рисовать, как то: живописцы Бартоломео Монтанья, Франческо Веруцио и Джованни Сперанца. Много написанных ими картин рассеяны по всей Виченце. В настоящее время в этом городе много работ некоего гравера и архитектора Джованни, которые очень толковы, хотя его настоящая профессия заключается в превосходном выполнении листвы и животных, что он и до сих пор делает, хотя уже стар. Равным образом и вичентинец Джироламо Пирони создал в разных местах этого города весьма похвальные скульптурные и живописные произведения.

Однако среди всех прочих вичентинцев наивысшей похвалы заслуживает архитектор Андреа Палладио, так как человек этот исключительного таланта и вкуса, как о том свидетельствуют многие его произведения, созданные им у себя на родине и в других местах, в особенности же прославленный палаццо Коммунале с двумя портиками дорического ордера, украшенными великолепнейшими колоннами. Он же построил для графа Оттавио деи Виери очень красивый, невероятно величественный дворец с бесконечным числом богатейших украшений, а также другой, подобный ему, для графа Джузеппе ди Порто, который не может быть ни великолепней, ни красивей, ни более достойным любого крупного властителя, чем он есть на самом деле. Также еще один дворец строится по его проекту для графа Валерио Корикатто, дворец, который своей торжественностью и своим величием весьма подобен столь прославленным античным постройкам. Равным образом и для графов Вальмарана он почти закончил другой горделивейший дворец, который ни в чем не уступает вышеназванным. В том же городе, на площади, в просторечье именуемой Островом, он создал еще одну великолепнейшую постройку для синьора Валерио Киреджоло, а в Пульяно, вичентинском поместье, – красивейший дом для синьора кавалера Бонифацио Пульяны, и в Финале той же вичентинской области – другую постройку для мессера Бьяджо Сарачено и еще одну в Баньоло для синьора Витторе Пизани, с богатейшим большим двором в дорическом ордере и с очень красивыми колоннами. Недалеко от Виченцы, в поместье Лизьера, он построил для синьора Джованфранческо Вальмарана другое очень богатое сооружение с четырьмя башнями по углам, весьма красивыми на вид. Также и в Меледо для графа Франческо Триссино и его брата Лодовико им начат строительством великолепный дворец, расположенный на высоком холме и обладающий множеством лоджий, лестниц и других удобств, необходимых для виллы. А в Кампилье, также вичентинской области, он строит для синьора Марио Ронетта другое подобного же рода жилище со столькими удобствами, столькими богатыми чередованиями комнат, лоджий, дворов и разных помещений, посвященных разным видам деятельности, что, как только будет закончено, оно будет резиденцией, скорее, царской, чем просто господской. В Лунеде он построил еще одну виллу в поместье синьора Джироламо де'Годи, а в Угурано еще одну для графа Якопо Ангарано, поистине великолепнейшую, хотя и кажущуюся ничтожной по сравнению с величием духа этого синьора. В Квинто около Виченцы он не так давно построил еще один дворец для графа Маркантонио Тьене, обладающий такой торжественностью и таким величием, что я и сказать не берусь. Словом, Палладио создал как в самой Виченце, так и вне ее столько величественных и красивых построек, что, не будь у него других, их хватило бы на целый и притом весьма почтенный город и на целую великолепнейшую провинцию.

В Венеции же им начато много построек, однако из них превыше всех остальных поистине чудесна и в высшей степени примечательна, будучи создана в подражание домам, обычно строившимся в античности, одна, а именно та, которую он построил в монастыре Карота. Ее атриум имеет ширину в сорок футов, а длину пятьдесят четыре, то есть равную диагонали квадрата, крылья этого атриума имеют ширину, равную одной из трех частей общей длины. Колонны коринфского ордера имеют толщину в три с половиной фута, а высоту в тридцать пять. Из атриума попадаешь в перистиль, то есть в клуатр, как монахи называют свои дворы, который по стороне, примыкающей к атриуму, делится на пять частей, а по боковой – на семь с тремя поставленными друг на друга ордерами колонн, причем дорический – внизу, а над ним – ионический и коринфский. Напротив атриума находится трапезная, имеющая в длину два квадрата, а в высоту поднимающаяся до уровня перистиля, включая окружающие ее удобнейшие служебные помещения. Лестницы – винтовые и овальные и не имеют в центре ни стены, ни колонны, ни какой-либо иной средней части, которая их поддерживала бы. Ширина их равна тридцати футам, и ступеньки их положены так, что поддерживают друг друга, будучи укреплены в стене. Постройка эта целиком выложена из обожженного камня, то есть из кирпича, кроме колонных лаз, капителей, импостов арок, лестниц, облицовок карнизов, всех окон и всех дверей.

Для черных бенедиктинских монахов в их монастыре Сан Джорджо Маджоре в Венеции тот же Палладио построил огромнейшую и прекраснейшую трапезную с папертью впереди, а также начал закладку новой церкви, которая, судя по ее модели, настолько прекрасна по своей композиции, что, если только она будет закончена, она окажется произведением поразительным и поистине великолепным. Кроме того, им же начат фасад церкви Сан Франческо делла Винья, который достопочтеннейший Гримани, патриарх аквилейский, строит из истринского камня, не скупясь на расходы со свойственной ему великолепной щедростью. Коринфские колонны этого фасада имеют у своего основания толщину в четыре пальмы и высоту в сорок пальм, и весь цоколь уже выложен.

В Гамбарайе, местечке в семи милях от Венеции, на реке Бренте, тот же Палладио выстроил весьма удобное жилище для венецианских дворян мессера Никколо и мессера Луиджи Фоскари, а другое в Марокко, поместье в Местрино, для кавалера Моццениго. И точно так же в Пьомбино для мессера Джорджо Корнаро; в Монтаньяне для великолепного мессера Франческо Пизани; в Дзигоджари, Падуанской области, для вичентинского дворянина Адовардо Тьене; в Удине, фриульской области, для синьора Флориано Антонини; в Монте, также фриульской области, для великолепного мессера Марко Дзено с красивейшим, окруженным портиками двором; во Фратте, местечке в Полезине, большое строение для синьора Франческо Бадоаро с очень красивыми и занятными лоджиями. Равным образом недалеко от Азоло, местечка в тревизской области, он завершил очень удобное жилище для достопочтеннейшего синьора Даниелло Барбаро, избранника аквилейского, писавшего о Витрувии, и для его брата, светлейшего мессера Маркантонио, жилище скомпонованное настолько прекрасно, что лучшего и большего невозможно и вообразить. В числе прочего он сделал там фонтан, очень похожий на тот, что был заказан папой Юлием в Риме для своей виллы Джулиа, сплошь покрытый лепниной и живописью, исполненными выдающимися мастерами

В Генуе мессер Лука Джустиниано построил себе по проекту Палладио дом, почитающийся очень красивым, каковы, впрочем, и все упомянутые выше сооружения. Если бы я, однако, захотел перечислить все особенности тех красивых и диковинных находок и затей, которыми отличаются эти постройки, получилась бы нескончаемая история. А так как скоро выйдет в печать сочинение Палладио, состоящее из двух книг о древних сооружениях и одной о тех, которые он сам построил, я больше ничего о нем не скажу, ибо этого сочинения будет достаточно, чтобы в его лице признали того выдающегося архитектора, каковым считает его всякий, кто видит прекраснейшие его творения. Я уже не говорю о том, что он еще молод и непрерывно занят изучением своего искусства, а потому мы вправе ожидать от него произведений, изо дня в день все более и более значительных. Не умолчу и о том, что столько различных доблестей сочетаются в нем с натурой до такой степени ласковой и благородной, что полюбить готов его каждый. Потому же он удостоился быть принятым в число флорентийских академиков рисунка вместе с Данезе, Джузеппе Сальвиати, с Тинторетто и с Баттистой Фаринато из Вероны, как об этом будет сказано в том месте, где речь пойдет об этих академиках.

Венецианский живописец Бонифаций, которого я раньше не знал, также достоин упоминания в числе стольких выдающихся художников за его большой опыт и умение как колориста. Помимо многих картин и портретов, рассеянных по всей Венеции, он в церкви сервитов этого города написал на дереве для алтаря с реликвиями образ с изображением Христа в окружении апостолов и Филиппа, который как бы говорит: «Domine, ostende nobis Partem». Эта вещь исполнена в прекраснейшей и добротной манере. В церкви же монахинь св. Духа перед алтарем Богородицы он написал на дереве же другой великолепнейший образ с бесчисленным количеством мужей, жен и младенцев всякого возраста, которые вместе с Девой Марией поклоняются Богу Отцу, изображенному в небесах и в окружении многих ангелов.

Также и Якопо Фалларо – живописец с очень хорошим именем, написавший в церкви Инджезуата на створках органа блаженного Иоанна Коломбини, на которого в консистории возлагается папское облачение в присутствии большого числа кардиналов. Другой Якопо, по прозванию Пизболика, написал в венецианской церкви Санта Мариа Маджоре алтарный образ с изображением парящего в воздухе Христа, окруженного многими ангелами, и внизу – Богородицы с апостолами. А некий венецианец Фабрицио написал на стене одной из капелл церкви Санта Мариа Себенико благословение крещенских вод со многими, написанными с натуры, портретами, исполненными с большой легкостью и в отличной манере.

О ЛЕОНЕ ЛЕОНИ АРЕТИНЦЕ И ДРУГИХ СКУЛЬПТОРАХ И АРХИТЕКТОРАХ

Поскольку уже говорилось выше об аретинском скульпторе кавалере Леони, но в разных местах, от случая к случаю, неплохо будет, если мы здесь в порядке последовательности расскажем о его произведениях, поистине достойных того, чтобы они прославились и сохранились в памяти потомков. Итак, начав с ювелирного дела и смолоду создав много хороших вещей, и в частности много портретов с натуры, вырезанных им на стальных штампах для медалей, он за немногие годы достиг такого совершенства, что стал известен многим государям и великим людям, в частности императору Карлу V, который, признав его дарование, занял его работами более важными, чем медали. Так, вскоре после того, как он познакомился с Его Величеством, он отлил из бронзы совсем круглую, большую, натуральной величины статую этого императора, а затем одел ее в очень нарядные доспехи, состоявшие из двух тончайших оболочек, которые легко снимаются и надеваются, причем все это пригнано настолько изящно, что всякий, кто видит эту статую одетой, не замечает и едва ли может поверить, что под этим она голая, когда же она голая, никто никогда и не поверит, что ее так хорошо можно одеть в доспехи. Статуя эта опирается на левую ногу, а правой попирает лежащую фигуру, которая олицетворяет Ярость, закована в цепи и держит в руке факел, а под ней разбросано разного вида оружие. На пьедестале, находящемся ныне в Мадриде, начертаны следующие слова: «Caesarus virtute furor domitus» . («Доблестъю Кесаря смиряется ярость». Пер. А.Габричевского.)

После этих двух статуй Леоне вырезал большой штамп для чеканки медали с портретом Его Величества и с гигантами, испепеляемыми перунами Юпитера, на оборотной ее стороне. За эти работы император пожаловал Леоне пятьдесят дукатов в год, положив их на его имя в Миланский монетный двор, и удобнейший дом в округе Морони, а также рыцарское звание ему и его семье, предоставив всякого рода дворянские привилегии и его потомкам. Пребывая вместе с Его Величеством в Брюсселе, Леоне занимал комнаты в собственном дворце императора, который иной раз в свободное время и заходил к нему посмотреть, как он работает.

Вскоре после этого он изваял из мрамора статую опять-таки императора, затем статуи императрицы и короля Филиппа и, наконец, бюст того же императора, который должен был стоять на высоком месте между двумя картинами, отлитыми на бронзовых плитах. Из бронзы же он сделал бюсты королевы Марии, тогдашнего римского короля Фердинанда, его сына Максимилиана, нынешнего императора, и королевы Элеоноры, которые королева Мария, их заказавшая, поставила в галерее дворца в Бриндизи. Однако долго они там не простояли, так как король Франции Генрих из мести спалил эту галерею, оставив надпись со словами: «Vela Fole, Maria»', я сказал – из мести, ибо эта королева за несколько лет до этого поступила с ним точно так же. Как бы то ни было, но отделка этой галереи дальше не пошла, названные же бюсты находятся ныне частью во дворце католического короля в Мадриде, а частью в морской гавани Аликанте, откуда Его Величество хотел их перенести в Гранаду, где находятся усыпальницы всех испанских королей.

По возвращении же своем из Испании Леоне привез с собой две тысячи скудо наличными деньгами, не говоря о многих других подарках и почестях, которые ему были пожалованы при этом дворе.

Для герцога Альбы Леоне сделал его бюст, а также бюсты Карла V и короля Филиппа. Для преподобнейшего епископа Аррасского, ныне великого кардинала, именуемого Гранвеллой, он сделал несколько бронзовых ниш овальной формы высотою в два локтя каждая, которые богато расчленены и в которых стоят портретные полуфигуры – в одной Карла V, в другой короля Филиппа, а в третьей этого кардинала; причем все они имеют цоколи в виде изящнейших фигурок. Для синьора Веспасиано Гонзага он сделал большой бронзовый бюст герцога Альбы, который заказчик поставил в своем доме в Саббионете. Для синьора же Чезаре Гонзага он отлил также из металла статую высотой в три локтя, имеющую под собой другую фигуру, вокруг которой сплелась гидра, что должно было изображать отца Чезаре, дона Ферранте, своей добродетелью и мужеством победившего Порок и Зависть, которые тщились навлечь на него немилость Карла в делах по управлению Миланом. Эта статуя, одетая в тогу и в доспехи, частью древние, а частью современные, должна быть перенесена и установлена в Гаустальдо в память этого самого дона Ферранте, отважнейшего полководца.

Он же, как уже говорилось в другом месте, создал гробницу синьора Джован Якопо Медичи, маркиза мариньянского, брата папы Пия IV, которая стоит в Миланском соборе, имея в длину около двадцати восьми пальм, а в ширину – сорок. Она вся из каррарского мрамора и украшена четырьмя колоннами: двумя черно-белыми, пересланными папой из Рима в Милан как большая редкость, и двумя другими, большими по размеру, из пятнистого камня, похожего на яшму. Все четыре подведены под один карниз при помощи приема, которым уже больше не пользуются, но который здесь применен по желанию этого первосвященника, во всем придерживавшегося проекта Микеланджело, за исключением, однако, четырех стоящих там бронзовых фигур, выполненных рукой Леоне. Первая из них и самая большая – статуя самого маркиза во весь рост и больше натуры, держащего в правой руке генеральский жезл и положившего другую на шлем, лежащий на богато украшенном древесном стволе. Слева от этой статуи – другая, меньшая по размеру и олицетворяющая Мир, а справа – еще одна, изображающая воинскую Доблесть, обе они сидящие и на вид погруженные в печаль и в горе. Последние две, расположенные выше, – Провидение и Слава, а между ними и на том же уровне прекраснейшее барельефное Рождество Христово, венчают собою все произведение две мраморные фигуры, держащие герб этого синьора с медицейскими шарами. За эту вещь заплачено семь тысяч восемьсот скудо, как договорились в Риме кардинал Мороне и синьор Агабрио Сербеллони.

Он сделал для синьора Джовамбаттиста Кастальдо опять-таки бронзовую статую с соответствующими украшениями, предназначенную к постановке в каком-то мне неизвестном монастыре.

Для вышеназванного католического короля он изваял весьма одобренную мраморную статую, имеющую больше трех локтей в вышину и изображающую Христа с крестом и другими символами его страстей. Наконец, в работе у него сейчас находится статуя синьора Альфонсо Давалоса, знаменитейшего маркиза дель Васто, заказанная ему маркизом Пескара, его сыном. Статуя эта имеет четыре локтя в высоту, и из нее должна получиться превосходная литая фигура, если принять во внимание то усердие, с каким Леоне над ней работает, и то везение, которое неизменно сопутствовало ему при литье. И вот этот же Леоне, дабы показать величие своего духа, прекрасный талант, полученный им от природы, и благорасположение к нему судьбы, украсил, не пожалев больших денег, великолепнейшей архитектурой домик в округе Морони, настолько изобилующий всякими смелыми находками, что другого такого и во всем Милане, пожалуй, не найти. В членениях фасада над пилястрами можно видеть шесть фигур, изображающих скованных пленников, размером в шесть локтей каждая и целиком сделанных из живого камня. Между ними в нескольких нишах, подражающих античным, расположены небольшие гермы, окна и карнизы, совсем непохожие на обычные и очень изящные, а все нижние части с отменной стройностью отвечают верхним, фризы же целиком состоят из разных инструментов, относящихся к искусству рисунка. Из главного входа через коридор попадаешь во двор, посреди которого на четырех колоннах стоит конная статуя Марка Аврелия, отлитая из гипса с оригинала, находящегося на Капитолии. Ради этой статуи Леоне и пожелал посвятить свой дом Марку Аврелию, что же касается пленников, то эта его причуда разными людьми толкуется по-разному. Помимо же этой конной статуи в его красивом и удобнейшем жилище имеются, как уже говорилось в другом месте, гипсовые слепки со всех современных и древних прославленных скульптур из мрамора или бронзы, какие он только смог раздобыть.

Один из его сыновей, по имени Помпео, находящийся ныне на службе у короля Филиппа Испанского, нисколько не уступает своему отцу в резьбе стальных штампов для медалей и в литье чудесных фигур, поэтому-то он при этом дворе и был соперником флорентинца Джовампаоло Поджини, который точно так же состоит на службе у этого короля и делает великолепнейшие медали. Однако Помпео, прослужив уже много лет, предполагает вернуться в Милан, дабы наслаждаться своим аврелианским домом и прочими плодами трудов своего отца в обществе любимых им талантливых людей.

Скажу теперь несколько слов о медалях и о стальных штампах, при помощи которых их чеканят. Можно, как мне кажется, с уверенностью утверждать, что в отношении качества изображаемых на них фигур современные нам изобретатели достигли всего того, что было в свое время сделано древними римлянами, которых мы превзошли как в литературе, так и в других областях. Это ясно видно (не говоря о многих других) по двенадцати оборотным сторонам, которые недавно были сделаны Пьетро Паоло Галеотти на медалях герцога Козимо, таковы: Пиза, только что вернувшаяся в свое прежнее состояние благодаря стараниям герцога, осушившего ее окрестные болота и обеспечившего ее другими крупными усовершенствованиями – водопровод, проведенный во Флоренцию из самых различных мест; нарядное и великолепное здание государственных учреждений, построенное им для общественной пользы; объединение флорентийского и сиенского государств; сооружение города и двух крепостей на острове Эльбе; колонна, вывезенная им из Рима и установленная во Флоренции на площади Санта Тринита; сохранение, завершение и расширение здания библиотеки Сан Лоренцо на пользу общества; учреждение рыцарского ордена св. Стефана; отказ государства от своей власти в пользу герцога; создание милиции или государственных отрядов; столь великолепное и царственное завершение дворца Питти с его садами, фонтанами и постройками. Говоря об этих оборотных сторонах медалей, я не упоминаю здесь ни о литерах, окружающих изображения, ни о пояснительных надписях, поскольку мне предстоит поговорить об этом в другом месте. Все эти двенадцать оборотов действительно очень хороши и выполнены с большим изяществом и старанием, какова, впрочем, и голова самого герцога, прекрасная во всех отношениях.

Равным образом с большим совершенством, как я уже говорил, выполняются в наши дни лепнина вообще и, в частности, стуковые медали. Так, за последнее время Марио Капокачча из Анконы сделал из цветного стука заключенные в коробочки поистине прекраснейшие портреты и головы, как, например, портрет папы Пия IV, который я недавно видел, и портрет кардинала Алессандрино. Видел я также подобного же рода великолепнейшие портреты работы сыновей перуджинского ювелира Полидоро.

Вернемся, однако, в Милан. Когда я год тому назад снова увидел произведения скульптора Гоббо, ничего из ряда вон выходящего я в них не усмотрел, за исключением разве расставленных вокруг собора мраморных статуй Адама и Евы, статуи Юдифи и статуи св. Елены, а также статуй покойных Лодовико, прозванного Моро, и его супруги Беатриче, которые предназначались для гробницы работы Джован Джакомо делла Порта, скульптора и архитектора Миланского собора, выполнившего в своей молодости много работ под руководством названного Гоббо. Вышеупомянутые же фигуры, предназначавшиеся для этой гробницы, отделаны весьма тщательно. Тот же Джован Джакомо сделал много хороших вещей в павийской Чертозе, в частности на гробнице «Доблестного графа» и на фасаде тамошней церкви.

Искусству от него научился его племянник Гульельмо, который в Милане в 1530 году делал весьма старательные копии с произведений Леонардо да Винчи, принесшие ему величайшую пользу. Действительно, когда он в 1531 году отправился в Геную вместе с Джован Джакомо, который был вызван в этот город для создания гробницы св. Иоанна Крестителя, он с превеликим рвением занялся рисованием под руководством Перино дель Ваги и, не бросая ради этого скульптуры, сделал один из шестнадцати пьедесталов в этой гробнице, после чего, когда увидели, насколько он хорошо с этим справился, ему были поручены и все остальные. Засим он высек двух мраморных ангелов, находящихся в сообществе св. Иоанна, а для епископа Сервега – два мраморных портрета и колоссальную фигуру Моисея, которая была установлена в церкви Сан Лоренцо. Далее, изваяв мраморную Цереру, которую поставили над дверью дома Ансальдо Гримане, он сделал в натуральную величину статую св. Екатерины над воротами Порта делла Каццуола и, наконец, мраморных трех граций с четырьмя амурами, которые были посланы во Фландрию главному оруженосцу при особе императора Карла V вместе с другой Церерой размером в натуральную величину.

Создав за шесть лет все эти произведения, Гульельмо в 1537 году отправился в Рим с письмом от своего дяди Джован Джакомо, который всячески его рекомендовал своему другу венецианскому живописцу брату Бастиано с просьбой, чтобы тот, в свою очередь, его рекомендовал Микеланджело Буонарроти, что он и сделал. Микеланджело же, увидав, что Гульельмо на работу зол и весьма усидчив, стал испытывать к нему привязанность и прежде всего заставил его реставрировать кое-какие античные скульптуры, хранившиеся в доме Фарнезе, и в этом Гульельмо показал себя так, что Микеланджело определил его на службу к папе, тем более что он и раньше мог о нем судить по гробнице, которую он сделал на улице Темных лавок для епископа Де Солис почти целиком из бронзы и со множеством фигур и барельефных историй, как то: фигуры главных и прочих добродетелей, исполненные им с большим изяществом, и кроме них – фигура самого епископа, которая впоследствии ушла в Испанию, в Саламанку.

Между тем, пока Гульельмо продолжал реставрировать статуи, хранящиеся ныне во дворце Фарнезе в лоджии, что перед верхней залой, в 1547 году скончался брат Бастиано венецианец, который, как уже говорилось, выполнял обязанности хранителя печати. И вот, при поддержке Микеланджело и других, Гульельмо добился от папы того, что получил названную должность хранителя печати с обязательством сделать гробницу этого папы Павла III, которая должна была быть установлена в соборе Св. Петра. При изготовлении модели он использовал, улучшив их рисунок, те истории и те фигуры богословских и главных добродетелей, которые им в свое время были сделаны для названного епископа Де Солис, поместив в четырех угловых пролетах четырех путтов и четыре щита для надписей и ко всему этому добавив бронзовую статую сего первосвященника, восседающего и с миром отпускающего всем грехи; высота же этой статуи равняется семнадцати пальмам. Однако, опасаясь, что металл из-за огромных размеров фигуры не остынет и что от этого сорвется все литье, он погрузил металл в нижний бак, с тем чтобы он напитывался влагой снизу вверх, и таким необычным способом добился великолепнейшего отлива, чистого, как воск, так что вышедшая из огня пленка уже не нуждалась в какой-либо дополнительной шлифовке, как это и видно на самой статуе. Статуя же эта установлена под первыми арками, несущими абсиду нового собора Св. Петра. К этой гробнице, которая, согласно его проекту, предполагалась отдельно стоящей, должны были быть приставлены четыре фигуры, выполненные им из мрамора, с прекрасной выдумкой по программе, предложенной ему Аннибале Каро по поручению папы и кардинала Фарнезе. Одна из этих статуй – обнаженная фигура Правосудия, лежащая на ковре и повязанная через плечо невидимым мечом, в одной руке у нее пучки прутьев консульского правосудия, а в другой – пылающий факел, лицо его молодое, волосы покрыты повязкой, нос с горбинкой и на вид весьма чуткий. Вторая – это Умеренность в облике матроны, на вид моложавой, с зеркалом и закрытой книгой в руках, а вся она частью обнажена и частью одета. Третья – Изобилие, молодая женщина, увенчанная колосьями, с рогом изобилия в одной руке и старинной меркой для зерна в другой, одежда же ее такова, что обнаженное тело через нее просвечивает. Четвертая и последняя статуя – Мир, матрона с младенцем, закрывшая глаза и держащая в руке кадуцей Меркурия. Равным образом сделал он предназначавшуюся для этой гробницы бронзовую же историю, которая, по программе названного Каро, изображала двух речных богов, олицетворяющих один из них – озеро, а другой реку, протекающую через владения Фарнезе. И помимо всего этого, там же предполагалось изобразить гору, усаженную лилиями и увенчанную радугой. Однако все это не нашло себе места в задуманном сооружении по причинам, изложенным нами в жизнеописании Микеланджело, и можно лишь предполагать, что подобно тому, как все эти части сами по себе очень хороши и выполнены с большим толком, точно таким же получилось бы и целое. И все же только на открытом воздухе, на площади, произведение это получит настоящее освещение и позволит иметь о нем правильное суждение.

Тот же фра Гульельмо создал на протяжении многих лет четырнадцать историй из жизни Иисуса Христа, которые он предполагал отлить из бронзы. Каждая из них имеет в ширину четыре пальмы и шесть в высоту, правда, за исключением одной, которая имеет двенадцать пальм в вышину и шесть в ширину и на которой изображено Рождество Христово с великолепнейшими по выдумке своей фигурами. На остальных тринадцати – следующие истории: Вход Марии с младенцем Иисусом в Иерусалим на ослятах с двумя фигурами в высоком и многими в среднем и низком рельефе; Тайная вечеря с тринадцатью хорошо скомпонованными фигурами и богатейшим архитектурным фоном; Омовение ног ученикам; Моление о чаше с пятью фигурами и весьма пестрой толпой внизу; Христос перед Анной с шестью большими фигурами, многими внизу и с видом в даль; Бичевание у столпа; Венчание терновым венцом; Се человек; Пилат, умывающий себе руки; Несение Креста с пятнадцатью фигурами и некоторыми другими, которые в отдалении поднимаются на Голгофу; Распятый Христос с восемнадцатью фигурами и, наконец, Снятие со креста. Все эти истории, будь они отлиты из бронзы, составляли бы в своей совокупности редкостнейшее творение, которое выполнено с великими знаниями и рвением. Папа Пий IV намеревался внести их через одну из дверей собора Св. Петра, но из-за кончины своей не успел этого сделать.

В последнее время фра Гульельмо сделал восковые модели для трех алтарей этого собора: Снятие со креста, Передача Петру ключей церкви и Схождение Св. Духа – и из всех получились бы отменные истории. Вообще же он располагал и располагает величайшими возможностями трудиться и творить, поскольку должность хранителя печати настолько доходна, что позволяет учиться и трудиться ради одной славы, что недоступно тому, кто такими возможностями не обладает. И все же фра Гульельмо с 1547-го по нынешний 1567 год ничего законченного не создал, но ведь всякому, занимающему эту должность, свойственно становиться все более ленивым и беспечным. А что это так, явствует уже из того, что Гульельмо, до того как сделался братом-хранителем, сделал множество мраморных бюстов и других произведений, помимо тех, которые мы упоминали. Правда, им были сделаны из стука и четыре большие фигуры пророков, которые стоят в нишах между столбами первой большой арки собора Св. Петра. Он принимал также деятельное участие в изготовлении колесниц для праздника Тестаччо и других маскарадов, в течение уже многих лет устраивавшихся в Риме.

Учеником его был некий Гульельмо-Немец, который в числе других вещей создал богатую отделку, состоявшую из крохотных бронзовых статуэток, сделанных им по образцу лучших античных, для деревянного кабинета (так его называют), который граф Питильяно подарил синьору герцогу Козимо. Статуэтки эти нижеследующие: конная статуя на Капитолии, кони на Монтекавалло, Геркулесы Фарнезские, Антиной и Аполлон Бельведерский, а также бюсты двенадцати императоров наряду с другими, причем все они отлично сделаны и похожи на оригиналы.

Милан обладал еще одним скульптором, который умер в этом году и которого звали Томмазо Порта. Он отлично работал в мраморе и, в частности, подделывал античные мраморные бюсты, и этими подделками торговали как подлинниками. Маски же он подделывал настолько хорошо, что сравнить его не с кем. Да и сам я обладаю одной такой мраморной маской его работы, которая стоит на камине моего дома в Ареццо и которую каждый принимает за античную. Он же сделал из мрамора в натуральную величину бюсты всех двенадцати императоров – редкостнейшую работу, но папа Юлий III их у него отобрал, пожаловав ему взамен должность при одном из своих учреждений с годовым жалованьем в сто скудо, и как большую редкость продержал их у себя в покоях в течение уж не знаю скольких месяцев. Однако то ли, как полагают, по наущению вышеназванного Гульельмо, то ли других его завистников эти бюсты были использованы против него. Действительно, невзирая на почетный дар, пожалованный ему этим первосвященником, они были ему возвращены и присланы ему на дом. Правда, впоследствии стоимость их была ему возмещена, к тому же и на лучших условиях, торговцами, переправившими их в Испанию. Но никто из тех, кто подделывает античные вещи, никогда не мог с ним в этом сравниться, да и мне казался он достойным упоминания, тем более что он уже отошел к лучшей жизни, оставив после себя молву и славу о своем мастерстве.

Также и в Риме много работ было выполнено неким миланцем Лионардо, который совсем недавно закончил две мраморные статуи, св. Петра и св. Павла, находящиеся в капелле кардинала Джованни Риччо из Монтепульчано и которые весьма расхваливаются и считаются красивыми и удачными. Скульпторы же Якопо и Томмазо Казиньуола сделали в церкви Минервы, в капелле семейства Караффа, гробницу Павла IV со статуей самого папы (я не говорю о прочих украшениях), набранной из разных камней. Так, мантия его – из желто-мелового мискио, а обшивка и другие украшения этой мантии из других сортов мискио разных оттенков. И все это делает из нее настоящее чудо. Так, мы видим, что и эта отрасль скульптуры поднялась до уровня других изобретений современного гения и что скульпторы в своих известных скульптурах стали подражать живописи. Гробница эта была сооружена святостью, великой добротой и благодарностью папы Пия V, отца и первосвященника поистине блаженнейшего, святейшего и достойнейшего долгой жизни.

О флорентийском же скульпторе Нанни ди Баччо Биджо, помимо сказанного о нем в других местах, я добавлю, что он смолоду и под руководством Рафаелло да Монтелупо настолько успешно занялся скульптурой, что, судя уже по небольшим вещам, сделанным им из мрамора, можно было надеяться увидеть в нем мастера своего дела. Отправившись в Рим в обучение к скульптору Лоренцетто и занимаясь, как и отец его, одновременно и архитектурой, он сделал статую папы Климента VII в хоре церкви Минервы и мраморное Оплакивание, которое повторяло Оплакивание Микеланджело и которое, как действительно прекраснейшая вещь, было поставлено в церковь немецкой колонии Санта Мариа де Анима. Другое, тому подобное, он недавно сделал для флорентийского купца Луиджи дель Риччо. Сейчас оно находится во флорентийской церкви Санто Спирито, в капелле названного Луиджи, который за это Оплакивание заслужил перед своим родным городом хвалу не меньшую, чем Нанни за столь старательное и любовное ее выполнение. После этого Нанни под руководством Антонио да Сангалло с особым рвением предался архитектуре и, пока был еще жив Антонио, принял участие в строительстве собора Св. Петра, где, упав с помостьев с высоты шестидесяти локтей, разбившись, все же каким-то чудом остался жив. В Риме и за его пределами Нанни возвел много сооружений и всегда стремился получить возможно больше заказов и на возможно более крупные постройки, как об этом уже говорилось в жизнеописании Микеланджело. Им выстроен дворец кардинала Монтепульчано, а в Монте Сансовино по заказу Юлия III – ворота, незаконченный водоем, лоджия и другие помещения во дворце, сооруженном в свое время старым кардиналом ди Монте. Им же построен дом семейства Маттеи и многие другие дома, которые строились и продолжают строиться в Риме.

В наши дни в числе других архитекторов знаменит и весьма прославлен также и перуджинец Галеаццо Алесси. Состоя в молодости своей на службе у кардинала Римини в должности его камерария, он в числе первых своих произведений осуществил по желанию этого синьора перестройку всех помещений в перуджинской крепости, сделав их настолько удобными и красивыми, что, принимая во внимание столь малую площадь, всех это поразило, хотя в прежнее время они не раз вмещали в себя папу и весь его двор. После чего, выполнив для названного кардинала множество других его поручений, он, к великой для себя чести, был приглашен генуэзцами на службу этой республики, для которой в качестве первой своей работы он приступил к перестройкам и укреплению гавани и мола, вернее, к полному их обновлению. А именно был выстроен выдвинутый в море на доброе расстояние великолепный полукруглый портал, богато украшенный рустованными колоннами, чередующимися с нишами; к оконечностям же полукружия примыкают два небольших бастиона, защищающих этот портал. Далее, на площади, над молом, с задней, обращенной к городу стороны названного портала, он построил огромнейший дорический портик, в котором помещаются войска сторожевой охраны, а над этим портиком на протяжении, занимаемом портиком, а также двумя бастионами и порталом, остается для артиллерии свободная площадь, которая наподобие бастиона господствует над молом и защищает гавань от нападения изнутри и извне. И помимо всего этого, уже построенного, сейчас приступают к расширению города по его проекту, и модель уже одобрена Синьорией, весьма похвалившей Галеаццо, который как в этом, так и в других произведениях показал всю свою изобретательность. Он же создал в Генуе новую улицу с такими дворцами, построенными по его проектам в новом духе, – что многие утверждают, что ни в одном городе Италии не найти улицы более великолепной и более величественной, ни такой, в которой было бы больше таких роскошнейших дворцов, какие были выстроены генуэзскими синьорами по совету и по проекту Галеаццо. И все генуэзцы в один голос признают, что они ему бесконечно обязаны за то, что он был изобретателем и исполнителем таких произведений, которые, поскольку речь идет о постройках, сделали их город, без всякого сравнения, куда более роскошным и величественным, чем он был раньше. Он же построил другие дороги вне города и в числе прочих ту, что из Понте Дечимо ведет в Ломбардию. Он восстановил и городские стены в сторону моря, а также и здание собора, пристроив к нему абсиду и купол. Построил он много и частных домов, а именно: загородные дворцы мессера Луки Джустиниано и синьора Оттавиано Гримальди, дворцы двух дожей, дворец синьора Баттисты Гримальди и многие другие, о которых говорить не приходится. Но не умолчу о том, что для синьора Адамо Чентурони им были устроены озеро и остров, изобилующий источниками и фонтанами, которым он придал самые разнообразные, красивые и причудливые формы, а для капитана Леркаро, неподалеку от города, – водоем, вещь весьма и весьма примечательную. Однако превыше всех различных водных сооружений, выполненных им для многих лиц, красивейшая – баня, построенная в Бизаньо, в доме мессера Джован Баттисты Гримальди. Она круглой формы и на середине ее – небольшой бассейн, в котором свободно могут купаться от восьми до десяти человек. В этот бассейн вливается горячая вода через пасти четырех морских чудовищ, которые как будто из него вылезают, холодная же – из четырех лягушек, сидящих над головами этих чудовищ. Вокруг названного озерка, к которому спускаешься по трем расположенным по кругу ступенькам, проходит дорожка, достаточно широкая, чтобы по ней свободно могли прогуливаться двое. Стена, опоясывающая это круглое помещение, состоит из восьми граней, в четырех из которых четыре большие ниши и в каждой из них круглая ваза, немного возвышающаяся над землей, наполовину заглубленная в нишу и наполовину из нее выступающая. Против каждой из них может купаться один человек, получая холодную и горячую воду из маски, выпускающей ее через свои рога и, когда нужно, всасывающей ее через пасть. В одной из остальных четырех граней находится дверь, а в трех других – окна и сиденья. Все восемь граней разделены гермами, поддерживающими карниз, на который опирается круглый свод всей бани. Из середины этого свода свисает большой хрустальный шар, на котором написана небесная твердь и внутри которого помещается земной шар. Из хрустального шара, когда кто-нибудь пользуется баней по ночам, местами пробивается очень яркий свет, освещающий все помещение так, что в нем светло как средь бела дня. Я не стану говорить ни об удобствах предбанника, раздевальни и малой купальни, сплошь отделанных лепниной, ни о картинах, украшающих это помещение, дабы сверх должного не затягивать своего изложения; достаточно сказать, что они нисколько не противоречат столь выдающемуся произведению.

В Милане по проекту того же Галеаццо был построен дворец синьора Томмазо Марини, герцога Терранова, по всей вероятности, фасад церкви Сан Чельсо, Биржа в форме ротонды, уже начатая церковь Сан Витторио и многие другие сооружения. Он рассылал по всей Италии и за ее пределами, всюду, где он не имел возможности присутствовать самолично, проекты многочисленных общественных сооружений, дворцов и храмов, о которых я ничего больше не скажу, поскольку сказанного здесь вполне достаточно, чтобы создать о нем представление как о талантливом и в высшей степени выдающемся архитекторе.

Не умолчу еще, поскольку он наш итальянец, хотя никакие подробности, касающиеся его произведений, мне неизвестны, не умолчу, говорю я, о том, что, насколько мне известно, во Франции есть отличнейший архитектор, в частности в области фортификации, некий Рокко Гверрини из Марради, который во время последних войн этого королевства создал много хитроумных и похвальных произведений себе на пользу и к великой для себя чести.

О ДОНЕ ДЖУЛИО КЛОВИО МИНИАТЮРИСТЕ

Никогда не было, да, пожалуй, в течение долгих столетий никогда и не будет, более редкостного и более выдающегося миниатюриста, иначе говоря, живописца небольших вещей, чем дон Джулио Кловио, ибо он далеко превзошел всех других, когда-либо подвизавшихся в этом роде живописи. Родился он в провинции Славония, точнее в Хорватии, в деревне по названию Гризона, что в епархии Мадруччи, хотя его предки из семейства Клови и были выходцами из Македонии, во крещении же ему было дано имя Джорджо Джули.

С юных лет занялся он прилежно словесностью, а затем, повинуясь природному инстинкту, – рисованием, достигнув же восемнадцатилетнего возраста и мечтая об успехе, перебрался он в Италию и поступил на службу к Марино, кардиналу Гримани, при котором он на протяжении тридцати лет и подвизался в области рисунка, достигнув в этом гораздо большего, чем это прежде можно было от него ожидать, о чем можно судить, увидев некоторые его рисунки, нарисованные пером тончайшим образом и с крайней, почти что невероятной тщательностью для медалей и их оборотной стороны, которые чеканил этот синьор. И вот, убедившись, что природа охотнее помогает ему в малых вещах, чем в больших, он принял решение, и притом мудрое решение, посвятить себя миниатюре, ибо произведения его в этом роде отличались исключительным изяществом и были на диво хороши. Поддерживали же его в этом решении советы многих друзей и, в частности, Джулио Романо, широко прославленного живописца, который раньше всех других научил его пользоваться оттенками и цветами клеевых и темперных красок. И в числе первых вещей, написанных Кловио в цвете, была дева Мария, которую он, будучи человеком находчивым и многодумным, срисовал из книги жития этой Девы, произведения, содержащего первые листы, гравированные Альбрехтом Дюрером на дереве. И вот, показав себя в этом первом своем произведении с наилучшей стороны, он, через посредство синьора Альберто да Карпи, служившего тогда в Венгрии, перешел на службу к королю Людовику и королеве Марии, сестре Карла V. Для короля он выполнил светотенью Суд Париса, а для королевы закалывающую себя римлянку Лукрецию, наряду с некоторыми другими вещами, которые были признаны отменными. Когда же вскоре последовала смерть короля и в Венгрии наступила разруха, Джорджо Джулио был вынужден вернуться в Италию, куда он, едва успев прибыть, был принят старым кардиналом Камнеджо к себе на службу. Добившись там самостоятельного положения, он написал для этого синьора миниатюру Мадонны и кое-какие другие вещицы и расположился к тому, чтобы любым способом и возможно более усердно заниматься своим искусством. Так он стал рисовать, всеми силами пытаясь подражать творениям Микеланджело. Однако этому доброму его намерению помешал разгром Рима в 1527 г. И вот, будучи захвачен испанцами, которые над ним измывались, бедняга, попав в такую беду, обратился к божьей помощи и дал обет, что, если только он выйдет невредимым из этого жалкого состояния и из рук этих новых фарисеев, он тотчас же пострижется в монахи. И вот, спасенный по милости божьей, он отправился в Мантую, где принял иночество в обители св. Руффина, ордена регулярных каноников скопетинцев, получив обещание, что ему, помимо душевного отдохновения и спокойного досуга на служение Господу будет обеспечена возможность время от времени и как бы для развлечения работать над своими миниатюрами. Облачившись, таким образом, в монашескую рясу и будучи наречен доном Джулио, он в начале года принял постриг, а засим целых три года безмятежно провел в среде этих святых отцов, переезжая, однако, из одного монастыря в другой, причем по собственному желанию, как об этом уже говорилось в другом месте, и непрерывно занимаясь какой-нибудь своей работой. За это время он украсил большой изборник церковных песнопений тонкими миниатюрами и великолепнейшими узорами и, между прочим, Христа, являющегося в обличье садовника Магдалине, миниатюру, почитавшуюся единственной в своем роде. И вот, осмелев, он написал многофигурную историю блудницы, обвиняемой иудеями перед Христом, но с фигурами значительно более крупными, причем все это он срисовал с картины, написанной как раз в то время отличнейшим живописцем Тицианом Вечеллио. Вскоре после того случилось так, что дон Джулио, переезжая, как это делают монахи и прочая братия, из одного монастыря в другой, на беду сломал себе ногу. И вот, перевезенный этими монахами для лучшего исцеления в Кандианский монастырь, он провел там некоторое время, но не поправлялся, возможно, потому, что его, как это обычно бывает, одинаково плохо лечили как святые отцы, так и врачи. Услыхав об этом, кардинал Гримани, который его очень любил за его талант, получил от папы разрешение взять его к себе на службу и его вылечить. И вот, сняв с себя монашеские ризы и вылечив ногу, отправился он в Перуджу вместе с кардиналом, который был легатом, и написал для него нижеследующие миниатюры: четыре великолепнейшие истории для книги с акафистами Богоматери и три большие истории из жития св. апостола Павла для апостольских посланий, причем одна из этих книг была недавно переправлена в Испанию. Сделал он для него также прекраснейшее Оплакивание и Распятие, попавшие после смерти Гримани к камеральному клирику мессеру Джованни Гадди. Все эти произведения познакомили и Рим с доном Джулио, как с отличным миниатюристом, и послужили причиной тому, что кардинал Алессандро Фарнезе, который всегда помогал и покровительствовал выдающимся и талантливым людям и любил себя ими окружать, услыхав о славе Джулио и увидев его произведения, взял его к себе на службу, на каковой он всегда и оставался и состоит и поныне в столь преклонном возрасте. Для этого синьора, говорю я, он и создал бесконечное множество редкостнейших миниатюр, часть которых я здесь упомяну, ибо о всех этого почти что невозможно сделать. На маленькой картине написал он Богоматерь с младенцем на руках в окружении многих святых и других фигур, в том числе коленопреклоненного папы Павла III, написанного им с натуры так хорошо, что кажется, будто ему недостает только дыхания и речи. Картинка эта, как вещь поистине редкостнейшая, была послана в Испанию, императору Карлу V, которого она поразила. После этого кардинал приказал ему приняться за миниатюрные истории для книги с акафистами Богоматери, написанной литерами, заготовленными Монтерки, редкостным мастером этого дела. И вот Джулио, решив, что это произведение должно стать пределом того, на что он способен, взялся за это с таким рвением и усердием, каких никто ни на одно другое никогда не тратил, да и в самом деле, он проделал в нем при помощи кисти вещи настолько поразительные, что достигнуть этого глазом или рукой кажется невозможным. Этот свой труд дон Джулио разбил на двадцать шесть небольших историй, по две истории на двух страницах каждого разворота, а именно с одной стороны евангельское событие, а с другой его прообраз или его соответствие, причем каждая маленькая история имеет свое собственное, отличное от других, узорное обрамление с фигурами и фантазиями, соответствующими трактуемой им данной истории. И да не покажется излишним с моей стороны трудом, если я кратко перечислю эти истории, поскольку не каждый может их увидеть. На первой странице, там, где начинается утреня, изображен Ангел, благовествующий Деве Марии, в узорном обрамлении, полном маленьких путтов, а напротив – Исайя, беседующий с Ахазом. На втором развороте, где начинаются акафисты, с одной стороны Посещение Богородицей Елизаветы в рамке, исполненной под металл, с другой – обнимающие друг друга Правосудие и Мир. К первому часу изображено Рождество Христово, а напротив – Адам и Ева, вкушающие в земном Раю запретный плод, обрамление же и той и другой миниатюры полно обнаженных и иных фигур, а также зверей, написанных с натуры. К третьему часу он изобразил Ангела, являющегося пастухам, а с другой стороны Тибуртинскую Сивиллу, показывающую императору Октавиану небесное явление Марии Девы с новорожденным Спасителем, причем и то, и другое украшено различными, сплошь цветными фигурами и узорами, в которые вплетены портреты Александра Великого и Александра кардинала Фарнезе. К шестому часу изображено Обрезание Иисуса Христа, где в виде Симеона представлен Павел III, и в ту же историю включены портреты Манчины и Сеттимии, римских знатных дам, отличавшихся исключительной красотой, а обрамляющий ее нарядный узор переходит, не меняясь, в обрамление соседней истории, на которой изображен св. Иоанн Креститель, крестящий Иисуса Христа, и которая полна обнаженных фигур. К девятому часу он написал волхвов, поклоняющихся Спасителю, а напротив – Соломона, которому поклоняется царица Савская, в общем для обеих историй богатом и разнообразном обрамлении, в котором, в нижней его части, целиком изображен весь праздник Тестаччо, с фигурами ростом меньше муравья. Поразительно, что столь мелкое изображение может быть доведено до совершенства при помощи кончика кисти, ведь это одно из величайших достижений, какие только может создать рука и увидеть глаз смертного. Там же показаны все ливреи, которые в то время были заказаны кардиналом Фарнезе. К вечерне представлена Богоматерь, убегающая вместе с Христом в Египет, а напротив – потопление Фараона в Чермном море, причем на каждой стороне обрамления разные. К последнему часу изображено Венчание Богородицы на небесах с сонмом ангелов, а во второй истории на другой стороне – Ассур, увенчивающий Эсфирь, и то и другое в соответствующих обрамлениях. К богородичной обедне он поместил в начале, в обрамлении с изображенными в нем камеями, Архангела Гавриила, возвещающего слово Божие Деве Марии, а затем две истории, причем в обеих историях Мадонна держит младенца Иисуса на руках, и еще одна история изображает Бога Отца, создающего небесную твердь и землю. Перед покаянными псалмами показано то сражение, в котором по приказанию Давида был убит Урия, где чудесно изображены кони и воины, раненые и убитые, а на противоположной стороне – кающийся Давид, и то и другое в орнаментальном обрамлении с маленькими гротесками. Однако если кому вздумается довести себя до предела изумления, тот пусть взглянет на Литании, где он тщательно начертал плетеный узор из букв, составляющих имена святых, и где на верхнем поле изображены разверстые небеса, полные ангелов, которые окружают Святую Троицу и за которыми в нисходящем порядке размещаются апостолы и прочие святые, небеса же переходят на другую сторону, где в них восседают Богородица и все святые девы, на нижних же полях развертывается состоящая из мельчайших фигур процессия, которая справляется в Риме в торжественный день Тела Христова и которая состоит из служителей с факелами, епископов, кардиналов и самого папы, несущего Святые Дары в сопровождении своего двора и своей стражи копьеносцев; наконец, виден и Замок Св. Ангела с его орудийными залпами, – и все это поражает и восхищает любого, даже самого проницательного зрителя. Перед заупокойной службой – две истории: Смерть, торжествующая над всеми смертными носителями государственной и королевской власти, как над самой презренной чернью, напротив же, в другой истории, – Воскрешение Лазаря, а в глубине – Смерть, сражающаяся с какими-то всадниками. К крестопоклонной службе он изобразил распятого Христа, а с противоположной стороны – Моисея, который под дождем низвергающихся с неба змей водружает Медного змия. Перед службой в Духов день изображено его сошествие на апостолов, а напротив – построение Вавилонской башни Немвродом. Все это произведение в целом было завершено доном Джулио за девять лет с таким усердием и с такими трудами, что, если можно так выразиться, его никогда никакой ценой оплатить было бы невозможно. Да никогда и нигде и не увидишь более своеобычного и более прекрасного разнообразия, как то мы видим в обрамлениях всех этих историй, в столь отличных друг от друга движениях и положениях как мужских, так и женских фигур, изученных и проработанных во всех своих частях и со смыслом включенных в названные узоры для обогащения этого произведения. Подобное разнообразие, рассыпанное по всему этому творению, придает ему красоту такую, что оно кажется божественным, а не человеческим, в особенности же потому, что художнику при помощи цвета и манеры удалось передать удаление и сокращение фигур, построек и пейзажей с соблюдением всего того, что требует перспектив, и достигнуть величайшего возможного совершенства, причем настолько, что все повергает в изумление каждого, кто это рассматривает, будь то вблизи или издали, не говоря уже о тысячах деревьев разных пород, исполненных так хорошо, словно они были созданы в раю. В историях и в их замыслах видно владение рисунком, в композиции видна стройность, богатство же и разнообразие видны в одеждах, выполненных с таким отменным изяществом и в такой манере, что кажется невозможным признать в них творение рук человеческих. Вот почему мы вправе утверждать, что дон Джулио, как было сказано вначале, превзошел в этом деле как древних, так и наших современников и что в его лице мы имеем в наше время малого и нового Микеланджело. Еще раньше им была написана маленькая мелкофигурная картина для Тридентского кардинала, настолько обаятельная и прекрасная, что синьор этот подарил ее императору Карлу V, после чего он для того же кардинала написал другую картину с Мадонной и вместе с ней портрет короля Филиппа – два прекраснейших произведения, которые потому и были подарены тому же католическому королю. Опять-таки для кардинала Фарнезе он изобразил на маленькой картине Богородицу с младенцем на руках в окружении св. Елизаветы, юного св. Иоанна Крестителя и других фигур; картина эта была послана в Испанию Рюи Гомесу. На другой, находящейся ныне у названного кардинала, он изобразил св. Иоанна Крестителя в пустыне с великолепно написанным пейзажем и зверями и потом повторил эту картину по заказу того же кардинала для посылки ее королю Филиппу. Оплакивание же, на котором он изобразил Мадонну и много других фигур, было подарено названным кардиналом Фарнезе папе Павлу IV, требовавшему до конца своей жизни, чтобы оно всегда находилось при нем. А одна история с Давидом, отрубающим голову гиганта Голиафа, была этим же кардиналом преподнесена мадаме Маргарите Австрийской, пославшей ее своему брату королю Филиппу вместе с другой, ей подобной, которая была ему заказана этой светлейшей синьорой и на которой он изобразил Юдифь, рубящую голову Олоферну. Много лет тому назад дон Джулио провел много месяцев при герцоге Козимо и за это время создал несколько произведений, часть которых была послана императору и другим синьорам, часть же осталась у Его Светлейшего Превосходительства, который в числе прочего заказал ему копию с небольшой стариннейшей головы Христа, хранившейся лично у него и некогда принадлежавшей Готфриду Бульонскому в Иерусалиме, причем утверждают, что она была более похожа на подлинный лик Спасителя, чем какая-либо другая из всех существующих. Для названного синьора герцога дон Джулио написал также чудесное Распятие с Магдалиной у его подножия и небольшую картину Оплакивания, рисунок к которой находится в нашей Книге наравне с другим, тоже руки дона Джулио, изображающими Богоматерь с младенцем на руках, облаченную в еврейскую одежду и окруженную сонмом ангелов и многих обнаженных душ, возносящих к ней свои мольбы. Однако, возвращаясь к синьору герцогу, надо сказать, что он всегда очень любил талант дона Джулио и стремился иметь его вещи, и если бы не его уважение к Фарнезе, он бы его от себя не отпустил после нескольких месяцев, которые тот, как я уже говорил, провел во Флоренции у него на службе. Так вот, помимо названных вещей герцог обладает небольшой картиной, написанной рукой Джулио, изображающей Ганимеда, которого Юпитер, превратившийся в орла, уносит на небо, и скопированного с рисунка, некогда сделанного Микеланджело и находящегося ныне у Томмазо Кавальери, как об этом уже говорилось в другом месте. Герцог хранит в своем кабинете также и св. Иоанна Крестителя, сидящего на скале, и несколько удивительных портретов, написанных тем же Джулио. Он же в свое время написал для маркизы Пескара картину с Оплакиванием в окружении Марий и других фигур, и другую, во всем ей подобную, для кардинала Фарнезе, пославшего ее императрице, нынешней супруге Максимилиана и сестре короля Филиппа, а другую небольшую картину, написанную им же, этот кардинал послал Его Кесарскому Величеству. На ней, на фоне прекраснейшего, но крохотного пейзажа, с предельной тщательностью изображен св. Георгий, убивающий змия. Однако картина эта была по красоте и по рисунку превзойдена другой, большего размера, которую Джулио написал для одного испанского дворянина и на которой он написал императора Траяна так, как мы это видим на медалях, и с оборотной стороной, на которой изображается иудейская провинция. Картина эта была послана Максимилиану, нынешнему императору. Для названного кардинала Фарнезе он написал две другие маленькие картины, на одной из которых обнаженный Иисус Христос с крестом в руке, а на другой – он же, понукаемый евреями, в то время как он с крестом на плечах поднимается на Голгофу, сопровождаемый несметной толпой, а позади – Богоматерь и другие Марии, движения которых и грациозны, и способны растрогать любое сердце, будь оно каменным. По заказу того же кардинала он для одного требника на двух больших листах написал на одном – Христа, преподающего апостолам учение Св. Евангелия, а на другом Страшный суд, настолько прекрасный, мало того, настолько удивительный и потрясающий, что я теряюсь при одной мысли о нем и твердо убежден, что невозможно не только что создать, но и увидеть или представить себе более прекрасную миниатюру. Но удивительней всего, что во всех этих произведениях, в особенности же в вышеназванной Богородичной службе, дон Джулио сделал некоторые из фигур не крупнее маленького муравья, причем с настолько выразительными и ясно обозначенными частями тела, что большего в фигурах даже натуральной величины невозможно было бы достигнуть. Удивительно и то, что всюду вкраплены натурные портреты мужчин и женщин, не менее похожие на свои оригиналы, чем если бы их написали Тициан или Бронзино, причем написали бы их в высшей степени натуральными и естественной величины. Я уж не говорю о том, что в некоторых из узоров можно различить фигурки либо обнаженные, либо сделанные как-нибудь иначе, например в виде камей, которые, как бы они ни были малы, кажутся на своем месте огромнейшими гигантами. Таковы и талант, и исключительное усердие, которые Джулио вкладывает в свою работу. О нем-то мне и хотелось передать эти сведения на весь мир, дабы о нем хоть что-нибудь узнали те, которые не имеют и не будут иметь возможности увидеть его произведения, находящиеся почти целиком в руках знатнейших синьоров и знатных особ; я говорю почти что целиком, ибо мне известно, что и некоторые частные лица хранят в своих шкатулочках великолепнейшие портреты, написанные им с разных синьоров, с их друзей или с женщин, ими любимых. Однако, как бы то ни было, уже одного того достаточно, что творения таких людей, как Джулио, существуют не для всеобщего пользования и не могут быть увидены каждым, как картины, скульптуры и постройки других мастеров этих наших искусств. Ныне же, хотя дон Джулио и стар, не учится и не стремится ни к чему другому, как только к тому, чтобы добрыми и святыми делами и жизнью, далекой от мирских сует, обеспечить себе спасение своей души, и хотя он состарился уже совсем по-настоящему, тем не менее он неустанно над чем-нибудь работает, обитая во дворце Фарнезе, где он пользуется полным покоем и хорошим уходом и где он проявляет величайшую предупредительность, весьма охотно показывая свои произведения каждому, кто приходит его посетить и на него посмотреть, точь-в-точь как посещают и осматривают другие достопримечательности города Рима.

О РАЗНЫХ ИТАЛЬЯНСКИХ ХУДОЖНИКАХ

Также в Риме живет бесспорно отличнейший представитель своей профессии живописец Джироламо Сичоланте из Сермонеты. Хотя о нем кое-что и говорилось в жизнеописании Перино дель Ваги, учеником которого он был и которому он помогал в его работах и в Замке св. Ангела, и во многих других, тем не менее неплохо будет сказать и здесь, насколько высоки его достоинства и его заслуги. И вот в числе первых его самостоятельных произведений была картина на дереве высотой в двенадцать пальм, написанная им маслом в возрасте двадцати лет и находящаяся ныне в аббатстве Сан Стефано, неподалеку от его родного города Сермонеты. На ней во весь рост изображены св. Петр, св. Стефан и св. Иоанн Креститель, а также несколько путтов. После этого образа, заслужившего высокие похвалы, он написал в римской церкви Санто Апостоло мертвого Христа, Богоматерь, св. Иоанна и Магдалину вместе с другими фигурами, весьма тщательно выписанными. Далее, в церкви Санта Мариа делла Паче, в капелле, построенной кардиналом Чезио, он расписал весь свод, отделанный лепниной и расчлененный на четыре прямоугольника, изобразив в них Рождество Христово, Поклонение волхвов, Бегство в Египет и Избиение младенцев, в целом – работа весьма похвальная и исполненная с выдумкой, со вкусом и с усердием. Вскоре после чего в той же церкви тот же Джироламо написал на доске алтарь с изображением Рождества Христова и, далее, в ризнице римской церкви Санто Спирито маслом на дереве – Сошествие Св. Духа на апостолов, вещь весьма изящную. Равным образом в церкви немецкой колонии Санта Мариа де Анима он расписал фресками всю капеллу Фуггеров, в которой раньше Джулио Романо написал алтарный образ с большими историями из жития Пресвятой Богородицы. А в церкви Сан Якопо дельи Спаньуоли он для главного алтаря написал великолепнейшее Распятие в окружении нескольких ангелов, Богоматери и св. Иоанна и, кроме того, по обе стороны от этого образа две большие картины и на каждой из них по одной фигуре высотой в девять пальм, а именно св. апостола Иакова и св. епископа Альфонсо, и видно, что он в обе эти вещи вложил немало знаний и труда. На площади Джудеа в церкви Сан Томмазо он целиком расписал ту капеллу, которая выходит во двор дома Ченчи, изобразив Рождество Богородицы, Благовещение и Рождество Христово. Для кардинала Каподиферро он в его дворце расписал очень красивый зал, изобразив подвиги древних римлян, в Болонье же он еще до того в церкви Сан Мартино написал запрестольный образ главного алтаря, получивший всяческое одобрение.

Для синьора Пьер Луиджи Фарнезе, герцога Пармы и Пьяченцы, которому он одно время служил, он написал много вещей, в частности картину высотой в восемь пальм, находящуюся в Пьяченце, написанную им для одной капеллы и изображающую Богоматерь, св. Иосифа, св. Михаила, св. Иоанна Крестителя и ангела.

По возвращении своем из Ломбардии он для церкви Минервы, а именно в коридоре ризницы, написал Распятие, а в самой церкви – другое, позднее же написал маслом св. Екатерину и св. Агату; в церкви же Сан Луиджи, соревнуясь с болонцем Пеллегрино Пеллегрини и с флорентинцем Якопо дель Конте, – историю фреской. Недавно в церкви Сант Ало, что насупротив флорентийского сообщества Мизерикордиа, он маслом на доске высотой в шестнадцать пальм изобразил Богоматерь, св. апостола Иакова и святых епископов Элигия и Мартина. В церкви Сан Лоренцо ин Лучина, в капелле графини ди Карпи, он написал фреской св. Франциска, приемлющего стигматы. При папе же Пие IV он, как уже говорилось, в Королевской зале над дверью в Сикстинскую капеллу написал фреской весьма хваленую историю о том, как французский король Пипин дарит город Равенну римской церкви и берет в плен лангобардского короля Астольфа. В нашей Книге помимо многих других собственноручных рисунков Джироламо хранится его рисунок и к этой фреске. Наконец, у нас в настоящее время находится в работе капелла кардинала Чезис в церкви Санта Мариа Маджоре, где им уже выполнен большой запрестольный образ с изображением мучения св. Екатерины между колес, великолепнейшее живописное произведение, подобное другим, над которыми он неустанно и весьма прилежно работает как в этой капелле, так и в других местах.

Я не буду упоминать о портретах, картинах и других мелких произведениях Джироламо, ибо не говоря уже о том, что несть им числа, вполне достаточно и вышеперечисленных, чтобы признать в нем превосходного и достойного живописца.

Упомянув выше, в жизнеописании Перино дель Ваги, что мантуанский живописец Марчелло в течение долгих лет работал под его руководством над многими произведениями, принесшими их автору широкую известность, я, переходя к частностям, скажу здесь, что он в свое время написал для церкви Санто Спирито запрестольный образ и расписал в ней целиком всю капеллу св. Иоанна Евангелиста, поместив в эту роспись портрет одного из командоров ордена св. Духа, построившего эту церковь и учредившего названную капеллу. Портрет этот очень похож, алтарный же образ – в высшей степени прекрасен. Поэтому один из братьев – хранителей печати, увидав его прекрасную манеру, заказал ему написать фреской в церкви Санта Мариа делла Паче, над дверью, ведущей из церкви в обитель, отрока Иисуса Христа, спорящего с книжниками, – великолепнейшее произведение. Однако, поскольку он, пренебрегая крупными вещами, всегда увлекался портретами и вещами небольшого размера, он и написал их бесчисленное множество, в том числе несколько небольших портретов папы Павла III, прекрасных и очень похожих. Множество мелких вещей были им сделаны также и по рисункам Микеланджело и с его произведений; так, например, он в маленьком размере повторил всю стену Страшного суда, и получилась вещь редкостная и отлично исполненная. Да и в самом деле, поскольку речь идет о вещах малого масштаба, лучшего сделать невозможно. Поэтому-то в конце концов и любезнейший мессер Томмазо Кавальери, который ему неизменно благоволил, заказал ему написать по рисункам Микеланджело прекраснейшее Благовещение Богоматери для церкви Сан Джованни Латерано. Собственноручный же рисунок Буонарроти, с которого он писал, племянник Микеланджело – Лионардо Буонарроти подарил герцогу Козимо вместе с другими рисунками фортификаций, архитектурных проектов и других редкостных вещей. И этого хватит о Марчелло, который до самого последнего времени продолжает работать над мелкими вещами, выписывая их с предельной и невероятной терпеливостью.

Что же касается флорентийца Якопо дель Конте, который, как и вышеназванные живописцы, живет в Риме, достаточно будет, если я о нем, помимо того, что уже было сказано здесь и в других местах, приведу еще несколько других подробностей. Так, имея с юных лет большую склонность к изображению натуры, он решил, что это и будет его главной профессией, хотя при случае и писал образа и фрески, особенно в Риме и в его окрестностях. О портретах же его, всех не перечисляя, что завело бы нас слишком далеко, скажу только, что вплоть до папы Павла III он написал портреты всех предшествовавших ему первосвященников и всех сколько-нибудь значительных синьоров и посланников папского двора, равно как и всех полководцев и великих людей из семейства Колонна и Орсини, а также синьора Пьеро Строцци и бесчисленное множество епископов, кардиналов и прочих больших прелатов и синьоров, не говоря о многих литераторах и иных благородных мужах, благодаря которым он и приобрел в Риме известность, уважение и пользу. Потому-то он и живет в этом городе со всей семьей в довольстве и в почете. Он смолоду рисовал настолько хорошо, что все надеялись, если бы он только продолжал в том же духе, увидеть в нем художника, который обещает быть превосходным мастером и действительно им становится, однако, как я уже говорил, обратился он к тому, к чему чувствовал в себе природное влечение. И все же его произведения нельзя не хвалить. На деревянном образе в церкви Санта Мариа дель Пополо его рукой изображен мертвый Христос, а на другом, написанном им для капеллы св. Дионисия в церкви Сан Луиджи, – этот святой с историями из его жития. Однако самое лучшее из всего, что было когда-либо им сделано, – две истории фреской, написанные им в свое время, как уже говорилось, во флорентийском сообществе Мизерикордиа вместе с запрестольным образом, написанным маслом и изображающим Снятие со креста с распятыми разбойниками и лишившейся чувств Богоматерью – великолепными фигурами, исполненными им мастерски и с большой для себя честью. По всему Риму им было выполнено множество картин в разных манерах и много мужских и женских портретов во весь рост, одетых и обнаженных, которые очень хороши, настолько они были натуральны. Писал он также при случае много и головных портретов с разных, побывавших в Риме, знатных дам и княгинь. Так, мне известно, что в числе прочих он в свое время написал портрет синьоры Ливии Колонна, женщины знатнейшей как по чистоте крови и добродетели, так и по несравненной своей красоте. Однако уже достаточно сказано о Якопо дель Конте, который здравствует и продолжает работать не покладая рук.

Я мог бы назвать имена и произведения также и других наших тосканцев и уроженцев других областей Италии, которых я опустил с легким сердцем потому, что многие из них по старости лет уже не работают, а другие, которые молоды и еще только пробуют, получают известность не столько благодаря чужим писаниям, сколько благодаря собственным творениям. Но так как Адоне Дони из Ассизи и поныне здравствует и продолжает работать, я, хотя и упоминал о нем в жизнеописании Кристофано Герарди, все же приведу некоторые подробности о его произведениях – многочисленных алтарных образах в Перудже и во всей Умбрии, и в частности в Фолиньо. Однако лучшие его вещи находятся в Ассизи, в церкви Санта Мариа дельи Анджели, в той небольшой капелле, где умер св. Франциск, а именно – несколько написанных маслом по стене и весьма хваленых историй из деяний этого святого, не говоря о том, что на торцовой стене трапезной этой обители им написаны фреской Страсти Христовы, и о том, что им вообще создано много произведений, делающих ему честь, в то время как его прирожденное благородство и его обходительность заставляют ценить в нем человека ласкового и отзывчивого.

Таким же признанием пользовались и в Орвието двое молодых, один из них – живописец по имени Чезаре дель Неббиа, а другой – скульптор… (Пропуск в печатных изданиях.)

Оба они, если будут продолжать в том же духе, уже далеко на пути к тому, что их городу, который для своего украшения постоянно приглашал чужих мастеров, уже никого не придется искать на стороне. В Орвието же, в церкви Санта Мариа, соборе этого города, работает молодой живописец Никколо делла Помаранче, который, написав алтарный образ с Воскрешением Лазаря и несколько других произведений фреской, показал этим, что приобретает известность наряду с другими художниками, названными выше

Поскольку же мы закончили обзор наших ныне здравствующих мастеров Италии, скажу только, что, услыхав о том, что всем им нисколько не уступает некий флорентийский скульптор Лодовико, который, как мне говорили, создал в Англии и в Бари значительные произведения, не найдя, однако, здесь, в Италии, ни родственников его, ни семьи и не видев его вещей, я не мог упомянуть о нем так, как я этого хотел бы, и вынужден был ограничиться только тем, что назвал его по имени.

О РАЗНЫХ ФЛАМАНДСКИХ ХУДОЖНИКАХ

Хотя во многих местах, правда сбивчиво, уже шла речь о произведениях некоторых превосходных фламандских живописцев и об их гравюрах, я сейчас не умолчу об именах некоторых других, поскольку я раньше не имел возможности добыть исчерпывающих сведений о творениях этих художников, которые побывали в Италии, дабы научиться итальянской манере, и большую часть которых я знавал лично, ибо мне кажется, что их деятельность и их труды на пользу наших искусств этого заслуживают. Итак, оставляя в стороне Мартина из Голландии, Яна Эйка из Брюгге и его брата Губерта, который, как уже говорилось, обнародовал в 1410 году свое изобретение масляной живописи и способ его применения и оставил много своих произведений в Генте, Ипре и Брюгге, где он с почетом прожил и умер, я скажу, что за ними последовал Роджер Ван дер Вейде из Брюсселя, который создал много вещей в разных местах, но главным образом в своем родном городе, в частности в его ратуше четыре великолепнейшие доски, написанные маслом, с историями, относящимися к Правосудию. Учеником его был некий Ганс, руки которого мы имеем во Флоренции маленькую картину Страстей Господних, находящуюся во владении герцога. Его преемниками были: Людвиг из Лувена, фламандец Лувен, Петрус Кристус, Юстус из Гента, Гуго из Антверпена и многие другие, которые никогда не выезжали из своей страны и придерживались все той же фламандской манеры, и хотя в Италию в свое время и приезжал Альбрехт Дюрер, о котором пространно говорилось, тем не менее он всегда сохранял свою прежнюю манеру, проявляя, правда, особенно в своих головах, непосредственность и живость, не уступавшие той широкой известности, которой он пользовался по всей Европе.

Однако, оставляя их всех в стороне, а вместе с ними и Луку из Голландии и других, я в 1532 году познакомился в Риме с Михаилом Коксием, который хорошо владел итальянской манерой и написал в этом городе много фресок и, в частности, расписал две капеллы в церкви Санта Мариа де Анима. Вернувшись после этого к себе на родину и получив известность как мастер своего дела, он, как я слышал, написал на дереве для испанского короля Филиппа копию с картины на дереве же Яна Эйка, находящейся в Генте. Она была вывезена в Испанию, и на ней было изображено торжество Агнца Божьего.

Несколько позднее в Риме учился Мартин Гемскерк, хороший мастер фигур и пейзажей, создавший во Фландрии много картин и много рисунков для гравюр на меди, которые, как уже говорилось в другом месте, были гравированы Иеронимом Кокком, которого я знавал, состоя на службе у кардинала Ипполито деи Медичи. Все эти живописцы были отличнейшими сочинителями историй и строгими ревнителями итальянской манеры.

Знавал я также в 1545 году в Неаполе Джованни из Калькара, фламандского живописца, который был большим моим другом и настолько усвоил себе итальянскую манеру, что в вещах его нельзя было признать руку фламандца, однако умер он молодым в Неаполе, в то время как на него возлагались большие надежды. Им были сделаны рисунки для Анатомии Везалия.

Однако еще больше ценили Дирика из Лувена, отличного мастера в этой манере, и Квинтана из тех же краев, который в своих фигурах как только мог ближе придерживался натуры, как и его сын, которого звали Яном.

Равным образом и Иост из Клеве был большим колористом и редкостным портретистом, в качестве которого он весьма услужил французскому королю Франциску, написав много портретов разных синьоров и дам. Прославились также и нижеследующие живописцы, часть которых родом из той же провинции: Ян Гемсен, Маттиан Коок из Антверпена, Бернард из Брюсселя, Ян Корнелис из Амстердама, Ламберт из того же города, Гендрик из Динана, Иоахим Патинир из Бовин и Ян Скоорл, утрехтский каноник, который перенес во Фландрию много новых живописных приемов, привезенных им из Италии, а также: Джованни Беллагамба из Дуэ, Дирк из Гаарлема той же провинции и Франц Мостарт, который был очень силен в изображении маслом пейзажей, фантазий, всяких причуд, снов и видений. Иероним Гертген Босх и Питер Брейгель из Бреды были его подражателями, а Ленцелот отличился в передаче огня, ночи, сияний, чертей и тому подобного.

Питер Кук проявил большую изобретательность в историях и делал великолепнейшие картоны для шпалер и ковров, обладал хорошей манерой и большим опытом и в архитектуре. Недаром перевел он на немецкий язык архитектурные сочинения болонца Себастиана Серлио.

А Ян Мабузе был чуть ли не первым, пересадившим из Италии во Фландрию истинный способ изображения историй с большим количеством обнаженных фигур, а также и изображения поэзии. Его рукой расписана большая абсида Мидельбургского аббатства в Зеландии. Сведения об этих художниках получены мною от мастера живописца Джованни делла Страда из Брюгге и от скульптора Джованни Болонья из Дуэ, которые оба фламандцы и превосходные художники, как о том будет сказано в нашем трактате об академиках.

Что же теперь касается тех из них, кто, будучи родом из той же провинции, до сих пор еще живы и ценятся, то из них первый по качеству живописных работ и по количеству гравированных им на меди листов – Франц Флорис из Антверпена, ученик названного выше Ламберта Ломбарде. Почитаясь, таким образом, отменнейшим мастером, он так работал во всех областях своей профессии, что никто другой (так они говорят) лучше его не выражал душевных состояний, горя, радости и других страстей при помощи прекраснейших и своеобразных своих замыслов, причем настолько, что, приравнивая его к урбинцу, его величают фламандским Рафаэлем. Правда, его отпечатанные листы убеждают нас в этом отнюдь не в полной мере, ибо граверу, будь он каким угодно мастером своего дела, никогда не удастся полностью передать ни замысла, ни рисунка, ни манеры того, кто сделал для него рисунок.

Его соучеником, проходившим обучение под руководством того же мастера, был Вильгельм Кей из Бреды, также работающий в Антверпене, человек сдержанный, строгий, рассудительный, в своем искусстве ревностно подражающий жизни и природе, а к тому же обладающий гибким воображением и умеющий лучше, чем кто-либо другой, добиваться дымчатого колорита в своих картинах, полных нежности и обаяния, и, хотя он и лишен бойкости, легкости и внушительности своего однокашника Флориса, его, во всяком случае, считают выдающимся мастером.

Михаил Коксле, о котором я упоминал выше и про которого говорят, что он привез во Фландрию итальянскую манеру, весьма прославлен среди фламандских художников за свою строгость во всем и в том числе в своих фигурах, исполненных какой-то художественности и суровости. Недаром фламандец мессер Доменико Лампсонио, о котором будет сказано в своем месте, рассуждая о двух вышеназванных художниках и о последнем, сравнивает их с прекрасным трехголосым музыкальным произведением, в котором каждый с совершенством исполняет свою партию. В их же числе высоким признанием пользуется Антонио Моро из Утрехта в Голландии, придворный живописец католического короля. Говорят, что его колорит в изображении любой выбранной им натуры соревнуется с самой природой и великолепнейшим образом обманывает зрителя. Вышеназванный Лампсоний пишет мне, что Моро, отличающийся благороднейшим нравом и пользующийся большой любовью, написал прекраснейший запрестольный образ, изображающий воскресшего Христа с двумя ангелами и святыми Петром и Павлом, и что это – чудесная вещь.

Хорошими замыслами и хорошим колоритом славится также и Мартин де Вос, который отлично пишет с натуры. Что же касается умения писать прекраснейшие пейзажи, то в этом не имеют себе равных Якоб Гример, Ганс Больц и все прочие антверпенцы, мастера своего дела, о которых мне так и не удалось получить исчерпывающих сведений. Питер Артсен, по прозванию Пьетро Длинный, написал в своем родном Амстердаме алтарный образ со всеми его створками и с изображением Богоматери и других святых. Вся в целом вещь эта стоила две тысячи скудо.

Восхваляют как хорошего живописца также и Ламберта из Амстердама, который много лет прожил в Венеции и очень хорошо усвоил итальянскую манеру. Он был отцом Федериго, о котором, как о нашем академике, будет упомянуто в своем месте. Известны также превосходный мастер Питер Брейгель из Антверпена, Ламберт ван Хорт из Гаммерфорта в Голландии, а как хороший архитектор Джилис Мостарт, брат вышеназванного Франциска, и, наконец, совсем юный Питер Порбус, обещающий быть отличным живописцем.

А для того чтобы мы кое-что узнали и о миниатюристах в этих краях, нам сообщают, что выдающимися среди них были следующие: Марино из Циркзее, Лука Гурембут из Гента, Симон Бених из Брюгге и Герард, а также и несколько женщин: Сусанна, сестра названного Луки, приглашенная за это Генрихом VIII, королем Англии, и с почетом прожившая там весь свой век; Клара Кейзер из Гента, которая умерла восьмидесяти лет, сохранив, как говорят, свою девственность; Анна, дочь врача, магистра Сегера; Левина, дочь вышеназванного магистра Симона из Брюгге, которая названным Генрихом Английским была выдана замуж за дворянина и которую ценила королева Мария, так же как ценит ее королева Елизавета; равным образом и Катарина, дочь магистра Яна из Гемсена, отправилась в свое время в Испанию на хорошо оплачиваемую службу при королеве Венгерской, словом, и многие другие в этих краях были превосходными миниатюристками.

Что же касается цветных стекол и изготовления витражей, то в этой провинции было также много мастеров своего дела, как то: Арт ван Горт из Нимвенгена, антверпенский бюргер Якобе Феларт, Дирк Стае из Кампена, Ян Эйк из Антверпена, рукой которого сделаны витражи в капелле св. Даров в брюссельской церкви св. Гудулы, а здесь в Тоскане для флорентийского герцога и по рисункам Вазари много великолепнейших витражей из плавленого стекла выполнили фламандцы Гуальтвер и Джорджо, мастера этого дела.

В архитектуре и в скульптуре самые знаменитые фламандцы – Себастиан ван Ойе из Утрехта, выполнявший кое-какие фортификационные работы, состоя на службе у Карла V и потом и у короля Филиппа; Вильгельм из Антверпена; Вильгельм Кукур из Голландии, хороший архитектор и скульптор; Ян из Дале, скульптор, поэт и архитектор; Якопо Бруна, скульптор и архитектор, который выполнил много работ для ныне царствующей королевы Венгерской и был учителем Джованни Болоньи из Дуэ, нашего академика, о ком мы будем говорить несколько дальше.

Хорошим архитектором почитается также Джованни ди Меннескерен из Гента, а отличным скульптором – Матиас Менемакен из Антверпена, состоящий при короле Римском, и, наконец, Корнелий Флорис, брат вышеназванного Франциска, также скульптор и превосходный архитектор, первый, кто ввел во Фландрии способ, как делать гротески.

Скульптурой занимаются также, с великой для себя честью, Вильгельм Палидамо, брат вышеназванного Генриха, ученейший и прилежный скульптор; Ян де Сарт из Нимвегена; Симон из Дельфт и Йост Ясон из Амстердама. А Ламберт Суаве из Льежа – отличнейший архитектор и гравер резцом, в чем за ним последовали Георг Робин из Ипра, Дивик Волокартс и Филипп Галле, оба из Гарлема, а также Лука Лейденский и многие другие. Все они учились в Италии и рисовали там античные произведения, чтобы вернуться, как большинство из них сделало, к себе домой превосходными мастерами.

Однако самым значительным из всех вышеназванных был Ламберт Ломбардец из Льежа, большой ученый, толковый живописец и отличнейший архитектор, учитель Франциска Флориса и Вильгельма Кея. О высоких достоинствах этого Ламберта и других в своих письмах сообщал мне мессер Доменико Лампсонио из Льежа, человек прекраснейшего литературного образования и весьма сведущий во всех областях, который состоял при английском кардинале Поло, пока тот был жив, а ныне состоит секретарем монсиньора епископа – князя города Льежа. Он-то, говорю я, и послал мне первоначально написанное по-латыни жизнеописание названного Ламберта и не раз посылал мне поклон от имени многих наших художников из этой провинции. Одно из писем, полученных мною от него и посланное тридцатого октября 1564 года, гласит так:

«Вот уже четыре года, как я все время собираюсь поблагодарить Ваше благородие за два величайших благодеяния, которые я от Вас получил (я знаю, что это покажется Вам странным вступлением к письму от человека, никогда Вас не видевшего и не знавшего). Это, конечно, было бы странным, если бы я Вас действительно не знал, что и имело место до тех пор, пока добрая судьба, вернее, Господь, не оказали мне такой милости, что мне попали в руки, не знаю уж какими путями, Ваши превосходнейшие писания об архитекторах, живописцах и скульпторах. Однако в то время я не знал ни слова по-итальянски, тогда как сейчас, хотя я никогда и не видел Италию, я, читая Ваши вышеназванные сочинения, слава Богу, выучил в этом языке то немногое, что дает мне смелость написать Вам это письмо. Такое желание научиться этому языку возбудили во мне эти Ваши писания, чего, быть может, ничьи другие сочинения никогда не смогли бы сделать, ибо стремление к их пониманию было вызвано во мне той невероятной и прирожденной любовью, которую я с малолетства питал к этим прекраснейшим искусствам, но более всего к живописи, Вашему искусству, отрадному для каждого пола, возраста и состояний и никому не причиняющему ни малейшего вреда. В то время, однако, я еще совсем не знал и не мог судить о нем, ныне же, благодаря упорному повторному чтению Ваших сочинений, я приобрел в нем столько познаний, что, как бы ничтожны ни были эти познания или даже почти что несуществующие, их все же для меня вполне достаточно для жизни приятной и радостной, и ценю я это искусство превыше всех почестей и богатств, какие только бывают на этом свете. Эти ничтожные познания, говорю я, настолько все же велики, что я вполне мог бы масляными красками, не хуже любого мазилки, изображать натуру и в особенности обнаженное тело и всякого рода одежды, не решаясь, однако, идти дальше, а именно писать вещи менее определенные и требующие более опытной и твердой руки, как то: пейзажи, деревья, воды, облака, сияния, огни и т. п. Однако и в этом, как и в области вымысла, я до известной степени и в случае надобности мог бы, пожалуй, показать, что я сделал некоторые успехи благодаря этому чтению. Все же я ограничил себя вышеуказанными границами и пишу только портреты, тем более что многочисленные занятия, по необходимости связанные с моим служебным положением, большего мне не позволяют. И дабы хотя бы как-нибудь засвидетельствовать Вам свою благодарность и признательность за Ваши благодеяния, сиречь за то, что я благодаря Вам выучил прекраснейший язык и научился живописи, я послал бы Вам вместе с настоящим письмом небольшой автопортрет, который я написал, глядя на свое лицо в зеркало, если бы я не сомневался в том, застанет ли Вас это письмо в Риме или нет, поскольку Вы в настоящее время могли бы находиться во Флоренции или у себя на родине в Ареццо».

Кроме этого, в письме содержатся всякие другие подробности, к делу не относящиеся. В других же письмах он просил меня от имени многих любезных людей, живущих в этих краях и услыхавших о вторичном напечатании настоящих жизнеописаний, чтобы я написал для них три трактата о скульптуре, живописи и архитектуре с иллюстрациями, которые в качестве образцов от случая к случаю разъясняли бы отдельные положения этих искусств так, как это сделали Альбрехт Дюрер, Серлио и Леон Баттиста Альберти, переведенный на итальянский язык дворянином и флорентийским академиком мессером Козимо Бартоли. Сделал бы я это более чем охотно, но в мои намерения входило лишь описать жизнь и произведения наших художников, а отнюдь не обучать при помощи чертежей искусствам живописи, архитектуры и скульптуры. Не говоря уже о том, что мое сочинение, по многим причинам разросшееся у меня под руками, окажется, пожалуй, слишком длинным и без других трактатов. Однако я не мог и не должен был поступить иначе, чем я поступил, не мог и не должен был лишать должных похвал и почета кого-либо из художников и лишать читателей того удовольствия и той пользы, которые, как я надеюсь, они извлекут из настоящих моих трудов.

ОБ АКАДЕМИКАХ РИСУНКА, ЖИВОПИСЦАХ, СКУЛЬПТОРАХ, АРХИТЕКТОРАХ, А ТАКЖЕ ОБ ИХ ТВОРЕНИЯХ И, ВО-ПЕРВЫХ, О БРОНЗИНО

После того как я до сих пор описал жизнь и творения наиболее выдающихся живописцев, скульпторов и архитекторов, уже отошедших к лучшей жизни со времен Чимабуэ и до наших дней, поговорив также, когда мне предоставлялась к тому возможность, о многих и поныне здравствующих, мне сейчас остается кое-что сказать и о художниках нашей флорентийской Академии, о которых я до сих пор не имел еще случая высказаться достаточно подробно. Начну же я с самых главных и самых старших, и прежде всего скажу об Аньоло, по прозванию Бронзино, поистине редкостнейшем флорентийском живописце, достойном всяческих похвал. Состояв, как уже говорилось, много лет при Понтормо, он до такой степени воспринял его манеру и так научился подражать его произведениям, что вещи их сплошь да рядом путались, настолько они одно время были друг на друга похожи. И, конечно, приходится удивляться тому, что Бронзино так хорошо усвоил себе манеру Понтормо, так как Якопо по меньшей мере дичился и сторонился даже самых дорогих ему учеников, никому не показывал своих работ иначе как в совершенно законченном виде. Тем не менее долготерпение Аньоло и его любовь к Понтормо были таковы, что Понтормо всегда волей-неволей ему благоволил и любил его как родного сына.

Первые сколько-нибудь значительные произведения, написанные Бронзино в его молодости, находятся во флорентийской Чертозе над дверью, ведущей из большого двора в помещение капитула, а именно в двух арках, из которых одна снаружи, а другая внутри. В наружной он изобразил фреской Оплакивание с двумя ангелами, во внутренней же – обнаженного св. Лаврентия на жаровне, которого он написал маслом на стене. Обе эти вещи громко свидетельствуют о том высоком качестве, которое впоследствии обнаружилось в творениях этого живописца, созданных им в зрелые годы. В капелле, построенной Лодовико Каппони во флорентийской церкви Санта Феличита, Бронзино, как уже говорилось в другом месте, написал маслом в двух тондо двух евангелистов и несколько фигур на своде. В верхнем дворе флорентийского аббатства Черных Монахов он написал фреской истории из жития св. Бенедикта, а именно когда этот святой голым бросается в терновый куст, – живопись в высшей степени прекрасная. В саду монахинь, по прозванию «Нищенки», он в красивейшем табернакле написал фреской Христа, являющегося Магдалине в обличье садовника. В церкви Санта Тринита, также во Флоренции, можно видеть на первом столбе справа картину, написанную маслом его же рукой и изображающую мертвого Христа, Богородицу, св. Иоанна и св. Марию Магдалину, выполненных им в хорошей манере и весьма тщательно. В то самое время, пока он работал над этими произведениями, им были написаны много портретов с разных лиц и картины, доставившие ему большую известность.

Когда же миновала осада Флоренции и был заключен мирный договор, он, как говорилось раньше, переехал в Пезаро, где, находясь при Урбинском герцоге Гвидобальдо, не только расписал множеством фигур весь корпус упоминавшегося выше гарпсихорда, произведение из ряда вон выходящее, но и сделал портрет этого синьора, вместе с одной из дочерей Маттео Софферони, картину поистине прекрасную и весьма хваленую. Работал он также на вилле Империале в поместье названного герцога, написав там маслом несколько фигур в парусах одного из сводов, и написал бы еще многое, если бы не был вызван своим учителем Якопо Понтормо во Флоренцию, чтобы помочь ему закончить роспись залы в Поджо-а-Кайано. По прибытии во Флоренцию он как бы походя исполнил для мессера Джованни де Статис, аудитора при герцоге Алессандро, небольшую картину на холсте, изображавшую Богоматерь и заслужившую очень высокие похвалы, а вскоре после этого для своего друга монсиньора Джовио – портрет Андреа Дориа. В качестве заполнения нескольких люнет в одной из комнат Бартоломео Беттини он по его заказу написал великолепнейшие поясные портреты Данте, Петрарки и Боккаччо. По окончании всех этих вещей он сделал портреты Бонакорсо Пинадори, Уголино Мартелли, мессера Лоренцо Ленци, ныне епископа в Фермо, а также Пьеро Антонио Бандини с супругой, не говоря о множестве других, перечисление которых заняло бы слишком много времени; достаточно будет сказать, что все они были в высшей степени натуральны, написаны с невероятной тщательностью и настолько законченные, что большего и пожелать нельзя.

Для Бартоломео Панчатики он написал на холсте две большие картины с изображением Богоматери, которые удивительно хороши и выполнены с бесконечным старанием, а также портреты заказчика и его жены, настолько натуральные, что они кажутся совсем живыми, так что не хватает им только дыхания. Для него же им была написана картина, изображавшая распятого Христа, в исполнение которого им было вложено много знаний и труда, ибо ясно видно, что он воспроизводил с натуры настоящего мертвеца, пригвожденного к кресту, настолько эта фигура во всех своих частях обладает высшим совершенством и высокими живописными качествами. Для Маттео Строцци в его вилле Сан Кашано он в одном табернакле написал фреской Оплакивание с несколькими ангелами, вещь, оказавшуюся прекрасной во всех отношениях; для Филиппе де Аверардо Сальвиати – небольшую мелкофигурную картину Рождества Христова, которая по красоте не имеет себе равных, как это, впрочем, всем известно, поскольку ныне с этой вещи существует гравюра, и, наконец, прекраснейшую Богоматерь и несколько других небольших и очень изящных картин для превосходнейшего врача, магистра Франческо Монтеварки. Как уже говорилось выше, Бронзино помогал своему учителю Понтормо в работе над росписями виллы Кареджи, где он собственноручно написал в парусах сводов пять фигур – Фортуну, Славу, Мир, Правосудие и Умеренность, а также несколько отлично написанных путтов. После смерти герцога Алессандро и восшествия на престол Козимо Бронзино помогал этому же Понтормо в росписях лоджии в Кастелло, а по случаю бракосочетания светлейшей госпожи Элеоноры Толедской, первой жены герцога Козимо, он во дворе дома Медичи написал светотенью две истории, на пьедестале же конной статуи, работы Триболо, им, как уже говорилось, были написаны под бронзу несколько историй из деяний синьора Джованни деи Медичи, самые лучшие живописные работы из всех, написанных для этого торжества. Недаром герцог, убедившись в мастерстве этого человека, поручил ему приступить в герцогском дворце к росписи небольшой капеллы для синьоры герцогини, женщины поистине несравненной ни с одной из всех, когда-либо живших, и за бесчисленные свои заслуги достойной вечной хвалы. В этой капелле Бронзино разбил свод на кессоны с великолепнейшими путтами и написал на нем четыре фигуры, у каждой из которых ноги обращены к стенам и в которых он изобразил св. Франциска, св. Иеронима, св. Михаила Архангела и св. Иоанна, причем все они выполнены им с величайшими старанием и любовью. На трех же стенах (в одной из них пробита дверь, а в другой – окно) он написал три истории о Моисее, а именно по одной на каждой стене. На той, где дверь, он изобразил историю гадов или змей, которые низвергаются на народ, с превосходными наблюдениями над укушенными, из которых одни при смерти, другие уже мертвые, а иные исцеляются, взглянув на Медного змия. На другой, а именно на оконной, стене представлена падающая с неба манна, а на третьей, сплошной, переход Фараона через Чермное море и его потопление, причем последняя история была гравирована в Антверпене. В общем, вся эта работа как фреска не имеет себе равных, будучи написана с величайшими, какие только возможны, старанием и знанием дела. На образе этой капеллы, который был помещен над ее алтарем, был изображен Христос, снятый со креста и лежащий на коленях у Богоматери, однако образ этот герцог Козимо оттуда снял, чтобы отправить его как произведение исключительное в подарок Гранвелле, самому большому человеку из всех, когда-либо состоявших при особе императора Карла V. Наместо этого образа тот же Понтормо написал другой, подобный ему, поместив его на алтарь между двумя, не менее прекрасными, чем образ, картинами, на которых были изображены Архангел Гавриил и Дева, получающая от него Благую весть. Вместо них, до того как убрали первый образ, там были фигуры св. Иоанна Крестителя и св. Козьмы, которых перенесли в гардеробную, когда синьора герцогиня, переменив свое намерение, заказала упоминавшиеся выше фигуры Благовещения.

Синьор же герцог, убедившись по этим и другим произведениям в преимуществах этого живописца, и в частности в том, что ему свойственно писать портреты с натуры с величайшей тщательностью, какую только можно себе вообразить, заказал ему свой портрет таким, каким он был в молодые годы, в белых доспехах и с рукой, положенной на шлем, и на другом холсте его супругу, синьору герцогиню, а еще на другом их сына, синьора дона Франческо, наследного князя Флоренции. И не прошло много времени, как он, по желанию герцогини, второй раз написал ее портрет, но в отличие от первого – вместе с ее сыном доном Джованни. Написал он также портрет отроковицы Бии, внебрачной дочери герцога, а затем и всех других детей герцога, кого из них по первому, а кого и по второму разу, как то: синьору донну Марию, весьма уже взрослую и действительно очень красивую девицу, князя дона Франческо, синьора дона Джованни, дона Гарсия и дона Эрнандо на многих холстах, находящихся в гардеробной Его Превосходительства наряду с портретами дона Франческо Толедского, синьоры Марии, матери герцога, и Эрколе II, герцога Феррарского, не говоря о многих других.

Примерно в это же время он два года подряд в дни карнавала ежегодно сооружал во дворце театральные сцены и перспективы для комедий, которые почитались очень красивыми. Написал он также картину необычайной красоты, которая была послана во Францию королю Франциску и на которой была изображена обнаженная Венера с целующим ее Купидоном и в окружении с одной стороны олицетворений Наслаждения и Игры, сопутствуемых другими амурами, а с другой – Обмана и Ревности и прочих любовных страстей.

После того как синьор герцог заставил Понтормо начать картины для ковров из шелка и из золота для залы Совета Двухсот и после того как он от него получил два картона с историями Иосифа Еврейского, а один от Сальвиати, он приказал Бронзино сделать остальные. И вот Бронзино нарисовал их целых четырнадцать, отличающихся тем совершенством и теми художественными достоинствами, которые известны каждому, кто их видел; однако, поскольку эта работа оказалась непосильной для Бронзино, тратившего на нее слишком много времени, он для большинства этих картонов, ограничиваясь лишь предварительным рисунком, пользовался помощью Рафаэлло дель Колле, живописца из Борго а Сан Сеполькро, который отличнейшим образом с этим справлялся.

Далее, после того как Джованни Дзанкини во флорентийской церкви Санта Кроче, насупротив капеллы семейства Дини, а именно по левую руку от входа в церковь через среднюю дверь переднего фасада, построил себе собственную богато украшенную капеллу с семейными гробницами, он заказал образ этой капеллы Бронзино с тем, чтобы тот изобразил на нем Христа, нисходящего во Ад и выводящего из него святых праотцов. И вот, принявшись за эту работу, Аньоло выполнил ее со всей возможной и величайшей тщательностью, на какую только способен тот, кто стремится к достижению славы в подобного рода деятельности, и, действительно, мы видим в ней великолепнейшие обнаженные тела мужчин, женщин, младенцев, стариков и юношей, которым художник придал различные выражения и движения людей, изображенных им с натуры весьма похожими, в том числе портреты Якопо Понтормо, Джовамбаттиста Джелло, очень знаменитого флорентийского академика, и Бакьякки, живописца, о котором говорилось выше, а в числе женщин он изобразил двух знатных и действительно очень красивых флорентинок, которые за свою невероятную красоту и за свою добродетель заслуживают вечной хвалы и вечной памяти, а именно госпожу Констанцу да Самайа, ныне здравствующую супругу Джовамбаттисты Дони, и госпожу Камиллу Тебальди дель Корио, уже отошедшую к лучшей жизни. Вскоре после этого он на большом и великолепнейшем образе написал Воскресение Христа, которое было поставлено в капеллу Якопо и Филиппе Гваданьи, находящуюся в полукружии хора церкви сервитов, то есть Нунциаты, и в это же время он написал образ, заменивший во дворце образ, который был изъят там из капеллы и послан Гранвелле, – живопись поистине прекрасная и достойная этого места. Далее для синьора Аламанно Сальвиати он написал Венеру с сатиром настолько прекрасную, что действительно веришь, что Венера – богиня Красоты.

Отправившись после этого в Пизу, куда его вызвал герцог, он написал для Его Превосходительства несколько портретов, а для Луки Мартини, своего ближайшего друга, причем горячо любимого не только им одним, но поистине и всеми людьми, одаренными талантом, написал очень красивую картину с Богоматерью, в которой изобразил названного Луку с корзиной плодов, в знак того, что Лука по поручению названного синьора герцога был распорядителем по осушению болот и других вод, заражавших всю пизанскую округу, которая благодаря ему сделалась плодородной и изобилующей плодами. Бронзино же не уехал из Пизы до того, как ему, по настоянию того же Мартини, один из попечителей собора, а именно Раффаэлло да Сетайуло, не заказал алтарный образ для одной из капелл названного собора. На этом образе он изобразил обнаженного Христа с крестом и в окружении многих святых, в том числе Варфоломея с содранной кожей, производящего впечатление настоящего анатомического рисунка и человека, с которого в самом деле содрали кожу, настолько он натурален и настолько тщательно изображена вся его анатомия. Картина эта, прекрасная во всех отношениях, была, как я уже говорил, помещена в одну из капелл, откуда изъяли другой алтарный образ, написанный рукой Бенедетто из Пеши, ученика Джулио Романо.

Далее Бронзино написал для герцога Козимо совсем обнаженного карлика Морганте, причем в двух поворотах: с одной стороны картины – спереди, а с другой – сзади, передав все чудовищное безобразие, которым отличается телосложение этого карлика. Картина эта в своем роде прекрасна и достойна удивления. Для сера Карло Герарди из Пистойи, своего друга детства, Бронзино в разное время написал помимо портрета самого Карло прекраснейшую Юдифь, опускающую голову Олоферна в корзину, причем на выпуклой крышке, покрывающей эту картину, он изобразил Мудрость, смотрящуюся в зеркало, и для него же – Богоматерь на холсте, одно из лучших произведений, когда-либо созданных, ибо оно отличается как мастерством рисунка, так и необыкновенной рельефностью изображения. Он же написал портрет Его Превосходительства, достигшего сорокалетнего возраста, а также и синьоры герцогини, причем и тот и другой портрет настолько похожи, насколько это только возможно. Когда же Джованбаттиста Кавальканти во флорентийской церкви Санто Спирито отделал для себя капеллу из великолепнейших сортов пестрого мрамора, выписанных им за огромнейшие суммы из заморских краев, и похоронил в ней останки своего отца Томмазо, то бюст своего отца он заказал фра Джованн'Аньоло Монторсоли, алтарный же образ написал Бронзино, изобразив на нем Христа, являющегося в облике садовника Марии Магдалине, а в глубине – двух других Марий, причем все эти фигуры исполнены с невероятной тщательностью.

Так как после смерти Якопо Понтормо капелла в церкви Сан Лоренцо осталась им незавершенной, а Бронзино получил от герцога поручение ее закончить, он на фреске Потопа дописал много обнаженных фигур, которых не хватало внизу, и вообще всю целиком ее завершил, на другой же фреске с изображением Воскресения мертвых, там, где внизу поперек всей стены на высоте примерно одного локтя недоставало покойников, он написал множество фигур, причем все они очень хороши и выполнены в той манере, какую мы видим, а внизу между окнами на не записанной еще поверхности он завершил эту роспись изображением св. Лаврентия на жаровне, окруженного несколькими порхающими путтами. Вся эта работа в целом показала, что Бронзино с гораздо лучшим вкусом выполнял те части, которые были им написаны в этой капелле, чем это в своих росписях сделал его учитель Понтормо. Портрет же Понтормо Бронзино написал своею рукою в одном из углов капеллы, справа от св. Лаврентия.

После этого герцог заказал Бронзино два больших алтарных образа: один, изображающий Снятие со креста с большим количеством фигур, для посылки его в монастырь братьев цокколантов, построенный Его Превосходительством в Порто Феррайо на острове Эльбе, другой – для новой церкви рыцарей ордена св. Стефана, которая вместе с дворцом и госпиталем этого ордена была впоследствии выстроена в Пизе по проекту и под руководством Джорджо Вазари. На этом образе Бронзино изобразил Рождество Господа нашего Иисуса Христа. Оба образа отделаны с таким искусством и таким старанием и написаны с таким знанием рисунка, с такой выдумкой и такой недосягаемой прелестью в колорите, что большего и сделать невозможно и, конечно, меньшего и нельзя требовать в церкви, построенной таким государем, основавшим и облагодетельствовавшим вышеназванный рыцарский орден.

В целом ряде одинаковых по размеру небольших картин из оловянного сплава он написал всех великих представителей дома Медичи как в той линии, которая ведет от Джованни Биччи и Козимо Старшего до королевы Франции, так и в той, которая от Лоренцо, брата Козимо Старшего, приводит к герцогу Козимо и его детям. Все эти портреты развешаны по порядку за дверью небольшого кабинета, который выстроил Джорджо Вазари в новых апартаментах герцогского дворца и в котором отличнейшим образом размещены мраморные и бронзовые статуи, небольшие современные картины, редчайшие миниатюры и бесчисленное множество золотых, серебряных и бронзовых медалей. Так вот эти-то портреты прославленных членов семейства Медичи все до одного естественны, живы и очень похожи на натуру. Однако удивительно то, что в то время, как многие за последние годы обычно пишут хуже, чем они это делали раньше, Бронзино пишет сейчас так же хорошо и даже лучше, чем в лучшие годы своей зрелости, как это и доказывают те вещи, которые он создает изо дня в день.

Недавно он для дона Сильвано Рацци, большого своего друга, камальдульского монаха флорентийской обители дельи Анджели, написал на холсте вышиной чуть ли не в полтора локтя св. Екатерину, настолько прекрасную и настолько хорошо сделанную, что она ни в чем не уступает любой другой картине, написанной этим благородным художником, настолько, говорю я, что ей как будто только не хватает дыхания и того слова, которым она изобличила тирана, исповедуя до последнего вздоха Христа, своего жениха возлюбленнейшего. Не удивительно, что у этого святого отца, как человека поистине благородного, нет ни одной вещи, которую он ценил бы и которой дорожил бы больше, чем этой картиной. Аньоло написал также с кардинала дона Джованни Медичи, сына герцога Козимо, портрет, который был послан ко двору императора королеве Иоанне, а затем портрет синьора дона Франческо, князя Флоренции, очень похожий и написанный настолько тщательно, что производит впечатление миниатюры.

В ознаменование бракосочетания австрийской королевы Иоанны, супруги названного государя, он на трех больших холстах, которые, как будет сказано в конце, были развешаны у моста алла Каррайа, изобразил три истории свадьбы Гименея настолько прекрасные, что они казались не праздничными украшениями, но вещами, достойными занять на вечность почетное место, таковы были законченность и тщательность их исполнения. А несколько месяцев тому назад он написал для названного синьора, князя Флоренции, небольшую мелкофигурную картину, которая не имеет себе равных и про которую можно сказать, что это действительно миниатюра.

А так как он в своем теперешнем, шестидесятипятилетнем, возрасте нисколько не менее влюблен в свое искусство, чем в своей юности, он в конце концов по желанию герцога взялся написать фреской две истории на стене, что рядом с органом в церкви Сан Лоренцо, в которых он, как я не сомневаюсь, покажет себя тем непревзойденным Бронзино, каким он всегда был.

Он всегда увлекался и до сих пор еще сильно увлекается поэзией. Недаром он сочинил немало капитулов и сонетов, часть которых напечатана. Но главное (поскольку речь идет о поэзии) – это его удивительное владение стилем Берни в сочинении капитулов, настолько, что в наше время нет человека, который в этом роде стиха писал бы вещи более смелые и свободные, чем он, как это и обнаружится в тот день, когда будет напечатано полное собрание его сочинений, на что многие рассчитывают и надеются.

Бронзино был и остается нежнейшим и очень верным другом, человеком приятным в обращении и очень честным во всех своих делах. Он всегда распоряжался своими вещами с такой щедростью и с таким бескорыстием, какие только доступны благородному художнику, как он. Он всегда невозмутим, никого никогда не обижал и всегда с любовью относился к собратьям по искусству, как это хорошо знаем мы, поддерживающие с ним тесную дружбу в течение сорока трех лет, то есть с 1524 года и по нынешний день, ведь именно тогда начал я с ним общаться и дружить, когда он вместе с Понтормо работал в Чертозе и писал те фрески, которые я, будучи еще совсем юнцом, ходил срисовывать в этом монастыре.

АЛЕССАНДРО АЛЛОРИ

Много было питомцев и учеников у Бронзино. Но первый из них (поскольку сейчас речь идет о наших академиках) – Алессандро Аллори, который был всегда любим своим учителем не как ученик, а как родной сын, да и жили и живут они вместе, питая друг к другу такую же любовь, какая бывает между добрым отцом и его сыном. Во многих портретах, написанных им вплоть до нынешнего его тридцатилетнего возраста, Алессандро показал себя достойным учеником такого наставника, учеником, который прилежно и непрерывно пополнял свои знания и стремился к достижению того столь редкого совершенства, какое можно ожидать от талантов отменных и возвышенных.

Он расписал и весьма тщательно всю целиком выполнил собственной рукой капеллу семейства Монтагути в церкви Нунциаты, а именно алтарный образ маслом, а стены и свод – фреской. На образе изображены вверху Христос и Мадонна, вершащие суд, а внизу в разных положениях множество фигур, отлично написанных и заимствованных из Страшного суда Микеланджело Буонарроти. Около этого образа на той же стене изображены по две фигуры сверху и снизу от него четыре больших пророка, или евангелиста, а на своде несколько сивилл и пророков, весьма старательно, прилежно и тщательно написанных с попыткой подражать Микеланджело в обнаженных телах. На левой стене, если смотреть на алтарь, изображен отрок Христос, спорящий во храме среди книжников, которым он, изображенный в очень хорошей позе, явно что-то доказывает в ответ на их домогательства, книжники же и другие, внимательно к нему прислушивающиеся, имеют разные лица, разные движения и разные одежды, и среди них много похожих портретов, написанных с натуры и изображающих друзей самого Алессандро. Насупротив, на другой стене – Христос, изгоняющий из Храма тех, которые, занимаясь куплей-продажей, превращали его в рынок и в гульбище, и многое в этой фреске достойно внимания и похвалы. Над этими двумя историями – несколько других из жизни Богоматери, а на своде – фигуры, не очень крупные, но в должной мере привлекательные, в обстановке разных строений и пейзажей и свидетельствующие своими свойствами о том, насколько Аллори любит свое искусство и добивается совершенства в рисунке и в замысле. А за алтарным образом, в самом верху, – история Иезекииля, созерцающего великое множество костей, которые облекаются в плоть, снова покрывающую члены человеческих тел. По этой фреске видно, насколько этот юноша жаждет овладеть анатомией человеческого тела, в какой мере он этого уже достиг и сколь усердно он это изучает. И действительно, в первом своем значительном произведении – круглых скульптурных фигурах и живописных историях, исполненных им по случаю бракосочетания Его Высочества, он дал высокие образцы своего искусства, позволившие возлагать на него большие надежды, и продолжает это делать, поскольку ему суждено стать живописцем, выдающимся среди других. Имея на своем счету это и некоторые другие произведения, меньшие по своему значению, как, например, самые последние, – небольшую, но в высшей степени похвальную картину, полную мелких фигур, как на миниатюре, написанную им для флорентийского князя дона Франческо, а также и другие картины и портреты, – он с великим усердием и тщательностью писал и другие картины и портреты, чтобы набить себе руку и выработать широкую манеру.

ДЖОВАНМАРИА БУТТЕРИ

Хорошими навыками и большой сноровкой обладает также и другой юноша, опять-таки ученик Бронзино, наш академик, по имени Джованмариа Буттери, заслуживший себе это звание тем, что им помимо многих картин и других более мелких произведений было сделано для похорон Микеланджело и по случаю приезда светлейшей королевы Иоанны во Флоренцию.

КРИСТОФАНО ДЕЛЬ АЛЬТИССИМО

Живописец Кристофано дель Альтиссимо был также учеником сначала Понтормо, а затем Бронзино. Написав в своей юности много картин маслом и несколько портретов, он был послан синьором герцогом Козимо в Комо, чтобы скопировать в музее монсиньора Джовио целый ряд портретов знаменитых людей среди бесчисленного множества таковых, собранных в этом месте этим редкостным в наше время человеком, и чтобы пополнить ими то собрание портретов, которое было создано герцогом Козимо благодаря стараниям Джорджо Вазари. Указатель всех этих портретов будет помещен на особой таблице в конце этой Книги, дабы не загромождать им настоящего изложения. Кристофано весьма усердно справился с этой задачей и добился того, что количество этих портретов, добытых им вплоть до сегодняшнего дня и занимающих целых три ряда в одной из гардеробных названного синьора герцога, как будет сказано в другом месте, при описании его сокровищ, превышает двести восемьдесят единиц, включая князей церкви, императоров, королей и других государей, военачальников, литераторов, – словом, всех, кто по той или иной причине приобрел славу и известность. Ведь, по правде говоря, мы обязаны Джовио и герцогу за все труды и старания, потраченные им на это дело. В самом деле, не только комнаты государей, но и комнаты многих частных лиц украшаются, в соответствии с родиной, семейным происхождением и склонностями каждого из их хозяев, портретами того или другого из названных мужей. И вот Кристофано, остановившись на этом роде живописи, отвечающей его таланту, или, скажем, призванию, мало что другого и делал, как человек, вынужденный извлекать из этого как можно больше чести и пользы.

СТЕФАНО ПИЕРИ И ЛОРЕНЦО ДЕЛЛА ШОРИНА

Стефано Пиери и Лоренцо делла Шорина тоже питомцы Бронзино. И тот и другой проявили себя в похоронах Микеланджело и в свадебных торжествах Его Высочества так, что были причислены к нашим академикам.

БАТТИСТА НАЛЬДИНИ И ФРАНЧЕСКО ИЗ ПОППИ

Из той же школы Понтормо и Бронзино вышел и Баттиста Нальдини, о котором уже говорилось в другом месте и который после смерти Понтормо, проведя некоторое время в Риме, где он ревностно изучал свое искусство, многое для себя приобрел и сделался опытным и смелым живописцем, как о том говорят многие произведения, исполненные им для досточтимого дона Винченцио Боргини, широко пользовавшегося его услугами и помогавшего и ему, и Франческо из Поппи, многообещающему юноше, ныне нашему академику, показавшему себя с лучшей стороны во время свадебных торжеств Его Высочества, а также другим опекаемым им молодым людям, которым дон Винченцо постоянно предоставляет и работу, и помощь. Он уже свыше двух лет пользуется услугами Баттисты, который помогает и Вазари в его работах в герцогском дворце во Флоренции, где он благодаря соревнованию со многими другими, работающими в том же месте, многое для себя приобрел, так что он сейчас наравне с любым другим из наших молодых академиков. А то, что больше всего нравится тем, кто может об этом судить, – это его расторопность и способность говорить без всякого напряжения. На алтарном образе, написанном им маслом и находящемся в одной из капелл флорентийского аббатства Черных Монахов, Баттиста изобразил Христа, несущего крест, вещь, в которой много очень хороших фигур. Между тем у него в работе и другие произведения, в которых он покажет себя мастером своего дела.

МАЗО МАЦЦУОЛИ, ПРОЗВАННЫЙ МАЗО ИЗ САН ФРИАНО

Однако по таланту, мастерству и заслугам никому из вышеназванных не уступает Мазо Маццуоли, по прозванию Мазо из Сан Фриано, юноша лет тридцати или тридцати двух, прошедший начальное обучение у нашего академика Пьерфранческо ди Якопо ди Сандро, о котором уже говорилось в другом месте. Этот самый Мазо, говорю я, уже показавший во многих картинах и более мелких живописных работах все,

что он знает и насколько можно на него надеяться, в конце концов показал это сразу в двух алтарных образах, к великой для себя чести и ко всеобщему полному удовлетворению, а именно показав в них выдумку, рисунок, манеру, прелесть и единство колорита. На одном из этих образов, находящихся во флорентийской церкви Санто Апостоле, изображено Рождество Христово, а на другом, который помещен в церковь Сан Пьеро Маджоре и который настолько прекрасен, что лучшего даже очень опытному и старому мастеру и не сделать, изображено Посещение Богоматерью св. Елизаветы, написанное с большой наблюдательностью и вкусом, благодаря чему и головы, и одежды, и позы, и околичности, и все прочее полно обаяния и грации. Он же отличнейшим образом проявил себя на похоронах Буонарроти и как академик, и как поклонник усопшего, а на свадебных торжествах королевы Иоанны как автор нескольких живописных историй.

Далее, так как в жизнеописании Ридольфо Гирландайо, да и в других местах, уже говорилось о его учениках Микеле и Карло из Аоро, я, хотя они состоят нашими академиками, не скажу здесь ничего другого, поскольку уже достаточно было о них сказано.

АНДРЕА ДЕЛЬ МИНГА,

ДЖИРОЛАМОДИ ФРАНЧЕСКО

КРОЧЕФИССАЙО (МАККИЕТТИ)

И МИРАБЕЛЛО ИЗ САЛИНКОРНО

Не умолчу о том, что учениками и питомцами Гирландайо равным образом были: Андреа дель Минга, тоже один из наших академиков, написавший и продолжающий писать много вещей, Джироламо ди Франческо Крочефиссайо, юноша двадцати шести лет, и Мирабелло из Салинкорно. Все они живописцы, создавшие и создающие такие живописные произведения маслом и фреской и такие портреты, что от них можно ожидать наипочетнейших достижений. Последние два вот уже несколько лет как написали вдвоем несколько весьма толковых фресок в церкви капуцинов за стенами Флоренции. Они же весьма отличились на похоронах Микеланджело и в вышеназванных свадебных торжествах. Мирабелло писал много портретов и, в частности, не раз портрет светлейшего князя, а также и многие другие, находящиеся во владении флорентийских дворян.

ФЕДЕРИГО ДИ ЛАМБЕРТО (СУСТЕРМАН)

Немало также чести принес и нашей Академии, и самому себе Федериго ди Ламберто, фламандец из Амстердама и зять падуанца Картаро, участвовавший как в вышеназванных похоронах, так и в торжествах по поводу бракосочетания князя. Но и помимо этого он во многих больших и маленьких картинах, написанных им маслом, показал хорошую манеру, хороший рисунок и вкус, и если он уже сейчас заслужил себе много похвал, то в будущем заслужит их еще больше, поскольку он постоянно и с большим успехом подвизается во Флоренции, которую он, видимо, избрал своей родиной и где юноши получают великую пользу от соперничества и от соревнования.

БЕРНАРДО БУОНТАЛЕНТИ

Признания добился и прекрасный, разносторонний и богатый на выдумку талант Бернардо Тиманте Буонталенти, с детских лет обучавшийся первоосновам живописного искусства у Вазари, а затем, продолжая совершенствоваться, преуспевший настолько, что уже много лет и с большим для себя почетом он состоит на службе у флорентийского князя, дона Франческо Медичи, который неизменно предоставлял и предоставляет ему работу. Так, он для Его Превосходительства выполнил много миниатюр по способу дона Джулио Кловио, который он применил и в целом ряде портретов и мелкофигурных историй, написанных им с большой тщательностью. Он же по прекрасному архитектурному замыслу, предложенному ему названным князем, отделал небольшой кабинет простенками из черного дерева и колоннами из восточных сортов гелиотропа и яшмы и из ляпис-лазури с капителями и базами из чеканного серебра, к тому же все членения этой отделки сплошь покрыты драгоценными камнями и прелестнейшими узорами из серебра с красивыми фигурками; в эти узоры вставлены миниатюры, а между спаренными гермами, то есть круглыми фигурами из золота и серебра, чередуются другие простенки, выложенные агатом, яшмой, гелиотропом, сердоликом, корналином и другими ценнейшими камнями, так что, если бы все это здесь перечислить, получилось бы длиннейшее описание. Достаточно сказать, что в другой работе, которая уже близится к концу, Бернардо показал себя очень талантливым мастером на все руки. Так, синьор герцог использовал его для осуществления многих его изобретательских замыслов в области грузоподъемных машин, действующих при помощи ворота или по прямой. А кроме того, Бернардо с легкостью нашел способ плавления и очистки горного хрусталя и делает из него истории и разноцветные сосуды. Берется он за все, и мы еще увидим, как он скоро научится делать самые совершенные фарфоровые вазы, столь же совершенные, как самые древние, овладев мастерством, которым в наше время обладает превосходнейший Джулио из Урбино, находящийся на службе у светлейшего герцога Альфонса II феррарского, изготовляющий потрясающие глиняные сосуды самых различных образцов и придающий фарфоровым изделиям прекраснейшие формы, не говоря о том, что из той же глины он получает твердые и удивительно чистые плитки, квадратные, восьмиугольные и круглые, для мощения полов под пестрые сорта мрамора.

Способ же изготовления всего этого находится в руках нашего князя. Его Превосходительство приступил также к изготовлению столика, богато украшенного драгоценными камнями по образцу другого подобного же столика, принадлежащего его отцу герцогу Козимо. Для него же был недавно закончен столик по рисунку Вазари, редчайшая вещь, в которой цельный восточный алебастр инкрустирован большими кусками яшмы, гелиотропа, корналина, ляпис-лазури, агата и других ценных пород на сумму в двадцать тысяч скудо. Выполнил этот столик Бернардино ди Порфирио из флорентийской округи Леччо, превосходный мастер этого дела, изготовивший для мессера Биндо Альтовити восьмигранник, в котором та же яшма инкрустирована в черное дерево и в слоновую кость по рисунку того же Вазари. В настоящее время этот Бернардино состоит на службе у Их Превосходительства.

Возвращаясь к Бернардо, я скажу, что он неожиданно для многих проявил себя и в живописи, показав, что он умеет делать большие фигуры не хуже маленьких, когда он для похорон Микеланджело написал тот большой холст, о котором уже шла речь. Бернардо нашел себе также применение, к великой для себя чести, в целом ряде маскированных шествий, состоявшихся по случаю бракосочетания его и нашего князя, а именно в триумфе Снов, как об этом будет сказано ниже, и в интермедиях той комедии, которая была поставлена во дворце, как об этом во всех подробностях было рассказано другими. И если бы он с малых лет (правда, ему сейчас не исполнилось и тридцати) отдался изучению своего искусства так же, как он изучал фортификацию, на которую он потратил немало времени, он ныне достиг бы, пожалуй, такой степени совершенства, что всякий этому подивился бы. Все же люди полагают, что он, правда, несколько позднее, но так или иначе этого добьется, поскольку он весь – талант и мастерство, в особенности если к этому добавить, что он всегда находил себе у своего синьора применение и работу, причем в заданиях весьма и весьма почетных.

ДЖОВАННИ СТРАДАНО

Нашим академиком состоит также Джованни делла Страда, фламандец по происхождению, который отличается хорошим рисунком, отличнейшими находками, богатым вымыслом и хорошими приемами как колорист. Многому научившись за десять лет своей работы во дворце под руководством и по рисункам Джорджо Вазари, он не уступит никому из множества живописцев, услугами которых пользуется названный синьор герцог. Однако в настоящее время главная его забота – это картоны для разных ковров, заказываемых, опять-таки под руководством Вазари, герцогом и князем для украшения комнат и апартаментов, которые Вазари расписал во дворце, причем эти ковры, рассчитанные на нижнюю часть стен, должны будут соответствовать росписям верхней их части. Для комнат Сатурна, Опи, Цереры, Юпитера и Геркулеса он сделал прелестнейшие картоны чуть ли не к тридцати коврам, а для верхних четырех комнат, в которых обитает княгиня и росписи которых посвящены женским добродетелям с историями о римских, еврейских, греческих и тосканских женщинах, а именно: сабинянках, Эсфири, Пенелопе и Гаульдраде, он равным образом сделал великолепнейшие картоны к соответствующим коврам. То же самое сделал он и для пяти нижних комнат, в которых обитает князь и которые посвящены Давиду, Соломону, Киру и другим. А для двадцати комнат во дворце Поджо-а-Кайано, для которых изо дня в день продолжают изготовлять ковры, он, выполняя замыслы герцога, изобразил на картонах охоты на всех зверей, включая соколиную охоту и рыбную ловлю с самыми затейливыми и прекрасными выдумками, какие только бывают на свете. Действительно, в этом многообразии зверей, птиц, рыб, пейзажей, нарядов, пеших и конных охотников, по-разному одетых всадников с их соколами и обнаженных рыбаков он показал себя поистине стоящим мастером, Отлично усвоившим итальянскую манеру и твердо решившим жить и умереть во Флоренции на службе своих светлейших синьоров, сотрудничая с Вазари и другими академиками.

ЯКОПО ДЗУККИ

Воспитанником Вазари был точно так же и академик Якопо, сын мастера Пьеро Дзукки, флорентийский юноша, которому минуло не то двадцать пять, не то двадцать шесть лет. После того как он, помогая Вазари в большей части дворцовых росписей и, в частности, в росписи главной залы, настолько преуспел в рисунке и умении обращаться с красками, потратив на изучение своего искусства немало трудов и настойчивости, его смело можно причислить к первым из молодых живописцев нашей Академии. Произведения же его, которые он выполнил самостоятельно для похорон Микеланджело, для свадебных торжеств светлейшего синьора князя, а также для разных своих друзей и в которых он проявил ум, смелость, находчивость, грацию и хороший вкус, заставили всех признать в нем талантливого юношу и мастера своего дела, но еще большее признание обеспечат ему те произведения, которые мы вправе ожидать от него в будущем и которые прославят его родину так, как ни один другой живописец никогда ее не прославлял.

САНТИ ДИ ТИТО

Среди прочих молодых живописцев Академии даровитым и стоящим можно назвать также и Санти ди Тито, который, как уже говорилось в других местах, проработав в течение долгих лет в Риме, вернулся в конце концов во Флоренцию, чтобы насладиться своей второй родиной, ибо предки его родом из Борго Сан Сеполькро и принадлежат к весьма почтенной семье этого города. На похоронах Буонарроти и на свадебных торжествах в честь светлейшей княгини он показал себя в своей живописи, безусловно, с наилучшей стороны, но больше в тех историях, которые он с большим и поистине невероятным напряжением написал в театре, построенном по случаю этой же свадьбы синьором Паоло Джордано Орсини, герцогом Браччанским, на площади Сан Лоренцо. Истории эти, исполненные им светотенью на целом ряде огромнейших полотнищ, посвящены деяниям наиболее прославленных представителей дома Орсини. Однако истинную цену ему можно узнать по двум выпущенным им алтарным образам, один из которых находится во флорентийской церкви Оньисанти, ныне именуемой церковью Сан Сальвадоре и принадлежавшей в свое время отцам -умилиатам (ныне же цокколантам), и который изображает вознесенную Богоматерь со стоящими внизу св. Иоанном, св. Иеронимом и другими святыми, а на втором, находящемся в капелле семейства Гварди в церкви Сан Джузеппе, что позади монастыря Санта Кроче, изображено Рождество Христово, которое он написал весьма старательно, включив в него много портретов с натуры. Я не говорю о множестве картин с изображением Мадонны и портретах, написанных им в Риме и во Флоренции, а также о его работах в Ватикане, о которых уже говорилось.

В этой же Академии состоят и некоторые другие молодые живописцы, участвовавшие в вышеназванных церемониях. Часть из них флорентинцы, а часть уроженцы церковного государства.

АЛЕССАНДРО ДЕЛЬ БАРБЬЕРЕ

Алессандро дель Барбьере, флорентинец, двадцатипятилетний юноша, помимо многого другого расписал во дворце в честь названного бракосочетания и под руководством Вазари холсты, которыми были увешаны стены Большой залы и на которых он изобразил главные площади всех городов, подвластных синьору герцогу, с чем он, безусловно, отлично справился, показав себя юношей с большим вкусом и подающим надежды на всяческие свои будущие успехи. В этих и других работах Вазари пользовался помощью также и многих других своих питомцев и друзей, как то: Доменико Бенчи, Алессандро Фортори из Ареццо, Стефано Вельтрони, его двоюродного брата, и Орацио Порта, причем оба последних родом из Монте Сансовино, а также и Томмазо дель Верроккьо.

В той же Академии состоят и многие превосходные иногородние художники, о которых подробно уже говорилось выше во многих местах. Поэтому достаточно будет назвать их здесь по имени, с тем чтобы включить их в число других академиков, упоминаемых нами в настоящем разделе. Я имею в виду болонцев Федериго Дзуккеро, Просперо Фонтана и Лоренцо Сабатини, а также Марко из Фаэнцы, Тициана из Вечеллио, Паоло из Вероны, Джузеппе Сальвиати, Тинторетто, скульпторов Алессандро Витториа и Данезе, веронского живописца Баттисту Фаринато и архитектора Андреа Палладио.

БЕНВЕНУТО ЧЕЛЛИНИ

А теперь, дабы лишь вскользь коснуться скульпторов-академиков и их произведений, о которых я не намереваюсь особо распространяться, поскольку все они еще живы и по большей части весьма прославлены и имениты, я, начиная с самых старших и самых почтенных из них, скажу, что Бенвенуто Челлини, флорентийский гражданин, ныне скульптор, уже в юности, когда он посвятил себя ювелирному делу, не имел себе равных в этой профессии, как не имел он их и за те долгие годы, что он продолжал этим заниматься, создавая великолепнейшие круглые и барельефные фигуры и все прочее, относящееся к этому искусству. Он оправлял драгоценные камни, заключая их в дивные картуши, украшенные фигурками, которые были настолько хорошо сделаны, а иной раз настолько причудливы и смело задуманы, что ни большего, ни лучшего вообразить себе невозможно. Также и медали, которые он в своей юности делал из золота и серебра, были исполнены им с невероятной тщательностью, и никогда вдосталь на них не нахвалишься. В Риме для папы Климента VII он сделал красивейшую пуговицу для его облачения, удачнейшим образом подобрав для нее шлифованный алмаз в оправе из листового золота с несколькими путтами, окружающими на диво сработанную фигуру Бога Отца, за что он, кроме оплаты, получил в дар от этого папы должность жезлоносца. Когда же после этого тот же первосвященник заказал ему золотой потир, чашу которого должны были поддерживать фигуры, олицетворявшие богословские добродетели, он почти что довел ее до конца с поразительным искусством. В эти же годы не было человека, который выполнял бы лучше, чем он, медали этого папы, как это хорошо известно всем, кто видел или имеет эти медали. А так как ему за это и было поручено изготовление штампов римского Монетного двора, более красивых монет, чем те, которые в те годы чеканились в Риме, никогда еще видеть не приходилось. Недаром, когда после смерти Климента Бенвенуто вернулся во Флоренцию, он подобным же образом сделал и для флорентийского Монетного двора штампы с головой герцога Алессандро для монет, настолько прекрасных и тщательно исполненных, что некоторые из них многие хранят у себя наравне с самыми красивыми древними медалями, и по заслугам, ибо в них Бенвенуто превзошел самого себя.

Когда же он в конце концов посвятил себя скульптуре и литью, он создал во Франции много произведений из бронзы, серебра и золота, находясь в этом королевстве на службе у короля Франциска. Вернувшись на родину и поступив на службу к герцогу Козимо, он сначала был занят кое-какими ювелирными работами, но в конце концов получил и скульптурные заказы. Тогда-то он и отлил из металла статую Персея, отрубившего голову Медузы, который стоит на площади герцога, недалеко от входа в герцогский дворец на мраморном пьедестале, украшенном несколькими великолепнейшими бронзовыми фигурами, каждая высотой около локтя с третью. Вся эта работа, созданная на основе глубочайших знаний и величайшего усердия, была действительно доведена до совершенства и воздвигнута на означенном месте в достойном ее сопоставлении с Юдифью Донателло, столь прославленного и знаменитого скульптора. Да и в самом деле удивительно, что Бенвенуто, в течение стольких лет работавший над мелкими фигурами, с таким совершенством справился со статуей столь крупного размера. Он же изваял из мрамора в натуральную величину совсем круглое и большое Распятие, которое по своему правдоподобию – самая редкостная и прекрасная скульптура, какую только можно увидеть; недаром синьор герцог и хранит ее, как предмет особенно им ценимый, во дворце Питти, предполагая поместить его в капеллу или часовенку, которую он строит в этом дворце; впрочем, часовенка эта и не могла бы в наше время получить ничего другого более достойного ее и столь великого; словом, на такое произведение вдосталь и не нахвалишься. Однако, хотя я и мог бы гораздо пространнее остановиться на творениях Бенвенуто, художника во всех своих делах гордого, смелого, быстрого, крайне живого и неистового человека, даже слишком хорошо умевшего говорить правду в глаза сильным мира сего и с таким же успехом, с каким он умел в искусстве пользоваться своими руками и своим талантом, я ничего больше о нем не скажу, тем более что он сам написал о своей жизни и о своих произведениях, а также трактаты о ювелирном деле, о плавке и литье металла и о скульптуре, и притом гораздо более красноречиво и последовательно, чем это, пожалуй, сумел бы сделать я, и потому, говоря о нем, я ограничусь этим кратким перечнем его главных и наиболее выдающихся творений.

ФРАНЧЕСКО ДА САНГАЛЛО

Франческо, сын Джулиано да Сангалло, скульптор, архитектор и академик, достигший ныне возраста семидесяти лет, создал, как уже говорилось в жизнеописании его отца и в других местах, множество скульптурных произведений, как то: три мраморные фигуры, несколько больше натуральной величины, поставленные на алтаре церкви Орсанмикеле, а именно св. Анну, Богоматерь и Христа, фигуры весьма одобренные, несколько других также мраморных статуй на гробнице Пьеро деи Медичи в Монте Кассино; гробницу епископа де Марци в церкви Нунциаты и, наконец, гробницу монсиньора Джовио, историка своего времени. Равным образом создал он во Флоренции и других местах много красивых и хороших архитектурных произведений и заслужил за свои добрые качества и за верную службу своего отца Джулиано неизменное к себе благоволение семейства Медичи, которые и вывели его в люди. Недаром герцог и предоставил ему место главного архитектора собора, освободившееся после смерти Баччо д'Аньоло.

БАРТОЛОМЕО АММАНАТИ

Что же касается Амманати, также одного из первых наших академиков, то здесь нет надобности особо на нем останавливаться, так как о нем достаточно уже было сказано в описании творений Якопо Сансовино. Все же назову его учеников и академиков: Андреа Каламека из Каррары, весьма опытного скульптора, который под руководством Амманати выполнил много фигур и который после смерти упоминавшегося Мартина был приглашен в Мессину на место, которое занимал в свое время фра Джован'Аньоло, и там же и умер, а также Баттисту ди Бенедетто, юношу, который уже доказал, что из него должен получиться превосходнейший живописец, каковой, впрочем, и получится, ибо во многих своих вещах он по качеству таланта и вкуса нисколько не уступает ни Андреа, ни кому-либо другому из числа молодых скульпторов-академиков.

ВИНЧЕНЦИО ДЕ'РОССИ

Винченцио де'Росси из Фьезоле, тоже скульптор, архитектор и академик, достоин того, чтобы о нем было здесь вкратце упомянуто помимо того, что было о нем сказано в жизнеописании его учителя Баччо Бандинелли. Так вот, после того как он от него ушел и оказался в Риме, Винченцио хотя был еще очень молод, но дал блестящий образец своего искусства, изваяв для Ротонды статую св. Иосифа с десятилетним мальчиком Иисусом Христом, две фигуры, исполненные с большим умением и в хорошей манере. Засим в церкви Санта Мариа делла Паче он сделал две гробницы с изображениями усопших, лежащими на саркофагах, а на стене, за пределами самих гробниц, несколько мраморных полурельефных пророков в натуральную величину, снискавших ему имя превосходного скульптора. Это послужило поводом к тому, что народ Рима заказал ему статую папы Павла IV, которая была водружена на Капитолии и которую он выполнил как нельзя лучше. Но вещь эта просуществовала недолго, так как после смерти этого папы она была разбита и сброшена презренной чернью, которая сегодня яростно преследует, кого она еще вчера возносила до небес. После этой фигуры Винченцио сделал из одинакового мрамора две статуи размером больше натуры, а именно афинского царя Тезея, похитившего Елену и поднявшего ее на руки, чтобы ее разглядеть, а внизу, у его ног, фигуру, олицетворяющую Трою. Невозможно было создать другие фигуры, в которых было бы вложено больше умения, знания, труда и грации. Недаром, когда герцог Козимо деи Медичи прибыл в Рим и стал осматривать не только достопримечательные новые произведения, но и древние, а Винченцио ему показал названные статуи, он, увидев их, всячески их расхвалил, как они того и заслуживали. На что Винченцио – а человек он был вежливый – любезно их ему подарил и вместе с этим предложил ему, по мере сил своих, для него работать.

Но Его Превосходительство, вскоре после того увезший эти статуи во Флоренцию, к себе во дворец Питти, заплатил ему за них хорошую цену и, так как он захватил с собой Винченцио, вскоре же заказал ему мраморные и все как одна круглые колоссальные статуи, изображающие подвиги Геркулеса, которыми Винченцио в настоящее время и занят и уже закончил его сражение с Каком, а также и с кентавром. Можно надеяться, что все это произведение в целом, очень возвышенное и трудное по своей задаче, будет превосходно исполнено, поскольку Винченцио обладает прекраснейшим талантом, большим вкусом и всеобщим признанием за все свои наиболее значительные произведения.

Не умолчу и о том, что под его наблюдением весьма похвально занимается скульптурой Иларионе Русполи, молодой флорентийский гражданин, который не в меньшей степени, чем его сверстники другие академики, обнаружил знание рисунка и владение им, а также большое умение создавать статуи тогда, когда ему, как и другим, представилась к тому возможность, а именно на похоронах Микеланджело и в праздничном убранстве по случаю упоминавшихся свадебных торжеств.

ФРАНЧЕСКО КАМИЛЛИАНИ

Франческо Камиллиани, флорентийский скульптор, который был учеником Баччо Бандинелли и во многих своих вещах засвидетельствовал себя как хороший скульптор, потратил пятнадцать лет на украшение фонтанов, в числе которых есть поразительнейший фонтан, который заказал ему дон Луиджи Толедский для своего сада во Флоренции. Украшения, окружающие этот водомет, состоят из различных статуй людей и разного вида животных, но все они богаты, поистине царственны и сделаны заказчиком, который не жалел расходов. Однако в числе статуй, которые там изваял Франческо, исключительно красивы две колоссальные фигуры рек Арно и Муньоне. В частности, Муньоне вполне выдерживает сравнение с любой статуей работы самого выдающегося мастера. Словом, вся архитектура и убранство этого сада – дело рук Франческо, который по богатству различных устроенных в нем фонтанов сделал его таким, что равных ему садов нет ни во Флоренции, ни, пожалуй, даже и во всей Италии. Главный же фонтан, строительство которого вот-вот подходит уже к концу, будет самым богатым и роскошным из всех, какие можно где-либо увидеть, благодаря всем его невообразимо пышным и обильным украшениям и тому огромному количеству воды, величайший избыток которой будет во всякое время в нем сохраняться.

ДЖОВАННИ БОЛОНЬЯ

Джованни Болонья, фламандский скульптор из Дуэ, юноша поистине редкостнейший, тоже академик и пользуется за свои качества благоволением наших государей. Прекраснейшими металлическими украшениями отделал он фонтан, недавно сооруженный в Болонье на площади собора Сан Петронио, насупротив дворца Синьории. Помимо прочих украшений на нем по углам четыре очень красивые сирены, окруженные различными путтами и масками, причудливыми и необыкновенными. Однако, и это важнее всего, сверху и посредине этого фонтана он поставил Нептуна высотой в шесть локтей, фигуру, великолепно отлитую, продуманную и выполненную в совершенстве. Не говоря сейчас о том, сколько им было сделано вещей из сырой и обожженной глины, из воска и других смесей, он выполнил из мрамора прекраснейшую Венеру и почти что закончил для синьора герцога Самсона в натуральную величину, сражающегося в пешем бою с двумя филистимлянами, из бронзы же он сделал колоссальную и сплошь круглую статую Вакха, а также Меркурия в полете, весьма хитроумно задуманного, поскольку он целиком опирается на кончики пальцев одной ноги, посланного императору Максимилиану как вещь бесспорно редкостнейшая. Но если он и посейчас создал много вещей, и прекрасных вещей, то в будущем создаст их еще больше и еще более прекрасных. А так как синьор герцог совсем недавно отвел ему помещение во дворце и заказал ему статую в восемь локтей, изображающую Победу с пленником, предназначенную для Большой залы, как раз насупротив другой Победы, исполненной рукой Микеланджело, он, без сомнения, создаст для этого государя великие и значительные произведения, работая над которыми он будет иметь широкое поле деятельности, чтобы развернуть безграничные заложенные в нем возможности. Множество произведений и великолепнейшие модели для разных вещей, выполненные его рукой, находятся во владении флорентийского дворянина мессера Бернардо Вевьетти и мастера Бернардо, сына мадонны Маттеа, герцогского каменщика, который отменнейшим образом возвел все постройки, выполнявшиеся им по проекту Вазари.

ВИНЧЕНЦИО ДАНТИ

Однако ни ему, ни его друзьям, ни другим академикам не уступает юноша поистине редкостный и богато одаренный – Винченцио Данти, перуджинец, который, покровительствуемый герцогом Козимо, избрал себе отечеством Флоренцию. В ранней юности занялся он ювелирным делом и создал в этой области вещи невероятные. Затем, обратившись к литью, он не побоялся в двадцать лет отлить из бронзы четырехлоктевую статую сидящего и благословляющего папы Юлия III. Статуя эта, отлитая с толком величайшим, стоит ныне на площади в Перудже. Перебравшись после этого во Флоренцию, он сделал великолепнейшую колоссальную восковую модель Геркулеса, душащего Антея, чтобы отлить с нее бронзовую фигуру, предназначавшуюся к постановке на главном фонтане в саду Кастелло, виллы названного синьора герцога. Однако, после того как он покрыл названную модель формой и хотел приступить к литью из бронзы, у него, хотя он дважды принимался за дело, ничего не получилось, то ли по невезению, то ли потому, что перегорел металл, то ли по какой-нибудь еще причине. И вот, обратившись к мрамору, дабы не подвергать свои труды прихотям Фортуны, он в кратчайший срок высек из цельного куска мрамора две фигуры, а именно Честь, пленившую Обман, с такой легкостью, словно он никогда ничего другого и не делал, как орудовать резцом и колотушкой. Действительно, на голове этой Чести, и без того прекрасной, он так хорошо высверлил курчавые ее волосы, что они кажутся натуральными и настоящими, не говоря уже о том, что он обнаружил отличнейшее понимание обнаженного тела. Статуя эта находится ныне у синьора Альмени Сфорца во дворе его дома по улице де'Серви. Во Фьезоле для того же синьора Сфорца он сделал множество всяких украшений в его саду и вокруг некоторых фонтанов. Засим для синьора герцога он выполнил ряд мраморных и бронзовых барельефов, признанных очень красивыми, ибо в этой отрасли скульптуры он, пожалуй, никому другому не уступал. После этого также из бронзы отлил он решетку в новой капелле, сооруженной во дворце в новых покоях, расписанных Джорджо Вазари, и к тому же барельефную многофигурную картину, служащую дверцей шкафа, в которой хранятся важные бумаги герцога, а также и другой барельеф высотой в локоть и шириной в два с половиной с изображением Моисея, который для исцеления еврейского народа от укуса змей одну из них прикрепляет к высокому шесту. Все эти вещи находятся у названного синьора, по заказу которого Винченцио выполнил дверь ризницы приходской церкви в Прато, а над ней мраморный саркофаг с Богоматерью размером в три с половиной локтя, обнаженным младенцем Иисусом рядом с ней и двумя путтами, между которыми – барельефная голова мессера Карло деи Медичи, незаконного сына Козимо-старшего и некогда градоначальника Прато, останки которого, после того как они долгое время находились в кирпичном склепе, были перенесены в названный саркофаг герцогом Козимо, почтившим его память этой новой усыпальницей. Правда, названная Мадонна и барельеф с вышеупомянутой прекраснейшей головой из-за плохого освещения производят впечатление, весьма далекое от того, что они в действительности собой представляют. Впоследствии тот же Винченцио для украшения здания магистрата Монетного двора, на торцовом его фасаде над лоджией, выходящей на реку Арно, изваял герб герцога, а по сторонам две обнаженные колоссальные фигуры, из которых одна изображает Справедливость, а другая Строгость. Ныне же со дня на день ожидают доставку мрамора для колоссальной сидящей фигуры синьора герцога, для которой Винченцио уже сделал модель и которая будет находиться над упомянутым гербом в качестве завершения всего этого произведения в целом. Устанавливать же его будут в ближайшее время, одновременно с кладкой остальной части фасада, проектируемого Вазари, архитектором этой постройки. В работе у Винченцио находится и уже доведена до отличнейшего состояния мраморная Мадонна больше натуры с трехмесячным младенцем Иисусом Христом на руках, вещь, обещающая быть как нельзя более прекрасной.

Над всеми этими произведениями, а также и другими он работает во флорентийском монастыре дельи Анджели, где он в тишине общается с тамошними монахами, его большими друзьями, пребывая в тех комнатах, которые в свое время занимал мессер Бенедетто Варки, где Винченцио делает его барельефный портрет, который безусловно будет очень хорош.

ОТЕЦ ИГНАЦИО ДАНТИ

У Винченцио есть брат, монах ордена братьев-проповедников, по имени Игнацио Данти, величайший знаток в области космографии, обладающий редким талантом настолько, что герцог Козимо деи Медичи поручил ему создание произведения, значительней и совершенней которого ни одним человеком этой профессии никогда еще не создавалось. Дело в том, что нарочно для этого Его Превосходительство на втором этаже жилых покоев своего герцогского дворца по проекту Вазари заново пристроил к своей гардеробной очень большую залу, окружив ее на высоте семи локтей богатыми резными шкафами из орехового дерева для хранения в них самых значительных вещей как по ценности, так и по красоте, какие только имеются у Его Превосходительства. По дверцам названных шкафов, в их узорных обрамлениях он распределил сорок семь картин, вышиной примерно в два локтя каждая и соответствующей ширины, на которых необыкновенно тщательно маслом по дереву, но наподобие миниатюр, изображены таблицы Птоломея, все до одной точнейшим образом вымеренные и выправленные согласно данным новейших авторов, а также выверенные навигационные карты, на которых тщательнейшим образом изображены их масштабы и градусы и приведены древние и новые названия. Распределение же этих картин нижеследующее. У главного входа в эту залу, на боковых стенках, образующих толщину шкафов, на четырех картинах изображены четыре полушария в перспективе, а именно в двух нижних – вся земная твердь, а в двух верхних – вся небесная твердь, со всеми знаками и фигурами зодиака. Далее, когда уже войдешь вовнутрь залы, по правую руку, на четырнадцати досках или картинах последовательно изображена вся Европа сплошь до середины стены, как раз против верхней границы главного входа. На этой середине поставлены часы с их колесами и орбитами планет, совершающими свой суточный круговорот перед взором входящих. Это и есть те прославленные и знаменитые часы, которые смастерил флорентинец Лоренцо делла Вольпайя. Кверху от этих картин, начиная от часов, на одиннадцати досках размещается Африка, а по ту сторону часов, в нижнем ряду, – Азия, точно так же в четырнадцати картинах сплошь до верхнего уровня входной двери. Над картинами Азии следует еще четырнадцать, посвященных Западной Индии, начиная, как и предыдущие, от часов и вплоть до названной выше границы главного входа – всего пятьдесят семь досок. Внизу же, в качестве цоколя, кругом размещено соответствующее количество картин, каждая из которых приходится по отвесу одного из вышеупомянутых вертикальных рядов и на которых изображены с натуры все растения и животные, производимые на свет каждой из этих стран в зависимости от ее свойств. На карнизе же, венчающем названные шкафы, имеются выступы, разделяющие ряды картин, и на них будут поставлены античные мраморные бюсты тех доселе еще здравствующих императоров и государей, которые владеют этими странами. А на плоском поясе, проходящем под карнизиком потолка, написаны маслом на досках триста одинаковых по размеру портретов, написанных с натуры, но меньше ее, изображающих знаменитых людей, прославившихся за истекшие пятьдесят лет и больше, и вставленные в одинаковые резные рамы из орехового дерева, все в целом произведение редкостнейшее (портреты эти будут перечислены на прилагаемой таблице, чтобы не затягивать этого описания их именами). Весь потолок – из разного дерева, и на нем двенадцать больших прямоугольных полотен, на каждом из которых написаны четыре знака зодиака, то есть всего сорок восемь, с их звездами и фигурами, изображенными несколько меньше натуральной величины. В средних двух прямоугольниках потолка, шириной в четыре локтя каждый, на которых изображены знаки зодиака и которые легко задвигаются без того, чтобы было видно, куда они уходят, в сводчатом углублении будут помещаться два больших шара высотой в три с половиной локтя каждый. На одном из них будет ясно обозначена вся земная поверхность, и при помощи небольшого, скрытого от глаз механизма этот шар будет спускаться до самого низа и устанавливаться на подставку с равновесом, при остановке которого все картины на окружающих шкафах начнут на глазах у всех отражаться в шаре и им нетрудно будет найти там место по соответствующим отметкам на его поверхности. На другом шаре будут все сорок восемь знаков зодиака, расположенные таким образом, что, пользуясь этим шаром, можно будет с точностью выполнять все операции астролябии. Эта затея и это изобретение зародилось в уме герцога Козимо для того, чтобы раз и навсегда можно было безошибочно и точнейшим образом сопоставлять друг с другом все эти небесные и земные явления, измерять и наблюдать их порознь и вкупе, по усмотрению того, кто любит и изучает эту прекраснейшую область познания. Об этом всем, как о предмете, достойном упоминания, я и счел своим долгом рассказать в этом месте, дабы увековечить талант брата Игнацио и величие нашего государя, удостоившего нас наслаждаться плодами столь почтенных трудов, и дабы об этом стало известно всему миру.

Возвращаясь, однако, к представителям нашей Академии, скажу – хотя в жизнеописании Триболо и говорилось о скульпторе Антонио ди Джино Лоренци из Сеттиньяно – скажу здесь более последовательно, чем я это сделал в своем месте, что он, под руководством своего учителя, того же Триболо, закончил названную там статую Эскулапа, находящуюся в Кастелло, а также четырех путтов на главном фонтане там же. Засим он выполнил несколько голов и украшений вокруг нового пруда в том же Кастелло, находящегося на возвышенности и обсаженного разными сортами вечнозеленых деревьев. Наконец, в великолепнейшем саду конюшен, неподалеку от монастыря Сан Марко, он для отдельно стоящего фонтана сделал прекраснейшие украшения в виде водяных чудищ из мрамора и красивейших сортов мискио. В Пизе же, в свое время еще под руководством вышеназванного Триболо, он изваял гробницу отменнейшего философа и медика дель Корте с его статуей и двумя прекраснейшими мраморными путтами. Помимо всего этого, он полным ходом продолжает создавать для герцога все новые и новые произведения, а именно зверей и птиц из мискио для фонтанов, – труднейшие работы, которые делают его в высшей степени достойным быть включенным в число других, перечисленных здесь академиков.

СТОЛЬДО ЛОРЕНЦИ

Равным образом и один из его братьев, по имени Стольдо, сын Джино Лоренци, тридцатилетний юноша, настолько уже успел себя проявить во многих скульптурных произведениях, что его ныне смело можно причислить к первым из юных представителей его профессии и отвести ему среди них одно из самых почетных мест. В Пизе он сделал мраморную Мадонну с Ангелом благовестия, обнаружившую в нем юношу с хорошим талантом и вкусом, а другую превосходнейшую статую ему заказал там же Лука Мартини, но впоследствии синьора герцогиня Леонора подарила ее своему брату дону Гарсия Толедскому, который поставил ее в своем саду в Кьяйе, что под Неаполем. А посреди фасада дворца рыцарей св. Стефана в Пизе, над главным входом, он, по поручению Джорджо Вазари, изваял герб синьора герцога, который был великим магистром этого ордена. Этот огромнейший мраморный герб помещается между двумя совершенно круглыми статуями, олицетворяющими Религию и Правосудие. Они поистине очень хороши и всячески расхваливаются людьми, понимающими в этом толк. Засим тот же синьор заказал ему для своих садов Питти фонтан наподобие того великолепнейшего триумфа Нептуна, который был показан во время величественнейшего маскарадного шествия, устроенного Его Превосходительством в ознаменование бракосочетания светлейшего синьора князя. Что касается Стольдо Лоренци, этого достаточно, так как он еще молод и в неустанной работе приобретает все большую славу и признание среди своих товарищей академиков.

БАТТИСТА ЛОРЕНЦИ

Из той же семьи Лоренци из Сеттиньяно происходит и Баттиста, по прозванию Кавалер, так как он был учеником кавалера Баччо Бандинелли. Он изваял три мраморные статуи в натуральную величину по заказу флорентийского гражданина Бастьяно делла Паче для трех членов семейства Гваданьи, которые живут во Франции и которые поставили эти статуи в своем саду. Из них одна изображает обнаженную Весну, другая – Лето и третья – Зиму, а к ним должна еще присоединиться и Осень, причем многие, кто их видел, считают их необыкновенно красивыми и хорошо сделанными. Недаром Баттиста и удостоился получить от синьора герцога заказ на саркофаг с его украшениями и на одну из трех статуй для гробницы Микеланджело Буонарроти, которую сооружают по проекту Джорджо Вазари Его Превосходительство и Лионардо Буонарроти и которую, как мы это видим, Баттиста успешнейшим образом уже заканчивает, выполняя для нее нескольких путтов и поясной бюст самого Буонарроти.

Вторая из трех фигур, которые предназначаются для названной гробницы и должны изображать Живопись, Скульптуру и Архитектуру, поручена Джованни, сыну Бенедетто из Кастелло, ученику Баччо Бандинелли и академику, который работает для попечительства собора Санта Мариа дель Фьоре над барельефами, предназначающимися для хора, ныне уже близкими к своему завершению. В этих барельефах он сильно подражает своему учителю и проявляет себя так, что на него возлагаются большие надежды, которые не могут не оправдаться, поскольку он весьма прилежен в работе и в изучении своей профессии.

Третья фигура заказана скульптору и академику Валерио Ноли из Сеттиньяно, так как работы, выполненные им до сих пор, таковы, что ему, как полагают, не может не удаться фигура, достойная быть водруженной на гробнице такого человека. Валерио, двадцатишестилетний юноша, в бытность свою в Риме реставрировал в садах феррарского кардинала, что на Монтекавалло, множество античных мраморных статуй, восстанавливая в одной из них руки, в другой – ноги, в третьей – еще какие-нибудь не достававшие ей части. Этим же самым занимался он потом и во дворце Питти, восстанавливая множество статуй, свезенных туда для украшения одной из зал герцогом, который ему же заказал мраморную статую обнаженного карлика Морганта. Статуя эта настолько хороша и получилась настолько похожей, что, пожалуй, еще никогда никому не приходилось видеть чудовища, которое было бы так хорошо сделано и столь искусно выполнено во всем своем натуральном правдоподобии. По его же заказу Валерио сделал также и статую карлика Пьетро, прозванного Барбино, талантливого литератора и очень милого человека, любимца нашего герцога. Все это, говорю я, и послужило причиной, почему Валерио удостоился получить от герцога заказ на вышеназванную статую Скульптуры, предназначенную для гробницы Буонарроти, единственного учителя всех этих достойных академиков.

Что же касается флорентийского скульптора Франческо Москини, то, поскольку о нем уже много говорилось в другом месте, достаточно сказать, что и он – академик и, пользуясь покровительством герцога Козимо, продолжает работать в пизанском соборе, и что в свадебных торжествах он отменнейшим образом себя проявил в тех украшениях, которые он выполнил для главного портала герцогского дворца.

Равным образом и о Доменико Поджини, о котором уже говорилось выше, что он превосходный скульптор, создавший бесчисленное множество очень похожих медалей и кое-какие работы из мрамора и бронзы, я скажу здесь только то, что нашим академиком состоит он не иначе как по заслугам, что для названных свадебных торжеств он сделал несколько очень хороших статуй, которые стояли на арке Религии на углу площади Палья, и что недавно он сделал новую, в высшей степени похожую и красивую медаль нашего герцога и, наконец, что он неустанно продолжает работать.

Академик Джованни Фанчелли, или, как иные его называют, Джованни ди Стокко, создал много произведений из мрамора и из камня, удачные и хорошие скульптуры, в числе которых особенно хвалят герб с шарами Медичи, двумя путтами и другими украшениями, установленный над двумя верхними лежачими окнами фасада дома сера Джованни Конти во Флоренции. Это же я скажу и о Дзаноби Ластрикати, который как хороший и стоящий скульптор создал и продолжает создавать множество произведений из мрамора и из бронзы, сделавших его достойнейшим представителем Академии в содружестве с вышеназванными ее членами. В числе прочих его произведений особенно хвалят превосходнейшего бронзового Меркурия, стоящего во дворце мессера Лоренцо Ридольфи, как фигуру, выполненную с учетом всего того, что требуется.

Наконец, в Академию были приняты некоторые молодые скульпторы, создавшие достойные и похвальные произведения для вышеназванных торжеств по случаю бракосочетания Его Высочества. Таковы: фра Джован Винченцио из ордена сервитов, ученик фра Джованн'Аньоло, Оттавиано дель Коллетайо, воспитанник Дзаноби Ластрикати, и Помпилио Ланча, сын архитектора Бальдассаре из Урбино и воспитанник Джироламо Дженги. Этот Помпилио кое в чем отлично себя проявил в маскараде так называемой Генеалогии Богов, который в значительной своей части и в том, что касалось машин, был устроен вышеназванным Бальдассаре, его отцом.

В прежних сочинениях достаточно обстоятельно было показано, из каких и скольких столь доблестных мужей была составлена столь достохвальная Академия, а также частично были затронуты те многочисленные и почетные возможности, какие им предоставлялись щедрыми синьорами, позволявшими доказать им их пригодность и ценность. Эти первые ученые авторы в своих описаниях триумфальных арок и различных зрелищ, показанных во время великолепнейших свадебных торжеств, слишком даже хорошо обо всем этом рассказали; однако, когда мне попало в руки нижеследующее небольшое сочинение, написанное человеком досужим, но немало увлеченным нашей профессией, для близкого и дорогого друга, который не смог присутствовать на этом празднестве, в виде опыта в качестве краткого, но всеохватывающего обзора, мне показалось, что для лучшего понимания и удовлетворения художников в мои обязанности входит включить это небольшое сочинение, добавив к нему несколько слов, в состав настоящего тома, ибо, будучи к нему присовокупленным, оно скорее, чем в отдельности, сохранит достойную память о доблестных их трудах.

ОПИСАНИЕ ТВОРЕНИЙ ДЖОРДЖО ВАЗАРИ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА И АРХИТЕКТОРА

Поскольку я до сих пор со всей старательностью и искренностью, какие только способности мои сумели и могли проявить, рассуждал лишь о чужих произведениях, я хочу в заключение настоящего моего труда собрать воедино и обнародовать те творения, которые божественная милость сподобила меня создать. И в самом деле, хотя творения эти и не достигают того совершенства, о котором я мог бы мечтать, тем не менее всякий, кто пожелает взглянуть на них оком здравого рассудка, легко убедится в том, сколько усердия, старания и любовного труда я в них вложил и что тем самым я достоин если не хвалы, то, во всяком случае, извинения, тем более что я уже не в силах скрыть того, что однажды было выпущено в свет и всеми увидено. А так как могло бы случиться, что о них напишет кто-нибудь другой, лучше, чтобы я сам признался в истине и сам изобличил себя в своем несовершенстве, которое слишком хорошо мне знакомо, питая при этом твердую уверенность в том, что если, как я уже говорил, в них и не обнаружится ничего выдающегося и совершенного, все же в них по крайней мере можно будет усмотреть пламенное стремление к высокому качеству работы, большое и неутомимое трудолюбие и ту величайшую любовь, которую я питаю к нашим искусствам. И тогда, как того требует закон, мне, открыто признавшему свои прегрешения, многие из них будут прощены.

II. Итак, намереваясь начать с первых моих шагов, я прежде всего скажу, что не собираюсь повторять одно и то же, поскольку в жизнеописании моего родственника Луки Синьорелли из Кортоны, а также в жизнеописании Франческо Сальвиати и во многих других местах настоящего труда я в удобных случаях достаточно уже говорил о происхождении моей семьи, о моем детстве и о том, как мой отец Антонио всячески с любовью направлял меня на путь творчества, в частности в области рисунка, к которому он усматривал во мне большую склонность. Все же я к этому добавлю, что, после того как я уже с ранних лет зарисовал все хорошие картины в церквах Ареццо, первоосновы рисунка мне были более или менее последовательно преподаны лишь французом Гульельмо из Марчилла, о жизни и творениях которого мы рассказали выше.

Позднее, в 1524 году, когда кортонский кардинал Сильвио Пассерини привез меня во Флоренцию, я некоторое время занимался рисунком под руководством Микеланджело, Андреа дель Сарто и других. Однако когда в 1527 году из Флоренции были изгнаны Медичи, в частности Алессандро и Ипполито, с которыми через посредство названного кардинала я, будучи еще совсем мальчиком, был близко связан, состоя при них в услужении, мой дядя по отцу, дон Антонио, вернул меня в Ареццо, так как незадолго до того отец мой умер от чумы. Благодаря этому самому дону Антонио, державшему меня вдали от города, чтобы я не заразился, я стал от скуки разъезжать по аретинской области, оставаясь, однако, поблизости от наших мест, и упражняться в писании фресок, выполняя кое-какие работы для местных крестьян, хотя я почти что никогда до этого к краскам и не прикасался. При этом я убедился, что человек, пробующий и работающий самостоятельно, получает от этого помощь, познания и отличнейшие навыки.

III. Когда же в 1528 году чума прекратилась, первое, что я написал, был небольшой образ на дереве у одного из столбов аретинской церкви братьев-сервитов Сан Пьеро, изображающий в полуфигурах св. Агату, св. Роха и св. Себастьяна. Картина эта, которую увидел знаменитейший живописец Россо, побывавший в эти дни в Ареццо, послужила поводом к тому, что Россо, усмотревший в ней кое-что хорошее, подмеченное мною в натуре, пожелал со мною познакомиться, а впоследствии помог мне и рисунками и советами. И вскоре благодаря ему мессер Лоренцо Гамуррини заказал мне алтарный образ, рисунок к которому сделал для меня тот же Россо и который я и закончил так старательно, прилежно и тщательно, как только мог, стремясь расширить свои познания и приобрести некоторую известность. И если бы мои возможности не отставали от моего желания, из меня скоро вышел бы толковый живописец, настолько ревностно я трудился и изучал все, что касалось моего искусства. Однако трудности, на которые я наталкивался, значительно превышали то, на что я поначалу рассчитывал. Все же я не падал духом и вернулся во Флоренцию, где я убедился, что не в моих силах сделаться в короткое время таким, чтобы иметь возможность помогать трем сестрам и двум младшим братьям, оставленным мне на попечение моим отцом, и потому занялся ювелирным делом, впрочем ненадолго, так как в 1529 году военные действия, переместившиеся в самую Флоренцию, заставили меня вместе с моим лучшим другом, ювелиром Манно, перебраться в Пизу. Там, отложив свои ювелирные занятия в сторону, я расписал фреской арку над дверью старого флорентийского сообщества и написал несколько картин маслом, которые были мне заказаны через посредство дона Миньято Питти, тогдашнего аббата Аньяно, обители в окрестностях Пизы, и Луиджи Гвиччардини, находившегося в то время в Пизе.

IV. Вскоре, так как война с каждым днем все больше разрасталась, я решил возвратиться в Ареццо, однако, поскольку этого нельзя было сделать прямым и обычным путем, я перебрался через горы из Модены в Болонью, где, обнаружив, что по случаю коронации Карла V воздвигались расписные триумфальные арки, я, еще совсем что ни на есть мальчишка, получил работу, принесшую мне и пользу и честь, а так как рисовал я очень бойко, я имел бы возможность и оставаться там и работать, но желание снова увидеть свою семью и родных заставило меня найти хороших попутчиков и вернуться в Ареццо, где, убедившись, что дела мои в хорошем состоянии благодаря неустанному присмотру со стороны моего дяди, названного дон Антонио, я успокоился и занялся рисованием, выполняя в то же время маслом всякие не слишком ответственные вещицы. Между тем, когда названный дон Миньято Питти сделался не то аббатом, не то приором монастыря св. Анны ордена Монте Оливето в сиенской области, он меня вызвал, и я исполнил несколько картин и других живописных работ для него и для Альбенги, генерала этого ордена. Позднее же, когда он стал аббатом монастыря Св. Бернарда в Ареццо, я написал для него на балюстраде органа две масляные картины, изображавшие Иова и Моисея. А так как монахам моя работа понравилась, они заказали мне несколько фресок на своде и стенах портика перед главным входом в церковь, а именно четырех евангелистов и Бога Отца на своде, а также несколько других фигур в натуральную величину, в которых я, как юноша еще мало опытный, конечно, не сделал того, что сделал бы другой, более умелый живописец; все же я сделал то, что мог, и во всяком случае вещь, которая не совсем не понравилась тамошним святым отцам, принявшим во внимание малость моего возраста и моего опыта.

V. Но едва успел я закончить эту роспись, как кардинал Ипполито деи Медичи, проезжавший на почтовых через Ареццо, увез меня с собою в Рим к себе на службу, как об этом уже говорилось в жизнеописании Сальвиати. Там, по милости этого синьора, я получил возможность заняться рисунком в течение многих месяцев. Я готов утверждать как истинную правду, что эта возможность и тогдашние мои занятия и были моими настоящими и главными учителями этого искусства, хотя они и в дальнейшем приносили мне немалую пользу и сердце мое всегда было преисполнено пламенного желания учиться и неустанного стремления рисовать и денно и нощно. Большую помощь оказало мне в то время и соревнование с молодыми моими сверстниками и товарищами, большинство которых сделались впоследствии отличнейшими мастерами нашего искусства. Не иначе как острейшим побуждением была для меня и жажда славы, и вид того, что многие преуспели, достигнув исключительнейшего положения и высших ступеней почета. Потому-то я часто и повторял сам себе: «Почему не в моей власти добыть себе путем упорного труда и учения то высокое положение и те звания, которые стольким другим удалось приобрести? Ведь они состояли из мяса и костей совершенно так же, как и я». И вот под напором стольких и столь неотступных побуждений и при виде той нужды, которую терпела моя семья, я решил не останавливаться ни перед какими трудами, лишениями, бессонными ночами и усилиями ради достижения этой цели. Когда в душе своей я принял это решение, ни тогда в Риме, ни после во Флоренции и в других городах, где я бывал, не осталось ни одного хоть сколько-нибудь значительного произведения, которое я не зарисовал бы, и не только живописи, но и скульптуры и архитектуры, как древней, так и новой, и, не говоря о тех плодах, которые я пожинал, зарисовывая свод и капеллу Микеланджело, не осталось ни одного творения Рафаэля, Полидоро и Бальдассаре, сиенца, которое я точно так же не зарисовал бы совместно с Франческо Сальвиати, как уже говорилось в его жизнеописании. А для того чтобы каждый из нас имел рисунок с каждой вещи, один из нас не рисовал того, что в тот же день рисовал другой, но оба мы рисовали разное, ночью же мы один у другого срисовывали эти листы, дабы выгадать время и большему научиться, уж не говоря о том, что по утрам мы чаще всего закусывали не иначе как стоя, да и то чем бог послал.

VI. После этого невероятного напряжения сил первая вещь, вышедшая из моих рук, как бы из собственного моего горна, была большая, заказанная мне кардиналом деи Медичи, картина с фигурами в натуральную величину и с изображением Венеры, которую грации наряжают и прихорашивают. О картине этой говорить не стоит, так как это была работа мальчика, да я о ней и не упоминал бы, если бы не испытывал удовлетворения, вспоминая и об этих первых моих шагах и тех радостях, которые на первых порах нам сулят искусства. Достаточно сказать, что этот синьор да и другие заставили меня поверить, что в ней было нечто такое, что говорило о хорошем начале и о живом и смелом порыве. А так как я в числе прочего вздумал изобразить на ней сладострастного сатира, который, спрятавшись за какие-то кустики, веселился и наслаждался при виде голой Венеры и голых граций, это так понравилось кардиналу, что, одев меня с иголочки, он приказал мне написать на картине еще большего размера, но тоже маслом, сражение сатиров в окружении фавнов, сильванов и путтов так, чтобы получилось нечто вроде вакханалии. Поэтому, приступив к работе, я нарисовал картон, а затем набросал все это красками на холсте длиной в десять локтей.

Когда же кардиналу пришлось уехать в Венгрию, он познакомил меня с папой Климентом, оставив меня под покровительством Его Святейшества, который попечение обо мне поручил своему постельничему синьору Джеронимо Монтагуто. Кроме того, кардинал снабдил меня письмами, предъявив которые я был бы принят во Флоренции герцогом Алессандро, в случае если бы мне этим летом захотелось избежать римского климата. И хорошо было бы, если бы я это сделал, так как, решив все-таки оставаться в Риме, я от жары, климата и усталости заболел так, что пришлось меня перевозить в Ареццо. Однако, в конце концов выздоровев, я числа 10 декабря этого года прибыл во Флоренцию, где был милостиво принят названным герцогом и вскоре передан на попечение великолепного мессера Оттавиано деи Медичи, принявшего меня под свое покровительство так, что всю жизнь неизменно почитал меня за родного сына, и добрую память об этом синьоре я навсегда буду чтить и хранить как память о самом любящем родном отце.

VII. Вернувшись, таким образом, к своим обычным занятиям, я благодаря названному синьору получил возможность по желанию входить в новую сакристию церкви Сан Лоренцо, где находятся творения Микеланджело, который как раз в те дни уехал в Рим, и некоторое время я весьма тщательно изучал их такими, какими я мог их видеть, когда они еще лежали на земле. Затем, принявшись за работу, я написал на подрамнике размером в три локтя мертвого Христа, которого хоронят Никодим, Иосиф и другие, и за ними плачущих Марий. Картину эту после ее окончания получил герцог Алессандро в знак хорошего и счастливого начала моих трудов, и действительно, он не только ценил ее при жизни, но и после его смерти она всегда находилась в спальне герцога Козимо, ныне же находится в спальне светлейшего князя, его сына, и хотя я не раз намеревался за нее снова взяться, чтобы кое в чем ее исправить, мне так и не дали этого сделать.

Итак, увидев это первое мое произведение, герцог Алессандро приказал мне закончить комнату в нижнем этаже дворца Медичи, которую, как уже говорилось, упоминавшийся Джованни да Удине оставил незавершенной. Так я и написал в ней четыре истории о деяниях Цезаря: как он плывет, держа в руках свои записки, а в зубах – меч, как он приказывает сжечь сочинения Помпея, чтобы не иметь перед глазами произведений своих врагов, как он во время бури на море открывается моряку, и, наконец, его триумф; однако целиком я всего этого так и не дописал. В то время, хотя мне едва минуло восемнадцать лет, герцог давал мне шесть скудо месячного жалованья, стол для меня и одного слуги, комнаты для жилья и многие другие удобства. И хотя я сознавал, что я всего этого далеко не достоин, тем не менее я делал, что умел, с любовью и старанием, почему мне не раз делом и советом и помогали Триболо, Бандинелли и другие.

И вот на картине высотой в три локтя я изобразил с натуры самого герцога Алессандро в полном вооружении, но с замыслом необычным, посадив его на седалище, состоящее из прикованных друг к другу пленников, и со всякими другими фантазиями И я помню, что помимо самого портрета, который вышел похожим, я чуть не сошел с ума, пытаясь передать блеск доспехов с его белизной, бликами и всем, что ему свойственно, – настолько я выбился из сил, чтобы изобразить мельчайшие особенности натуры. Однако, придя в отчаяние от того, что не мог в этой вещи к ней приблизиться, я привел Якопо Понтормо, с которым из-за его богатой одаренности я очень считался, и попросил его, чтобы он на нее взглянул и дал мне совет. Посмотрев на картину и поняв мои страдания, он ласково мне сказал: «Сын мой, покуда эти настоящие и блестящие доспехи будут стоять рядом с этой картиной, твои доспехи будут всегда казаться тебе написанными, ибо, хотя белила самая сильная краска из всех, какими пользуется живопись, тем не менее железо сильней и блестит ярче. Убери настоящие и сразу увидишь, что изображенные тобою доспехи не так плохи, как тебе кажется».

Когда эта картина была закончена, я отдал ее герцогу, а герцог подарил ее мессеру Оттавиано деи Медичи, в доме которого она находится и поныне рядом с портретом Екатерины, в то время молодой сестры названного герцога, впоследствии же королевы Франции, и портретом Великолепного Лоренцо-старшего. В этом же доме есть еще три картины моей работы, написанные мною в юности, на одной из них Авраам приносит в жертву Исаака, на второй Христос в Гефсиманском саду, а на третьей его Тайная Вечеря с апостолами.

Между тем, после того как умер кардинал Ипполито, на котором зиждилась вся полнота моих надежд, я начал сознавать, сколь суетны бывают подчас надежды, лелеемые нами на этом свете, и что полагаться следует прежде всего на самого себя и на то, чтобы из себя что-то представлять.

VIII. После этих работ, видя, что герцог целиком ушел в фортификацию и в строительство и чтобы иметь возможность лучше ему служить, я начал заниматься архитектурой и потратил на это очень много времени.

Между тем, так как необходимо было для предстоящего в 1536 году приема императора Карла V создать праздничное убранство Флоренции, герцог в связи с этим распорядился, чтобы уполномоченные по проведению этих торжеств держали меня при себе для проектирования арок и других украшений, которые должны были быть созданы по случаю этого приема, как о том уже говорилось в жизнеописании Триболо. После чего в качестве награды и помимо больших знамен для замка и для крепости мне был также заказан, как я уже говорил, фасад в виде триумфальной арки вышиной в сорок локтей и шириной в двадцать, которая была воздвигнута на площади церкви Сан Феличе, а затем и обрамление городских ворот около церкви Сан Пьеро Гаттолини. Все это были работы большие и мне не под силу, хуже того, поскольку эти милости восстановили против меня тысячи завистников, чуть ли не двадцать человек, помогавших мне в росписи знамен и в других работах, меня бросили, поддавшись наущению то одного, то другого из моих противников, добивавшихся того, чтобы я не смог справиться со столькими и столь значительными работами. Однако я, предвидевший козни этих людей, которым я всегда старался угодить, продолжал свое дело, отчасти работая собственными руками и день и ночь, отчасти же пользуясь услугами живописцев со стороны, которые помогали мне тайком, и пытался своими произведениями побороть все эти трудности и недоброжелательства.

Между тем Бертольдо Корсики, состоявший в то время главным распорядителем при Его Превосходительстве, успел доложить герцогу, что я взял на себя столько работ, что выполнить их к сроку я никогда не смог бы, главным образом потому, что у меня не было людей и что работы и так уже очень отстают. И вот, когда герцог меня вызвал и сообщил мне о тех слухах, которые до него дошли, я ему ответил, что работы мои выполняются в срок, в чем, если угодно будет Его Превосходительству, оно всегда может убедиться, и что конец – всему делу венец. И вот, вскоре после того, как я от него ушел, он тайком явился туда, где я работал, все осмотрел и отчасти убедился в зависти и коварстве тех, кто, не имея к тому никаких оснований, на меня нападал. Когда же наступил срок сдачи, у меня было в точности все закончено и все мои работы были уже расставлены по своим местам, в то время как некоторые из тех, кто больше думал обо мне, чем о самих себе, оказались несостоятельными. По окончании торжеств помимо четырехсот скудо, выплаченных мне за мои работы, герцог пожаловал мне триста за счет тех, кто не выполнил своих в назначенное время, как это и было уговорено. На эти заработанные мною и пожалованные мне деньги я выдал замуж одну из моих сестер, а вскоре определил в монахини другую, пожертвовав монастырю Мурате в Ареццо кроме ее приданого написанный мною алтарный образ Благовещения вместе с табернаклем для Святых Даров, включенным в этот образ, который был помещен в хор монастырской церкви там, где совершается служба.

IX. После этого сообщество Тела Господня в Ареццо заказало мне образ для главного алтаря церкви Сан Доменико, и я изобразил на нем Снятие со креста, а затем для сообщества св. Роха я начал писать алтарный образ для церкви этого сообщества во Флоренции.

Между тем, в то время как под покровительством герцога Алессандро я уже был на пути к тому, чтобы приобрести честь, славу и богатство, этот несчастный синьор был зверски убит, я же лишился всякой надежды на то, что я через его милостивое посредничество рассчитывал получить от судьбы. Поэтому, потеряв за немногие годы Климента, Ипполито и Алессандро, я решил по совету мессера Оттавиано искать счастия не при дворах, а только в искусстве, хотя и не трудно было мне устроиться при новом герцоге, синьоре Козимо деи Медичи. И вот, дописывая в Ареццо названный алтарный образ вместе с его обрамлением на стене церкви Сан Рокко, я уже готовился к отъезду в Рим, как вдруг через посредство мессера Джованни Полластры (к стопам которого я всегда припадал и которому я считаю и всегда считал себя обязанным за все лучшее, что я имел в жизни) меня, по воле Божьей, вызвали в Камальдоли святые отцы этой пустыни, возглавляющей всю камальдульскую общину, с тем чтобы я осмотрел все то, что они намеревались осуществить в своей церкви. Приехав туда, я испытал высшее наслаждение от горной и вечной уединенности и тишины этой святой местности, и хотя я сразу же заметил, что почтенные на вид святые отцы, увидев, насколько я еще молод, призадумались, я собрался с духом и поговорил с ними так, что они все же решили воспользоваться мною для многих живописных работ маслом и фреской, которые предполагались в их церкви в Камальдоли. Однако в то время как они хотели, чтобы я, прежде чем браться за что-либо другое, написал им образ главного алтаря, я вескими доводами им доказал, что лучше начать с одного из более мелких образов, предназначавшихся для трансепта, и что, закончив его, я мог бы продолжить в том случае, если он им понравится. К тому же я не хотел заключать с ними твердых денежных условий, но сказал им, что если моя работа им понравится, пусть они, как только она будет закончена, заплатят за нее по своему усмотрению, а если не понравится, пусть они мне ее возвратят, ибо я весьма охотно оставлю ее у себя. А так как условия эти показались им даже слишком честными и любезными, они согласились на то, чтобы я приступил к работе.

X. И вот, после того как они мне сказали, что им хотелось бы видеть на образе Богоматерь с младенцем на руках, а также св. Иоанна Крестителя и св. Иеронима, так как оба они были пустынниками и жили в зарослях и лесах, я покинул пустынь и спустился до аббатства в Камальдоли, где, быстро сделав рисунок, который им понравился, я начал писать образ и за два месяца полностью его закончил и поместил на предназначенное ему место, к великому удовлетворению святых отцов (насколько можно было судить по их виду) и меня самого, испытавшего за эти два месяца, насколько сладостный покой и честное одиночество более способствуют работе, чем шум площадей и придворной жизни, убедившегося, говорю я, насколько я ошибался, что до сих пор возлагал свои надежды на людей и на те издевательства и интриги, на которых стоит свет.

Итак, закончив названный образ, я тотчас же получил заказ на остальную часть трансепта, а именно на истории и на все то, что снизу доверху надлежало написать фреской, с тем чтобы я сделал это в ближайшее же лето, так как зимой было бы почти что невозможно писать фреской на этих альпийских высотах в окружении гор.

Пока что, вернувшись в Ареццо, я закончил образ для церкви Сан Рокко, написав на нем Богоматерь, шесть святых и Бога Отца, держащего в руках стрелы, которые изображают чуму и которые он ниспосылает на землю, в то время как св. Рох и другие святые молят его за народ. На стене – много фигур, написанных фреской, которые вместе с образом не хуже и не лучше того, что они есть на самом деле.

После этого брат Бартоломео Грациани, августинский монах монастыря в Монте Сан Совино, вызвал меня в Валь ди Капрезе, где заказал мне для главного алтаря церкви Сант Агостино этого монастыря большой образ маслом на дереве. Договорившись с ним, я отправился во Флоренцию повидать мессера Оттавиано. Пробыв там несколько дней, я с большим трудом добился того, чтобы не вернуться на службу при дворе, как тому этого хотелось. Все же я вышел победителем, приведя веские доводы, и решил, прежде чем за что-нибудь браться, поехать в Рим. Однако мне это не удалось, прежде чем я не написал для названного мессера Оттавиано копию с той картины, на которой Рафаэль Урбинский изобразил папу Льва, кардинала Джулио деи Медичи и кардинала де'Росси, так как герцог требовал оригинал, находившийся в то время у названного мессера Оттавиано. Эта копия, мною сделанная, находится ныне в доме наследников этого синьора, который, когда я уезжал в Рим, вручил мне вексель на сто скудо на имя Джовамбаттисты Пуччини, обязанного мне их выплатить при первом моем требовании, и сказал мне: «Пользуйся ими, чтобы обеспечить себе возможность учиться, а при случае сможешь их вернуть по желанию либо своими работами, либо наличными».

XI. Итак, приехав в Рим в феврале 1538 года, я провел там весь июнь, занимаясь совместно с моим подмастерьем Джовамбаттистой Кунджи из Борго рисованием всего того, что я не успел зарисовать за время моих прошлых приездов в Рим, в частности того, что было зарыто под землей в гротах. Из архитектуры или скульптуры я не оставил ничего, что я не зарисовал бы и не обмерил. Настолько, что я поистине могу утверждать, что рисунков за этот промежуток времени я сделал более трехсот, от которых впоследствии в течение долгих лет я получал и радость и пользу, пересматривая их и освежая в себе память о всех вещах, виденных мною в Риме.

А насколько эти труды и исследования пошли на пользу, видно по образу, который, вернувшись в Тоскану, я написал для монастыря в Монте Сан Совино, на котором в возможно лучшей манере я изобразил Успение Богоматери, внизу же кроме апостолов, обступивших гробницу, – св. Августина и св. Ромуальда.

XII. Отправившись после этого в Камальдоли согласно обещанию, данному мною тамошним отцам-пустынникам, я написал на другом образе в трансепте Рождество Христово, изобразив ночь, освещенную сиянием, исходящим от новорожденного младенца, окруженного несколькими пастухами, которые ему поклоняются. В ходе этой работы я упражнялся в передаче красками солнечных лучей и изображал фигуры и все прочие околичности этой картины с натуры и в определенном освещении, для того чтобы они получились как можно более правдоподобными. Затем, так как сияние это не могло проникнуть за пределы хижины, я над ней и вокруг нее ввел дополнительный свет, исходящий от сияния ангелов, поющих в небесах: «Слава в вышних Богу». Не говоря уже о том, что кое-где сами пастухи излучают свет, расхаживая с зажженными пучками соломы в руках, частично же свет излучают и луна, и звезда, и ангел, являющийся некоторым из пастухов. Что же касается хижины, то я выдумал смелое сочетание всяких древностей с обломками статуй и другими сходными вещами. Словом, я довел эту вещь до конца, положив на нее все свои силы и знания, и, хотя я рукой и кистью и не сравнялся с великим моим желанием и волей к достижению совершенства в своей работе, тем не менее живопись эта многим понравилась. Недаром мессер Фаусто Сабео, человек ученейший, бывший в то время хранителем папской библиотеки, написал, а после него написали и некоторые другие, много латинских стихов во славу этого произведения, побуждаемые, быть может, не столько его качеством, сколько расположением к моей особе. Как бы то ни было, если в нем и есть что-либо хорошее, то это было божьим даром.

Когда я закончил этот образ, святые отцы решили, что я должен написать на стене фрески с предназначенными для нее историями, поэтому над дверью я написал изображение самой пустыни, с одной стороны от нее св. Ромуальда рядом с тем венецианским дожем, который был святым человеком, а с другой – видение, которое имел Ромуальд на том месте, где он построил свою пустыню. Все это я украсил всякими фантазиями, гротесками и другими узорами, которые можно там увидеть. По окончании работы они приказали мне вернуться на следующее лето для написания образа главного алтаря.

XIII. Между тем помянутый выше дон Миньято Питти, состоявший в то время визитатором всех монастырей ордена Монте Оливето, увидел написанный мною образ в Монте Сан Совино, а также мои работы в Камальдоли и, посетив в Болонье флорентинца дона Филиппо Серральи, аббата монастыря Сан Микеле ин Боско, сказал ему, что, по его мнению, только мне, и никому другому, следовало заказать намеченную роспись трапезной в этой честной обители. Поэтому, направившись в Болонью, я за это и взялся, хотя работа предстояла большая и ответственная. Однако прежде всего мне захотелось осмотреть все самые знаменитые произведения живописи болонских и других мастеров, какие только были в Болонье. Заказанная мне живописная работа для торцовой стены этой трапезной распадалась на три картины. На одной надо было изобразить, как Авраам в Мамврийской долине готовит трапезу для ангелов, на второй – как Христос в доме Марии Магдалины и Марфы, беседуя с последней, говорит ей, что Мария избрала благую часть, а на третьей – как св. Григорий, делящий трапезу с двенадцатью нищими, узнает среди них Христа. Приступив к работе, я все же начал с последней и, дабы иметь возможность включить в нее тамошних святых отцов согласно их желанию, я изобразил св. Григория сидящим за трапезой в монастыре с прислуживающими ему белыми монахами этого ордена. Кроме того, фигуре этого святого первосвященника я придал обличье папы Климента VII, а вокруг него, в числе многочисленных синьоров, посланников, князей и иных особ, смотрящих, как он вкушает пищу, я изобразил герцога Алессандро в память о тех благодеяниях и милостях, которые я от него получал, и о том, кем он был, и с ним многих моих друзей. А среди тех, кто прислуживает на трапезе нищих, я написал портреты тех монахов этой обители, с которыми я подружился, а также мне незнакомых, но меня обслуживавших, как то: раздатчика милостыни, келаря и других им подобных, не говоря об аббате Серральо, о самом генерале ордена доне Чиприано из Вероны и о Бентивольо. С натуры же я написал и облачение этого первосвященника, изобразив бархат, парчу и другие золотые и шелковые ткани самого различного вида. Околичности же, как то: сосуды, животных и прочее, я поручил Кристофано из Борго, как о том говорилось в его жизнеописании. Во второй истории я старался написать головы, одежды и постройки так, чтобы они не только отличались от тех, что были изображены на первой, но и по возможности выявляли чувства Христа, наставляющего Магдалину, преданность и хлопотливость Марфы, готовящей пиршество, но обижающейся на то, что сестра ее оставила одну, возложив на нее столько трудов и забот, не говоря уже о внимании апостолов и о многом другом, что следовало учесть в этой картине. Что же касается третьей истории, то я изобразил трех ангелов (сам не знаю, как это мне удалось) в небесном сиянии, которое они как бы излучают в то время, как их окружают солнечные лучи, падающие на них через облако. Старик Авраам склонился перед одним из трех ангелов, хотя видит он всех трех, между тем как Сара смеется при мысли о том, что, быть может, сие явление и есть то, что ей было обетовано, Агарь же с Измаилом на руках покидает обитель. Это же сияние освещает прислужников, и некоторые из них, будучи не в силах вынести его яркость, рукой защищают глаза и пытаются от него укрыться. А так как резкие тени и светлые блики придают живописи большую силу, то благодаря разнообразию изображенных предметов эта история обладает гораздо большей рельефностью, чем обе предыдущие, и производит совершенно иное впечатление благодаря разнице в колорите. О, если бы мне всегда удавалось осуществлять свой замысел так, как я и в то время, и ныне к тому стремился при помощи все новых и новых вымыслов и фантазий, не останавливаясь ни перед усталостью, ни перед трудностями, которые передо мною ставило искусство!

Но как бы то ни было, работа эта была мною закончена за восемь месяцев, включая фресковый фриз, архитектурное убранство, резьбу, панели, облицовки и другие украшения всей работы в целом и всего помещения трапезной. И за все это я согласился на оплату в размере двухсот скудо как человек, мечтавший не столько о наживе, сколько о славе. Недаром мой ближайший друг мессер Андреа Альчати, который в то время читал лекции в Болонье, поместил там следующие слова: «Octonis mensibus opus ab Arretino Ceorgio pictum, поп tarn praecio, quam amicorum obsequio, el honoris voto, anno 1539. Philippus Serralius pon. curavit» .

«Работа сия выполнена в восемь месяцев аретинцем Георгием не из-за вознаграждения, а ради почтения к друзьям и чести по обету в 1539 году заботами священнослужителя Филиппа Серралиуса». Пер. А.Габричевского.

XIV. В это же время я написал два небольших образа – Мертвого Христа и Воскресение, которые аббат дон Миньято Питти поместил в церковь Санта Мариа ди Барбиано в Вальдэльзе, неподалеку от Сан Джиминьяно. Закончив их, я тотчас же вернулся во Флоренцию, так как Тревизи, мастер Бьяджо и другие болонские живописцы, думая, что я собираюсь обосноваться в Болонье и отбивать у них заказы и работы, не переставали мне досаждать; однако они этим доставляли больше неприятностей самим себе, чем мне, потешавшемуся над их, с позволения сказать, страданиями и всякими выходками.

XV. Во Флоренции же я для мессера Оттавиано сделал копию с большого поясного портрета кардинала Ипполито и написал другие картины, занимаясь ими в часы самого невыносимого летнего зноя. Закончив их, я вернулся в тишину и прохладу Камальдоли для написания помянутого выше образа главного алтаря, на котором я изобразил Снятие со креста, потратив на это все знания и все силы, какими я только располагал, а так как в ходе работы и с течением времени мне стало казаться, что я кое в чем добился успеха, и так как первый набросок меня уже больше не удовлетворял, я весь образ перегрунтовал и заново его написал таким, каким мы его теперь и видим. Соблазнившись же одиночеством и оставшись в той же обители, я для названного мессера Оттавиано написал обнаженного юного св. Иоанна в окружении разных скал и утесов, которые были написаны мною с натуры в этой горной местности. Но не успел я закончить эти вещи, как в Камальдоли появился мессер Биндо Альтовити, чтобы из кельи Святого Альбериго (то есть из обители тамошних монахов) сплавить вниз по течению Тибра до самого Рима партию огромных елей для строительства собора Св. Петра. Увидев все, что мною было написано в этом монастыре, и так как, на мое счастье, ему это понравилось, он, прежде чем уехать, решил, что я должен написать ему алтарный образ для Санто Апостоло, его приходской церкви во Флоренции. А так как образ для Камальдоли и фреска на стене капеллы (где я попробовал примешать масляную краску к фресковой, что мне весьма ловко удалось сделать) были уже закончены, я приехал во Флоренцию и написал помянутый выше образ. А так как мне необходимо было показать себя в этом городе, где я подобного рода вещей еще не делал, и так как я имел много соперников и желание завоевать себе имя, я решил посвятить этому произведению все свои силы и вложить в него столько стараний, сколько я еще никогда ни во что не вкладывал.

XVI. А для того чтобы, отбросив всякие посторонние и докучливые мысли, иметь возможность этим заниматься, я первым долгом выдал замуж свою третью сестру и купил в Ареццо, в предместье Сан Вито, недостроенный дом с участком, годным для разведения прекраснейших огородов и расположенным в той части города, где самый хороший воздух.

Итак, с октября месяца 1540 года я начал писать образ для мессера Биндо, собираясь изобразить на нем историю, которая должна была показать Зачатие Богородицы, как того требовало название капеллы, что было для меня задачей нелегкой, но так как и мессер Биндо и я обращались за советом ко многим нашим общим друзьям, людям ученым, я в конце концов остановился на следующем решении. Изобразив на середине картины древо первородного греха, я у его корней написал обнаженных и прикованных Адама и Еву, как первых нарушителей Божьей заповеди, а далее одного за другим прикованных к следующим его ветвям Авраама, Исаака, Иакова, Моисея, Аарона, Иисуса Навина, Давида и всех остальных царей в той последовательности, в какой они один после другого правили, всех до одного, говорю я, прикованных за обе руки, кроме Самуила и св. Иоанна Крестителя, которые прикованы только за одну руку, так как они были освящены во чреве матери. С хвостом, обвивающим ствол этого дерева, я изобразил древнего змия, верхняя половина которого имеет облик человека со скованными за спиной руками. Над его головой изображена во славе Дева, облеченная солнцем и увенчанная двенадцатью звездами, которая одной ногой попирает его рога, а другой – лунный серп. Эта Дева, говорю я, парит, окруженная сиянием, которое состоит из ангелочков, освещаемых лучами, от нее исходящими, лучи же эти, в свою очередь, проникают сквозь древесную листву и освещают фигуры скованных, и кажется, будто они развязывают сковывающие их путы силой и молодостью той, от кого они исходят. А в небе, то есть в самой верхней части картины, – два путта, держащие в руках некие грамотки, на которых начертаны нижеследующие слова: «Quos Evae culpa damnavit, Mariae gratia solvit». Словом, я до этого еще никогда, насколько я припоминаю, не писал ни одной вещи, в которую я вложил бы больше усердия, труда и любви, чем в эту, однако, угодив всем, самому себе я, к счастью, не угодил, хотя отлично знал, сколько времени, усилий и труда я на это потратил, в особенности же на обнаженные тела, лица, да, в конце концов, и на любую частность. Мессер Биндо заплатил мне за работу над этим образом триста скудо золотом, а кроме того, на следующий год оказал мне столько любезности и так обласкал меня у себя дома в Риме, где я для него заново написал этот образ на небольшом подрамнике почти что в размере миниатюры, что я, храня память о нем, век буду считать себя его должником.

XVII. В то же самое время, когда я писал этот образ, который, как я уже говорил, был помещен в церковь Санто Апостоло, я исполнил для мессера Оттавиано деи Медичи Венеру и Леду по картонам Микеланджело, а также на большой картине изобразил во весь рост кающегося св. Иеронима, который, взирая на распятие, погрузился в созерцание смерти Спасителя и в то же время ударяет себя в грудь, дабы изгнать из своих помыслов образы Венеры и искушения плоти, иной раз ему досаждавшие, хотя он и обретался в лесах и местах глухих и диких, как он сам пространно об этом повествует. Дабы наглядно это показать, я изобразил, как его созерцание обращает в бегство Венеру, которая, обняв Амура и ведя за руку фигуру Резвости, уронила и стрелы и колчан, не говоря о том, что стрелы Купидона, выпущенные им в этого святого, ломаются и обращаются вспять на него же, а голубки Венеры, подобрав некоторые из них, которые упали на землю, и держа их в клюве, возвращают их Амуру. Хотя в то время все эти картины мне очень нравились и были написаны мною на совесть, все же я так и не знаю, насколько они нравятся мне сейчас, в настоящем моем возрасте. Однако, поскольку искусство само по себе вещь трудная, нельзя требовать от художника того, что он сделать не может. Скажу только одно (а я действительно могу это утверждать как сущую правду) – я всегда выполнял свои картины, замыслы и рисунки, каковы бы они ни были, не скажу чтобы с исключительной быстротой, но, во всяком случае, с невероятной легкостью и без всякого усилия, и да послужит мне тому порукой (как я уже говорил в другом месте) огромнейшее полотно, которое я в 1542 году всего лишь за шесть дней расписал во флорентийской церкви Сан Джованни по случаю крещения синьора дона Франческо деи Медичи, ныне князя Флоренции и Сиены.

XVIII. Но вот, хотя я после этих работ и собирался поехать в Рим и удовлетворить этим желание мессера Биндо Альтовити, сделать этого мне так и не удалось. В самом деле, когда мессер Пьетро Аретино, знаменитейший в то время поэт и мой очень большой друг, вызвал меня в Венецию, я был вынужден туда отправиться, поскольку он очень хотел меня видеть, да и сделал я это с охотой, чтобы за время этого путешествия увидеть творения Тициана и других живописцев. И это мне удалось, ибо за немного дней я увидел в Модене и в Парме произведения Корреджо, в Мантуе росписи Джулио Романо, а в Вероне ее древности. Наконец, добравшись до Венеции и имея при себе две картины, написанные мною по картонам Микеланджело, я подарил их дону Диего ди Мендоцца, который переслал мне за них двести золотых скудо. И недолго прожил я в Венеции, как уже по просьбе Аретино мне пришлось для синьоров сообщества Кальца изготовить убранство для их праздника, причем работал я над этим совместно с Баттистой Кунджи, с Кристофано Герарди из Борго Сан Сеполькро и с аретинцем Бастьяно Флори, мастерами весьма стоящими и опытными, как о том уже достаточно было рассказано в другом месте, а также написал девять картин во дворце мессера Джованни Корнаро, а именно на плафоне одной из комнат этого дворца, находящегося в приходе Сан Бенедетто.

XIX. После этих и других немаловажных работ, выполненных мною тогда в Венеции, и хотя я был перегружен попадавшими мне в руки заказами, я 16 августа 1542 года оттуда уехал и вернулся в Тоскану, где, прежде чем браться за что-либо другое, написал на своде одной из комнат, которая по моему проекту была выстроена в моем упоминавшемся выше доме, олицетворения всех искусств, подчиненных рисунку или от него зависимых. На середине – фигура Славы, восседающая на земном шаре, трубящая в золотую трубу и отбрасывающая другую, огненную трубу, означающую Злословие, а вокруг этой фигуры размещаются по порядку фигуры, олицетворяющие все вышеназванные искусства и держащие в руках свойственные им орудия. А так как всего свода я расписать не успел, я оставил шесть пустых овалов, предназначавшихся для восьми натурных портретов основателей наших искусств. А для монахинь Св. Маргариты этого города я в те же дни написал фреской для капеллы в их плодовом саду Рождество Христово с фигурами в натуральную величину.

XX. Проведя таким образом у себя на родине конец лета и начало осени этого года, я отправился в Рим, где, принятый и обласканный названным мессером Биндо, я написал для него на холсте маслом в натуральную величину Христа, которого снимают со креста и кладут на землю к ногам Богоматери, а в небе я изобразил Феба, заслоняющего лик солнца, и Диану, заслоняющую лик луны. А в пейзаже, затененном наступившим от этого мраком, видно, как трескаются каменные горы, колеблемые землетрясением, которое ознаменовало муки Спасителя, и как воскресаемые тела святых, каждое по-разному, восстают из гробов. Когда картина эта была закончена, она своей грацией вроде как понравилась величайшему живописцу, скульптору и архитектору не только настоящего времени, но, пожалуй, и прошлого. Благодаря этой же картине я познакомился со светлейшим кардиналом Фарнезе, которому Джовио и мессер Биндо ее показали и для которого я по его желанию на доске высотой в восемь локтей и шириной в четыре написал фигуру Правосудия, обнимающую страуса, который нагружен двенадцатью скрижалями, держащую скипетр с аистом на его конце и увенчанную шлемом из железа и золота, с тремя перьями разных цветов, служащими эмблемой справедливого судьи, сама же фигура обнажена выше пояса. К этому ее поясу золотыми цепями прикованы фигуры пленников, олицетворяющих семь противных ей пороков: Лихоимства, Невежества, Жестокосердия, Трусости, Предательства, Лжи и Злословия. На их плечах стоит обнаженная фигура Истины, которую Время предлагает Правосудию, одновременно поднося ей двух голубиц, олицетворяющих Невинность. Правосудие же возлагает на главу Истины венок из дубовых листьев, который обозначает собою Твердость духа. Все это произведение было исполнено мною со всей той тщательной аккуратностью, на какую я только был способен. В это же время, поскольку я всецело был предан Микеланджело Буонарроти и советовался с ним во всех моих делах, он, по своей доброте, еще больше меня полюбил, и советы его, после того как он увидел некоторые мои рисунки, побудили меня к тому, что я снова, но уже гораздо лучше, занялся изучением архитектуры, чего я, быть может, никогда и не сделал бы, если бы этот превосходнейший человек не сказал мне того, что он мне сказал и о чем я по скромности умалчиваю.

XXI. К Петрову дню следующего года, так как в Риме стояла сильнейшая жара и так как я провел там всю зиму 1543 года, я вернулся во Флоренцию, где, проживая у мессера Оттавиано деи Медичи в его доме, который я с полным правом мог называть своим, я для его кума мессера Бьяджо Меи из Лукки написал алтарный образ того же содержания, что и тот, который я написал мессеру Биндо для церкви Санто Апостоло, сделав, однако, все по-другому, кроме замысла. Когда он был закончен, его поместили в Лукке в церковь Сан Пьеро Чиголи в капеллу заказчика. На другой доске, а именно высотой в семь локтей и шириной в четыре, я написал Богоматерь, св. Иеронима, св. Луку, св. Цецилию, св. Марфу, св. Августина и св. Гвидона-отшельника. Образ этот был установлен в Пизанском соборе, где было много других образов, написанных превосходными мастерами. Но не успел я его дописать, как попечитель названного собора тотчас же заказал мне другой, тоже с Богоматерью, но на котором я, чтобы отличить его от первого, изобразил ее у подножия креста с мертвым Христом на коленях, в вышине – распятых разбойников, а при ней вместе с Мариями и Никодимом – святых, покровителей этой капеллы, так что они в совокупности своей придают согласованность и прелесть истории, изображенной на этом образе.

XXII. Снова вернувшись в Рим в 1544 году, помимо многих картин, выполненных мною для разных друзей, перечислять которых по имени не стоит, я по рисунку Микеланджело написал Венеру для мессера Биндо Альтовити, взявшего меня в свой дом, а для флорентийского купца Галеотто да Джироне маслом на доске – Снятие со Креста, каковое было установлено в его капелле в римской церкви Сант Агостино. А для того чтобы иметь возможность писать этот образ на досуге вместе с некоторыми другими вещами, заказанными мне Тиберием Криспо, кастелланом Замка Св. Ангела, я удалился на другой берег Тибра во дворец, некогда построенный епископом Адмари под церковью Сант Онофрио и впоследствии обставленный кардиналом Сальвиати-младшим. Однако, чувствуя недомогание и усталость от бесчисленных трудов, я вернулся во Флоренцию, где написал несколько картин и в том числе одну, изображающую Данте, Петрарку, Гвидо Кавальканти, Боккаччо, Чине да Пистойя и Гвиттоне д'Ареццо. Впоследствии Лука Мартини тщательно проверил ее по древним портретам этих писателей, после чего с нее было написано много копий.

XXIII. В том же 1544 году, будучи приглашен в Неаполь доном Джанматтео из Антверпена, генералом ордена Монте Оливето, с тем чтобы я расписал трапезную одного из орденских монастырей, построенного королем Альфонсом I, я, как только приехал, готов был отказаться от этой работы, так как трапезная и весь монастырь были построены в древней архитектуре со стрельчатыми, низкими и плохо освещенными сводами и так как я опасался, что большой чести я себе этим не заработаю. Однако по настояниям дона Миньято Питти и дона Ипполито из Милана, близких моих друзей и визитаторов этого ордена, я в конце концов все же на это согласился. И вот, понимая, что у меня ничего путного не получится, если только всяким обилием орнамента я не ослеплю взоры тех, кому придется глядеть на множество разнообразных фигур этой росписи, я решил отделать лепниной все своды этой трапезной так, чтобы богатые членения в современном вкусе скрыли всю ветошь и нелепость этих арочек. В этом большую помощь оказали мне своды и стены, которые, по обычаю этого города, были выложены из туфа, распиливаемого, как дерево, или, вернее, как недообожженный кирпич, ибо это давало мне возможность выпиливать поля филенок, овалов и восьмиугольников, пользуясь для утолщений клиньями и накладками из того же туфа.

Так, придав тамошним сводам должные соразмерности при помощи лепнины, которая в современной своей обработке применялась в Неаполе впервые, и в особенности проделав это с продольными торцовыми стенами трапезной, я написал в ней маслом на дереве шесть картин высотой в шесть локтей по три картины для каждого торца. На трех из них, над входом в трапезную, я изобразил нисхождение манны на еврейский народ в присутствии Моисея и Аарона, которые ее собирают, причем в этой истории я старался показать разницу в поведении и в одежде женщин, мужчин и детей и то чувство, с каким они собирают и укрывают манну, вознося свои благодарения Господу. На торцовой стене в конце трапезной изображен Христос за трапезой в доме Симона и Мария Магдалина, слезами своими омывающая ему ноги и вытирающая их своими волосами, всей фигурой своей обнаруживая раскаяние в своих грехах. История эта распадается на три картины: в середине – вечеря, справа – поставец, заставленный сосудами различной и причудливой формы, а слева – хлебодар, подающий к столу. Свод был разбит на три части: первая посвящена Вере, вторая – Религии, третья – Вечности. Каждая из этих фигур, находясь в середине, окружена восемью Добродетелями, указующими монахам, которые вкушают пищу в этой трапезной, на то, что им потребно для их жизни и их совершенства. А для обогащения поверхностей свода я заполнил их гротесками, которые в сорока восьми филенках обрамляют сорок восемь небесных знаков, а в шести более крупных и богато обрамленных полях под окнами продольных стен этой трапезной я написал шесть притч Иисуса Христа, подходящих для данного места. Со всеми этими картинами и узорами согласуется и богатая резьба панелей.

XXIV. Засим я для главного алтаря тамошней церкви написал образ высотой в восемь локтей с изображением Богоматери, приносящей в храм к Симеону малютку Христа, замыслив эту историю по-новому. Однако важнее всего то, что после Джотто в этом столь именитом и большом городе до сих пор еще не бывало таких мастеров, которые создали бы в живописи что-нибудь значительное, хотя извне туда и было завезено кое-что работы Перуджино и Рафаэля, поэтому-то я всячески изощрялся писать так, чтобы мне в меру моего скудного умения все же удалось разбудить местные таланты, направив их на создание больших и достойных вещей. И вот по той или иной причине, но с того времени там стали появляться отличнейшие лепные и живописные произведения. Кроме вышеназванных живописных работ я на своде тамошней монастырской гостиницы написал фреской с фигурами в натуральную величину Христа, несущего крест, и многих святых, которые в подражание ему также несут каждый свой крест в доказательство того, что каждый, кто поистине желает следовать за ним, должен с долготерпением сносить все превратности, коим мы подвергаемся в миру. Для генерала же названного ордена я на большом холсте изобразил Христа, который, явившись апостолам во время кораблекрушения, берет за руку св. Петра, бежавшего к нему по воде и боявшегося утонуть. А на другом холсте я написал для аббата Капеччо Воскресение.

Закончив эти вещи, я для вице-короля дона Пьетро Толедского в его саду в Поццуоло расписал фреской капеллу, украсив ее тончайшей лепниной. Для него же предполагалось расписать еще две большие лоджии, но дело это не состоялось по нижеследующим причинам. Так как между вице-королем и названными монахами возникли какие-то недоразумения, пристав со своей стражей явился в монастырь, чтобы задержать аббата и нескольких монахов, которые во время процессии повздорили из-за местничества с черными монахами. Однако монахи оказали сопротивление и, призвав на помощь человек пятнадцать юношей, которые вместе со мной выполняли лепные и живописные работы, ранили нескольких стражников. И вот, так как юношей этих пришлось под покровом ночи как-нибудь удалить, они все разбежались кто куда.

XXV. Оставшись, таким образом, вроде как в единственном числе, я не только не успел расписать лоджии в Поццуоло, но и не написал всех двадцати четырех картин из Ветхого Завета и из жития св. Иоанна Крестителя, которые, поскольку жить мне долее в Неаполе надоело, я взял, чтобы их дописать, с собою в Рим, откуда я отослал их в законченном виде обратно в Неаполь. Там они были развешаны вдоль панели и на шкафах из орехового дерева, выполненных по моим рисункам и архитектурным проектам в сакристии церкви Сан Джованни Карбонаро при августинском монастыре братьев отшельников-обсервантов. Этим же монахам незадолго до этого я для одной из наружных капелл их церкви написал на дереве распятого Спасителя и сделал это по просьбе их генерала Скрипандо, ставшего впоследствии кардиналом. Также на середине подъема лестницы в названном монастыре я написал фреской св. Иоанна Евангелиста, созерцающего Богоматерь, облаченную солнцем, стоящую на лунном серпе и увенчанную двенадцатью звездами.

В том же городе для флорентийского купца и моего ближайшего друга мессера Томмазо Камби на четырех стенах одной из зал в его доме я изобразил Времена года, а на террасе, где я устроил фонтан, – Сон и Сновидение. Для герцога Гравина я написал волхвов, поклоняющихся Христу на образе, который он увез в свои владения, а для Орсанки, секретаря вице-короля, – другой образ с пятью фигурами вокруг Распятия и много всяких картин.

XXVI. Однако хотя я был на очень хорошем счету у тамошних синьоров, зарабатывал много, а количество заказов с каждым днем увеличивалось, все же, поскольку люди мои разбежались, я рассудил, что хорошо было бы мне вернуться в Рим, так как в Неаполе я за целый год достаточно уже заработал. Так я и поступил, и первая моя работа в Риме была сделана для синьора Рануччо Фарнезе, бывшего в то время архиепископом Неаполя, а именно четыре огромнейшие створки, написанные маслом на холсте, для органа неаполитанского епископства. С наружной стороны на них изображены пять святых, покровителей этого города, а с внутренней – Рождество Христово с пастухами и царем Давидом, распевающим под звуки цитры следующие слова: «Dominus sixit ad me» «Глаголет мне Господь» (Псалтырь). Пер. А.Габричевского и т. д. Написал я также вышеупомянутые двадцать четыре картины и еще несколько, заказанных мне мессером Томмазо Камби, и все они были отправлены в Неаполь. Отделавшись от всего этого, я написал пять картин со Страстями Господними для Раффаэлло Ачайуоли, который увез их в Испанию.

В том же году, когда кардинал Фарнезе решил расписать залу канцелярии во дворце Сан Джорджо, монсиньор Джовио, которому хотелось, чтобы это было выполнено моею рукою, заказал мне много рисунков с различными замыслами, каковые, однако, осуществлены не были. Как бы то ни было, но кардинал в конце концов остановился на том, чтобы росписи эти были выполнены фреской и притом как можно скорей, к определенному, твердо намеченному сроку. Зала эта имеет в длину несколько больше ста пальм, в ширину – пятьдесят и столько же в высоту. На каждой из торцовых стен, имевших, таким образом, пятьдесят пальм в ширину, была написана одна большая история, а на одной из продольных стен – две, на другой же, где мешали окна, никаких историй написать было нельзя, и потому я написал там нечто подобное изображенному на торцовых стенах. А для того чтобы не повторять такого же цоколя, какой до того художники, как правило, подводили под все истории, делая его вышиной от земли по крайней мере в девять пальм, я ради разнообразия и новизны изобразил возникающую из земли лестницу под каждой из историй и притом каждый раз по-разному. И далее я изобразил, как по этим лестницам постепенно начинают подниматься фигуры в соответствии с данным сюжетом, пока они не доходят до того уровня, где, собственно, и начинается самая история. Было бы слишком долго и, пожалуй, слишком скучно перечислять все особенности и все подробности этих историй, и потому я вкратце коснусь лишь самого главного.

XXVII. Итак, во всех историях – деяния папы Павла III, а в каждой – его портрет с натуры. В первой, где изображена, так сказать, внешняя деятельность римского двора, мы видим на берегу Тибра представителей разных наций и разные посольства, в том числе множество написанных с натуры портретов лиц, явившихся к папе, испрашивая его милости и принеся ему разного рода дани. А кроме того, в огромных нишах над дверями по обе стороны от этой истории – две большие фигуры, из которых одна олицетворяет Красноречие, над которым две Победы держат бюст Юлия Цезаря, а другая – Правосудие с двумя другими Победами, держащими бюст Александра Великого, наверху же посредине – герб папы, поддерживаемый фигурами Щедрости и Воздаяния. На большой стене – тот же папа, награждающий Добродетель, раздавая земельные участки, рыцарские звания, бенефиции, пенсии, епископства и кардинальские шляпы, а среди награждаемых Садолето, Поло, Бембо, Контарино, Джовио, Буонарроти и другие мастера своего дела – все написанные с натуры. В этой истории также в огромной нише изображена Милость с рогом изобилия, полным всяких должностей, которые она высыпает на землю, Победы же над ней держат, по образцу предыдущих, бюст, но на этот раз императора Траяна. В другой нише, там же, есть и фигура Зависти, пожирающая гадюк и словно лопающаяся от яда, а наверху всю эту историю венчает герб кардинала Фарнезе, поддерживаемый Славой и Доблестью. В другой истории изображен папа Павел, но весь поглощенный строительством, и в частности строительством собора Св. Петра на Ватиканском холме. И потому здесь перед папой склонили колени фигуры, олицетворяющие Живопись, Скульптуру и Архитектуру, которые, развернув перед ним рисунок плана этого собора, принимают от него распоряжения по исполнению и завершению этого сооружения. Помимо этих фигур есть там и Смелость, которая, рассекши себе грудь, показывает свое сердце, и рядом с ней Заботливость и Богатство, в нише же – Изобилие с двумя Победами, держащими изображение Веспасиана. В высокой нише, отделяющей одну историю от другой, – Христианская религия, над которой две Победы держат бюст Нумы Помпилия, герб же над этой историей – это герб кардинала Сан Джорджо, некогда построившего этот дворец. В другой истории, что насупротив той, где изображена внешняя деятельность двора, показан вселенский мир, наступивший между христианами по воле того же папы Павла III, в особенности же мир между императором Карлом V и королем Франции Франциском, портреты которых там и изображены. И потому мы видим там, как Мир сжигает оружие, как закрывается храм Януса и как заковывают в цепи фигуру Ярости. В одной из двух ниш, написанных по обе стороны от этой истории, изображено Согласие, над которым две Победы держат бюст императора Тита, а в другой – Любовь, окруженная сонмом путтов, и над ней две Победы с бюстом Августа. Всю историю в целом венчает герб Карла V, поддерживаемый фигурами Победы и Ликования.

И вся роспись изобилует великолепнейшими надписями и девизами, составленными Джовио, в частности одна из них гласит, что вся эта роспись была закончена в сто дней. Делал же я ее, будучи еще юношей, думавшим только о том, как бы угодить своему синьору, который хотел, чтобы она, в угоду ему, была закончена именно в этот срок. И, по правде говоря, хотя я и потратил много труда на изготовление картонов и на изучение своей задачи, все же я сознаюсь, что допустил ошибку, передав после этого ее исполнение в руки моим подмастерьям, чтобы закончить ее как можно быстрее, как я был к тому принужден, ибо лучше было бы мне потрудиться сто месяцев, но выполнить ее собственноручно. В самом деле, даже если я, угождая кардиналу и своему тщеславию, написал ее не так, как мне этого хотелось, у меня все же оставалось бы чувство удовлетворения от того, что я закончил ее собственной рукой. Однако благодаря этой ошибке я решил никогда больше не делать ничего иначе как самолично, полностью заканчивал все по наброску, сделанному моими помощниками с моих собственноручных рисунков. В этой росписи большой опыт приобрели испанцы Биццерра и Ровиале, которые много работали вместе со мной, а также и болонец Баттиста Баньякавалло, аретинец Бастьяно Флори, Джован Паоло из Борго, брат Сальвадоре Фоски из Ареццо и многие другие мои юноши.

XXVIII. В том году я часто по вечерам после своего рабочего дня заходил к помянутому святейшему кардиналу Фарнезе и присутствовал на его ужинах, на которых, чтобы занимать его своими прекраснейшими и учеными рассуждениями, всегда бывали Мольца, Аннибале Каро, мессер Гандольфо, мессер Клаудио Толомеи, мессер Ромоло Амазео, монсиньор Джовио и многие другие литераторы и светские люди, коими двор этого синьора был всегда переполнен. И вот в один из этих вечеров речь зашла, между прочим, о музее Джовио и о портретах прославленных мужей, развешанных в нем по порядку и снабженных великолепнейшими подписями. Затем, слово за слово, как это бывает во время беседы, монсиньор Джовио сказал, что ему давно уже хотелось и все еще хочется добавить к музею и к своей книге похвальных слов особый трактат, в котором содержались бы рассуждения о знаменитых представителях искусства рисунка от Чимабуэ и до наших дней. Распространяясь об этом предмете, он, конечно, обнаружил большие знания и понимание наших искусств, однако, по правде говоря, довольствуясь больше количеством собираемого, он в тонкости не вдавался и, часто говоря об этих художниках, либо путал имена, прозвища, места рождения и самые произведения, либо давал сведения не в точном соответствии с действительностью, а лишь в общих чертах и приблизительно. Когда Джовио кончил, кардинал, обращаясь ко мне, сказал: «Что вы об этом скажете, Джорджо? Разве это не будет прекрасным произведением, над которым стоит потрудиться?» – «Прекрасным, светлейший монсиньор, – ответил я, – если только кто-нибудь, причастный искусству, поможет Джовио расставить все по своим местам и сказать об этом так, как это было на самом деле. Я говорю так потому, что, хотя речь его была чудесной, он многое перепутал и называл одно вместо другого». – «Значит, добавил кардинал, обратившись ко мне в ответ на просьбы Джовио, Каро, Толомеи и других, – значит, вы могли бы дать краткий обзор и толковые справки, расположенные во временной последовательности, обо всех этих художниках и об их произведениях, а таким образом и вы принесете этим пользу вашим искусствам». Хотя я сознавал, что это свыше моих сил, все же я обещал, что охотно это сделаю в меру своих возможностей. И вот, засев за розыски в моих дневниках и записях, которые я смолоду вел по этим вопросам вроде как от нечего делать и из любви к памяти наших художников, всякое сведение о которых мне было чрезвычайно дорого, я собрал воедино все, что мне казалось подходящим, и отнес это к Джовио, а он, всячески похвалив меня за труды, сказал мне: «Дорогой мой Джорджо, я хочу, чтобы вы взяли на себя труд расширить все это так, как вы – я это вижу – отлично сумеете сделать, так как у меня сердце к этому не лежит, поскольку я не различаю отдельных манер и не знаю многих частностей, которые вы сможете узнать, не говоря о том, что, если бы даже я за это взялся, я в лучшем случае сделал бы нечто вроде Плиниева Трактата. Делайте то, о чем я вам говорю, вы, Вазари, ибо я вижу, что это у вас получится великолепно, судя по тому образцу, который вы мне дали в вашем изложении». Однако, так как ему казалось, что я еще не окончательно решился на это дело, он заставил уговаривать меня Каро, Мольцу, Толомеи и других моих лучших друзей.

Поэтому, приняв в конце концов решение, я приступил к работе с намерением по окончании передать ее кому-нибудь из них, с тем чтобы после просмотра и исправления она была выпущена в свет под любым, но только не моим именем.

XXIX. Между тем, покинув Рим в 1546 году в октябре месяце и приехав во Флоренцию, я для монахинь знаменитого монастыря Делла Мурате написал маслом на дереве Тайную вечерю в их трапезной. Работа эта была мне заказана и оплачена

папой Павлом III, невестка которого, бывшая графиня Патильяно, была инокиней названного монастыря. После чего на другой доске я изобразил Богоматерь с младенцем Христом на руках, который обручается со св. Екатериной, девой и мученицей, и двух других святых. Образ этот был мне заказан мессером Томмазо Камби для одной из его сестер, тогдашней настоятельницы монастыря Бигалло около Флоренции. Закончив его, я написал две большие картины маслом для павийского епископа монсиньора де'Росси из графов Сан Секондо, на одной из которых – св. Иероним, а на другой – Оплакивание, обе же они были отосланы во Францию.

Далее, в 1547 году, для Ливанского собора и по просьбе его попечителя мессера Бастьяно делла Сета я полностью закончил еще один образ, который был начат мною раньше, а затем написал маслом на холсте большую Мадонну для моего большого друга Симона Кореи.

XXX. Между тем, пока я работал над этими произведениями и когда моя Книга жизнеописаний художников рисунка была доведена до благополучного конца, так что мне вроде как уже больше ничего не оставалось делать, как отдать ее хорошему переписчику, в это самое время мне попался некий дон Джан Маттео Фаэтани из Римини, монах ордена Монте Оливето, попросивший меня сделать несколько вещей в церкви монастыря Санта Мариа ди Сколька в Римини, аббатом которого он состоял. И вот, обещав мне, что он закажет копию моей Книги одному из своих монахов, превосходному переписчику, и сам ее выправит, он увез меня с собой в Римини, чтобы я за эту его любезность написал образ и расписал главный алтарь названной церкви, расположенной на расстоянии около трех миль от города. На этом образе я изобразил трех волхвов, поклоняющихся Христу, и бесчисленное множество фигур, которые в этом уединенном месте были очень тщательно мною написаны, и причем я по мере сил старался так передать шествующих вперемежку людей из свиты каждого из трех волхвов, чтобы по складу лица любого из них можно было догадаться, из какой он страны и которого из волхвов он подданный. Поэтому у некоторых из них цвет кожи белый, у других сизый, а у иных черный, не говоря о том, что различие в одеждах и в их покрое придает им прелесть и своеобразие. Эта доска помещена между двумя большими картинами, на которых изображена остальная часть свиты, лошади, слоны и жирафы, кроме того, по всей капелле разбросаны мною изображения пророков, сивилл и пишущих евангелистов. В куполе, точнее в абсиде, я написал четыре большие фигуры тех, кто восхвалял Христа, его предков и Деву Марию, это – Орфей и Гомер с разными греческими изречениями, Вергилий с подписью: «Jam redit et virgo» и т. д., и Данте с нижеследующими стихами:

Tu se colui che I'lunarta natura

Nobilitasti si, che il suo fattore

Non si sdegno di farsi taa fatiura, -

Цитата из Вергилия «Вот нисходит дева».

не говоря о многих других фигурах и вымыслах, о которых упоминать не стоит.

Вслед за этим, продолжая между делом дописывать названную Книгу и приводить ее в порядок, я в церкви Сан Франческо в Римини написал маслом для главного алтаря большой образ с изображением св. Франциска, приемлющего стигматы на горе Верниа, написанной мной с натуры. А так как гора эта целиком состоит из серых скал и камней, да и сам св. Франциск и его спутник становятся от этого серыми, я изобразил солнце, а в нем Христа с целым сонмом серафимов, благодаря чему вся вещь получилась разнообразной, фигура святого и другие фигуры целиком освещенными сиянием этого солнца, а пейзаж расцвеченным пестротой разных переливчатых цветов, которые многим вроде как понравились и в то время удостоились высокой похвалы кардинала Каподиферро, папского легата в Романье. Переехав после этого из Римини в Равенну, я написал, как уже говорилось в другом месте, образ в новой церкви аббатства Класси камальдульского ордена, изобразив на нем Христа, снятого со креста и покоящегося на коленях Богоматери. В то же время для разных друзей я сделал много рисунков, картин и других мелких вещей, которых столько и которые настолько разнообразны, что я затруднился бы хотя бы частично их припомнить и что читателям было бы, пожалуй, не так уж приятно выслушивать столько мелочей.

XXXI. Между тем, так как строительство моего дома в Ареццо было закончено и я вернулся восвояси, я сделал рисунки для росписей залы, трех комнат и фасада, вроде как развлекаясь этим в течение наступившего лета. В этих рисунках в числе других вещей я изобразил все области и города, где мне приходилось работать, как бы приносящими дань (в знак того, что я в каждом из них заработал) моему дому. Однако в то время я отделал лишь плафон залы, богато украшенный деревянной резьбой и тринадцатью большими картинами с изображением тринадцати небесных богов, а по четырем углам – олицетворениями времен года, обнаженными фигурами, смотрящими на большую картину, которая помещается на середине плафона и которая изображает в фигурах натуральной величины Добродетель, попирающую Зависть, схватив за волосы Фортуну и избивающую палкой и ту и другую. Очень всем понравилось также и то, что, когда обходишь залу и видишь Фортуну в центре плафона, иной раз кажется, что Зависть выше Фортуны и Добродетели, а если смотреть с другой точки – что Добродетель выше Зависти и Фортуны, как это часто можно наблюдать в действительности. Кругом по стенам написаны Изобилие, Щедрость, Мудрость, Осмотрительность, Труд, Честь и другие подобные же вещи, внизу же все опоясывается историями античных живописцев Апеллеса, Зевксиса, Паррасия, Протогена и других с разнообразными членениями и всякими мелочами, которые я ради краткости опускаю. Написал я также на резном деревянном потолке одной из комнат большое тондо с изображением Авраама, семя которого благословляет Господь, обещая, что он его умножит до бесконечности, а в четырех картинах, окружающих это тондо, я изобразил Мир, Согласие, Доблесть и Скромность. А так как я всегда чтил память старых мастеров и преклонялся перед их творениями и в то же время видел, насколько пренебрегают темперной живописью, мне захотелось ее воскресить, и я весь этот плафон написал темперой, способом, вовсе не заслуживающим того, чтобы его презирали и им пренебрегали. При входе же в эту комнату я, как бы в шутку, изобразил невесту, держащую в одной руке грабли, которыми она, видно, загребла и унесла с собою все, что могла, из отчего дома, а в другой, протянутой навстречу жениху, входящему в дом, – зажженный факел, показывая этим, что, куда бы она ни вошла, она всегда несет с собою всепожирающее и всеуничтожающее пламя.

XXXII. Между тем, когда наступивший 1548 год застал меня за этой работой, я охотно проводил время с неким Джован Бенедетто из Мантуи, аббатом Санта Фиора и Санта Лучилла, камальдульского монастыря черных монахов, человеком безмерно увлекавшимся живописью и большим моим другом, который попросил меня, не соглашусь ли я написать для их трапезной Тайную вечерю или нечто подобное. И вот, решив доставить ему это удовольствие, я стал раздумывать о том, что бы написать для него такое, что выходило бы за пределы обычного, и в конце концов мы вместе с этим добрым монахом остановились на свадьбе царевны Эсфири с царем Ассуром, с тем чтобы все это было изображено маслом на одной большой доске длиной в пятнадцать локтей, но чтобы доска эта была предварительно помещена на предназначенное ей место и лишь после этого там расписана. Такой способ, и я по опыту могу это утверждать, поистине тот, которого всегда следовало бы придерживаться, если мы только хотим, чтобы картины получали настоящее, присущее им освещение; ведь действительно писание картин, когда они лежат на земле или находятся в любом другом положении, кроме того, которое им предназначено, приводит к изменению света, теней и многих других свойственных им качеств. Итак, я добивался того, чтобы эта вещь была торжественной, хотя не мне судить о том, достиг ли я этого или нет. Правда, я в ней все расположил так, что стройный ее распорядок легко позволяет различить все приметы, свойственные слугам, пажам, оруженосцам, стражникам, виночерпиям, хлебодарам, музыкантам и даже одному карлику, – словом, всему тому, что приличествует царскому и торжественному пиршеству. В числе прочих виден там и распорядитель, руководящий подачей блюд и сопровождаемый добрым числом пажей в ливреях и всяких других лакеев и слуг. По узким сторонам овального стола выстроились синьоры и другие высокопоставленные особы, а также придворные, которые, как полагается, стоя присутствуют при царской трапезе. Царь Ассур, сидящий за столом, как подобает царю грозному и влюбленному, всем телом опирается на левую руку, подающую царице чашу с вином в движении поистине царственном и полном достоинства. Словом, если верить тому, что мне тогда приходилось слышать от людей, и тому, что я и сейчас слышу от любого, увидевшего эту вещь, я мог бы подумать, что сделал невесть что, однако я слишком хорошо знаю и то, что надо было сделать, и то, что я сделал бы, если бы рука моя повиновалась тому, что было у меня задумано в идее. Как бы то ни было, но я вложил в эту вещь (я смело могу это утверждать) и знания свои и свое усердие. Над картиной, на одной из консолей свода, написан Христос, венчающий эту царицу венком из цветов, с намеком на духовный смысл этой истории, согласно которому Христос, отвергнув древнюю синагогу, обручается с новой церковью, состоящей из верных ему христиан.

В это же время я написал портрет Луиджи Гвиччардини, брата мессера Франческо, автора-историка, так как названный мессер Луиджи был моим большим другом и, будучи комиссаром города Ареццо, устроил мне в этом же году по своей любезности покупку обширнейшего имения в Вальдикьяне под названием Фрассинето, которое оказалось для моего дома истинным счастьем и величайшим благом и которое, как я надеюсь, таковым и останется для моих наследников, если только они сами себя не подведут. Портрет этот, находящийся у наследников мессера Луиджи, говорят, самый лучший и самый похожий из бесчисленного множества других, которые я с него писал. Вообще же о моих портретах, которых все же немало, я вовсе упоминать не буду, чтобы не наскучить, да и, по правде говоря, от писания портретов я, по возможности, всегда отказывался.

Закончив его, я по заказу брата Мариотто из Кастильоне, аретинца, для церкви Сан Франческо в этом городе написал на дереве образ с изображением Богоматери, св. Анны, св. Франциска и св. Сильвестра. В то же время для кардинала ди Монте, будущего папы Юлия III, большого моего покровителя и тогдашнего папского легата в Болонье, я нарисовал расположение и план обширных насаждений, которые впоследствии были разбиты на его родине, у подножия горы Сан Совино, где я не раз побывал по распоряжению этого синьора, весьма увлекавшегося строительством.

XXXIII. Тем летом, отправившись по окончании этих работ во Флоренцию, на хоругви, которую носят в процессиях аретинского сообщества Сан Джованни де'Педуччи, я написал с одной стороны св. Иоанна, проповедующего толпе, а с другой – его же, крестящего Спасителя. Когда же, закончив эту роспись, я тотчас же переслал ее к себе домой в Ареццо для передачи представителям этого сообщества, случилось так, что французский кардинал д'Арманьяк, монсиньор Джорджо, находясь проездом в Ареццо и зайдя между прочим посмотреть на мой дом, увидел эту хоругвь, а так как она ему очень понравилась, он, предлагая за нее большую цену, всячески старался ее приобрести, чтобы послать ее королю Франции, однако я не пожелал обманывать тех, кто мне ее заказал, и хотя многие мне говорили, что я мог бы для них сделать другую такую же, я не был уверен, удастся ли мне написать ее столь же хорошо и столь же тщательно. Немного спустя, выполняя просьбу мессера Аннибале Каро, о которой он еще задолго писал мне в одном, ныне напечатанном, своем письме, я изобразил на картине Адониса, умирающего на коленях у Венеры, согласно вымыслу Феокрита. Эта вещь была впоследствии и, собственно говоря, вопреки моему желанию, переправлена во Францию и подарена мессеру Альбиццо дель Бене вместе с другой моей картиной, изображающей Психею, любующуюся спящим Амуром, которого она освещает светильником, а он просыпается, обожженный искрой, которая упала на него из этого светильника. Все эти фигуры, обнаженные и в натуральную величину, произвели такое впечатление на Альфонса, сына Томмазо Камби, что этот юноша, в то время красавец, образованный, талантливый, хорошо воспитанный и милый, попросил изобразить его в обнаженном виде и во весь рост в облике Эндимиона, охотника, в которого влюблена Луна. Его белизна и окружающий его причудливый пейзаж освещены сиянием луны, которое среди ночного мрака воссоздает весьма правдоподобный и естественный ландшафт, ибо я всеми силами старался в точности передать все те оттенки цвета, которыми обычно белая желтизна лунного света окрашивает освещаемые им предметы. После этого я написал две картины для посылки их в Рагузу, причем на одной была изображена Богоматерь, а на другой Оплакивание, а для Франческо Тотти я тогда же написал на большом холсте Мадонну с младенцем на руках и Иосифа. Картину эту, которую я, безусловно, написал с величайшей тщательностью, на какую я был способен, он увез с собой в Испанию.

XXXIV. Завершив все эти работы, я в том же году отправился повидать кардинала де'Монти в Болонью, где он был папским легатом. Я провел с ним несколько дней, и, помимо многих других бесед, он так хорошо сумел доказать мне и убедить меня вескими доводами, что я, загнанный им в тупик, решил сделать то, чего я до того ни за что не хотел делать, а именно жениться. И вот, согласно его желанию, я посватался к дочери Франческо Баччи, благородного аретинского гражданина.

XXXV. Возвратившись во Флоренцию, я написал большую картину с Богоматерью совсем по-новому и с большим количеством фигур, а получил ее мессер Биндо Альтовити, который заплатил мне за нее сто золотых скудо и увез ее в Рим, где она и поныне хранится в его доме. Написал я, кроме этого и тогда же, много других картин, как то: для мессера Бернардетто деи Медичи, для превосходного врача мессера Бартоломео Страда и других моих друзей, о которых упоминать не стоит.

А так как в эти дни во Флоренции умер Джисмондо Мартелли, завещавший, чтобы в капелле этого знатного семейства в церкви Сан Лоренцо был поставлен образ Богоматери с несколькими святыми, мои ближайшие друзья Луиджи и Пандольфо Мартелли вместе с мессером Козимо Бартоли попросили меня написать этот образ. Получив разрешение от герцога Козимо, покровителя и первого попечителя этой церкви, я согласился, но при условии, что мне будет предоставлена возможность сочинить там что-нибудь о св. Сигизмунде, намекая на имя названного завещателя. Договорившись об этом, я вспомнил, что слыхал, будто архитектор этой церкви, Филиппе, сын сера Брунеллеско, придал всем капеллам такую форму, чтобы в каждой из них можно было написать не маленькую картину на дереве, но какую-нибудь историю или большую картину, заполняющую весь пролет. Поэтому, намереваясь следовать в этом отношении воле и замыслу Брунеллеско и считаясь больше с честью, чем с ничтожным заработком, который можно было выручить за маленький образ с небольшим количеством фигур, я на доске шириной в десять локтей и вышиной в тринадцать изобразил историю, то есть мученичество св. короля Сигизмунда, а именно когда его, жену и двух сыновей сбрасывают в колодезь по велению другого короля, вернее тирана. Полукруглое же обрамление этой капеллы я использовал так, что оно на моей картине изображало рустованный портал большого дворца, через пролет которого открывался вид на квадратный двор с аркадой, которую поддерживали дорические пилястры и колонны и через которую был виден стоявший посредине двора восьмигранный колодезь, окруженный ступеньками, взойдя на которые палачи несли и сбрасывали в колодезь двух названных обнаженных мальчиков. А кругом в лоджиях я изобразил с одной, а именно с левой, стороны толпу народа, собравшуюся, чтобы посмотреть на это ужасное зрелище, а с другой – нескольких солдат, которые, в ярости схватив супругу короля, волокут ее к колодцу, чтобы покончить и с ней. А в главном портале я изобразил группу солдат, связывающих св. Сигизмунда, который, не сопротивляясь и в покорной позе, кажется, даже охотно терпит смертную муку, взирая на трех порхающих в небе ангелов, которые протягивают ему пальмы и венцы мученичества для него, его жены и детей, что, видимо, его ободряет и утешает. Равным образом пытался я показать жестокость и свирепость безбожного тирана, который стоит на верхней площадке дворовой аркады, любуясь своей местью и смертью св. Сигизмунда. Словом, все, что только было во мне заложено, было использовано мною к тому, чтобы все фигуры, по возможности, выражали чувства, свойственные каждой из них, в соответствующих этим чувствам телодвижениях, страстных порывах и всех других проявлениях, которые требовали своего изображения. Насколько все это мне удалось, предоставляю судить другим. Скажу только, что я в это вложил все знания, труды и старания, какие были только доступны моим возможностям и моему умению.

XXXVI. Между тем, так как синьор герцог Козимо хотел, чтобы Книга жизнеописаний, почти что мною уже законченная с величайшей старательностью, на какую я только был способен и при содействии некоторых из моих друзей, была напечатана и издана, я отдал ее герцогскому печатнику Лоренцо Торрентино, и, таким образом, ее начали печатать. Но не было еще закончено печатание теоретической части, как я узнал о смерти папы Павла III и стал сомневаться, уезжать ли мне из Флоренции до окончания напечатания этой Книги. Поэтому, выехав за Флоренцию, чтобы встретиться с кардиналом ди Монте, проезжавшим по пути на конклав, я едва успел выразить ему свое почтение и обменяться с ним несколькими словами, как он мне сказал: «Я еду в Рим и наверняка буду папой. Спеши закончить свои дела и, как только получишь известие, отправляйся в Рим, не дожидаясь других указаний или вызова». И он не ошибся в своем предвидении. Действительно, находясь во время карнавала в Ареццо для устройства всяких празднеств и маскарадов, я получил известие, что названный кардинал стал Юлием III. И вот, тотчас же оседлав коня, я прискакал во Флоренцию, откуда, по настоянию герцога, я отправился в Рим и, поставив лошадь в доме мессера Биндо, явился к Его Святейшеству, чтобы склонить перед ним колена и приложиться к его ноге. Не успел я это сделать, как он с первых же слов напомнил мне о том, что предвидение, которое он мне высказал, оправдалось. И вот, после того как его короновали и он несколько отдохнул, первое, что он решил сделать, было исполнение обязательства, которое он имел перед памятью монсиньора Антонио-старшего, первого кардинала ди Монте, и которое состояло в сооружении его гробницы в церкви Сан Пьетро а Монторио. После изготовления моделей и проектов гробница эта была выполнена из мрамора, как о том пространно уже говорилось в другом месте. Я же между тем написал образ для ее капеллы, на котором я изобразил обращение св. Павла. Однако, дабы не повторять того, что сделал Буонарроти в капелле Паолине, я изобразил, как оного св. Павла после падения с лошади и еще слепого солдата, как он сам об этом пишет, ведут к Анании, который через рукоприложение возвращает ему потерянное зрение и его крестит. Все же то ли из-за недостатка места, то ли по другой причине, но работа эта полностью меня не удовлетворила, хотя другим она, может быть, и понравилась, и в частности Микеланджело. Написал я для этого первосвященника и другой образ в одной из капелл его дворца. Однако по причинам, уже однажды указанным, образ этот был мною перевезен в Ареццо и поставлен в главном алтаре приходской церкви. Впрочем, не удивительно, что я ни этим алтарным образом, ни вышеупомянутым для церкви Сан Пьетро а Монторио не удовлетворил ни себя, ни других. Действительно, находясь волей-неволей в постоянном распоряжении этого первосвященника, я не находил себе покоя, то есть был непрерывно занят составлением архитектурных проектов главным образом потому, что я был создателем первого проекта и всего замысла виллы Юлия, которую он строил с расходами невероятными. И хотя после меня ее осуществляли другие, все же я всегда оставался тем, кто папские прихоти воплощал в рисунках, передававшихся затем Микеланджело, который их пересматривал и исправлял. На основании многочисленных своих рисунков Якопо Бароцци из Виньолы закончил там комнаты, залы и многие другие украшения, нижний же водоем придуман мною и Амманати, который после этого остался там работать и выстроил и лоджию над водоемом. Однако в этой работе никто не мог ни показать своего умения, ни что-либо сделать как следует, так как этому папе приходили в голову все новые и новые причуды, которые нельзя было не выполнять, подчиняясь ежедневным распоряжениям форлийского епископа, мессера Пьер Джованни Алиотти. Между тем, так как мне пришлось в 1550 году по другим делам целых два раза съездить во Флоренцию, я в первый приезд закончил образ св. Сигизмунда, который герцог как-то увидел в доме мессера Оттавиано деи Медичи, где я над ним работал. Понравился же он ему настолько, что он мне сказал, чтобы я, закончив свои дела в Риме, непременно переехал к нему на службу во Флоренцию, где мне будет указано, что я должен делать.

XXXVII. Итак, возвратившись в Рим, закончив названные выше начатые мною произведения и написав для главного алтаря в сообществе Мизерикордиа Усекновение главы св. Иоанна, причем совершенно иначе, чем это обычно делается (я пометил его 1553 годом), я совсем уже было собрался вернуться во Флоренцию, но был вынужден, не имея возможности отказаться, отделать для мессера Биндо Альтовити две очень большие лоджии лепниной и фресками. Одну из них, а именно на его вилле, я расписал, изменив ее архитектуру, так как она была настолько велика, что небезопасно было перекрывать ее сводами. Поэтому я их вывел на деревянном остове с заполнением из камышовой плетенки, по которой можно было, как по стене, тянуть лепнину и писать фреской, впрочем, она и имеет вид стены и за таковую принимается всяким, кто ее видит, будучи к тому же поддерживаема украшающими ее античными и редкостными колоннами из мискио. Вторую лоджию в нижнем этаже его дома в Понте я всю заполнил историями, написанными фреской. После этого для украшения плафона одной из прихожих я написал маслом четыре большие картины с четырьмя временами года, но, закончив их, был вынужден написать с натуры для моего большого друга Андреа делла Фонте портрет его возлюбленной, подарив ему в придачу большую картину с фигурами в натуральную величину, изображавшую Несение креста и в свое время исполненную мною для одного из родственников папы, которому мне оказалось невыгодным ее отдавать. Для вазовского епископа я написал тело Христа, поддерживаемое Никодимом и двумя ангелами, а для Пьерантонио Бандини – Рождество Христово в ночном освещении и с разными выдумками.

XXXVIII. Пока я был занят этими работами и все ждал, что еще затеет папа, я в конце концов увидел, что надежда на него плохая, а служить ему – напрасный труд, поэтому, хотя мною были уже нарисованы картоны для фресковой росписи в лоджии, над водоемом названной виллы, я решил во что бы то ни стало перебраться на службу к флорентийскому герцогу, тем более что меня на это уговаривали мессер Аверардо Серристори и епископ Рикасоли, послы Его Превосходительства в Риме, а в своих письмах – мессер Сфорца Альмени, его виночерпий и первый камергер. И вот, переехав в Ареццо, чтобы оттуда направиться во Флоренцию, мне пришлось для епископа этого города монсиньора Минербетти написать, как для своего синьора и близкого друга, на большом холсте в натуральную величину фигуру Терпения в том виде, в каком впоследствии синьор Эрколе, герцог феррарский, ею воспользовался для своей эмблемы и для оборотной стороны своей медали. Закончив эту вещь, я явился приложиться к руке синьора герцога Козимо, которым я был милостиво и охотно принят, и пока обдумывался вопрос, к чему именно мне в первую очередь надлежит приступать, я поручил Кристофано Герарди из Борго расписать фасад дома мессера Сфорца Альмени светотенью и по моим рисункам, а также тем способом и с теми выдумками, о которых подробно говорилось в другом месте. А так как я в то время входил в число синьоров приоров города Ареццо, коллегии, управлявшей этим городом, синьор герцог письмом вызвал меня к себе на службу и освободил меня от этих обязанностей. Приехав во Флоренцию, я увидел, что Его Превосходительство начал в этом году строить в своем дворце те апартаменты, которые выходят на площадь дель Грано, по проекту резчика Тассо, тогдашнего дворцового архитектора. Однако крыша была положена настолько низко, что всем комнатам этих апартаментов не хватало простора и они казались сущими карликами. Но для того чтобы поднять ферму и кровлю, требовалось много времени, почему я посоветовал сделать расчлененный потолок в раме, сколоченной из брусьев, с большими кессонами в два с половиной локтя между прогонами и с отвесно поставленными филенками, образующими над прогонами фриз высотой примерно в два локтя. Все это очень понравилось Его Превосходительству, и он тотчас же отдал приказания так и поступить, поручив Тассо деревянную резьбу и рамы кессонов, в которых должна была быть написана родословная богов, с тем чтобы уже потом перейти к другим комнатам.

XXXIX. И вот, в то время как выполнялась деревянная резьба на этих плафонах, я, попросив разрешения у герцога, отправился провести два месяца между Ареццо и Кортоной, отчасти чтобы закончить кое-какие свои дела, отчасти же чтобы завершить фрески, начатые мною в Кортоне на стенах и на своде сообщества Иисуса, где я написал три истории из жизни Иисуса Христа и все жертвы, которые приносили Господу в Ветхом Завете от Каина и Авеля и до пророка Ноэмии. В Кортоне же я за это время обеспечил моделями и проектами строительство церкви Мадонны Нуова за стенами города. Закончив работу в сообществе Иисуса, я со всем семейством в 1555 году вернулся во Флоренцию на службу к герцогу Козимо. Там я начал и закончил роспись кессонов, стен и плафонов названной верхней залы, именуемой Залой Стихий, написав в кессонах, которых одиннадцать, оскопление Неба Воздухом, а на плафоне террасы рядом с этой залой – похождения Сатурна и Опсы, и далее на плафоне другой большой комнаты все, касающееся Цереры и Прозерпины. Рядом, в еще большей комнате и также на плафоне, весьма богатом, я изобразил историю богини Верекинфии и Кибелы, ее триумф и четыре времени года, а на стенах – все двенадцать месяцев. На плафоне другом, не столь богатом, – рождение Юпитера, его вскармливание козой Амальтеей и все остальное, что о нем более всего известно. Рядом с этой же комнатой, на другой террасе, богато украшенной резным камнем и лепниной, – другие истории про Юпитера и Юнону. И, наконец, в следующей комнате – рождение Геркулеса и все его подвиги. А то, что не умещалось на плафонах, было написано на фризах каждой комнаты или же изображено на аррасских шпалерах, вытканных по приказу герцога по моим картонам для каждой из комнат и согласованных с росписями в верхней части стены. Умолчу о гротесках, орнаментах и росписях в лестничных клетках, а также о многих других мелочах, выполненных моею рукой для убранства этих комнат, ибо, не говоря о том, что я надеюсь в другой раз подробнее о них поговорить, каждый может их увидеть и высказать о них свое суждение. В то время как расписывались верхние комнаты, внизу закладывались другие, расположенные на уровне большой залы и отвечающие по отвесу верхним, с которыми они очень удобно сообщаются при помощи общедоступных и потайных лестниц, связывающих самые верхние помещения дворца с самыми нижними.

XL. За это время умер Тассо, и герцог, сгоравший страстным желанием исправить этот дворец, который строился как попало, в разное время и в несколько приемов и больше для удобства служащих, чем по какому-нибудь определенному плану, решил во что бы то ни стало его перестроить, расписать Большую залу и поручить Бандинелли продолжать начатую им Залу Приемов. Итак, для того чтобы согласовать друг с другом все помещения дворца, то есть то, что уже было сделано, с тем, что еще предстояло сделать, он приказал мне заготовить большое количество планов и проектов и, наконец, в зависимости от тех из них, которые ему понравились, также и деревянную модель, с тем чтобы он лучше мог по своему усмотрению согласовать все апартаменты, выпрямить и изменить старые лестницы, которые казались ему крутыми, плохо продуманными и невзрачными. К чему я и приступил, хотя задача была трудная и казалась мне непосильной, и изготовил как только мог лучше огромнейшую модель, находящуюся ныне у Его Превосходительства, и сделал я это, скорее, из повиновения его воле, чем в надежде на успех. Когда модель эта была закончена, она, к счастью то ли для него, то ли для меня, а то и от непреодолимого моего желания ему угодить, но весьма ему понравилась. Поэтому, приступив к строительству, ее стали мало-помалу осуществлять и, принимаясь то за одно, то за другое, довели постройку до нынешнего ее состояния. А пока доделывалось остальное, я, применяя богатейшую, по-разному расчлененную лепную отделку, закончил первые восемь новых комнат, находящихся на уровне Большой залы, наряду с гостиными, комнатами и капеллой, украсив их разнообразными росписями и многочисленными портретами с натуры, включенными мною в истории, начиная с Козимо Старшего, и называя каждую комнату по имени кого-нибудь из его великих и славных потомков.

XLI. Итак, в одной из них изображены наиболее примечательные поступки названного Козимо Старшего и наиболее свойственные ему добродетели, а также лучшие его друзья и слуги и портреты его сыновей, все до одного написанные с натуры. Словом, таковы комнаты: Лоренцо Старшего, его сына папы Льва, папы Климента, синьора Джованни, отца великого герцога, и, наконец, комната самого синьора герцога Козимо. В капелле – прекраснейшая и большая картина руки Рафаэля Урбинского, а по сторонам ее – написанные мною святые Козьма и Дамиан, которым посвящена эта капелла.

Точно так же и в верхних комнатах (их всего четыре), расписанных для синьоры герцогини Элеоноры, изображены деяния знаменитых женщин – греческих, европейских, латинских и тосканских, по одной в каждой комнате. А так как обо всем этом было бы слишком долго рассказывать, то я, помимо того, что сказано в другом месте, пространно сообщу в Диалоге, который скоро будет нами выпущен в свет. За все эти мои старания, правда упорные, трудные и огромные, я был всемерно и с лихвою вознагражден щедрым великодушием столь великого герцога, который, помимо содержания, пожаловал мне подарки и достойные и удобные дома как во Флоренции, так и в деревне, чтобы тем вольготней мне было у него служить; кроме того, на моей родине, в Ареццо, он почтил меня присуждением мне высшей магистратуры знаменосца, а также и других должностей с правом их замещения другими гражданами этого города, не говоря о том, что он брату моему, серу Пьеро, предоставил во Флоренции доходные должности, а моим родным в Ареццо всегда оказывал исключительные милости. Вот почему, памятуя о бесчисленных проявлениях его любви к моей особе, я никогда не премину признаваться в том, чем я обязан этому синьору.

XLII. Возвращаясь же к своим произведениям, я должен сказать, что этот превосходительнейший синьор решил осуществить один свой давнишний замысел – расписать Большую залу, – замысел, достойный величия и глубины его духа. Я так и не знаю, подтрунивал ли он надо мною, когда он мне это говорил (думаю, что да, так как он был твердо уверен, что я откажусь), но что он еще при жизни дождется завершения этой росписи, или же у него были другие тайные мысли и мудрейшие соображения – а таковы были все его соображения, – словом, получилось так, что он мне поручил поднять ферму и кровлю на тринадцать локтей выше прежнего, заказать деревянный потолок, его позолотить и сплошь расписать историями, выполненными масляной краской, – задача величайшая, ответственнейшая и превышавшая если не мою смелость, то, во всяком случае, мои силы. Тем не менее, то ли оттого, что доверие этого синьора или его удачливость, во всем ему сопутствовавшая, заставили меня превзойти самого себя, то ли оттого, что заманчивость и своевременность столь прекрасной задачи значительно мне ее облегчили, то ли, наконец (и это я должен был предпослать всему остальному), Господня благодать даровала мне нужные для этого силы, – тем не менее я за эту работу взялся, и все видели, что вопреки ожиданию многих я ее завершил в срок значительно меньший не только мною обещанного и достойного этой задачи, но и того, на который когда-либо рассчитывал я и рассчитывал Его Светлейшее Превосходительство. Он, я уверен, был этим поражен и удовлетворен в высшей степени, так как это отвечало крайней необходимости и самому для него счастливому стечению обстоятельств. Дело в том, что (я хочу, чтобы читатель знал причину такой поспешности) герцогом было уже назначено время для совершения намечавшегося бракосочетания нашего светлейшего князя с дочерью покойного императора и сестрой ныне здравствующего, и потому я счел своим долгом приложить все свои усилия к тому, чтобы можно было получить удовольствие от той залы, которая была главным помещением дворца и в которой должны были происходить все самые важные церемонии. А теперь я предоставляю каждому, кто это видел, будь он причастен этому искусству или нет, вообразить себе количество и разнообразие того, что от меня требовало столь потрясающее и значительное событие, и простить меня, если я при этой спешке оказался не на высоте, изображая столько разных наземных и морских сражений, осажденных городов, орудийных батарей, нападений, стычек, построек городов, государственных совещаний, древних и новых обрядов и множества других вещей, которые, помимо всего прочего, требовали очень много времени для изготовления эскизов, рисунков и картонов. Я уж не говорю об обнаженных телах, в которых и заключается совершенство наших искусств, ни о пейзажах, в которых совершались изображенные мною события и которые я все до одного должен был написать с натуры и на месте; к тому же я изобразил многих полководцев, генералов, солдат и других начальников, участвовавших в походах, мною написанных. Словом, я смело могу утверждать, что я имел возможность изобразить на этом плафоне без малого все то, что человек может помыслить или себе представить: всевозможные тела, лица, одежды, наряды, шлемы, каски, панцири, головные уборы, лошади, сбруи, попоны, все виды артиллерийских орудий, корабли, дожди, снегопады и столько всего другого, что я и не припомню. Но всякий, кто посмотрит на эту работу, легко может себе представить, сколько труда и бессонных ночей я потратил на то, чтобы с величайшим доступным мне старанием написать чуть ли не сорок больших историй, а некоторые из них на квадратных подрамниках в десять локтей, причем с огромнейшими фигурами и во всех возможных манерах. Правда, некоторые из моих молодых учеников мне помогали, но пользу от этого я получал лишь изредка, чаще же всего никакой. Действительно, они прекрасно знают, что мне иной раз приходилось переделывать каждую мелочь и сплошь переписывать всю картину, чтобы она была в одной манере. Итак, говорю я, истории эти были посвящены прошлому Флоренции от ее основания и до сегодняшнего дня, подначальным ей городам, ее победам над неприятелями, покорению других городов и, наконец, началу и концу войны с Пизой – на одной стороне, а на другой также началу и концу войны, но с Сиеной, на первую из которых от ее начала и до победного конца народное правительство потратило четырнадцать лет, в то время как герцог на вторую потратил четырнадцать месяцев. И все это, как мы увидим, – помимо того, что уже написано на плафоне, и того, что еще будет написано на стенах, которые имеют восемьдесят локтей в длину и двадцать в вышину и которые я в настоящее время расписываю фреской, чтобы иметь возможность впоследствии поговорить и о них в упомянутом выше Диалоге.

XLIII. Все это мне хотелось здесь сказать лишь для того, чтобы показать, с каким трудом мне приходилось и все еще приходится работать на поприще искусства и сколькими справедливыми доводами я мог бы себя оправдать, если бы я в чем-либо (полагаю, что во многом) перед ним провинился.

Добавлю к тому же, что примерно в это же самое время мне был заказан проект общего расположения всех триумфальных арок для представления его герцогу, а после утверждения проекта – осуществление большей части этих арок. Далее, мне тогда же было поручено следующее: завершение работ по вышеупомянутому обширнейшему убранству Флоренции по случаю бракосочетания светлейшего синьора князя; выполнение по моим рисункам десяти картин, вышиной в четырнадцать и шириной в одиннадцать локтей каждая с перспективным изображением всех площадей главных городов Тосканы, включая портреты их основателей и их гербы; окончание начатой Бандинелли отделки торцовой стены упоминавшейся залы; сооружение в другой зале сцены, которая была бы больше и богаче любой другой, кем-либо построенной, и, наконец, постройка главной дворцовой лестницы, ее вестибюля и двора с колоннами, в том виде, который все знают и о котором говорилось выше, включая пятнадцать картин, изображающих пятнадцать городов Империи и Тироля и написанных с натуры.

XLIV. Немалое время потратил я тогда же на продолжение начатого мною строительства лоджии и огромнейшего сооружения магистратов, выходящих на берег реки Арно. Ничего более трудного и более опасного, чем эта лоджия, мне еще не приходилось строить, так как своими фундаментами она стоит на реке и как бы в воздухе. Однако, помимо других Причин, она была необходима для того, чтобы привязать к ней (как это и было сделано) большой коридор, который через реку соединяет герцогский дворец с дворцом и садом семейства Питти. Этот коридор был по моему замыслу и проекту завершен в течение пяти месяцев, хотя можно было предполагать, что такую работу невозможно закончить меньше чем в пять лет.

Я не говорю о том, что на мне же лежала забота о том, чтобы для названных свадебных торжеств переделать и умножить те машины, которые сооружались в главной абсиде церкви Санто Спирито и которые в свое время были применены в праздничном убранстве в церкви Сан Феличе ин Пьяцца, и все это было доведено мною до предельного совершенства, и тем самым были предотвращены несчастные случаи, имевшие место во время вышеназванных празднеств. На мне лежала забота о строительстве дворца и церкви рыцарей ордена св. Стефана в Пизе, а также свода, вернее купола, церкви Мадонны дель Умильта в Пистоне, работе в высшей степени ответственной.

Если из всего этого мне хоть что-нибудь хорошо удалось, я, нисколько не оправдываясь в своем несовершенстве, слишком хорошо мне известном, возношу бесконечную благодарность Господу, который, как я на то надеюсь, поможет мне увидеть окончание предстоящей мне и повергающей меня в трепет росписи упомянутых выше стен Большой залы, к полному удовлетворению моих синьоров, дававших мне возможность в течение целых тридцати лет выполнять с честью и с пользой для себя величайшие задачи, с тем чтобы потом, устав, обессилев и состарившись, уйти на покой. И если я по разным причинам выполнял большую часть названных работ с некоторой поспешностью и небрежностью, я надеюсь выполнить настоящую не спеша, поскольку синьор герцог согласился на то, чтобы я не торопился, но работал спокойно, и предоставил мне право передохнуть и отвлечься всякий раз, как я этого пожелаю. Недаром в прошлом году, когда я переутомился от множества вышеназванных работ, он разрешил мне отпуск на несколько месяцев.

XLV. И вот, отправившись в путь, я объездил чуть ли не всю Италию и снова повидал бесчисленное множество друзей, моих синьоров и разных превосходных художников, как я уже говорил выше, но в иной связи. Наконец, когда я перед возвращением во Флоренцию посетил Рим, дабы приложиться к стопам святейшего и блаженнейшего папы Пия V, он поручил мне написать во Флоренции образ и переслать его в его обитель и церковь дель Боско, которые он как раз строил у себя на родине около Александрии делла Палья. Возвратившись, таким образом, во Флоренцию и во исполнение приказа Его Святейшества и памятуя о ласковом приеме, который он мне оказал, я согласно его поручению написал для него на дереве Поклонение волхвов. Когда же он узнал, что я его закончил, он дал мне знать, что возымел желание, чтобы я приехал с названным образом в Рим и выслушал от него некоторые его соображения. Однако вызвал он меня главным образом для того, чтобы поговорить со мной о строительстве собора св. Петра, которое он, видимо, очень близко принимал к сердцу. Итак, снарядившись и взяв с собой сто скудо, которые он мне для этой цели переслал, я отправился в Рим, где, после того как я пробыл целый месяц, не раз беседовал с Его Святейшеством, советуя ему не допускать никаких искажений замыслам Буонарроти в отношении строительства собора св. Петра, и сделал несколько проектов; он заказал мне для главного алтаря названной своей церкви в дель Боско не образ на дереве, как это обычно делается, а огромнейшее сооружение, нечто вроде триумфальной арки с двумя образами на дереве: один спереди, а другой сзади, а в небольших клеймах – около тридцати многофигурных историй, что я благополучнейшим образом и завершил. В это же время, по милости Его Святейшества, который с бесконечной ко мне любезностью и благорасположением дал безвозмездно соответствующее свое распоряжение, я получил право построения капеллы и звание декана приходской церкви в Ареццо, с тем чтобы я и моя семья владели этой капеллой, то есть главной капеллой этой церкви, и чтобы она была собственноручно мною расписана и посвящена божественному милосердию в знак признательности (хотя и недостаточной) за те бесчисленные милости и дары, коими я обязан его великодушию и коими он соблаговолил меня почтить. Алтарный же образ этой капеллы по виду своему очень похож на тот, что упомянут мною выше, и поэтому отчасти и заставил меня о нем вспомнить, так как он также не встроен и также состоит из двух досок, из которых одной, а именно передней, я уже касался выше, а на другой, задней, изображена история св. Георгия, окруженная картинами и разными святыми, истории которых размещены под ней в нижнем ряду, поскольку под алтарем в прекраснейшей раке покоятся их мощи наряду с другими главными реликвиями этого города. Посредине же стоит сень, отлично приспособленная для Св. Даров, так как она открыта в сторону и того и другого алтаря и украшена историями из Ветхого и Нового Заветов, каждая из которых имеет отношение к этому таинству, как о том частично упоминалось в другом месте.

XLVI. Я забыл также сказать, что в предыдущем году, когда я в первый раз ездил в Рим приложиться к стопам, я проехал через Перуджу, чтобы водрузить на свои места три большие картины, написанные мною на дереве для черных монахов св. Петра этого города, а именно в их трапезной. На одной из них, на средней, изображен Брак в Кане Галилейской, когда Христос совершал чудо превращения воды в вино; на второй, правой, – пророк Елисей, сделавший съедобной очень горькую похлебку, всыпав в нее муку, так как сыны пророческие не могли ее есть из-за сваренных в ней и испортивших ее плодов колоквинты; на третьей, левой, св. Бенедикт, который, когда его монахам было нечего есть, узнает от послушника, что к воротам обители прибыло несколько верблюдов, нагруженных мукой, и видит, как ангелы небесные чудесным образом разгружают несметное количество этой муки.

Для синьоры Джентилины, матери синьора Кьяппино и синьора Паоло Вителли, я написал во Флоренции и оттуда переслал в Читта ди Кастелло большой образ, который изображал Венчание Богоматери, наверху – хоровод ангелов, а внизу – много фигур больше натуральной величины, который был помещен в церкви Сан Франческо этого города.

Для церкви в Поджо-а-Кайано, на вилле синьора герцога, я написал на дереве Мертвого Христа на коленях у Матери со смотрящими на него святыми Косьмой и Дамианом и с летящим плачущим ангелом, который показывает символы Страстей нашего Спасителя. А почти что в это же время во флорентийской церкви Кармине, а именно в капелле моих больших друзей Маттео и Симоне Ботти, был установлен мною же написанный алтарный образ с изображением распятого Христа и плачущих св. Иоанна и Марии Магдалины. Далее, по заказу Якопо Каппони и для посылки их во Францию, я написал две большие картины: на одной Весну, а на другой Осень, с большими фигурами и новыми выдумками, а еще на одной картине большего размера – мертвого Христа, поддерживаемого двумя ангелами, и в небесах – Бога-отца. Для монахинь Санта Мариа Новелла в Ареццо я в те же дни, или незадолго до этого, послал алтарный образ Благовещения с двумя святыми по сторонам, а камальдульским монахиням в Луко, что в Муджелло, другой, который находится внутри хора их церкви и который изображает распятого Христа с предстоящими св. Иоанном и Марией Магдалиной.

XLVII. Луке Торриджани, большому моему другу и близкому мне человеку, хотелось иметь наряду со многими другими произведениями нашего искусства также и что-нибудь собственноручно написанное мною, с тем чтобы всегда держать это при себе, и я написал ему на большом холсте обнаженную Венеру и вокруг нее трех граций, из которых одна ее причесывает, другая держит перед ней зеркало, а третья наливает воду в сосуд, собираясь ее купать. Картину эту мне удалось написать с величайшим старанием и величайшей тщательностью, на какие я только был способен, дабы порадовать душу не только самому себе, но и столь нежно любимому моему другу. Сделал я также для Антонио де'Нобили, главного казначея Его Превосходительства и человека весьма мною любимого, не только его портрет (писать мне не хотелось), но и голову Христа соответственно тому, что Лентул пишет о его лике, однако и то и другое я сделал добросовестно. Равным образом написал я другую голову Христа, несколько более крупную, но подобную предыдущей, для синьора Мондрагоне, которая до последнего времени находилась у дона Франческо деи Медичи, князя Флоренции и Сиены, и которую я подарил Его Высокородию за великую любовь, питаемую им к доблести и к нашим искусствам, и с тем, чтобы, взглянув на нее, он мог вспомнить, что я его люблю и что я его верный друг.

У меня все еще находится в работе большая картина, которую я вскоре надеюсь закончить, вещь очень смелая и предназначенная синьору Антонио Монтальво, владетелю Сассетты, достойного первого и самого приближенного к нашему герцогу камергера и настолько нежного и близкого (чтобы не сказать лучшего) мне друга, что, если только рука моя не обманет заветного моего желания оставить ему залог моей любви к нему, мир узнает, насколько я его почитаю и насколько я дорожу тем, чтобы память о столь почитаемом, верном и любимом мною синьоре жила в потомстве, так как он охотно берет на себя заботу и попечение о всех выдающихся талантах в этой области и о всех любителях рисунка. Для синьора князя Франческо я недавно написал две картины, посланные им в Испанию, в Толедо, одной из сестер семейства синьоры герцогини Элеоноры, а для него лично – небольшую картинку вроде миниатюры с сорока большими и маленькими фигурами, согласно его прекраснейшему замыслу. Для Филиппе Сальвиати я не так давно закончил образ, предназначенный сестрам св. Винченции в Прато и изображающий наверху – Венчанную Богоматерь, уже вознесшуюся на небо, а внизу – апостолов, обступивших гробницу. Для черных монахов флорентийского аббатства я также в настоящее время пишу образ, который близится к концу и на котором будет изображено Успение Богородицы и апостолы в фигурах больше натуральной величины, а по сторонам его – другие фигуры и истории, а также обрамления, задуманные мною по-новому.

XLVIII. А так как синьор герцог, человек выдающийся во всех отношениях, имеет склонность не только к сооружению дворцов, городов, крепостей, гаваней, площадей, садов, фонтанов, поселков и других вещей прекрасных, великолепных и весьма полезных для блага его подданных, но также в высшей степени и к тому, чтобы в качестве католического государя и в подражание великому царю Соломону воздвигать новые храмы и божьи церкви и придавать существующим лучшую форму и больше красоты, он недавно приказал мне удалить из церкви Санта Мариа Новелла ее алтарную преграду, отнимавшую у нее всю ее красоту, и выстроить новый, роскошнейший хор за главным алтарем, дабы упразднить то, что посредине церкви заслоняло большую ее часть, благодаря чему она и кажется новой великолепнейшей церковью, какова она и есть на самом деле. А так как вещи, лишенные строя и соразмерности, не могут быть прекрасными во всех отношениях, он приказал сделать в боковых нефах богатые каменные обрамления в новой манере, так, чтобы они в точности приходились на середине пролетов арок, между каждой парой колонн, служили, имея алтарь посередине, в качестве капелл и были все выполнены в одной манере или, в крайнем случае, – в двух; образа же, включаемые в эти обрамления, должны иметь семь локтей в высоту и пять в ширину и быть расписаны по воле и усмотрению владельцев этих капелл. И вот, в одном из этих каменных обрамлений, выполненных по моему проекту, я написал для монсиньора Алессандро Строцци, епископа Вольтерры, моего старого покровителя, распятого Христа по видению св. Ангельма, то есть с семью добродетелями, без которых мы не можем подняться по семи ступеням, ведущим к Иисусу Христу, и другими подробностями, увиденными этим святым. В той же церкви для превосходного магистра Андреа Паскуале, врача синьора герцога, я написал в одном обрамлении Воскресение Иисуса Христа так, как вдохновил меня Господь в угоду магистру Андреа, любезнейшему моему другу.

XLIX. Он же, великий герцог, пожелал, чтобы то же самое было сделано в самой большой флорентийской церкви Санта Кроче, а именно чтобы была снята алтарная преграда, чтобы был построен хор за главным алтарем, несколько выдвинутым вперед, и чтобы на алтарь был водружен новый богатый киворий для Св. Даров, сплошь украшенный золотом, историями и фигурами; кроме того, чтобы так же, как говорилось выше о церкви Санта Мариа Новелла, были устроены вдоль стен четырнадцать капелл с еще большей затратой средств и украшений, чем в вышеназванной церкви, поскольку эта церковь значительно больше той. На соответствующих же образах, которые должны будут служить продолжением картин Сальвиати и Бронзино, следует изобразить все главнейшие таинства, учрежденные Спасителем, начиная от его Страстей и кончая Сошествием св. Духа на апостолов. Последнее, то есть Сошествие св. Духа, после того как я сделал проект капелл и каменных обрамлений, находится у меня в работе для мессера Аньоло Биффоли, главного казначея этих синьоров и моего друга. Не так давно я закончил две большие картины, находящиеся в магистрате Девяти консерваторов, рядом с церковью Сан Пьетро Скераджо, на одной – голова Христа, а на другой – Мадонна.

Но так как было бы слишком долго рассказывать о множестве других картин, бесчисленных рисунках, моделях и поставленных мною маскарадах и так как сказанного мною уже хватит и более чем достаточно, я скажу о себе только одно: как бы велико и значительно ни было все то, что я всегда делал для герцога Козимо, невозможно не только превзойти его в его духовном величии, но и отдаленно с ним сравняться, что ясно будет видно на примере третьей большой сакристии, которую он собирается построить при церкви Сан Лоренцо, наподобие той, что в свое время создал там Микеланджело, но всю сплошь отделанную разными видами пестрого мрамора и мозаикой, дабы заключить там в гробницах, почетнейших и достойнейших его могущества и величия, останки покойных его детей, отца, матери, супруги, великодушнейшей герцогини Леоноры, и самого себя. Модель этой сакристии мною уже сделана по его вкусу и в соответствии с указаниями, которые я от него получил, и когда эта модель будет осуществлена, сакристия будет новым Мавзолеем, великолепнейшим и поистине царственным. Однако хватит и того, что я уже сказал о себе, дожив в столь великих трудах до пятидесяти пяти лет и надеясь прожить сколько угодно будет Господу, с честью для себя, на радость друзьям и, насколько позволят силы, на пользу и процветание благороднейших искусств.

АВТОР – ХУДОЖНИКАМ РИСУНКА

Почтенные и благородные художники, на пользу и на потребу которых я главным образом и взялся, и притом вторично, за столь долгие труды! Вижу, что по милости и с помощью божественной благодати я полностью завершил все то, что было мною обещано в начале моего труда. Посему, возблагодарив Господа, а вслед за ним и моих синьоров, предоставивших мне возможность вольготно справиться с этой задачей, пора дать покой и перу, и усталой голове, что я незамедлительно и сделаю, коротко коснувшись некоторых других вопросов. Итак, если кому-нибудь и могло показаться, что я, в ходе своего изложения, бывал иной раз излишне медлителен и несколько болтлив, то это объясняется превышавшим мои возможности стремлением к ясности и к тому, чтобы во что бы то ни стало убедить читателя в очевидности того, что осталось для него непонятным или чего я с первого раза не сумел понятно выразить. А если однажды уже сказанное бывало подчас повторяемо мною и в другом месте, на то у меня имеются две причины: либо этого требовал трактуемый мною предмет, либо мне приходилось во время переделок моего труда и его вторичного напечатания не раз прерывать свою работу на протяжении, я не говорю дней, но и месяцев, то ради путешествий, то из-за преизбытка других трудов – живописных произведений, рисунков и построек; не говоря о том, что такому человеку, как я (и я охотно в этом сознаюсь), почти что невозможно уберечь себя от ошибок. Тем же, кому кажется, что я слишком расхваливаю некоторых старых и современных художников, и кто поднял бы меня на смех за то, что я стариков сравниваю с мастерами нашей эпохи, я, право, не знаю, что и ответить, кроме того, что я всегда хвалил не просто, а, как говорится, постольку, поскольку и всегда принимал во внимание и время, и место, и другие подобные обстоятельства. В самом деле, представим себе такой случай: сколько бы Джотто ни хвалили его современники, я не знаю, что стали бы говорить о нем и о других стариках, если бы они жили во времена Буонарроти, не говоря о том, что люди нашего века, достигшие вершины совершенства, никогда не поднялись бы до той ступени, на которой они стоят, если бы те старики не были в свое время столь велики и тем, чем они были до нас. Словом, поверьте мне, что когда я кого-нибудь хвалил или порицал, то делал это не зря, а лишь для того, чтобы сказать правду или то, что я считал правдой. Но ведь нельзя же все время держать в руке аптекарские весы, и тот, кто однажды испытал, что значит писать, в особенности когда приходится делать сравнения, которые по самой природе своей пристрастны, или высказать собственное суждение, меня извинит. Да и кому, как не мне, ведомо, сколько трудов, огорчений и денег мне за долгие годы стоило это сочинение. Трудности же, на которые я наталкивался, были таковы и их было столько, что я много раз готов был в отчаянии на все поставить крест, если бы поддержка со стороны добрых и настоящих друзей, которым я за это навеки обязан, меня не ободрила и не укрепила во мне решимость продолжать это дело благодаря той любезной помощи, которую они в силе были мне оказать, сообщая мне сведения, давая мне советы и делая сопоставления касательно произведений хотя и виденных мною, но нередко ставивших меня в тупик или вызывавших во мне большие сомнения. И действительно, помощь эта была такова, что я получил возможность раскрыть сущую правду и выпустить в свет настоящий труд, дабы оживить почти совсем уже похороненную память о стольких редкостных и своеобразных художниках и дабы принести пользу нашим потомкам. В этом деле, как я о том уже говорил в другой связи, не малую помощь оказали мне и писания Лоренцо Гиберти, Доменико Гирландайо и Рафаэля Урбинского, кою рым хотя я и доверял, но чьи слова я всегда старался сопоставить с увиденными мною произведениями, ибо долгий опыт взыскательных художников учит нас, как вы сами знаете, распознавать разные художественные манеры не хуже, чем ученый и опытный канцелярист распознает разные и переменчивые почерки своих коллег, а каждый из нас – руку самых близких своих домашних, друзей и родственников. И вот, если мне только удалось достигнуть той цели, к которой я стремился – принести вам пользу, а вместе с тем и доставить вам удовольствие, – я испытываю величайшее удовлетворение, если же нет, то я и на этом помирюсь или, по крайней мере, почувствую облегчение, отделавшись от забот, испытанных мною в трудах, которые я потратил на столь почтенную задачу и которые перед мастерами нашего искусства удостоят меня если не их сочувствия, то, во всяком случае, их снисхождения.

Однако, дабы перейти, наконец, к заключительной части столь долгого рассуждения, скажу, что писал я как живописец в той последовательности и тем способом, какие, в меру моего разумения, казались мне наилучшими, что же касается языка, то я писал на том языке, на котором говорю, – тосканском, – ив тех выражениях, какие мне представлялись наиболее легкими и доступными, предоставив нарядные и длинные периоды, щепетильный подбор слов и прочие украшения тем, у кого руки непривычны, как мои руки привычны скорее к кистям, чем к перу, и голова не занята, как занята моя голова скорее рисунками, чем писаниной. А если я на протяжении всего моего труда пересыпаю свою речь терминами, которые свойственны только нашим искусствам и пользоваться которыми более ярким и великим светочам нашего языка, пожалуй, и не подобает, то делал это я потому, что иначе и не мог, желая быть понятым вами, художниками, для которых, как я уже говорил, я главным образом и взялся за этот труд.

На прощание же благосклонно примите от меня то, что я сумел сделать, и не требуйте от меня, чтобы я был другим, чем я есть, и того, что я сделать не мог, довольствуясь моими добрыми намерениями, которые направлены и всегда будут направлены к тому, чтобы быть полезным и приятным моему ближнему.

ВАЗАРИ И ЕГО ИСТОРИЯ ИСКУССТВ

Джорджо Вазари (1511-1574), флорентийский живописец и архитектор, вошел в историю как писатель, как автор «Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», вышедших в свет первым изданием в 1550-м и вторым – в 1568 году.

Вазари-художник – не более как плодовитый и посредственный эпигон своих великих предшественников и современников. Его пространные и витиеватые стенные росписи во флорентийском дворце Синьории и в римской Канчеллерии, его многочисленные и столь же витиеватые картины на аллегорические и религиозные сюжеты, в которых добротность мастерства и легкость выдумки никак не искупают скудости художественного содержания, и даже такая блестящая архитектурная удача, как его улица Уффици, соединяющая общественный центр Флоренции с набережной реки Арно и сыгравшая значительную роль в истории градостроительства, – все это меркнет на ярком фоне художественной культуры Италии XVI века с ее плеядой крупнейших мастеров и изобилием выдающихся произведений искусства.

В лице же писателя Вазари перед нами встает мощная и самобытная фигура создателя первой истории искусств, мастера итальянской прозы, классика науки об искусстве и художественной критики. Его «Жизнеописания» служили, служат и всегда будут служить настольной книгой для всякого любителя и исследователя итальянского искусства эпохи Возрождения как замечательный исторический документ, являющийся не только богатейшей сокровищницей фактического материала, но и полноценным художественным произведением, воссоздающим яркую и живую картину художественной жизни Италии на протяжении двух столетий.

Мало того, историческая концепция автора, естественно, во многом наивная и ограниченная, но сложившаяся на почве творческой практики реалистического искусства итальянского Ренессанса, нисколько не утратила своей объективной познавательной ценности и в основных чертах подтверждалась и подтверждается достижениями прогрессивной исторической науки.

1

Одной из основных и, по-видимому, первоначальной задачей, поставленной и разрешенной автором «Жизнеописаний», было прославление и увековечение памяти итальянских художников, их личностей и произведений в помощь, в пример и в назидание молодым художникам, современным и будущим. Эта галерея исторических литературных портретов охватывает период времени от середины XIII и до середины XVI века, то есть начиная от основоположников реалистического искусства – Чимабуэ и Никколо Пизано – и кончая самим автором и его современниками во главе с его кумиром – «божественным» Микеланджело.

В своей автобиографии Вазари рассказывает, что толчком к созданию его труда послужила беседа, которая завязалась в 1546 году в обществе писателей и гуманистов, собравшихся на ужин у просвещенного их покровителя кардинала Александра Фарнезе, в ходе которой писатель Паоло Джовио, автор жизнеописаний знаменитых людей и собиратель галереи исторических портретов, предложил Вазари продолжить эту работу, составив биографии знаменитых художников, которых Джовио в своем сборнике не касался. Пусть беседа эта происходила не в 1546 году, а раньше, ибо первое издание «Жизнеописаний» вышло уже в 1550 году, пусть даже весь эпизод – не более как одна из новелл, которыми автор придает художественное правдоподобие своему повествованию, несомненно одно, что в основе «Жизнеописаний» лежит замысел панегирический, педагогический и, по существу, глубоко патриотический, гордость итальянца, в данном случае – флорентинца, ясно сознающего все значение и величие того искусства, которое на протяжении двух столетий создавалось из поколения в поколение лучшими людьми народа, его художниками.

Ведь для культуры итальянского Возрождения в высшей степени характерны, с одной стороны, та ведущая роль, которая принадлежала в этой культуре изобразительным искусствам и архитектуре, «искусствам рисунка», согласно терминологии Вазари, а с другой стороны – то обстоятельство, что эта роль глубоко осознавалась всеми без исключения и в первую очередь приписывалась выдающимся личностям. Несмотря на комические и уродливые формы самого безудержного тщеславия и столь же безудержной лести, ренессансный индивидуализм в лучших своих проявлениях питался высоким идеалом совершенного человека, который представлялся в образе человека универсального. Этот идеал находил себе наиболее яркое воплощение именно в реальном типе универсального художника, владеющего всеми отраслями искусства и науки и являющего гармоническое единство души и тела. Именно такими «героями» и жили в народном сознании всем понятные и всеми любимые Джотто, Брунеллеско, Альберти, Леонардо, Рафаэль или Микеланджело. Но этого мало. Художник был не только народным любимцем, но в значительной степени и национальным «героем». Если, как известно, итальянские города-коммуны не преодолели своего сепаратизма и не слились в единое национальное государство, то единство это, не осуществившееся в политической и экономической жизни страны, созрело к началу XVI века как мощный фактор общественного сознания и культуры и ярче всего в авангарде этой культуры – в изобразительных искусствах, обладавших к этому времени общенациональным, всем понятным изобразительным и выразительным языком. Поэтому каждый итальянский художник дорог и близок каждому итальянцу, его одинаково любят и почитают и в родном городе, и в двух соседних городах, находящихся в непримиримой вражде, а творение великих мастеров вызывает чувство подлинно национальной гордости.

Этим чувством признательности, гордости и любви к своим художникам дышит каждая строчка «Жизнеописаний».

К тому же нельзя не вспомнить, что художник – один из любимых героев всей итальянской новеллистики эпохи Возрождения: от грубоватых шутников и балагуров в новеллах Саккетти или Боккаччо вплоть до величавой, но глубоко человечной фигуры «божественного» Микеланджело в новеллах XVI века. Именно к этой литературной традиции и примыкает Вазари, к традиции, в которой воплощена глубокая любовь народа к своему искусству и своим художникам, воспитывающих в нем чувство национального единства и национального достоинства.

Эта основная идея определила и характер изложения: ряд биографий-портретов в форме новелл. Как и в портретах итальянского Возрождения, в биографиях Вазари типическое преобладает над случайным, и отдельные, остро подмеченные индивидуальные черты естественно подчиняются обобщенному образу гениального новатора или трудолюбивой посредственности, бескорыстного фанатика или алчного борзописца, баловня судьбы или неудачника, щедрого изобретателя или ревнивого хранителя профессиональных секретов. Фигура вырисовывается на фоне родного или чужого города, в кипучей атмосфере больших и малых исторических событий, городских сплетен, веселых анекдотов, ожесточенного соперничества, выгодных сделок и невыполненных заказов, удач и несчастий, постигающих художников и их произведения. Каждая биография излагается по определенному шаблону, от которого автор не отступает. Биография начинается витиеватой и напыщенной сентенцией, формулирующей типические черты той или иной добродетели, порока, характера или творческого темперамента, примером которого и служит жизнь и деятельность данного художника. Эти вычурные заставки, в которых сам автор нередко путается в неравной борьбе с правилами итальянского синтаксиса, написаны по рецептам тогдашней школьной риторики и напоминают сложные орнаментальные обрамления декоративного искусства середины XVI века. Далее следует само жизнеописание, которое в большей или меньшей степени выдержано в стиле новеллы, излагаемой простым и выразительным языком, свойственным лучшим образцам этого жанра. Биография нередко завершается назидательной моральной концовкой перекликающейся со вступительной сентенцией. В самом конце автор обычно указывает тот оригинал, с которого по его рисунку гравирован портрет художника, приложенный почти к каждой биографии и входящий, таким образом, в портретную галерею, иллюстрирующую сборник жизнеописаний, как этого требовал Джовио, благословивший своего друга на его смелое начинание.

Конечно, принятая Вазари схема биографии нередко стесняет свободу автора, в особенности в тех случаях, когда он стремится втиснуть в нее объемистый каталог произведений того или другого художника, включая в него анализ отдельных произведений; конечно, он отводит место и таким мастерам, о которых без него история и не вспомнила бы, и, наоборот, лишь бегло касается таких художников и не замечает таких памятников, которые с тех пор завоевали себе всеобщее признание, и все же мы имеем в лице Вазари замечательного портретиста, не уступающего в своих биографиях великим итальянским художникам-портретистам от Пизанелло до Тинторетто. Здесь и Паоло Учелло, фанатик, одержимый страстью к перспективе, и Перуджино, расчетливый и честолюбивый циник, и Пьеро ди Козимо, чудаковатый и нелюдимый оригинал, и Содома, изысканный эстет и прожигатель жизни, и Якопо Сансовино, старик, излучающий обаяние вечной молодости, и многие, многие другие, которых читатель никогда не забудет. Ибо в портретах Вазари все проникнуто той же безграничной любовью к человеку и тем же неослабным вниманием к малейшему его проявлению, которые мы так любим и ценим в произведениях его моделей. И прав был один из лучших знатоков итальянского искусства (Беренсон), спрашивавший себя, «не принадлежат ли «Жизнеописания» Вазари как таковые и сами по себе к величайшим творениям тосканского гения?».

2

С первых же страниц читатель замечает, что плавное течение жизнеописания или портретной новеллы на каждом шагу прерывается сухими и подчас очень длинными перечислениями произведений героя, лишь кое-где оживляемыми более или менее краткими описаниями, которые сплошь да рядом разрастаются в замечательные по меткости и точности анализы, свидетельствующие о зрелом суждении художника-профессионала, обладающего острым и испытанным критическим чутьем. Все это говорит о том, что рядом с Вазари – биографом и новеллистом стоит другой Вазари – историк и критик. Даже неискушенному человеку, не говоря о специалисте, бросается в глаза непримиримый конфликт между художником-портретистом и ученым-исследователем. Действительно, всякий раз, как ученый наталкивается на противоречивые факты или просто на отсутствие таковых, он смело и охотно уступает место художнику. За эту непоследовательность критиковать нашего автора нетрудно, и давно стало общим местом снисходительно прощать ему его легкомыслие, «вранье», неточности, тенденциозности и прочие грехи. Однако при этом обычно забывают, насколько для историка XVI века еще были зыбки границы между вымыслом и реальным фактом, между устным преданием и подлинным документом, между художественным правдоподобием и вероятностью научной гипотезы, между историей как наукой и историей как назиданием. Так, например, Вазари, в особенности в биографиях древних художников, для которых он не располагал достаточным количеством источников, смело фантазирует в угоду художественному правдоподобию задуманного им портрета: оказывается, что многие гениальные художники, выходцы из народа, бывали в детстве пастушками, рисовавшими своих овец или коз на камнях; на основании стилистического анализа, а чаще просто по случайному внешнему сходству один мастер провозглашается учеником другого, хотя они в действительности никогда не встречались, или группа памятников приписывается никогда не существовавшему художнику; за отсутствием документальных данных для датировки произведений мастера, находящихся в разных городах, изобретается вымышленный маршрут этого художника, переезжающего из одного города в другой; ради эффектных концовок кончины героев объясняются всеми видами болезней, несчастных случаев и насильственной смерти.

И все же, несмотря на такое беззастенчивое легкомыслие, нельзя не поражаться той смелости и тому упорству, с какими Вазари нащупывает методы научного исследования. Это дается ему не сразу. В этом отношении весьма показательна огромная разница между первым изданием 1550 года и вторым, выпущенным им восемнадцать лет спустя.

Прежде всего второе издание охватывает значительно большее количество фактического материала. Первое издание заканчивалось биографией Микеланджело, который для Вазари был вершиной и завершителем всего процесса становления нового, реалистического искусства. Во втором – автор добавил тридцать четыре новых очерка, посвященных его современникам и озаглавленных им «Описание творений» того или иного мастера или группы мастеров, включая подробную автобиографию. Значительно обогатился также круг упоминаемых и описываемых памятников, ибо автор в процессе подготовки второго издания совершил несколько больших путешествий по всей Италии для того, чтобы рассмотреть на месте те памятники, о которых он в первом издании писал лишь понаслышке, или для того, чтобы освежить свое впечатление от уже виденных им произведений. Значительно пополнился также и список привлекаемых источников. Если автор в первом издании ограничивается очень немногими известными нам сочинениями по истории итальянского искусства, как то: «Комментарии» Гиберти, анонимная биография Брунеллеско, путеводитель Альбертини и так называемая «Книга Антонио Билли», не говоря о некотором количестве приводимых надписей, эпитафии и т.п., то во втором издании он широко использует историков, в особенности хроники флорентийских летописцев братьев Виллани, и многие другие подлинные документы, как, например, монастырские и цеховые книги, в которые заносились контракты и расходы, связанные со строительными и художественными заказами, а также и другие историко-художественные документы, возникшие за пределами Флоренции и Рима, как, например, трактат Филарете для Милана, записки Микьеля для Венеции, хроника Скардеоне для Падуи и др. Правда, цитирует он эти источники весьма вольно и часто небрежно. Все же можно наблюдать пробуждение критического отношения к источнику, поскольку, например, автор, цитируя устную традицию, чаще считает своим долгом это оговаривать в таких выражениях, как «я слышал», «мне говорили», то есть как будто начинает понимать, что устная традиция имеет меньшую степень достоверности, чем любой подлинный документ.

Как бы то ни было, составленный Вазари критический инвентарь всей художественной продукции Италии за два столетия является грандиозной работой, источником такой огромной ценности, что этого одного было бы достаточно, чтобы заслужить ему вечную признательность грядущих поколений. Конечно, Вазари не мог единолично справиться с такой задачей. Он никогда и не скрывал, что пользовался сотрудничеством очень многих друзей и знакомых, ученых-специалистов или просто доброхотов в качестве консультантов и корреспондентов в различных городах Италии. Особенно многим был он обязан своему ближайшему другу – флорентийскому канонику дон Винченцо Боргини, ученому секретарю только что основанной Флорентийской Академии художеств, опытному литератору, который, по-видимому, был его постоянным редактором. И тем не менее создание «Жизнеописаний» трудно назвать иначе, как героическим подвигом трудолюбия и научного энтузиазма, особенно если принять во внимание всю творческую и административную нагрузку Вазари, заваленного живописными и архитектурными заказами и в то же время исполнявшего обязанности постоянного личного консультанта по делам искусств при особе великого герцога Козимо I, консультанта, принимавшего непосредственное и активное участие в создании и руководстве Академии художеств.

Однако не в собирании материала главная заслуга Вазари. Основоположником истории искусств как науки сделался он потому, что первый применил стилистический анализ как метод художественной критики и научного исследования, а с другой стороны, потому, что он первым же попытался осмыслить все многообразие сменяющих друг друга художественных форм и направлений как закономерное развитие, как эволюцию определенных творческих принципов, установление которых позволяет ему различать и объединять отдельные разрозненные явления в области искусства. Вазари прекрасно понимает, что одних хронологических и топографических координат недостаточно для правильного понимания реального процесса развития, что для такого понимания необходимы различение и обобщение определенных внутренних признаков, специфичных только для данного явления, то есть в данном случае только для искусства. Таким признаком служит стиль, или, как он выражается, «манера» эпохи, школы, мастера, которая не что иное, как совокупность технических приемов, тех или иных изобразительных и выразительных средств. Поэтому Вазари широко пользуется стилистическим анализом не только для атрибуции и для установления подлинности в случаях отсутствия другого свидетельства, но и для познания сущности смены одной «манеры» другой или эволюции в пределах данной манеры.

Само собой разумеется, что открытие нового метода могло быть сделано только художником-практиком, причем художником, творившим в традициях того искусства, которое он исследовал. Его история искусств родилась не в кабинете, а в мастерской. В этом ее сила и обаяние. Это, пожалуй, одно из последних свидетельств чисто ренессансного единства науки и искусства, между которыми в эпоху капитализма образовалась зияющая пропасть.

Новый метод дал возможность Вазари разобраться в хорошо знакомом и понятном ему материале, но все же необозримом и во многом для него как художника своего времени уже устаревшем. И вот сложное и пестрое многообразие художественных явлений прошлого складывается в стройную картину закономерного развития, в определенную научную концепцию истории нового реализма, и поныне не утратившую своего познавательного значения.

Эта историческая концепция, предполагающая понимание искусства как одного из способов познания реальной действительности и выросшая, как уже было сказано, на благодатной почве живой творческой практики итальянского реализма, сводится к немногим положениям, которые, модернизируя вазариевскую терминологию, можно описать следующими словами.

Для Вазари, как и для большинства культурных итальянцев XVI века, античное искусство остается образцом художественной правды и красоты, но образцом вполне досягаемым. Это было истиной настолько самоочевидной для людей того времени – свидетелей небывалого расцвета изобразительного искусства, что Вазари даже и не усматривает в этом особой проблемы и потому в своем историческом введении ее и не ставит, препоручив соответствующую главу ученому-филологу и антиквару Адриани, отчасти, может быть, и потому, что он в этой области не считал себя специалистом.

После падения античного мира наступает резкий упадок искусства и утрата «хорошей античной манеры», вызванные общим одичанием и непрерывными опустошительными набегами и войнами. Однако в течение этих темных столетий правдивые художественные традиции не совсем умирают, но кое-где и кое в чем проявляются, как, например, в отдельных выдающихся произведениях зодчества и в ранних образцах «греческой», то есть византийской, манеры, которая еще связана с античной традицией. Эта греческая манера постепенно перерождается в застывший и омертвелый канон, в «грубую» греческую манеру, которую преодолевают, или, вернее, изнутри взрывают, великие зачинатели второй половины XIII века, а именно – пизанские скульпторы и плеяда тосканских и римских живописцев, работавших в Ассизи. В творчестве этих мастеров и пробиваются первые ростки «Возрождения» искусств. Этот термин, впервые встречающийся именно у Вазари, с самого начала обозначает одновременно обращение к правдивому воспроизведению внешнего мира и возвращение к античности, ибо оба значения этого термина были для Вазари по существу равнозначны. И вот на протяжении всего XIV века ведется упорная борьба, в ходе которой несколько поколений художников шаг за шагом и пядь за пядью отвоевывают для искусства все новые и новые области видимого мира, на много столетий выпавшего из поля зрения людей, которые мечтали о мире потустороннем. Так, например, одни начинают овладевать строением человеческого тела, другие открывают первые возможности правдивой передачи жеста и мимики как проявлений душевной жизни человека, иным удается с большим правдоподобием расставить фигуры в пространстве и ухватить перспективное сокращение предметов, а некоторые даже подмечают влияние освещения на окраску предметов. Вазари внимательно и любовно регистрирует все эти, подчас еще неуклюжие и робкие, попытки и неустанно напоминает читателю о том, насколько мы, счастливые потомки, овладевшие реалистическим мастерством, должны быть благодарны нашим далеким предшественникам, мужественным пионерам, которые своими открытиями расчистили путь для дальнейшего прогресса и которым поэтому нельзя не прощать их несовершенства и их промахов, вызывающих у нас невольную улыбку.

Таков первый, еще младенческий период, период исканий и пока лишь единичных удач и побед в ходе упорной борьбы с варварской, отживающей свой век «греческой манерой» и с не менее варварской, занесенной с севера «немецкой», то есть готической манерой. Готика для Вазари прежде всего проявление необузданного произвола, нечто чуждое тому стремлению к правде и красоте, которое, несмотря ни на что, властно пробуждается в господствующей в XIV веке «манере Джотто» и его школы. Поэтому в его глазах внешние признаки «немецкой» манеры у итальянских мастеров XIV века сами по себе нисколько не умаляют их прогрессивного значения.

Первому периоду посвящена первая часть «Жизнеописаний». Переходя ко второй части, охватывающей деятельность мастеров XV века, Вазари характеризует этот второй, как он выражается, юношеский возраст в созревании «современной манеры» как время осознания тех общих закономерностей, тех «правил», которые лежат в основе реалистического творческого метода. Обобщая эмпирические наблюдения, накопленные за истекшее столетие, и внимательно изучая античное наследие, великие мастера XV века во главе с гениальными новаторами Брунеллеско, Донателло и Мазаччо устанавливают законы перспективы и пропорций, то есть закладывают научные основы реалистического изображения природы и человека, и этим безгранично расширяют область изображаемого, открывая для искусства огромное богатство новых выразительных средств и композиционных возможностей. Однако этот строгий научно-аналитический подход к задачам изображения накладывает на все искусство этого периода отпечаток некоторой сухости, мелочной дробности и как бы скованности, ибо, обладая «правилом», художники XV века еще не знают «той свободы, которая, не будучи правилом, сама подчиняется правилу».

Этими словами Вазари формулирует глубочайшую сущность последнего и высшего этапа развития «современной манеры». Леонардо да Винчи, биографией которого и открывается третья часть «Жизнеописаний», подвел итог всей аналитической работе своих предшественников и в то же время вдохнул дыхание живой жизни в искусство XV века. В XVI веке искусство приобретает эту высшую свободу, вытекающую из познания его закономерностей, свободу, являющуюся залогом прекрасного и совершенного. Отныне рисунок, колорит и композиция подчиняются новому, высшему единству, в котором отдельные части, плавно и естественно переходя одна в другую, составляют гармоническое живое целое.

Путем отбора и обобщения искусство преодолевает случайное и создает типическое, которое для классиков Возрождения и является прекрасным. Но прекрасное не исключает индивидуального, оно конкретно и бесконечно разнообразно, включая в себя и красоту Рафаэля, и грацию Корреджо, и «страшную» силу Микеланджело. Таково, по мнению Вазари, современное ему искусство, которое не только сравнялось с античным, но и превзошло его, достигнув совершенства, после которого может наступить только упадок.

Таким образом, историческая концепция Вазари в самых общих своих чертах и лишь в той части, которая касается итальянского Ренессанса, не противоречит результатам современной науки. Однако, не будучи в состоянии найти причинного объяснения описанного им прогресса, он вынужден прибегать к возрастной схеме, к метафизической аналогии, к уподоблению развития формы общественного сознания развитию живого организма, что неизбежно приводит его к теории цикличности и заставляет его предположить, что, например, и в эпоху античности искусство проходило в свое время через те же стадии младенчества, юности и зрелости. Этот антропоморфизм тем не менее нисколько не умаляет объективной ценности этой концепции, ибо Вазари, будучи живым свидетелем и носителем реалистической традиции в искусстве Возрождения, с необыкновенной проницательностью и правдивостью сумел зафиксировать и на примерах показать основные принципы и конкретную сущность творческого метода, последовательно созревавшего и развивавшегося в итальянском искусстве от Джотто до Микеланджело.

3

Итак, если каждый стиль, или «манера», однажды созрев, неминуемо клонится к своему упадку, уступая свое место новому, нарождающемуся стилю, который приходит ему на смену, то Вазари должен был бы прийти к выводу, что и «современная манера», достигшая в лице Микеланджело наивысшей степени совершенства, столь же неминуемо обречена на вырождение.

Но Вазари этого вывода не делает, никаких признаков упадка он не видит или не желает видеть. Он говорит только о возможности и угрозе упадка. Но угроза эта должна миновать, если художники будут свято хранить заветы великих мастеров эпохи расцвета «современной манеры», то есть в первую очередь заветы того же Микеланджело.

Между тем мы хорошо знаем, что начиная с 30-х годов XVI века в итальянском искусстве, и в особенности в искусстве Рима и Флоренции, то есть как раз в непосредственном окружении Вазари, все сильнее и сильнее проступают признаки кризиса гуманистического и реалистического мировоззрения, кризиса, возникшего под влиянием клерикальной и феодальной реакции.

Расшатываются самые основы той общественной идеологии, которая зародилась и сложилась на почве итальянской коммуны и которая породила невиданный расцвет искусства. В изобразительных искусствах кризис сказывается прежде всего в постепенной утрате героического образа человека и обобщенной монументальной формы. А это в свою очередь подтачивает единство стиля и вызывает в художниках чувство растерянности и дезориентации, которое компенсируется либо уходом в мир переживаний самоутверждающегося субъекта и в область формальных экспериментов, либо попыткой задержать крушение идеалов при помощи утверждения традиции прошлого и авторитета великих мастеров, иначе говоря, на путях академизма и эклектизма.

Вазари не мог не заметить всех этих новых угрожающих симптомов, тех новых тенденций, которые принято объединять под общим термином маньеризма, но он их как будто не замечает и как будто закрывает на них глаза. Действительно, читая «Описания произведений» современников Вазари и его самого, просто не верится, как он мог не видеть, что вся художественная продукция середины XVI века, в особенности в Риме и во Флоренции, сохраняла в лучшем случае лишь внешнее сходство с творениями великих мастеров начала века и уж никак не могла претендовать на их «красоту» и «совершенство», не верится, что его тонкое критическое чутье изменяло ему настолько, чтобы восхвалять таких ярко выраженных маньеристов, как Бронзино, Челлини или Пармиджанино в тех же выражениях, в каких он восхвалял великих классиков, не верится, наконец, как мог Вазари-живописец не замечать, что под его кистью трагические гиперболы Микеланджело, его гениального учителя, превращаются в манерную и галантную риторику.

Но, может быть, Вазари-теоретик объяснит нам то, что начисто игнорируется им как историком? Обращаемся к его теоретическому трактату, служащему введением к «Жизнеописаниям» и излагающему основы всех трех искусств «рисунка», то есть архитектуры, скульптуры и живописи. Но, увы, трактат этот почти целиком посвящен вопросам технологии, и только в отдельных местах, как, например, в определении понятия рисунка или в характеристике природы живописи, автор поднимает общеэстетические вопросы. Правда, сугубо идеалистическая терминология этих рассуждений как будто уже предвосхищает будущих теоретиков маньеризма. Однако такое впечатление представляется нам обманчивым. Когда, например, Вазари пытается раскрыть сущность «рисунка» как основной категории, объясняющей не только чисто подражательные, но и обобщающие и типизирующие функции изображения как художественного образа, он обращается к терминологии школьной философии, которая не могла дать ему иного ключа для разрешения этой трудной проблемы. Писаной эстетики Высокого Возрождения, по-видимому, никогда не существовало, но, судя по отдельным высказываниям, хотя бы по знаменитому письму Рафаэля, она, безусловно, носила отпечаток платонизма. Кроме того, естественно, что Вазари обращался к тому кругу представлений, который господствовал в окружении Микеланджело и который нашел свое отражение в эстетических высказываниях некоторых современников, как, например, у Бенедетто Варки. Таким образом, идеалистические экскурсы в вазариевской эстетике никак не могут служить доказательством наличия кризиса в его реалистическом понимании задач изобразительных искусств, понимании, которым насквозь пропитаны его «Жизнеописания».

Доказательством реакционной тенденции Вазари тем более не может служить его безудержное, риторическое низкопоклонство перед герцогом Козимо, его хозяином и покровителем, или общепринятые в то время комплименты по адресу светских и духовных господ. Конечно, Вазари уже не вольный ремесленник некогда свободной Флоренции, а представитель придворной челяди, который должен соблюдать все правила этикета. И в то же время мы находим у него достаточное количество вольнодумных анекдотов и смелых острот, влагаемых в уста его героев и высмеивающих духовенство и власть имущих.

Таким образом, в книге, написанной художником-маньеристом, невозможно без натяжек обнаружить следов тех новых тенденций, которые именуются маньеризмом.

Лишь в одном нельзя не усмотреть влияния наступившего кризиса – в той настойчивости, с какой Вазари пытается оградить от него искусство, в той уверенности, с какой он повторяет, что «хорошая современная манера» – это высшее достижение человечества в области искусства – еще жива, как во времена Леонардо, Рафаэля и Микеланджело, и что она будет жить, если только художники будут помнить о своих предках и будут свято чтить их великие заветы.

И в конечном счете именно для этого Вазари и писал свою книгу, рядом с литератором и историком выступает педагог и учитель, для которого история не простая регистрация фактов, а назидание и руководство к действию. Вазари называет воспитательную задачу истории ее «душой» и неустанно повторяет, что он пишет прежде всего для художников, которым он и посвящает свой труд. Другими словами, Вазари откликнулся на всеобщую тревогу, охватившую художественную культуру Италии, тем, что сделал героическую попытку удержать ее на краю пропасти. То, что он пытался сохранить, и было той прогрессивной традицией, которая все же вышла победительницей из тяжело переживавшегося ею кризиса.

Вазари как бы предвидел грядущую победу реализма, во имя которой он и воздвигал оплоты своего академизма, который в его время был явлением прогрессивным, боровшимся с реакционными и упадочными тенденциями.

Все это и определило оптимистический характер «Жизнеописаний». Обычно принято удивляться оптимизму Вазари по сравнению с пессимизмом тогдашних историков, начиная с Макиавелли или Гвиччардини, которые ясно видели отчаянное положение Италии, не раз стоявшей на краю гибели в течение XVI века. Однако положение в искусстве было далеко не столь безнадежным, как это можно было бы заключить по политическому и экономическому состоянию страны. Оптимизм Вазари был оправдан. Ни маньеризм, ни римское барокко, порожденное контрреформацией, не могли до основания поколебать мощные традиции реалистического искусства, созданные эпохой Возрождения. Эти традиции не отрицались и не отмирали: ордерная система в архитектуре и реалистический рисунок в вазариевском, то есть ренессансном понимании этой категории, оставались незыблемым фундаментом европейского искусства всего позднего Средневековья. Что же касается общего размаха творческой активности, качества и количества художественной продукции, то в этом отношении ни о каком спаде или снижении в Италии XVI века говорить не приходится, особенно если иметь в виду такие факты, как, например, продолжающееся строительство собора Петра в Риме, как деятельность замечательных зодчих, вышедших из школы Браманте, и в первую очередь Сансовино, Палладио и Виньола, как мощный расцвет венецианской школы живописи, которую в течение целого столетия возглавлял и вдохновлял такой гений, как Тициан, и роль которой даже Вазари не мог игнорировать, несмотря на всю глубокую неприязнь, которую он питал к ее принципам.

Перед лицом таких фактов Вазари имел полное основание верить в будущее «современной манеры». И не объясняется ли его оптимизм его глубокой и твердой верой в непобедимую мощь и живучесть реалистического искусства, словно он предвидел за столетие вперед грядущий новый его расцвет в творениях Веласкеса, Рубенса и Рембрандта?

А. Габричевский

Content

ДЖОРДЖО ВАЗАРИ
ЖИЗНЕОПИСАНИЯ НАИБОЛЕЕ ЗНАМЕНИТЫХ ЖИВОПИСЦЕВ, ВАЯТЕЛЕЙ И ЗОДЧИХ

ПОЛНОЕ ИЗДАНИЕ

СВЕТЛЕЙШЕМУ И ПРЕВОСХОДИТЕЛЬНЕИШЕМУ СИНЬОРУ СИНЬОРУ КОЗИМО ДЕ МЕДИЧИ ГЕРЦОГУ ФЛОРЕНЦИИ

МАСТЕРАМ В ИСКУССТВАХ РИСУНКА ДЖОРДЖО ВАЗАРИ

ВВЕДЕНИЕ МЕССЕРА ДЖОРДЖО ВАЗАРИ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА К ТРЕМ ИСКУССТВАМ РИСУНКА, А ИМЕННО: АРХИТЕКТУРЕ, ЖИВОПИСИ И СКУЛЬПТУРЕ ОБ АРХИТЕКТУРЕ

О СКУЛЬПТУРЕ

О ЖИВОПИСИ

ВСТУПЛЕНИЕ К «ЖИЗНЕОПИСАНИЯМ»

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ НИККОЛА И ДЖОВАННИ ПИЗАНО СКУЛЬПТОРОВ И АРХИТЕКТОРОВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ТАФИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ГАДДО ГАДДИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАРГАРИТОНЕ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА, СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОТТО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА, СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АГОСТИНО И АНЬОЛО СИЕНСКИХ СКУЛЬПТОРОВ И АРХИТЕКТОРОВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ СТЕФАНО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА И УГОЛИНО СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕТРО ЛАУРАТИ СИЕНСКОГО

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ПИЗАНО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БУОНАМИКО БУФФАЛЬМАККО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АМБРОДЖО ЛОРЕНЦЕТГИ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕТРО КАВАЛЛИНИ РИМСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ СИМОНЕ И ЛИППО МЕММИ СИЕНСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТАДДЕО ГАДДИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ДИ ЧОНЕ ОРКАНЬИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА, СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТОММАЗО, ПРОЗВАННОГО ДЖОТТИНО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАННИ ДАЛЬ ПОНТЕ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНЬОЛО ГАДДИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БЕРНЫ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДУЧЧО СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНТОНИО ВЕНЕЦИАНО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЯКОПО ДИ КАЗЕНТИНО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СПИНЕЛЛО АРЕТИНО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ГЕРАРДО СТАРИННЫ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛИППО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЖИВОПИСЦА ДОН ЛОРЕНЦО МОНАХА МОНАСТЫРЯ ДЕЛЬИ АНДЖЕЛИ ВО ФЛОРЕНЦИИ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТАДДЕО БАРТОЛИ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛОРЕНЦО ДИ БИЧЧИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЯКОПО ДЕЛЛА КВЕРЧА СИЕНСКОГО СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ НИККОЛО ДИ ПЬЕРО АРЕТИНСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЕЛЛО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА И СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ НАННИ Д'АНТОНИО ДИ БАНКО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛУКИ ДЕЛЛА РОББИА ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПАОЛО УЧЕЛЛО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛОРЕНЦО ГИБЕРТИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАЗОЛИНО ДА ПАНИКАЛЕ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПАРРИ СПИНЕЛЛИ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАЗАЧЧО ИЗ САН ДЖОВАННИ ДИ ВАЛЬДАРНО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФИЛИППО БРУНЕЛЛЕСКО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДОНАТО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МИКЕЛОЦЦО МИКЕЛОЦЦИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АНТОНИО ФИЛАРЕТЕ И СИМОНЕ ФЛОРЕНТИЙСКИХ СКУЛЬПТОРОВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖУЛИАНО ДА МАЙАНО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕРО ДЕЛЛА ФРАНЧЕСКА ЖИВОПИСЦА ИЗ БОРГО А САН СЕПОЛЬКРО

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРА ДЖОВАННИ ДА ФЬЕЗОЛЕ ОРДЕНА БРАТЬЕВ. ПРОПОВЕДНИКОВ ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛЕОН-БАТТИСТЫ АЛЬБЕРТИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛАДЗАРО ВАЗАРИ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНТОНЕЛЛО ДА МЕССИНЫ ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АЛЕССО БАЛЬДОВИНЕТТИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ВЕЛЛАНО ИЗ ПАДУИ СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРА ФИЛИППО ЛИППИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ПАОЛО РИМЛЯНИНА И МАСТЕРА МИНО СКУЛЬПТОРОВ, А ТАКЖЕ КИМЕНТИ КАМИЧА И БАЧЧО ПИНТЕЛЛИ АРХИТЕКТОРОВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АНДРЕА ДЕЛЬ КАСТАНЬО ДИ МУДЖЕЛЛО И ДОМЕНИКО ВЕНЕЦИАНО ЖИВОПИСЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖЕНТИЛЕ ДА ФАБРИАНО И ВИТТОРЕ ПИЗАНЕЛЛО ВЕРОНЦА ЖИВОПИСЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ПЕЗЕЛЛО И ФРАНЧЕСКО ПЕЗЕЛЛО ФЛОРЕНТИЙСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БЕНОЦЦО ГОЦЦОЛИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ФРАНЧЕСКО ДИ ДЖОРДЖО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА И ЛОРЕНЦО ВЕКЬЕТТА СКУЛЬПТОРА И ЖИВОПИСЦА СИЕНЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ГАЛАССО ГАЛАССИ ФЕРРАРСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АНТОНИО РОССЕЛИНО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И БЕРНАРДО ЕГО БРАТА АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЕЗИДЕРИО СКУЛЬПТОРА ИЗ СЕТТИНЬЯНО

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МИНО ДА ФЬЕЗОЛЕ СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛОРЕНЦО КОСТЫ ФЕРРАРСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЭРКОЛЕ ФЕРРАРЦА ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ЯКОПО, ДЖОВАННИ И ДЖЕНТИЛЕ БЕЛЛИНИ ВЕНЕЦИАНСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ КОЗИМО РОССЕЛЛИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЧЕККИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ИНЖЕНЕРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ГЕРАРДО ФЛОРЕНТИЙСКОГО МИНИАТЮРИСТА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДОМЕНИКО ГИРЛАНДАЙО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АНТОНИО И ПЬЕРО ПОЛЛАЙОЛО ФЛОРЕНТИЙСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ И СКУЛЬПТОРОВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ САНДРО БОТТИЧЕЛЛИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БЕНЕДЕТТО да МАЙАНО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА дель ВЕРРОККИО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА МАНТЕНЬЯ МАНТУАНСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФИЛИППО ЛИППИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БЕРНАРДИНО ПИНТУРИККИО ПЕРУДЖИНСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРАНЧЕСКО ФРАНЧА БОЛОНЦА ЮВЕЛИРА И ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕТРО ПЕРУДЖИНО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ВИТТОРЕ СКАРПАЧЧА И ДРУГИХ ВЕНЕЦИАНСКИХ И ЛОМБАРДСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЯКОПО, ПРОЗВАННОГО ИНДАКО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛУКИ СИНЬОРЕЛЛИ ИЗ КОРТОНЫ ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОРДЖОНЕ ИЗ КАСТЕЛЬФРАНКО ЖИВОПИСЦА ВЕНЕЦИАНСКОГО

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНТОНИО ИЗ КОРРЕДЖО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕРО ДИ КОЗИМО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БРАМАНТЕ ИЗ УРБИНО АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРА БАРТОЛОМЕО ИЗ САН МАРКО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАРИОТТО АЛЬБЕРТИНЕЛЛИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ РАФАЭЛЛИНО ДЕЛЬ ГАРБО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТОРРИДЖАНО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖУЛИАНО И АНТОНИО ДА САНГАЛЛО ФЛОРЕНТИЙСКИХ АРХИТЕКТОРОВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ РАФАЭЛЯ ИЗ УРБИНО ЖИВОПИСЦА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ГУЛЬЕЛЬМО ДА МАРЧИЛЛА ФРАНЦУЗСКОГО ЖИВОПИСЦА И МАСТЕРА ВИТРАЖЕЙ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СИМОНЕ, ПРОЗВАННОГО КРОНАКА ФЛОРЕНТИЙСКОГО АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДОМЕНИКО ПУЛИГО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АНДРЕА ИЗ ФЬЕЗОЛЕ СКУЛЬПТОРА И ДРУГИХ ФЬЕЗОЛАНЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ВИНЧЕНЦИО ИЗ САН ДЖИМИНЬЯНО И ТИМОТЕО ИЗ УРБИНО ЖИВОПИСЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ИЗ МОНТЕ САНСОВИНО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БЕНЕДЕТТО ИЗ РОВЕЦЦАНО СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ БАЧЧО ИЗ МОНТЕЛУПО СКУЛЬПТОРА И РАФАЭЛЯ ЕГО СЫНА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛОРЕНЦО ДИ КРЕДИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ЛОРЕНЦЕТТО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА И БОККАЧЧИНО КРЕМОНСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БАЛЬДАССАРЕ ПЕРУЦЦИ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖОВАННИ ФРАНЧЕСКО, ПРОЗВАННОГО ФАТТОРЕ ФЛОРЕНТИНЦА И ПЕЛЛЕГРИНО ИЗ МОДЕНЫ ЖИВОПИСЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ДЕЛЬ САРТО ОТЛИЧНЕЙШЕГО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАДОННЫ ПРОПЕРЦИИ ДЕИ РОССИ БОЛОНСКОГО СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АЛЬФОНСО ЛОМБАРДИ ФЕРРАРЦА МИКЕЛАНДЖЕЛО ИЗ СИЕНЫ И ДЖИРОЛАМО САНТАКРОЧЕ НЕАПОЛИТАНЦА СКУЛЬПТОРОВ, А ТАКЖЕ ДОССО И БАТТИСТЫ ФЕРРАРСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖОВАННИ АНТОНИО ЛИЧИНИО ИЗ ПОРДЕНОНЕ И ДРУГИХ ФРИУЛЬСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАННИ АНТОНИО СОЛЬЯНИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖИРОЛАМО ИЗ ТРЕВИДЖО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ПОЛИДОРО ИЗ КАРАВАДЖО И МАТУРИНО ФЛОРЕНТИНЦА ЖИВОПИСЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ РОССО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ БАРТОЛОМЕО ИЗ БАНЬЯКАВАЛЛО И ДРУГИХ ЖИВОПИСЦЕВ ИЗ РОМАНЬИ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРАНЧАБИДЖО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ МОРТО ИЗ ФЕЛЬТРЕ ЖИВОПИСЦА И АНДРЕА ДИ КОЗИМО ФЕЛЬТРИНИ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАРКО КАЛАБРИЙЦА ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРАНЧЕСКО МАЦЦУОЛИ ПАРМСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖАКОМО ПАЛЬМЫ И ЛОРЕНЦО ЛОТТО ВЕНЕЦИАНСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ФРА ДЖОКОНДО, ЛИБЕРАЛЕ И ДРУГИХ ВЕРОНЦЕВ

locundus geminum imposuit tibi, Sequana, pontem: Hunc tu jure potes dicere Pontificem. (Мост не простой, а двойной воздвиг тебе. Сена, Джокондо, «Мостостроитель» его можешь по праву назвать.)

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРАНЧЕСКО ГРАНАЧЧИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БАЧЧО Д'АНЬОЛО ФЛОРЕНТИЙСКОГО АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ВАЛЕРИО ВИЧЕНТИНЦА ДЖОВАННИ ИЗ КАСТЕЛЬ БОЛОНЬЕЗЕ МАТТЕО ДАЛЬ НАССАРО ВЕРОНЦА, А ТАКЖЕ ДРУГИХ ПРЕВОСХОДНЫХ РЕ3ЧИКОВ КАМЕИ И ГЕММ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАРКАНТОНИО БОЛОНЦА И ДРУГИХ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНТОНИО ДА САНГАЛЛО ФЛОРЕНТИЙСКОГО АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖУЛИО РОМАНО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СЕБАСТИАНО ВЕНЕЦИАНЦА БРАТА-ХРАНИТЕЛЯ СВИНЦОВОЙ ПЕЧАТИ (ДЕЛЬ ПЬОМБО)

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЕРИНО ДЕЛЬ ВАГА ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДОМЕНИКО БЕККАФУМИ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА И МАСТЕРА ЛИТЬЯ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАННАНТОНИО ЛАППОЛИ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ НИККОЛО СОДЖИ ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ НИККОЛО ПО ПРОЗВАНИЮ ТРИБОЛО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕРИНО ДА ВИНЧИ СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БАЧЧО БАНДИНЕЛЛИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖУЛИАНО БУДЖАРДИНИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ КРИСТОФАНО ГЕРАРДИ ПРОЗВАННОГО ДОЧЕНО ИЗ БОРГО САН СЕПОЛЬКРО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЯКОПО ИЗ ПОНТОРМО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СИМОНЕ МОСКИ СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖИРОЛАМО И БАРТОЛОМЕО ДЖЕНГИ И ДЖОВАМБАТТИСТЫ САНМАРИНО ЗЯТЯ ДЖИРОЛАМО

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МИКЕЛЕ САНМИКЕЛИ ВЕРОНСКОГО АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАННАНТОНИО ИЗ ВЕРДЗЕЛЛИ ПРОЗВАННОГО СОДОМОЙ ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БАСТЬЯНО ДА САНГАЛЛО ПРОЗВАННОГО АРИСТОТЕЛЕМ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ БЕНВЕНУТО ГАРОФАЛО И ДЖИРОЛАМО ДА КАРПИ ФЕРРАРСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ И ДРУГИХ ЛОМБАРДЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ РИДОЛЬФО, ДАВИДА И БЕНЕДЕТТО ГИРЛАНДАЙО ФЛОРЕНТИЙСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАННИ ДА УДИНЕ ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БАТТИСТЫ ФРАНКО ВЕНЕЦИАНСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАНФРАНЧЕСКО РУСТИЧИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРА ДЖОВАНН'АНЬОЛО МОНТОРСОЛИ СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРАНЧЕСКО, ПО ПРОЗВАНИЮ ДЕИ САЛЬВИАТИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДАНИЕЛЛО РИЧЧАРЕЛЛИ ИЗ ВОЛЬТЕРРЫ ЖИВОПИСЦА И СКУЛЬПТОРА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТАДДЕО ДЗУККЕРО ИЗ САНТ'АНЬОЛО ИН ВАДО ЖИВОПИСЦА

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МИКЕЛАНДЖЕЛО БУОНАРРОТИ ФЛОРЕНТИНЦА ЖИВОПИСЦА СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

ОПИСАНИЕ ТВОРЕНИЙ ФРАНЧЕСКО ПРИМАТИЧЧО БОЛОНЦА, АББАТА САН МАРТИНО, ЖИВОПИСЦА И АРХИТЕКТОРА

ОПИСАНИЕ ТВОРЕНИЙ ТИЦИАНА ИЗ КАДОРА ЖИВОПИСЦА

ОПИСАНИЕ ТВОРЕНИИ ЯКОПО САНСОВИНО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА СВЕТЛЕЙШЕЙ ВЕНЕЦИАНСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

О ЛЕОНЕ ЛЕОНИ АРЕТИНЦЕ И ДРУГИХ СКУЛЬПТОРАХ И АРХИТЕКТОРАХ

О ДОНЕ ДЖУЛИО КЛОВИО МИНИАТЮРИСТЕ

О РАЗНЫХ ИТАЛЬЯНСКИХ ХУДОЖНИКАХ

О РАЗНЫХ ФЛАМАНДСКИХ ХУДОЖНИКАХ

ОБ АКАДЕМИКАХ РИСУНКА, ЖИВОПИСЦАХ, СКУЛЬПТОРАХ, АРХИТЕКТОРАХ, А ТАКЖЕ ОБ ИХ ТВОРЕНИЯХ И, ВО-ПЕРВЫХ, О БРОНЗИНО

АЛЕССАНДРО АЛЛОРИ

ДЖОВАНМАРИА БУТТЕРИ

КРИСТОФАНО ДЕЛЬ АЛЬТИССИМО

СТЕФАНО ПИЕРИ И ЛОРЕНЦО ДЕЛЛА ШОРИНА

БАТТИСТА НАЛЬДИНИ И ФРАНЧЕСКО ИЗ ПОППИ

МАЗО МАЦЦУОЛИ, ПРОЗВАННЫЙ МАЗО ИЗ САН ФРИАНО

АНДРЕА ДЕЛЬ МИНГА, ДЖИРОЛАМОДИ ФРАНЧЕСКО КРОЧЕФИССАЙО (МАККИЕТТИ) И МИРАБЕЛЛО ИЗ САЛИНКОРНО

ФЕДЕРИГО ДИ ЛАМБЕРТО (СУСТЕРМАН)

БЕРНАРДО БУОНТАЛЕНТИ

ДЖОВАННИ СТРАДАНО

ЯКОПО ДЗУККИ

САНТИ ДИ ТИТО

АЛЕССАНДРО ДЕЛЬ БАРБЬЕРЕ

БЕНВЕНУТО ЧЕЛЛИНИ

ФРАНЧЕСКО ДА САНГАЛЛО

БАРТОЛОМЕО АММАНАТИ

ВИНЧЕНЦИО ДЕ'РОССИ

ФРАНЧЕСКО КАМИЛЛИАНИ

ДЖОВАННИ БОЛОНЬЯ

ВИНЧЕНЦИО ДАНТИ

ОТЕЦ ИГНАЦИО ДАНТИ

СТОЛЬДО ЛОРЕНЦИ

БАТТИСТА ЛОРЕНЦИ

ОПИСАНИЕ ТВОРЕНИЙ ДЖОРДЖО ВАЗАРИ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА И АРХИТЕКТОРА

АВТОР – ХУДОЖНИКАМ РИСУНКА

ВАЗАРИ И ЕГО ИСТОРИЯ ИСКУССТВ