Наталья Андреева

Влюбленные безумны

Amantes amentes[1]

Санкт-Петербург

Прошло три года…

Глава 1

Вечером хмурого осеннего дня к неприметному одноэтажному особнячку с деревянной мансардой, притулившемуся где-то на задворках, на Васильевском острове, подъехала богатая карета. Само наличие такого экипажа, да еще и запряженного шестеркой сытых рысаков, говорило о том, что его владелец либо богатый помещик, за которым числится не менее тысячи душ крепостных, либо имеет высокий чин, не ниже генеральского, и доходное место. И что бы ему делать здесь, на Васильевском, у ворот дома, который никак не может являться местом его жительства? Шторки на окнах кареты были опущены, сам ход лошадей неспешный, казалось, что путники, а их было двое, мужчина и женщина, сторожатся. Да так оно и было на самом деле.

Погода была самая что ни на есть «петербургская»: сыро, промозгло и ветрено. Шел дождь вперемешку со снегом, который, ложась на землю, тут же и таял. Прохожих было мало, да и те спешили домой, к теплому очагу, к горячему самовару, коротать вечер одному или в приятной компании, за чтением или картами, при свете чадящей сальной свечи. Сиятельная столица, как огромная хищная рыба на глубину, погрузилась в осень, и над ней крепко сомкнулась набухшая водою толща облаков.

Едва карета остановилась, от дверей дома к ней кинулся слуга, который со стуком откинул подножку, и, распахнув дверцу, склонился в низком поклоне:

– Добро пожаловать, ваше сиятельство. Все готово.

При этих словах из кареты вышел высокий господин, закутанный в плащ, и оглянувшись в поисках случайных прохожих, ласково сказал, обращаясь к сидящей там женщине:

– Мы приехали, Сашенька. Изволь, я провожу тебя в дом.

Молодая женщина в ротонде с белоснежной меховой оторочкой и в капоре, из-под которого выбивались светлые локоны, легко опираясь на его руку, выпорхнула из кареты. Казалось, дорога ее ничуть не утомила. Сопровождаемые слугой, освещавшим им путь, граф и графиня Ланины, а это были они, прошли во внутренние покои.

– Скоро прибудет наш багаж. Пойди, встреть, – отдал распоряжение граф своему камердинеру.

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – низко поклонился тот и тут же исчез, словно его и не было.

– Ну вот, Сашенька, – грустно сказал Алексей Николаевич, – мы и дома. Я знаю, это не то, к чему ты привыкла, но на сегодняшний день это все, что я могу тебе предложить. Здесь, в Петербурге, – добавил он. – Высочайшим предписанием нам назначено жить в деревне, в одном из моих имений, если мы вдруг задумаем вернуться на родину.

– Но ведь мы же здесь! – горячо сказала Александра. – В Петербурге!

– Не забывай, что у нас подложные паспорта на имя графа и графини де Ламот. Здесь мы французы, иностранцы. Я снял этот дом, не имея возможности въехать в свой особняк на Фонтанке. Если об этом станет известно государю, меня возьмут под арест. Поэтому какое-то время мы будем жить в Петербурге тайно, пока наши дела не устроятся.

– Так поедем домой, Алексей Николаевич!

– Домой? – удивился граф.

– Я так соскучилась по дому, по сестрам… Жюли писала в конце лета, что родила вторую девочку. И уже опять беременна. Как же она, должно быть, счастлива со своим мужем! – вырвалось у нее. – Алексей Николаевич, я хочу домой.

– А еще три года назад ты так мечтала вырваться из Иванцовки и готова была заплатить за это любую цену, – напомнил граф.

– Какая же я была глупая! Боже мой! Я как увидела родные березки, эти лица, тоже родные, потому что русские…

– Жандармов на границе? – усмехнулся граф. – Ничего не скажешь, приятные лица! Они все допытывались, в самом ли деле мы иностранцы?

– И пусть! Главное, что мы вернулись, наконец, на родину! Я помню степь, с ее пряными травами, этот дурманящий запах, бешеную скачку, ветер в лицо… Ах, как же я хочу домой! – Александра разволновалась и раскраснелась.

– Ты готова подчиниться воле государя? – тихо спросил ее муж.

– Что же в этом плохого? У нас там прекрасный дом, милые соседи и рядом будет моя любимая сестра.

– Ты забыла о ее муже. О господине Лежечеве. Его тебе тоже придется видеть и довольно часто.

– Ах, я уже все забыла! – беспечно сказала графиня. – И он, конечно же, все позабыл.

– «О память сердца, ты сильней рассудка памяти печальной…» – ей показалось, что муж тихонько вздохнул. – Нет, Сашенька, жить в глуши с твоей красотой, умом и обаянием, которые уже покорили Париж, – это преступление. И главный преступник – я. Чтобы удержать при себе молодую красавицу жену, надо окружить ее блеском, ее достойным. Балы, приемы, ложа в театре, блестящее общество лучших людей, наряды, наконец… Твои парижские туалеты дожидаются своего часа, – вкрадчиво сказал граф. – Наш багаж прибудет с минуты на минуту.

– Я вовсе не пустышка! – вспыхнула Александра. – Меня не только балы занимают! Что ж, если надо ехать в деревню – я готова!

– Ты еще очень молода, Сашенька. Сейчас ты скучаешь по родным. Тебе хочется увидеть места, где ты была так счастлива… Не спорь, я знаю, что счастье твое осталось там. Я хорошо знаю жизнь и знаю людей. Пройдет какой-нибудь месяц, возможно, что и два, и ты начнешь тосковать. Кончатся Святки, придет морозный, вьюжный февраль, потом наступит весенняя распутица и все наши визиты, а также визиты соседей к нам прекратятся. Летом тоска на время пройдет, ты погрузишься в сладкие воспоминания, но едва почувствуешь дуновение осенней прохлады, тебе станет страшно. «Как? И это все? – будешь думать ты. – Неужели жизнь кончена? Это в двадцать-то лет?!» Потому что дальше – осеннее ненастье и долгие вечера со старым, скучным мужем… Не спорь, я намного старше и должен казаться тебе, двадцатилетней, глубоким стариком. Мне ведь тоже когда-то было двадцать… И я так же думал о своем отце… Сколько пройдет времени, прежде чем ты меня возненавидишь? Год? Два? И прежде чем я возненавижу себя за то, что не смог исполнить своих обещаний.

– Но ты мне ничего не обещал, Алексей Николаевич! И я счастлива с тобой. Ты дал мне блестящее образование, показал весь мир. Мы жили в Париже, побывали в Италии, я от души повеселилась на Венецианском карнавале, после чего мы путешествовали в Египет, от которого я в восторге, потом на Восток… Господи, сколько всего было! Целых три года счастья!

– Когда путешествие за границу затягивается, это уже не путешествие, а скитание. Нельзя быть человеком без родины, – серьезно сказал граф. – Ты можешь стать первой красавицей Петербурга. Ты должна ею стать. О тебе будут говорить во всех богатых и знатных домах, тебя повсюду будут принимать. Ты сможешь собрать вокруг себя людей просвещенных и думающих, в своем собственном салоне. Это твое предназначение, а вовсе не бесконечные путешествия. Да, мир большой, но он легко умещается в одной-единственной комнате родного дома, где на полках стоят привезенные из долгих странствий безделицы, а в ящике стола лежит дневник с воспоминаниями.

– Но сейчас мы даже не можем жить в нашем собственном доме!

– Да, я совершил серьезный проступок, – нахмурился граф. – Женился на безвестной девушке, бесприданнице, не испросив на то воли императора, и оставил государственную службу. Мы вынуждены были бежать за границу. Но я списался с кузиной, Аннетой Головиной, гофмейстериной императрицы, и она готова нам помочь. Таинственность, с которой я все обставил, ее привлекает как нельзя более. Ей, как и всем, живущим при дворе, не хватает остроты ощущений. Двор нынче скучен. Поэтому Аннета с радостью согласилась за меня похлопотать. Она передаст мое письмо императрице, а та – государю.

– И ты надеешься на успех?

– Есть говорить начистоту, не слишком надеюсь, – признался граф. – Наш государь, Николай Павлович, чрезвычайно злопамятен, это известно всем. Все случаи, когда идут против его воли, а это, надо признать, случается не часто, он отлично помнит. При дворе ходит один анекдот. Лет десять тому назад некая дама, особого расположения которой государь добивался, ему отказала. Мало того, предпочла его же флигель-адъютанта, малого красивого, но глупого, хотя бы потому, что он эти знаки внимания принял. Прошло десять лет, дама эта оказалась, как говорится, на бобах и впала в глубокую бедность. Она обратилась с прошением к Николаю Павловичу. Когда государь узнал, от кого оно, то, как говорят, переменился в лице. И воскликнул: «Этой блуднице?! Ничего и никогда!» После чего порвал прошение.

– Но ведь прошло уже десять лет! – удивилась графиня. – Бедная женщина! И что же с нею стало?

– Этого не знает никто, само ее имя забыто. Я рассказал тебе это, чтобы ты знала, как опасно идти против воли государя. И какие трудности нас ждут здесь, в России. Аннета приедет завтра вечером. Ступай спать, Сашенька, – мягко сказал граф. – Тебе надо отдохнуть с дороги. А я сяду писать прошение. Даст Бог, все образуется.

В его кабинете долго еще горел свет. Александра тоже все никак не могла уснуть. «Зачем же мы вернулись? – думала она и чувствовала приступ легкой дурноты, как у нее всегда бывало от сильного волнения. Хотелось глотнуть свежего воздуха. – Зачем мы вернулись?»

У них с мужем не было друг от друга тайн. В первый месяц их совместной жизни граф то и дело задавал своей юной жене вопрос: не противен ли он ей?

– Нет, – отвечала она и ничуть не кривила при этом душой.

Она не чувствовала к своему мужу физического отвращения, но и не могла переступить ту грань, за которой огромное уважение, можно даже сказать почитание, уступает место безудержной страсти. Когда в вихре поцелуев, ливне жарких ласк тонут любые условности, а мужчина и женщина забывают все: и разницу в возрасте, и сословные предрассудки, и прошлое, если оно у них есть. Как это было у нее с Сержем, бездумно, безрассудно. И как, она была в этом уверена, не будет больше никогда.

Она любила мужа ровной, бестрепетной любовью. Да, есть и такая. Ей нравились его походка, голос, манеры истинного вельможи, которые даются только если человек с рождения живет в кругу избранных и какие невозможно приобрести ни учением, ни страстным желанием, ни огромными деньгами. Она чувствовала гордость, когда все прочие невольно перед графом заискивали, ловили его взгляд и каждое слово, которому и он прекрасно знал цену. Поэтому говорил неспешно, размеренно и всегда очень умно. Александра с удовольствием принимала знаки внимания мужа, ровно до того момента, когда приходило время идти в спальню. И тут на нее наваливался страх. Руки и ноги холодели, сердце начинало бешено стучать, она не могла собраться с мыслями. Голова была пустой, в груди, там, где сердце, тоже пусто. Пусто и печально. Потому что она не могла ответить на страсть мужа, она могла ее только принять. И тут уже не она, а он оказывался в подчиненном положении, что само по себе было неправильно. И каждое утро ей было от этого невыносимо стыдно.

Тем не менее, Александра называла это счастьем, потому что ее яростная страсть к Сержу Соболинскому измучила их обоих, и все закончилось трагедией. Эту ее любовь уж никак нельзя было назвать спокойной. Александра вспоминала о ней с болью и чувствовала себя при этом глубоко несчастной.

«Где он? Что с ним? Жив ли он?» Она старалась об этом не думать. Вести из России приходили часто, но писали в основном графу, у которого, как и у всех потомков древнего дворянского рода, было огромное количество родственников в Москве и Санкт-Петербурге. Казалось, вся знать обеих столиц находится с графом Ланиным в близких отношениях, нет ни единого дома, где он не смог бы счесться родней. Но о Соболинском граф не говорил жене ни слова, а она сочла бы за унижение о нем спросить. Самой же Александре писала только Жюли. Но и Жюли ни слова не писала о Серже. Как будто ничего и не было. Ни истории с алмазом, ни смерти Долли…

Алмаз… Это была единственная тайна Александры от мужа. Она повсюду возила его с собой, но никому не показывала. Даже сама старалась на него не смотреть. Но сейчас ей не спалось. Повинуясь какому-то слепому чувству, она встала с постели и нашла среди прочих вещей, пока еще не разобранных камеристкой Верой и не разложенных по своим местам, шкатулку с драгоценностями. Алмаз «Сто солнц в капле света» лежал там, на самом дне. В черном бархатном футляре, местами истертом, под грудой других украшений, гораздо менее красивых и ценных. Так она старалась его наказать, а заодно и спрятать.

Но сегодня ей невыносимо захотелось взглянуть на камень. В доме было тихо, граф что-то писал в своем кабинете, видимо это было для него крайне важно. Александра открыла шкатулку и нашла в ней футляр с алмазом. Камень удобно лег в ее ладонь, словно соскучился, и она почувствовала холод. По спине пробежал озноб. Она поднесла ладонь к свече, к самому пламени. И вдруг ей показалось, что камень порозовел! Да-да! Он словно ожил! Будто в сияющую бездну огромного алмаза упала капелька крови и отразилась всеми его гранями. Он вдруг сверкнул, словно подмигнул ей. Александра испугалась.

«Нет! Этого не может быть! Это мне только кажется!» Она поспешно сжала ладонь. С чего бы это алмазу порозоветь? Это все усталость, дальняя, утомительная дорога, неверный колеблющийся свет. Это все ее фантазии. Она поспешно убрала «Сто солнц» обратно в ларец и легла в постель.

Под дверью показалась полоска света: муж шел к ней. Как всегда, тревожно забилось сердце, она попыталась придумать, как бы сделать так, чтобы он понял ее любовь, но, как всегда, сбилась и потерялась. И уже хотелось, чтобы все это поскорее закончилось…

Разбудил ее странный и давно забытый звук: мычала корова. Александра подняла голову и удивленно посмотрела на мужа:

– Что это?

Небо за окном едва серело, время было раннее, и граф еще не вставал.

– Корова, – улыбнулся он.

– Но… откуда?

– Здесь, на Васильевском острове, многие семьи с маленькими детьми держат коров. Хотя у них есть определенные трудности: надо запасти на зиму корм, нанять скотницу, приискать место в коровнике. Но зато… Зато у нас сегодня к завтраку будет свежее масло и сливки! Таких ты, мой друг, давно уже не ела, уверяю тебя.

Александра счастливо улыбнулась. Подумать только: корова! Ощущение чего-то большого, теплого, сытного, пахнущего молоком. Ощущение дома.

– Я дома! – радостно сказала она. – Наконец-то я дома!

– Здесь, к сожалению, нет ванной комнаты, – вдруг нахмурился граф. – Дом маленький, не слишком приспособленный для жизни. Но нам какое-то время придется потерпеть.

– Ты так говоришь, Алексей Николаевич, будто я выросла во дворце, а не в деревне, в доме разорившегося помещика Иванцова, – лукаво улыбнулась Александра. – В своем детстве я и не такое видала!

– Но теперь ты моя жена, ты графиня Ланина. И ты должна жить в столице так, как подобает даме твоего положения и состояния. Я должен заняться этим как можно скорее…

Гофмейстерина императрицы Головина, или, как по-свойски называл ее граф, Аннета, приехала на следующий день, под покровом темноты. Она стремительно вошла в гостиную, высокая, как гренадер, и невыносимо смешная в своем желании окутать этот визит тайной. Казалось, в ней самой нет ничего тайного, хотя под подолом ее необъятной юбки мог бы спрятаться не один придворный секрет. Граф тоже понимал это, потому улыбнулся и поспешил навстречу кузине с раскрытыми объятиями. На вид Аннете было лет сорок, но могло быть и больше. На голове у нее красовался огромный чепец, обшитый широкой синей лентой, глаза были глубокие, карие, уголки их опущены, что выдавало ее возраст, нос прямой, с горбинкой, а губы бледные и узкие. Она производила впечатление дамы значительной и знала это.

– Ну, голубчик, покажи мне ее! – потребовала Головина. В ее голосе было нетерпение.

Александра сделала книксен, стараясь сдержать улыбку.

– Что ж, хороша, – сказала Аннета по-французски. – И очень хороша! Только что ж это за Иванцовы такие?

– Моя мать – урожденная княжна Михайлова-Замойская, – так же по-французски ответила Александра. С некоторых пор она уже не опасалась за свой французский язык. Благодаря ежедневным урокам и тому, что она больше года вращалась в высшем парижском обществе, тот был почти безупречен.

– Не те ли это князья, у которых дом на Тверской, и которые в родстве с Орефьевыми? – голос Аннеты слегка потеплел.

– Через Полин Михайлову, кузину моей покойной маман.

– Ах, вот как! Ну, так и мы, Головины, с Орефьевыми родня. Двоюродная племянница первой жены моего мужа, урожденная Саврасова, во втором своем браке замужем за Китаиным. А тот Орефьевым ближайший родственник. Его двоюродный брат женат на кузине Аркадия Михайловича Орефьева, Софи, – явно гордясь своей прекрасной памятью и отличным знанием дворянских родословных, сказала Аннета.

– Я рад, что все оказалось не так уж и безнадежно, – улыбнулся граф. – Позвольте предложить вам чаю, кузина?

Оттаявшая Аннета, подобрав подол огромной юбки, уселась на диван, бесцеремонно сказав хозяйке:

– Садись-ка рядом, душа моя. Буду тебя рассматривать. Вот уж не ожидала, что Алексис женится во второй раз! Да на такой хорошенькой, беленькой девочке! Что ж это? Любовь, а? Седина в бороду, бес в ребро, так что ли?

– И на старуху бывает проруха, – в тон ей ответил граф. – Каюсь, я совершил безрассудный поступок и теперь хотел бы все исправить.

– Жена не рукавица, – нахмурилась Аннета, – с белой ручки не стряхнешь.

– Какие новости при дворе? – поспешила перевести разговор, стараясь уйти от щекотливой темы, Александра.

– При дворе вовсю обсуждают последнее «васильковое чудачество» государя нашего, Николая Павловича, – оживилась Аннета.

– Как-как? – удивилась графиня.

– Вот уж точно: седина в бороду, бес в ребро! Тютчев как-то метко назвал милые шалости Николая Павловича «васильковыми чудачествами», да так оно и пошло. Что ж, он поэт, наш Федор Иванович, мастер слова. Он шутит, мы принимаем. После того как Александра Федоровна родила седьмого ребенка, доктора сказали, что следующие роды могут стать для императрицы последними. Государю пришлось с этим смириться, но его особое внимание к фрейлине Вареньке Нелидовой уже ни для кого не секрет. Ходят слухи, что теперь она беременна, хотя ничего еще не заметно.

– Выходит, теперь у государя постоянная любовница. Это хорошая новость или плохая? – спросил Алексей Николаевич.

– Да кто ж его знает? Но вокруг Нелидовой мигом собралась толпа искателей.

– А что она?

– Мила, остра на язычок, хотя красоты особой я в ней не замечаю. Не то что твоя женушка, – пристально глянула на юную графиню Аннета. – Беленькая, ясноглазая, а та черна, как галка. Но фрейлина Нелидова, как никто другой, может Николая Павловича позабавить. Говорят, он устал от государственных дел. И даже жаловался недавно Смирновой-Россет: ах, почему я император? Был бы я птичкой, улетел бы на волю. Хочу, мол, отдохнуть от трудов праведных.

– А не привирает ли наша Александра Осиповна? – улыбнулся граф. – У нее ведь такая богатая фантазия, говорят, она даже пишет мемуары.

– Уж и не знаю, правда ли это? Но ей пишет Гоголь, – поджала губы Аннета. – Этот скверный, желчный человек низкого происхождения, распространяющий прескверные, злые карикатуры на наше общество.

– Ей, кажется, и Пушкин писал, и господин Лермонтов.

– Дурной-то пример заразителен! – рассмеялась вдруг Аннета. – Ну да бог с ней. Пусть пишет.

– Что еще обсуждают при дворе?

– На днях государь выиграл в карты двадцать пять рублей и купил на них Александре Федоровне прелестную шляпку. Та была в восторге.

Александра звонко рассмеялась.

– А еще обсуждают жену Сержа Соболинского.

И граф, и графиня одновременно вздрогнули, но оба не подали виду, что упоминание имени Соболинского их взволновало.

– Он нам сосед, – ровным голосом сказала Александра. – Имение его тетушки находится в той же губернии, где прошло мое детство. Я часто у нее бывала. Федосья Ивановна очень мила, хотя и старомодна. И его я немного знаю, хотя мы и не в родстве.

– Вот как? Тогда вам это покажется занятным. Года три назад или чуть меньше? Да, впрочем, разницы никакой нет, когда это случилось. Наш красавец Серж вдруг взял да и женился на Кэтти Берсеневой. Мы так и зовем ее: Кэтти, бог знает отчего. Она рыжая, как какая-нибудь шотландка, до самых ушей усыпана веснушками и одевается так нелепо, что над ней смеется весь двор. Мы принимаем ее из жалости. Ведь после того, как отец Катерины Григорьевны принял дворянство, перед Берсеневыми захлопнулись двери лучших купеческих домов. Должны же мы были как-то ее поддержать? Брак Соболинского, конечно, откровенный мезальянс. Он-то из столбовых дворян, а она дворянка новая. Мало того, что жалованная, еще и за деньги! За то, что ее отец несметно разбогател! Это ли не позор для столбового дворянина, такого как Серж Соболинский? Но, видать, совсем плохи дела у нашего красавца.

– И что ж, ему простили этот брак? – тихо спросила Александра.

– Ему все сходит с рук, – махнула рукой Аннета. – Простили, мало того, дали чин камергера. Дамы просто с ума сходят, так хотят видеть его на придворных балах. Замучили государыню просьбами. Не понимаю я, чем уж он их берет? – с досадой сказала Аннета. – Что до его жены, я с ней едва здороваюсь и уж, конечно, никогда у них не бываю. И принимать у себя не намерена, даже если она вылижет языком всю пыль от ворот моего дома до дверей гостиной. Таких выскочек, как эта Кэтти, надо обходить стороной. Старое-то оно вернее.

– Но говорят, Берсеневы очень богаты, – осторожно заметил Алексей Николаевич.

– Так-то оно так. Приданое за Екатериной Григорьевной дали миллионное. Иначе не быть бы ей замужем за Соболинским. К тому же она старше его на пять лет. В девках засиделась.

– Отчего же засиделась при таком-то приданом? – спросил граф.

– Очень уж собой нехороша.

Александра тайком вздохнула с облегчением. Значит, жена Сержа почти уродка и старше на пять лет. Так ему и надо! А он, выходит, выжил после тяжелого ранения. Выжил и женился на Уральских заводах. Значит, и он теперь богат.

– Вернемся к нашим делам, – важно сказала Аннета. – Дворцовыми сплетнями я уже вас позабавила.

– Я написал государю письмо, – Алексей Николаевич поднялся и направился к бюро. – Вот оно.

– Письмо я передам. И на словах за тебя, кузен, похлопочу. Только будет ли толк?

– Что еще можно сделать?

– Что тут сделаешь? – вздохнула Аннета, пряча письмо своего кузена в потрепанный бархатный ридикюль необъятного размера. – На все воля Божья и государева.

Она поднялась и едва заметным движением рук, свойственным только дамам высшего света, оправила юбку. Несмотря на высокий рост, Аннета держалась удивительно прямо, казалось, что под платьем на ней отлитый из стали корсет. Это прибавляло гофмейстерине еще пару сантиметров роста. Аннета получила хотя и домашнее, но весьма суровое воспитание. Граф как-то рассказывал Сашеньке, что его кузин, совсем еще маленьких девочек, будили в семь часов утра, обливали ледяной водой и после скудного завтрака отправляли в классную комнату, а строгая гувернантка-француженка заставляла их часами лежать на полу, на ковре, вытянувшись во весь рост, чтобы выработать горделивую осанку. Поэтому Аннета скорее умерла бы, чем позволила себе хоть на минуту расслабиться, согнуть спину.

Зато благодаря безупречным манерам и родственным связям она, практически бесприданница, не обладающая особой красотой, сумела составить блестящую партию. Ее муж был намного старше, и вот уже лет десять как Аннета овдовела. Вся ее жизнь прошла при дворе, влиятельные родственники сумели добиться ее назначения во фрейлины, потом Аннета весьма удачно вышла замуж, получила новый придворный чин, а когда овдовела, постоянную должность при императрице. Гофмейстерина теперь заведовала ее канцелярией. Александра Федоровна была по-особому расположена к Головиной. Хотя Аннета и не блистала при дворе, она формировала там мнение. И ее мнение зачастую становилось мнением всего высшего общества. Вот почему граф Ланин так надеялся на свою кузину.

Когда она уехала, Алексей Николаевич задал жене прямой вопрос:

– Итак, ты узнала, что Соболинский жив. И что ты при этом почувствовала?

– Я также узнала, что он женат.

– И какие при этом были твои чувства? – настойчиво спросил граф.

– Я разлюбила его еще три года назад, когда узнала, что он стал причиной смерти Долли.

– Так ли это?

– Алексей Николаевич, мне не нравится, как ты это спросил. Ты будто ревнуешь. Да, я сейчас узнала, что Соболинский жив. Но у меня не возникло желания его увидеть. В моей душе нет больше никаких чувств к нему. Все умерло.

– Потому что ты была уверена в его смерти. Юной женщине, полной, как ты, жизни, трудно любить мертвеца. Но теперь все изменилось. И я вынужден взять с тебя слово.

– Какое слово? – вздрогнула она.

– Слово, что ты не будешь искать с ним встречи. Ты не будешь ему писать.

– Никогда!

– Я, увы, не могу взять слово, что ты не будешь его любить…

И тут Александра бросилась мужу на шею. Крепко обняла его, и, заглядывая в глаза, спросила:

– Как я могу предать тебя? Ты – моя душа. Ты вдохнул ее в меня, заставил думать, желать, искать чего-то нового, я словно проснулась, когда уехала из Иванцовки, неужели же я могу такое забыть? И поступить с тобой нечестно?

– Боюсь, что он – твое сердце, – сказал муж, отстранившись. Лицо его было хмурым. – А ему, как говорится, не прикажешь. Но если вы не будете видеться, то все, возможно, и обойдется.

– Даже если мы будем видеться… Я даю слово, – твердо сказала она. – Никаких отношений у меня с господином Соболинским не будет. И принимать его в моем доме я не будут никогда. Я никогда не буду находиться с ним в одной гостиной, танцевать с ним на балу, если он меня вдруг пригласит.

– А вот это невозможно. Сразу пойдут толки. В свете очень внимательны к такого рода вещам и сразу же начнут искать причину. Тебе придется вести себя так, чтобы не давать повода для сплетен, даже если при этом сердце твое будет обливаться кровью. Но таковы правила. Едва ты позволишь себе хоть малейшее проявление чувств, на тебя набросятся сотни блюстителей нравственности, сами гораздо более грешные, но умеющие тщательно это скрывать. Ты должна вести себя с ним так, будто он твой хороший знакомый, но не родственник, танцевать с ним, но не более двух раз, обедать вместе с ним, если вы получите приглашение в один дом, но никогда у тебя или у него. Встречаться с ним в гостиных ваших общих знакомых, но никогда не оставаться наедине. Если ты будешь соблюдать все эти правила, никакая опасность тебе не грозит.

– Хорошо, – она улыбнулась. – Я буду их соблюдать. Но как только я почувствую опасность, я тут же уеду в деревню. И тут уж, Алексей Николаевич, я возьму с тебя слово. Слово, что ты меня отпустишь.

– Но ведь при этом я буду знать, что ты почувствовала опасность, – внимательно посмотрел на нее муж.

– Я уже не та Шурочка, какой была в семнадцать лет. Теперь я могу противостоять, и не только господину Соболинскому.

– Дай Бог, чтобы это было так, – грустно сказал граф.

Он словно почувствовал, что в их жизни скоро наступят перемены. И прежние опасности покажутся ничтожными по сравнению с теми, что ждут здесь, в Петербурге. В городе, где составляются самые блестящие партии, делается самая стремительная карьера, проходят самые громкие балы, на которых блистают самые красивые в России женщины. Где лучшие актеры разыгрывают знаменитые на весь мир пьесы, лучшие композиторы, замирая от страха и надежды, устраивают премьеры опер, лучшие поэты читают только что написанные стихи, а лучшие художники выставляют самые удавшиеся свои полотна. И где самое безжалостное отношение к неудачникам, к тем, кто впал в немилость или упустил свой шанс.

Глава 2

Прошла неделя, другая, а вестей от Аннеты все не было. Александра успела уже привыкнуть к уединенной жизни, которую они с мужем вели в Петербурге. Жизни, лишенной светских развлечений, без обязательных визитов к многочисленной родне, обмена новостями, модных вечеров, балов, которые с наступлением осени гремели в северной столице. Уездные дворяне, выручив деньги продажей урожая или же просто взяв в долг, везли подросших дочерей в дома к влиятельным родственникам, которые могли обеспечить приглашения на балы. И хотя Москва тоже славилась на всю Россию как ярмарка невест, понятно было, что самые выгодные партии составляются здесь, в Петербурге.

Поэтому до самого поста, до середины ноября, балы и маскарады шли непрерывной чередой, хотя настоящее веселье должно было начаться когда наступит Рождество. Но графиня Ланина была от всего этого в стороне. Разумеется, она могла бы поехать на маскарад, скрыв свое лицо под маской какой-нибудь Зари-Заряницы или Феи Ночи, но ей почему-то было не до веселья. Она теперь знала, что Соболинский здесь, в Петербурге, и не вполне была уверена, как поведет себя с ним, случись им встретиться. Разумом она понимала, что надо дать понять Сержу, что всякие отношения между ними отныне невозможны, но сердце… Сердце билось при одной только мысли, что он окажется в опасной близости.

«Как-нибудь я с этим справлюсь», – думала Александра, но на всякий случай избегала бывать в местах, где могла бы повстречаться с прежним своим любовником.

Меж тем на землю лег снег, и все вокруг стало каким-то особенно чистым и светлым. Один день был похож на другой, Алексей Николаевич вставал засветло, подолгу работал в своем кабинете, пока графиня занималась домашним хозяйством, хотя и небольшим, но требующим женского глаза. Прислуги у них было не много, все люди проверенные, умеющие держать язык за зубами. Ожидание, быть может, томительное для мужа, Александра переносила легко. Она уже успела соскучиться по снегу, по морозному воздуху, при глубоком вдохе обжигающему нёбо как острый перчик, но потом наполняющему легкие свежестью, а рот какой-то особой, ни с чем не сравнимой сладостью.

Наконец объявилась Аннета. И с хорошими вестями.

– Твое письмо, Алексис, дошло до государя, – взволнованно сказала она кузену. – Сначала он разгневался, но потом смягчился. Но ему надо время. Николай Павлович должен привыкнуть к мысли, что ты с женой здесь, в России, и опять готов послужить отечеству. Месяц-другой придется обождать. Как только закончится пост, в Царском Селе будет дан бал-маскарад для широкой публики. Поэтому вы можете там быть, хотя бы и без официального приглашения. Остановитесь в доме у моего сына, я распоряжусь, чтобы вам приготовили покои. Вечером, перед балом, я буду ждать вас в Большом дворце, комнаты придворных дам находятся наверху, под самой крышей, да ты, Алексис, знаешь, – погрозила она пальчиком кузену.

– Не будем вспоминать прошлое, – тонко улыбнулся граф.

– Поскольку графиня не представлена императрице, ваш визит в Царское Село и присутствие на балу будет тайным, с милостивого разрешения государя. Такое возможно только на маскараде, будем считать, что это наша удача. На балу надлежит быть в маскарадных костюмах. Во время танцев Николай Павлович даст тебе, Алексис, аудиенцию, я уж об этом позабочусь. Ну что, душа моя? – пристально посмотрела Аннета на графиню. – Рада?

– Не знаю, – честно ответила она.

– Вот и посмотрим, на что ты годна, – бесцеремонно сказала Аннета и поспешила откланяться, сославшись на неотложные дела.

В середине декабря посыльный передал графу Ланину афишу. Текст был написан по-французски.

– Бал-маскарад состоится шестого января, – взволнованно сказал жене Алексей Николаевич. – Всем гостям надлежит быть в костюмах конца ХVIII века, дамы в пудре и больших фижмах, мужчины в напудренных париках и камзолах. У нас мало времени, боюсь, все модные портные уже заняты заказами. Придется их перекупать. Что ж, все они люди и до денег падки, а у нас они есть. Решается наша судьба, Сашенька.

Оставшееся до маскарада время прошло для графини в приятных хлопотах. Выбор ткани для костюмов и подходящих к ним украшений, бесконечные примерки, заказ париков и, опять же, примерки. Перед предстоящими в ближайшие месяцы празднествами все в Петербурге буквально сбились с ног, и заказчики и мастера. Все лучшее было разобрано загодя, за хорошего портного светские львицы были готовы душу дьяволу продать, если бы таковая сделка была возможна.

Наконец маскарадные костюмы графа и графини Ланиных были готовы. Деньги на это потрачены огромные, лучшему портному пришлось заплатить втрое, но тут уж нельзя было ударить в грязь лицом. Хоть и будучи в опале, но граф Ланин по-прежнему оставался одним из богатейших людей России, и его жена, появившись впервые на придворном балу, должна была затмить всех своей красотой и нарядом. Только это могло послужить в глазах государя оправданием безрассудного поступка графа. Николай Павлович и сам был небезгрешен, если к его сердцу и был ключик, то он лежал в прелестных женских ручках.

Образцы для маскарадных костюмов взяли с фамильных портретов, Алексей Николаевич специально посылал за ними в особняк на Фонтанке.

Белый напудренный парик был Александре особенно к лицу, подчеркивая его безупречный овал, а пышные фижмы делали ее осиную талию еще тоньше, казалось, ее можно легко обхватить одной рукой. Роброн лазоревого цвета из плотной, тяжелой ткани оттенял яркие глаза, и милое личико графини просто сияло от восторга, когда она смотрела на себя в зеркало. Вздернутый носик, ровная линия бровей, алые губки. Оставалось только набелить и нарумянить лицо согласно моде того времени да начернить брови. Коробочка с мушками, вещь также необходимая в конце прошло века, ждала своего часа.

Алексей Николаевич, хмурясь, примерил свой маскарадный костюм. Теперь он был точь-в-точь как важный сановник с фамильного портрета, какой-нибудь министр или даже канцлер, и Александра не преминула это заметить.

– Сдается мне, что все это мистификация, – покачал головой Алексей Николаевич, оправляя камзол. – Что-то не верится мне в добрые намерения государя. Похоже, он просто решил меня проучить.

– Ну так давай не поедем!

– Ехать надо, – твердо сказал граф. – Посмеяться надо мной никто не посмеет, а злословить все одно будут. Мне к этому не привыкать. Зато ты у меня красавица! Этого не смогут не заметить.

– Но ведь на мне будет маска, – лукаво улыбнулась графиня.

– Это очень удобно, когда визит должен остаться тайной. Для того, я полагаю, и придуманы маскарады. И никакая маска, дорогая моя, не способна скрыть твоей грации и замечательной фигуры. Что ж, посмотрим, чем все закончится. Будь готова, что на маскараде ты встретишь Соболинского, – предупредил граф.

«Как хорошо, что на мне будут маска и парик! – подумала Александра. – Я буду знать, что Серж там, но он не будет знать, что я на маскараде. Что я вернулась. И я смогу сдержать слово, данное Алексею Николаевичу».

Наконец назначенный день настал. Александра так готовилась к нему, что даже не заметила, как прошел декабрь. Главный ее праздник был впереди. Вечером, накануне шестого января, они с мужем прибыли в Царское Село. Аннета разместила чету Ланиных в доме своего старшего сына, хоть и не свободно, но вполне комфортно. Во дворце же шли последние приготовления к балу.

– Я в списке почетных дам королевы, – с гордостью сказала Аннета. – Вместе с императрицей.

– Какой королевы? – удивленно спросила Александра.

– Королевы Бобины. Маскарад решили сделать по примеру Франции, где есть традиция в Крещение печь пирог и заделывать в него боб. Кому он достанется, тот делается Королем Бобом. Он выбирает Королеву и назначает придворных. Король Бобов нынче граф Вильегорский.

– А королева?

– Россет, кто ж еще? – недовольно сморщилась Аннета. Видно было, что она ревнует к более успешной и заметной при дворе даме.

– Отчего же не Нелидова?

– Нелидова, как и я, в списке почетных дам. Государь всегда соблюдает приличия.

– Но в случае со Смирновой-Россет этого не скажешь, – тут же возразила Александра.

– А ты, ma chére, никак остра на язычок! Те фаворитки, душа моя, которые пристроены, то есть, удачно выданы замуж, общественному мнению уже не опасны. А Нелидова девица, да к тому ж беременна. Теперь уже и заметно. Вот ее и прячут. Что ж, завтра и ты увидишь государя. Я беру тебя под свое покровительство. Танцевать-то умеешь?

Александра улыбнулась. Да вы ей только позвольте, танцевать! Дайте же услышать эту божественную музыку, вальс! Она только теперь поняла, как же соскучилась по балам. А тут не просто бал, а бал-маскарад! Раньше Александре не доводилось на них бывать, для дам Сен-Жерменского предместья, где они с мужем жили в Париже, это считалось недопустимым. Даже королевский двор не мог сравниться строгостью этикета с этим чрезвычайно замкнутым мирком истинных аристократов, славящихся не столько своим богатством, сколько снобизмом. Только на Венецианском карнавале графине Ланиной удалось, наконец, примерить маскарадный костюм, но то было празднество, вынесенное на улицы города, и для молодой женщины, решившей насладиться им сполна, небезопасное. Она окунула в это веселье лишь кончики пальцев, если так можно выразиться, да и то ее руки были в перчатках. Но теперь… Теперь она горела желанием узнать, что же такое бал-маскарад в России, в самом блестящем и светском ее городе, Петербурге.

… В огромную парадную залу с хорами графиня Ланина вошла в необычайном волнении. Кузина Аннета, похоже, решила не отходить от нее ни на шаг. Это покровительство Александру заметно сковывало, она не могла понять, чего хочет от нее знатная родственница. Она отметила, что на груди у Аннеты, с левой стороны, красуется усыпанный бриллиантами портрет императрицы. Это был знак отличия Головиной и особой милости со стороны ее покровительницы.

Официального приглашения у графа Ланина не было, но их беспрепятственно пропустили в покои гофмейстерины. Карета же осталась у подъезда, не обозначенного в списке, что само по себе уже было унижением. Публика съезжалась на бал согласно чинам, и то, что Алексею Николаевичу нельзя было, как прочим тайным советникам, прибыть к парадному подъезду, означало, что он им теперь не ровня. Александра слабо разбиралась в тонкостях дворцового этикета, но граф, прекрасно зная церемониал, нахмурился и долго расспрашивал Аннету: уверена ли она, что государь даст ему аудиенцию?

Зал был полон гостей. Александра слышала от мужа, что на больших придворных балах бывает по нескольку тысяч приглашенных, и что для высшей знати присутствие здесь обязательно, но при виде такого скопления дам и господ в маскарадных костюмах она все равно слегка потерялась. Разве возможно здесь быть замеченной? Просто танцевать – и то тесно! В глазах рябит от кружащихся пар! Александра вдруг почувствовала себя прежней деревенской девочкой, Золушкой, впервые попавшей на бал, под парадным платьем которой бьется доброе сердце простушки, замарашки при метле и грязных кастрюлях. Нет, не создана графиня Ланина для придворных интриг, напрасно муж возлагает на нее такие надежды.

Оркестр уже играл вальс, и у Александры невольно заныло сердце. Через прорези отделанной кружевом полумаски она вглядывалась в танцующих, пытаясь угадать среди них Сержа.

– Королевская семья, – шепнула Аннета, указывая на группу дам и кавалеров в особенно пышных маскарадных костюмах.

Александра почему-то подумала, что один из них государь. Самой же заметной из дам была невысокого роста, но необычайно изящная брюнетка. Судя по тону ее кожи и чертам лица, она просто обязана была быть брюнеткой! У нее был безупречный профиль и, кажется, большие красивые глаза. Лицо дамы было наполовину скрыто маской, а высокий парик венчала сияющая корона. Александра поняла, что это и есть Россети, королева бала. В ее движениях было столько величавости и поистине королевского достоинства, что Александра невольно позавидовала. Вот кого, должно быть, все здесь обожают!

В группе людей, окруживших Смирнову-Россет, выделялся тучный господин в огромном парике. Он выглядел так комично, что Александра невольно улыбнулась.

– Толстый, большой, жирный – рейт-паж королевы, – шепнула Аннета.

– Как-как?

– Его «придворная должность» на этом балу. В миру он комендант Царского Села, Григорий Захаржевский. Министры… Министр Неправосудия, он же принц Ольденбургский, министр Мира Чернышев, министр Публичных Мраков и Разноголосицы, министр Публичного Здравия, – продолжала перечислять «придворные» должности Аннета.

Александра уже откровенно смеялась.

– А это наши «выдающиеся» дамы, – ядовито улыбнулась Аннета. – Посольша царицы Чечевицы, Флора, Лунный Свет… Ведьмы, – злорадно сказала Головина.

– Ведьмы?

– Огарева и Чичерина. Ведьмы и есть.

– А та страшная дама? Тоже ведьма?

– Баба-Яга. Только это не дама. Это князь Волконский.

Александра звонко рассмеялась.

– Что ж, Гедеонов на славу постарался, – сухо сказала Аннета. – Директор Императорских театров. Он тоже здесь, в маскарадной должности Обер-канцлера Вселенских Беспорядков. Я рада, душенька, что сумела вас рассмешить.

– Скорее, Гедеонов.

– Погодите-ка, я найду вам кавалера, – с этими словами Аннета наконец от нее отошла.

– Алексей Николаевич, – просительно посмотрела на мужа Александра, – быть может, тур вальса?

– Молодые красивые женщины на балу должны танцевать, – вздохнул граф. – А их ревнивые старые мужья стоять у стены со своими возрастными родственницами и злословить на счет танцующих. Не беспокойся, мой друг, сейчас Аннета все устроит.

– Дозвольте предложить вам тур вальса, мадам?

Александра и не заметила, как к ней подошел кавалер в напудренном парике и расшитом золотом камзоле. Кажется, он был молод и, возможно, хорош собой, но на нем, как и на ней, была маска. Александра не успела выразить свое согласие, как ее тонкую талию обхватила сильная мужская рука, а дальше… Голова у нее закружилась, это было то приятное, чрезвычайно волнительное кружение, которое всегда охватывало ее во время вальса, и с которым были связаны, пожалуй, самые сладкие в ее жизни воспоминания.

Краем глаза она заметила, как муж о чем-то шепчется с Аннетой, и лица у них при этом взволнованные и загадочные. Александра заметила также, что и на нее смотрят. На то, как она летит по зале, запрокинув, словно под тяжестью напудренного парика, изящную голову. Вальсирование в таком наряде требовало определенной ловкости, пышные фижмы мешали, но с другой стороны, между дамой и кавалером не возникало опасной близости, которая была неизбежна на обычном балу. Потому и решено было не разучивать танцы прошлого века, ограничиться лишь нарядами. В конце концов, это ведь была только пародия на бал. Веселая святочная игра, полная сюрпризов.

– Вы изумительно… изумительно вальсируете… – шепнул Александре ее кавалер. Она почувствовала его горячий взгляд в самой ложбинке своего глубокого декольте, украшенного бархатной мушкой, и по телу разлился жар.

Это чувство было ею давно уже забыто. Она даже представила на минуту, что ее талию охватила стальная рука Сержа, что это он несет ее по сияющему паркету, словно ветер несет по волнам шхуну с расправленным парусом. Туда, к горизонту, где небо сливается с морем и в голубых просторах их ждет такая долгожданная, такая пьянящая свобода… Под толстым слоем румян щеки ее разгорелись, из груди вырвался гортанный смех. Не успел ее оставить один кавалер, как тут же подхватил другой. Александра, бесспорно, привлекла к себе всеобщее внимание.

– Могу поклясться, что я вас не знаю, – сказал ей очередной партнер.

– Тем лучше. Ведь это интрига?

– Кто вы, маска?

Она легко рассмеялась.

– Юная, красивая, богатая… – это уже шептал другой. – И кто же счастливец?

– Откуда вы знаете, что я замужем?

– Вы замужем… Но у вас нет любовника…

– Вы забываетесь, сударь…

– Да, я совсем потерял голову… От вашей красоты…

– Но ведь на мне маска… Откуда вы знаете, что я красива?

– У вас синие глаза, этого довольно… Из какого тайного приюта муз вы сюда прибыли? Кто вас отпустил? Он безумец…

– Ах, я так счастлива!

О нет, она не сказала это, а всего лишь подумала.

– Я вижу, ты счастлива.

Муж. Боже мой! Как она могла забыть, что замужем?!

– Твоя женушка пользуется большим успехом, кузен, – заметила Аннета. Кажется, гофмейстерина была довольна.

Вдруг Александра почувствовала, как ее сердца будто раскаленная игла коснулась. Она даже на мгновение перестала дышать. Ей показалось, что в одном из летящих по паркету кавалеров в напудренном парике она узнает Сержа Соболинского. Знакомый наклон головы, чеканный профиль и яркие глаза, кажется, синие. Они не виделись три года, черты его лица старательно были ею забыты, к тому же на нем были черная полумаска и напудренный парик.

«Нет, это не он…»

– Разрешите предложить вам тур вальса?

Теперь она летела навстречу Сержу, также сменившему партнершу, если, конечно, это был он. На какое-то мгновение они оказались совсем рядом. Она даже почувствовала аромат его духов, горячее дыхание и такой знакомый запах его волос и кожи. По крайней мере, Александре казалось, что она его чувствует, хотя, возможно, это были всего-навсего проделки ее памяти, которая до сих пор помнила каждую мелочь, каждое слово, сказанное во время их с Сержем недолгих свиданий. И тут мужчина повернул голову в ее сторону. Даже под маской было заметно, что он взволнован. Александра старалась не смотреть на него. В объятьях своего кавалера она пронеслась мимо.

Потом она на минуту остановилась, чтобы отдышаться. Партнер ее оставил, и тут графиня Ланина увидела, что привлекший ее внимания мужчина, так похожий на Сержа, направляется к ней. Александра беспомощно оглянулась. Она вдруг почувствовала себя голой, казалось, что под маской он видит ее лицо, а под платьем все ее пылающее тело. Господи, он же так хорошо ее знает! Каждый изгиб, каждую родинку. Еще минута, и на ее талию опустится его рука…

«Нет! Я этого не вынесу! Только не это! Не сейчас!»

Словно услышав ее мольбу, музыка кончилась. Вальс должен был смениться мазуркой, и здесь Александре требовалась помощь Аннеты.

Кузина же, как нарочно, куда-то исчезла. Александра взяла у проходившего с подносом лакея бокал шампанского и присела на стул, стараясь быть незаметной. Шампанское было ледяное и необычайно вкусное. Она сделала несколько глотков и немного успокоилась. Это могла быть ошибка. Она приняла за Сержа кого-то другого. Как бы ей хотелось, чтобы это была ошибка!

– Скоро полночь, – раздался рядом голос мужа.

Она вздрогнула:

– Как? Уже полночь?

– Золушка боится, что ее карета превратится в тыкву? – рассмеялся граф. – Не думаю, что тебе стоит об этом волноваться. Хотя, если ты не хочешь снимать маску…

– Снимать маску?

– А ты разве не знала об этой милой традиции? По окончанию бала нам всем придется снять маски. Я вижу, мой друг, тебе было весло. Ты, без сомнения, пользуешься опасным успехом.

– Опасным?

– Что с тобой? – заволновался муж. – Ты каждый раз повторяешь мои же слова, словно думаешь о чем-то. Или о ком-то?

– О нет! Мне и в самом деле весело, Алексей Николаевич! Но как же наше дело? – спохватилась вдруг Александра.

– Аннета пошла напомнить о нем государю.

– Ах, вот куда она исчезла!

– Я тоже вскоре уйду. Не думаю, что аудиенция продлится долго, а вот ожидание… Ожидание может оказаться не только томительным, но и тщетным. Прости, мой друг, что испортил тебе мазурку. Тебе нужна была дама для пары. Я вижу здесь своих старых друзей, с их женами и юными дочерьми, которые все танцуют, но боюсь им об этом напоминать. Лучше не знать, что потерял друга, чем и в самом деле его потерять.

Тут граф и графиня увидели, что к ним торопится Аннета.

– Государь назначил тебе, Алексис, ждать его в одной из лож. Идем, я тебя провожу. Сейчас начнется котильон, а Николай Павлович большой его любитель. Времени у нас не много.

– Надеюсь, он обо мне не забудет? – усмехнулся граф.

– Если только не увлечется какой-нибудь красавицей.

– Что ж, будем надеяться, что смогу составить ей конкуренцию.

– Идем же, Алексис, – нетерпеливо сказала Аннета.

Вследствие своего возраста сама Головина уже не танцевала, ей оставалось только, стоя у стены, обсуждать наряды и поведение присутствующих на балу дам, да опекать молоденьких родственниц. Александра забыла спросить мужа, есть ли у гофмейстерины дочь, и если есть, в каком она возрасте? Должно быть, на выданье или уже замужем. Тогда почему ее здесь нет? Надо будет справиться у Алексея Николаевича.

Когда Аннета и муж ушли, Александра вдруг почувствовала себя потерянной. Ей стало немного грустно, потом немного скучно, хотя сейчас-то и начиналось все самое интересное. Ужин, а после него котильон. Шутки, игры, танцы с налетом фривольности. Под маской было дозволено все: откровенный флирт, назначение свиданий, обмен записочками.

Перед самым ужином объявилась Аннета. Она отвела Александру в залу, где были накрыты столы. Место графине Ланиной досталось опять-таки не по чину. Хорошо, что муж этого не увидел, его такое откровенное пренебрежение задело бы. Сам же ужин был роскошный, но возбужденная танцами Александра съела самую малость. Она была взволнована, поэтому деликатесы, от которых ломился стол, занимали ее мало. После ужина все опять потянулись в зал для танцев.

«Аннета должна была подыскать мне подходящую компанию. Какую-нибудь свою возрастную подругу или родственницу, с которой мы вместе могли бы поскучать, стоя у стены», – с досадой подумала Александра. Среди толпы разряженных дам и господ она чувствовала себя одиноко.

И опять укол в самое сердце. Господин, так напоминающий графине Ланиной Сержа, опять направлялся к ней! Она поднялась, собираясь сбежать.

– Куда же вы так торопитесь, очаровательная маска? – услышала вдруг она низкий мужской голос и поспешно обернулась.

Осанистый мужчина высокого роста, почти великан, сильно перетянутый в талии, похоже, собирался ангажировать ее на танец. Графиня Ланина невольно почувствовала благодарность к своему спасителю и бестрепетно вложила свою маленькую руку в его огромную ладонь. Ей показалось, что музыка на мгновение смолкла, а потом вдруг заиграла с новой силой.

Галантный кавалер ввел ее в круг танцующих. Александра чувствовала лихорадочное волнение от опасной близости Сержа, ей показалось вдруг, что все на нее смотрят, и взгляды эти большей частью осуждающие.

«Они все видят! Все понимают! Господи, да что же это со мной?!»

– Вы прекрасно танцуете… Я знаю всех женщин при дворе, которые хорошо танцуют, но вас не знаю, – сказал ее кавалер.

– Вы здесь служите, потому и знаете всех? – рассеянно спросила Александра.

– Служу? – великан вдруг гулко расхохотался. – Пожалуй, что и так! Служу, вы угадали. А вы… То есть, я хотел сказать, ваш муж. В каком он чине?

– Ни в каком. – «Лучше сказать неправду, чем все объяснять. Моя история слишком длинна для одного танца. Да и зачем ему это?»

– Отчего же он не служит?

– Оттого, что он честный человек, – простодушно сказала Александра. Она вообще была рассеянна и больше смотрела по сторонам, чем на своего визави.

– По-вашему, все в России воруют?

– О нет! Что вы! Знаете известный анекдот? Государь после очередного своего вояжа за границу, проехав по дорогам России, сказал наследнику: «Похоже, в этой стране только два человека не воруют, ты да я». Ой! – спохватилась вдруг она. – Я не имела в виду придворную службу! Я говорила о чиновниках.

– Я вас так и понял, – спокойно ответил ее кавалер.

«Что-то музыка долго играет, – подумала Александра. – Этот танец давно уже должен был закончиться!»

– Это единственный анекдот о государе, который вы знаете? – улыбнулся великан.

– Разумеется, нет. Я знаю их много.

– Тогда расскажите мне хотя бы еще один, пока не кончился танец.

– Неужели при дворе не рассказывают этих анекдотов? Не верю, что и вы их не знаете!

– Мне не рассказывают.

– Отчего же? Вы не умеете над ними смеяться?

– Вам же удалось меня рассмешить, прекрасная маска. Я с нетерпением жду продолжения.

– Что ж… Вот вам еще один! Николай Павлович спросил у своего посланника в Дрездене, отчего тот не женат. На что получил ответ: «Ваше Величество, вы же запретили азартные игры, а их всех азартных игр женитьба – самая опасная».

– Выходит, что ваш муж – весьма азартный человек, – сказал, смеясь, ее кавалер. – Жениться на такой женщине – это авантюра. Красива, умна, остра на язычок и так отважна.

– Отважна? Нет, что вы! Я трусиха. И с чего вы взяли, что я красива?

– Вы очень красивы, – Александра почувствовала, как великан нежно сжал ее руку. – И я тоже очень азартный человек. Может быть, мы сыграем в эту игру вместе?

– В какую игру? – слегка испугалась она.

– Перестаньте! Вы все понимаете…

Она беспомощно оглянулась. Вот вам, маскарад! И что теперь делать? По счастью, в этот момент танец наконец закончился. К ее кавалеру подлетела не кто-нибудь, а сама Королева Бобина и со смехом увлекла в круг играющих. Кажется, там загадывали фанты. Александра поспешила исчезнуть.

Ни мужа, ни Аннеты по-прежнему не было. Графиня Ланина осталась одна, и время теперь тянулось для нее медленно, а не летело, как в начале бала. Александра рассеянно взяла с полноса, угодливо поднесенного лакеем, еще один бокал ледяного шампанского и уединилась в одной из комнат, где были накрыты столы с закусками. Ей отчего-то было тревожно.

Гости давно уже разбились на небольшие группы либо на пары, все оживленно что-то обсуждали, дамы откровенно флиртовали, их кавалеры готовились пожинать плоды своих побед. В маскараде наступил тот переломный момент, когда безудержное веселье сменяется утомлением, и взгляд все чаще обращается к окну: не забрезжит ли рассвет?

Александра тоже почувствовала, что устала. Только она была здесь в гордом одиночестве. Хотя она заметила среди дам и господ, веселящихся на маскараде, хороших своих знакомых, если только не ошиблась, угадывая под маской. Эти люди не раз бывали в их с Алексеем Николаевичем доме, в предместье Парижа. С некоторыми они потом встречались в Италии, в Риме, на вилле княгини Зинаиды Волконской, такой же изгнанницы. Княгиня давно уже покинула Россию и создала настоящий приют муз для русских художников и поэтов там, за границей. В свете ее второй брак с графом Риччи и переход в католичество всех шокировал, но Волконская пренебрегла его мнением. Что влюбленным до сплетен завистливой толпы? Александра искреннее восхищалась ее мужеством, видимо, чувствуя в княгине родственную душу.

Что же касается знакомых… Муж прав: лучше уж не знать о том, что люди, охотно пользовавшиеся твоим гостеприимством в Париже, здесь, в России, могут отплатить черной неблагодарностью, зная, что ты в немилости. Они ведь тоже наверняка узнали под маской графиню Ланину, но ни один из них не подошел к ней хотя бы поздороваться, не говоря уже о том, чтобы скрасить ее одиночество, как-то развлечь, пригласить на танец. Она ведь не представлена императрице, а ее муж потерял все свои привилегии, пойдя против воли государя. Никто не хочет навлечь на себя царскую немилость.

– Какой чудесный бал! – услышала вдруг она взволнованный женский голос.

– Ничего выдающегося. Слишком уж душно и тесно, а маскарадные костюмы прошлого века – полная глупость. Глупость и пошлость. Гедеонов – пошляк. Все грубо и безвкусно. А вот шампанское, да. Шампанское великолепно! – отозвался мужчина. Александра оглянулась и увидела даму в яркой желтой робе с пышными фижмами и господина в красном с серебром богатом камзоле. – Похоже, сократив чуть ли не втрое расходы на стол для своего семейства, государь смог устроить такое пиршество, – ядовито сказал господин. – Явно напоказ.

– Ананасы, персики, клубника… И это зимой! Какая роскошь! – продолжала восторгаться дама.

– Клубнички много, да… Ты заметила внимание государя к одной из дам? Умна, ничего не скажешь! Заинтриговала и исчезла! А он ее повсюду ищет.

– Но что скажет фрейлина Нелидова?

– Скажи лучше, что подумает жена? – расхохотался господин в красном камзоле. – Она уже решила, что дело в шляпе! То есть в шляпке. Не тут-то было!

– Ты думаешь, что…

Голоса вдруг смолкли. «Как неловко получилось! Я ведь подслушивала! – застыдилась Александра. – Что мне за дело до придворных сплетен?»

– Вот вы где, прекрасная маска!

Александра оглянулась. Дама в желтой робе и ее кавалер куда-то исчезли, а перед ней стоял тот самый великан.

– Бал уже заканчивается, – грустно сказала Александра. – Я, похоже, устала.

– Я хотел бы закончить его с вами. Идемте.

Это было сказано таким тоном, что она не посмела ослушаться. Ее маленькая рука опять легла в огромную ладонь великана. На этот раз она танцевала молча.

Кульминационный момент маскарада наступил незаметно. Музыка вдруг смолкла, и ее кавалер решительным жестом снял свою маску и парик. Александра оторопела. Перед ней стоял сам император! Разумеется, графиня Ланина видела его портреты, один из них висел в парижском доме мужа, в его кабинете, но она никогда не видела Николая Павловича вживую и даже представить не могла, что государь так высок ростом! Да и на свои парадные портреты, надо признаться, мало похож. Изображение-то сильно приукрашено! В жизни государь выглядит гораздо старше, на голове у него огромная лысина, а талия сильно перетянута, видимо для того, чтобы скрыть наметившийся живот. Но не узнать его все равно невозможно.

Александра смешалась и не сразу поняла, чего же от нее ждут? Меж тем и остальные гости стали со смехом снимать свои маски. Ей ничего не оставалось, как развязать тесьму. Маска упала, она еле-еле успела ее подхватить. Руки слегка дрожали, и Александра изо всех сил старалась, чтобы этого никто не заметил.

– Я вас не знаю, – сказал государь, глядя в ее взволнованное лицо. – Как ваше имя?

– Графиня Ланина, – сказала она, присев в глубоком реверансе. Сердце ее билось, в ушах шумело. «Как же я глупа! – думала Александра. – Что же я наделала! Что я ему наговорила! Меня никогда не простят! И Алексей Николаевич… Что будет, если он узнает?!»

– Ах, вот оно что! Так вы и есть та безродная девочка, которой Россия обязана потерей одного из выдающихся своих умов? А я – потерей друга.

– Моя мать урожденная княжна Михайлова-Замойская! – гордо сказала Александра.

– Ах, княжна…

Он как-то странно улыбался. Александра молчала, глядя в пол. Надо же было рассказывать государю анекдоты про него же самого!

– Что ж, идите… графиня. Вас, должно быть, уже ищут.

Николай Павлович легким поклоном дал ей понять, что беседа окончена. Под взглядами придворных она, как сквозь строй, прошла в конец залы, где к ней кинулась Аннета.

– Я вас повсюду ищу! Граф так и не дождался аудиенции! Он все еще в ложе! Идемте, надо распорядиться, чтобы подали ваш экипаж.

– Я никуда не поеду без мужа, – запротестовала она.

– Вы не можете здесь оставаться. Ах, неужели же все напрасно! Бедный Алексис!

«Если он узнает, кому обязан царской немилостью… Что ж, в деревню? И слава Богу! Подальше отсюда! Как на меня сегодня смотрели! Я чувствую себя как после публичной экзекуции! Теперь мне все понятно! Они обсуждали новую пассию государя! И Серж… Видел он это или нет? Или же он уехал раньше? Какой позор! Позабавила же я сегодня двор! Завтра всем этим господам будет что обсудить!»

– Вы не можете оставаться в Царском Селе, – решительно сказала Аннета. – Вам надо сделать вид, будто вас здесь не было.

– Но…

– Пока никто не узнал… Хорошо, что вы были в маске.

«Ах, она еще не знает! Конечно! Ее же не было в тот момент, когда Николай Павлович спросил мое имя, и я вынуждена была во всем признаться! Ничего, ей скажут. Но лучше, если я в этот момент уже буду далеко. Бедная Аннета! Она ведь искренне хотела помочь своему кузену!»

– Хорошо, я немедленно уезжаю, – сдалась Александра. – Только переоденусь и распоряжусь, чтобы упаковали наш багаж.

– Поезжайте на Васильевский остров и ждите там мужа. Из дома никуда не выходите. Алексис пока останется здесь. Я все еще не теряю надежды.

В карете Александра уснула, сил у нее совсем не осталось, отвыкшие от танцев ноги невыносимо болели. Постепенно рассвело. Она немного успокоилась, увидев знакомый дом. За то время, пока они с мужем жили в Петербурге, Александра уже успела к нему привыкнуть. Сегодняшних волнений с лихвой хватило на все те спокойные дни, когда она жила в уединении, без светских развлечений.

Всего один визит во дворец, и… «И все кончено! – подумала она в отчаянии. – Я все испортила!»

Не надо ей было так увлекаться Сержем, возможно, что это был и не он. И опять во всем виноват Соболинский! Это же ее злой гений! Если бы она так не стремилась угадать Сержа под маской и избежать беседы с ним, она не наговорила бы глупостей государю. Была бы внимательнее, и по взглядам и поведению придворных поняла бы, кто ее кавалер. Ведь все было так очевидно.

Она так устала и переволновалась, что крепко уснула, едва очутившись в постели. Алексей Николаевич приехал лишь к вечеру следующего дня. Лицо у него было хмурое.

– Вышло так, как я и предполагал. Государь вовсе не собирался давать мне аудиенцию. Я напрасно прождал в ложе несколько часов. Похоже, это было наказание. После маскарада в ложу заглянул флигель-адъютант и сказал мне, что государь Николай Павлович очень устал. Аудиенция переносится на завтра. А сегодня…

– А сегодня? – эхом откликнулась Александра.

– Сегодня… Я тщетно ждал в приемной до того момента, пока мне не сказали, что государь спешно отбыл в Петербург. Похоже, мой друг, для нас все кончено. Либо саратовское имение, либо опять Париж.

– Разве Париж – это конец всему?

– Там пока спокойно. Но кто знает, как долго это продлится? Могут начаться волнения. Впрочем, есть еще Италия.

– Так поедем в Италию!

– Опять бегство? Ну, что ж… Я распоряжусь, чтобы приготовили наш багаж к отправке.

– Я бы хотела увидеть свою сестру и племянниц перед тем, как опять уехать за границу, – взмолилась Александра.

– Это не противоречит желанию государя. Пока стоит санный путь, мы можем пожить и в провинции. Но перед началом весенней распутицы нам надо будет уехать, Сашенька. Иначе мы надолго застрянем в глуши, и мои дела могут расстроиться. Без хозяйского глаза любое дело гибнет. Я не могу допустить нашего разорения.

– Хорошо. Месяца мне вполне достаточно.

– Так и решим.

Весь следующий день прошел в хлопотах. Муж ни разу не упомянул о приключениях Александры на балу, из чего она сделала вывод: не знает. А кто бы ему сказал? Опального графа по-прежнему все избегают.

«Когда-нибудь я ему расскажу. Наберусь мужества и признаюсь, кто во всем виноват. Но не сейчас. Я все испортила, наговорила государю глупостей, показала, какие у меня дурные манеры. Таким, как я, нечего делать при дворе. Там блистают женщины, подобные Аннете Головиной и Смирновой-Россет, Варваре Нелидовой. А я… Я еду в деревню!»

Александра с грустью обошла дом, который почти три месяца был их с мужем приютом. Пусть здесь нет ванной комнаты, парадной залы для больших приемов, большого штата прислуги. Но все равно, это очень милый и уютный дом. Жаль, что придется с ним расстаться!

– Ну что, готова? – ласково спросил муж.

– Да. Когда мы едем?

– Завтра утром.

– Наконец-то я увижу Жюли! Как же я по ней соскучилась!

Они сидели в гостиной, дожидаясь того момента, когда надо будет идти спать. Перед дальней дорогой надо было как следует отдохнуть.

– Ваше сиятельство!

В дверях стоял взволнованный слуга.

– Что такое?

– К вам офицер с пакетом!

– Какой офицер? – удивился граф. – Я никого не жду.

– Не могу знать, ваше сиятельство. Просят принять.

– Пусть войдет.

Видимо Алексей Николаевич хорошо знал вошедшего. Они тепло поздоровались, потом офицер, а это был не кто иной, как флигель-адъютант самого государя, протянул графу пакет.

– Государь ждет вас завтра, Алексей Николаевич. Он даст вам личную аудиенцию, в своем кабинете, в Зимнем дворце. Рад за вас. Думаю, это новое назначение.

– Но отчего вдруг такие перемены?

Тут граф заметил, что его нежданный гость неотрывно смотрит на Александру.

– Позвольте вам представить, князь. Моя жена, графиня Александра Васильевна Ланина.

– Очень рад, – по-французски сказал князь, целуя ей руку. – Надеюсь, когда вы будете блистать при дворе, графиня, мне позволено будет напомнить об этом знакомстве.

Она смутилась и порозовела, но муж этого, кажется, не заметил. Он был занят своими мыслями.

– Ничего не понимаю! – взволнованно сказал Алексей Николаевич, когда князь ушел. – Государь отказался встретиться со мной частным порядком, что ни к чему его не обязывало, и вдруг – официальная аудиенция в Зимнем! Отчего вдруг такие перемены? Что нужно от меня государю?

– Возможно, он вспомнил о твоих заслугах.

– Нет, тут что-то другое, – нахмурился Алексей Николаевич. – Как знать? Быть может, для нас лучше было бы и в самом деле уехать в деревню, а оттуда за границу. Но теперь делать нечего. Завтра меня примет хозяин Зимнего и об этом, конечно же, сразу все узнают. На всякий случай, мой друг, будь готова ко всему.

Весь следующий день она провела в необычайном волнении. Александра почему-то подумала, что государь вызвал к себе графа Ланина, чтобы отругать его за непочтительность и глупость его жены. Ей было невыносимо стыдно, и она не могла найти себе оправдания. Она готовилась к неприятному разговору с мужем.

Алексей Николаевич вернулся под вечер, когда уже совсем стемнело.

– Ваше сиятельство, что с багажом прикажите делать? – спросил его камердинер Федор. – Едем мы или нет?

– Едем!

Александра ахнула. Так и есть! Это ссылка!

– В дом на Фонтанке, – весело сказал граф. – Езжай туда, Федор, скажи, чтобы с мебели снимали чехлы.

– Ну, слава Богу! – обрадовался Федор. – Выходит, домой едем!

И торопливо ушел.

– Значит, все хорошо? – спросила Александра, все еще не веря в случившееся.

– Мы беседовали не менее получаса, и государь был со мной чрезвычайно любезен. Даже назвал своим другом. Я получил новое назначение, – взволнованно сказал муж, прохаживаясь взад-вперед по комнате. – В комитет по строительству. Государь издал распоряжение о строительстве железной дороги Москва—Санкт-Петербург. Этому проекту было много противников. Указывали на непроходимые топи, неровный рельеф местности, нехватку средств. Видимо, нужны мои капиталы, – усмехнулся граф.

– И что же ты, Алексей Николаевич?

– Я согласился стать одним из акционеров и руководителей проекта. Это выгодное предприятие, поверь. Только человек недальновидный, ни разу не бывавший в Европе или ограничивающий пребывание там болтовней на водах с дамами, может не понимать, что без развитого транспорта Россия так и останется аграрной страной, где-то на задворках цивилизации. Железные дороги надо строить повсюду, это только начало, Сашенька. Я с радостью возьмусь за этот проект, но, увы, мой друг, это отнимет у меня много времени. Тебе придется занять себя самой. Государь хочет видеть тебя при дворе, в своей свите. Мне придется сдать тебя на попечение Аннеты. Она на правах гофмейстерины представит тебя императрице, и ты официально получишь право бывать на больших выходах и придворных балах. Кстати, мне вернули почти все мои привилегии. Теперь я просто обязан бывать при дворе, и ты, мой друг, тоже. Вот и сбылись наши мечты, – грустно сказал Алексей Николаевич. – Не хочу думать, что государь пожаловал меня только лишь для того, чтобы я не мешал ему наслаждаться красотой моей жены, – пошутил он.

Александра вспыхнула.

– Что-то случилось, мой друг? – пристально посмотрел на нее граф. – Я чего-то не знаю?

– Нет-нет, все хорошо.

– Тебе надо отдохнуть, – мягко сказал Алексей Николаевич и, подойдя к жене, взял ее руку и ласково погладил. – А мне надо поработать. От меня ждут подробную справку о состоянии дел. Возможно, что мне придется уехать, я должен видеть, что уже успели сделать и насколько это правильно.

– Надолго? – испугалась Александра.

– Не знаю. Но ты не должна об этом думать. Старый, скучный муж уедет по своим скучным казенным делам. Ты же, мой друг, развлекайся, веселись.

«Веселись! – думала она, засыпая. – Как же я покажусь на глаза государю? А ведь мне придется с ним видеться! И каждый раз он будет думать, какая же глупая и наивная девочка эта графиня Ланина и, к тому же, с дурными манерами. Да лучше бы мне было тогда провалиться сквозь землю!»

Глава 3

Особняк на Фонтанке, куда они с мужем вскоре переехали, Александру сильно разочаровал. Она и сама не ожидала, что, едва очутившись внутри, проникнется к фамильному гнезду графов Ланиных такой откровенной неприязнью. Дом этот был выстроен в конце прошлого века и снаружи производил очень приятное впечатление. Это был двухэтажный особняк прекрасной архитектуры, с двумя рядами колонн, с портиком, на котором красовался древний графский герб, с маленьким садиком, разбитом во внутреннем дворе. Сейчас этот садик был занесен снегом, голые ветки кустов сиротливо торчали из сугробов, клумбы были только обозначены, мраморные статуи сливались со снежным покровом, и возможно поэтому графине так грустно было смотреть в окно. Из ее спальни как раз был виден двор.

Что же касается внутренних покоев… Предки графа Ланина жили открыто, поэтому и дом в северной столице выстроили соответствующий. Он был предназначен большей частью для жизни светской, балов, раутов, словом, для приема многочисленных гостей, поэтому все в нем было для их удобства, а вовсе не для удобства самих хозяев.

Весь первый этаж занимала анфилада огромных, полупустых парадных комнат. И хотя все они были прекрасно декорированы дорогими тканями и редкими породами дерева, а также полудрагоценными камнями, такими, как оникс, нефрит, агат, сами тона отделки были холодные, отчего, находясь внизу, Александра все время мерзла. Здесь было очень неуютно.

Жилые же комнаты находились наверху, в мезонине. Там был кабинет самого хозяина, небольшая приемная, общая спальня и женская половина, полностью отданная теперь в распоряжение молодой графини. Имелась и темная проходная комната, где она все время испытывала страх. Неробкая от природы, Александра, тем не менее, боялась… увидеть женское привидение! Она была уверена, что покойная графиня Лиза ревнует ее к любимому.

На женской половине ей было еще неуютнее, чем внизу. После смерти графини Лизы эти комнаты остались сиротами. Они пребывали в пыли, в запустении и полумраке. Прислуга заходила сюда редко, сам же граф никогда. Теперь Александре предстояло вдохнуть в них жизнь.

Но едва войдя в маленький кабинет, где покойная графиня отдыхала от светских развлечений и занималась хозяйственными делами, Александра почувствовала еще большую неловкость. Все здесь было чужое, непонятное и незнакомое, даже сам запах восточных благовоний, казалось, оставшийся навечно в складках ткани, въевшийся в обивку мебели, в обои на стенах, навевал на нее тоску. Побыв здесь минут пять, Александра начинала задыхаться. Это был маленький мир абсолютно чужой ей женщины. На бюро лежало покрытое пылью неоконченное письмо к одной из многочисленных подруг, а на изящной козетке – шкатулка с рукоделием, также неоконченным. На стене висели картины, которые Александре сразу не понравились, очень уж мрачные, и, наконец, портрет самой графини Лизы.

Александра с удовольствием отметила, что покойница заметно уступает ей в красоте. Графиня Лиза, бесспорно, была настоящая аристократка, но в ней не было ни капли чувственности, ни грамма той жажды жизни, стремления брать от нее все до капли, для своего удовольствия, которые были в самой Александре и которые так притягивали к ней мужчин. Глядя в милое, тонкое лицо покойной графини, графиня новая думала о том, что Лиза, бесспорно, способна была вызвать сильное чувство, но только у одного мужчины, у своего мужа. У ног ее никогда не было толпы поклонников. «О чем это я думаю? – спохватилась она. – Разве не должна я стать такой же? Светской дамой, верной женой, образцом добродетели. О любви надо забыть. Надо думать о долге».

Но при одной только мысли об этом на Александру наваливалась тоска. Ее муж, человек чрезвычайно проницательный и умудренный жизненным опытом, оказался прав: она не готова была запереть себя в четырех стенах, полностью подавив свои желания и чувства.

Три года она как-то с собой справлялась. Новые впечатления от жизни в Европе и захватывающие путешествия отвлекли ее от мыслей Серже, которого она все это время считала мертвым. Возможно поэтому ей и было так легко о нем думать. Но теперь… Теперь она и сама не знала, как будет. Все было какое-то неустроенное, непонятное, и нигде ей теперь не было покоя. У Александры было предчувствие, что в этом доме она никогда не будет счастлива.

«Что же делать со всем этим? – думала она, с недоумением оглядывая маленький кабинет покойной графини. – Нет ли здесь какой-нибудь другой комнаты, которую я могла бы приспособить для своих нужд?» Даже в бедном отцовском доме у Шурочки Иванцовой была своя крохотная светелка, место, где она могла поплакать над своими печалями и всласть помечтать о любви. А здесь, в огромном особняке, она ходила как неприкаянная, и повсюду ее преследовали любопытные взгляды прислуги, которой, по мнению новой хозяйки, в доме было с избытком.

«Я никогда не бываю одна! – в отчаянии думала Александра. – Стоит мне только присесть, как я тут же слышу: чего изволите, ваше сиятельство? Какие будут приказания? Да когда же наконец меня оставят в покое! Я НИЧЕГО не хочу!»

– Как ты находишь наш дом? – спросил ее за ужином муж.

«Он ужасен!» – хотелось крикнуть ей. Но правила хорошего тона требовали от нее прежде всего сдержанности в проявлении чувств. Александра еле справилась с собой, но промолчала.

– Здесь требуются некоторые переделки, – продолжил граф, – и я хотел бы, чтобы ты приняла в этом участие… Что с тобой? Сашенька, я же вижу, что ты чем-то обеспокоена. Прежде всего моя забота о тебе, я хочу, чтобы здесь, в Петербурге, ты вела жизнь, тебя достойную.

– Я не знаю, что мне делать, Алексей Николаевич! – решилась она. – Я имею в виду кабинет графини Лизы и… – Александра смешалась.

– Она его очень любила, – тихо сказал муж.

– Но мне это решительно не подходит. Я не могу все это отправить в деревню?.. Ее вещи, портрет… Или могу?

– Что именно тебе не нравится? – по лицу мужа никогда нельзя было угадать его чувств. Вот и сейчас граф говорил спокойно, будто речь шла о какой-нибудь мелочи, к примеру, о новом платье.

– Все! Я не хочу ее обижать, и тебя не хочу. Но жить я так не могу. Если тебе все это дорого, ее вещи надо снести в одну комнату и закрыть ее на ключ.

– Что ж… Я думаю, надо делать пристройку. Там будут твои покои, будуар, совмещенный с ванной комнатой, гардеробная. В общем, все для твоего удобства. А пока придется потерпеть.

– Но дом и так большой! Не лучше ли перестроить нижний этаж? Эти огромные парадные комнаты совершенно бесполезны!

– Я над этим подумаю, – нахмурился Алексей Николаевич.

«Когда же ему думать, если он все время занят? – в отчаянии подумала Александра. – Видимо, мне придется заняться этим самой».

В этот момент она еще не знала, насколько переделка дома будет им вскоре необходима. И что придется заботиться не столько о себе, сколько о внезапно нагрянувших родственниках.

Первый сюрприз преподнес муж.

– Я получил письмо от Элен, – улыбаясь, сказал он. – Моя дочь хочет вернуться в Петербург.

Александра невольно вздрогнула. Два года назад муж единственной дочери графа Ланина скончался от долгой и тяжелой болезни. Болезнь эта возникла вследствие тяжелого ранения, полученного графом Безобразовым на дуэли с Соболинским. Вдова с двумя детьми уехала в свое тамбовское имение. Письма, которые Алексей Николаевич получал от дочери, своей юной жене он не показывал. Александра догадывалась, что его женитьбу, Элен, как, впрочем, и весь высший свет, не одобряет. Единственное, что сказал Алексей Николаевич, дела Элен после смерти мужа сильно расстроены. Да еще и безрассудный поступок отца, навлекший на всю семью гнев государя, подлил масла в огонь. Всеми забытая безутешная вдова вот уже два года жила в своем имении, никуда оттуда не выезжая.

Теперь Элен писала, что хочет вернуться в Петербург. Что ж, она еще была молода, хороша собой, ее отец получил новое назначение, можно даже сказать, повышение по службе. Видимо до Элен дошли слухи, что он опять в милости у государя. Графиня не без основания рассчитывала вновь выйти замуж, и удачно.

– Элен хочет жить у нас, – сказал Алексей Николаевич.

– Как у нас? Почему у нас?

– Ее собственный дом в Петербурге продан за долги. Элен не рассчитывала сюда вернуться. После смерти мужа она решила похоронить себя в глуши.

– Отчего же она передумала?

– Элен очень хотела бы сблизиться с тобой, мой друг, – ласково сказал Алексей Николаевич. – Она так пишет. Я думаю, надо приготовить для нее комнаты Лизы, из одной сделать детскую. В конце концов, это ведь и ее дом. Она здесь выросла и хотела бы найти в этих стенах приют и утешение теперь, когда ей особенно тяжело. Я перед ней виноват. Отнесись к ней со всей добротой своей души, я тебя прошу.

Таким образом, граф дал понять, что вопрос не обсуждается. А то, что мачеха на пять лет моложе своей падчерицы, вполне в духе времени. Государь сам подает пример своим подданным, имея две семьи, причем его пассия, Варвара Нелидова, годится ему в дочери. И его внучка будет старше ребенка, который вскоре появится на свет.

Александра уже поняла, что жизнь в этом доме не только будет для нее неудобной, но еще и тревожной. Ведь ей придется каждый день видеться с Элен, которая не одобряет ее брак со своим отцом. С Элен, которая была любовницей Соболинского и имеет от него ребенка, которого тоже придется видеть каждый день. А если мальчик похож на Сержа? Он постоянно будет напоминать Александре об увлечении ее юности, и это лишит ее покоя.

«Серж, кажется, всю жизнь будет меня преследовать! – в отчаянии подумала она. Но мужу возразить не посмела. Ведь Алексей Николаевич так обрадовался воссоединению семьи. – Надо смириться – решила Александра. – Как знать? Вдруг все окажется не так уж и плохо? Графиня Элен Безобразова, в девичестве Ланина, – милая, добрая женщина, она станет мне подругой, мы вместе будем делать визиты, блистать на придворных балах. А потом… Потом она выйдет замуж и останется при этом моей лучшей подругой».

В мезонине срочно затеяли перестройку, и Александра вскоре получила в свое распоряжение небольшую комнатку, которую переделала в очаровательный будуар. Кабинет покойной графини Лизы и примыкающая к нему спальня были отведены для Элен с детьми. Александра надеялась, что это ненадолго. Элен возвращается с намерением выйти замуж, и надо будет ей в этом помочь.

Все эти хлопоты Александре приходилось совмещать с визитами. Аннета взялась ввести ее в высший свет Петербурга и в короткий срок перезнакомить со всеми. Первый визит в Зимний дворец дался графине Ланиной с огромным трудом. Ей предстояла официальная церемония представления императрице.

Красота Малахитовой гостиной, связывающей парадные комнаты Зимнего дворца с личными покоями ее величества, Александру поразила, хотя она уже повидала многое, в том числе и изысканный Версаль, и Дворец дожей в Венеции, настоящий шедевр архитектуры, и чарующую роскошь Востока. Но и Зимний был чудо как хорош. Покои же Александры Федоровны были лучшими во всем дворце. Государь планировал их с особой любовью, когда дворец восстанавливался после пожара, уничтожившего абсолютно все, кроме каменных сводов. Столовая императрицы была расписана по мотивам фресок, найденных в Италии при раскопках Помпеи, а гостиная и будуар поражали богатством и в то же время изысканностью отделки. Вид из окон открывался на Неву и Адмиралтейство, так что взгляду была воля, а фантазии простор. Все здесь было продумано до мелочей и исполнено с душой. Аннета упоминала также о ванной комнате в мавританском стиле и зимнем саде с фонтаном и экзотическими растениями, которые были в этом же крыле Зимнего дворца. Все это графине Ланиной непременно хотелось увидеть.

Александра Федоровна встретила ее ласково. Едва увидев хозяйку Зимнего, графиня Ланина поняла, откуда у нее такое забавное прозвище: Птичка. Так за глаза звали при дворе императрицу за ее особенную, скачущую «птичью» походку. Возможно, что в молодости Александра Федоровна была довольно миловидна, но многочисленные роды истощили ее и привели к преждевременному увяданию. Это было главной причиной, по которой ее царственный супруг искал теперь утешения на стороне. Но, по слухам, ночи он по-прежнему проводил в супружеской спальне, и только там. «Когда же он бывает у фрейлины Нелидовой?» – задавались вопросом придворные.

Совсем по-птичьи наклонив голову набок, императрица долго рассматривала свою юную гостью.

– Очень хороша, – наконец сказала она по-немецки. – Наверняка мужчины, все как один, теряют от вас голову, милочка.

Александра не нашлась, что ответить, и присела в глубоком реверансе. Она заметно волновалась, ведь перед ней была сама императрица!

– Говорят, вы знаете много забавных историй, – уже по-русски сказала та. – На маскараде вы сильно повеселили моего мужа. Похоже, что он так и не сможет вас забыть. Мне, видимо, придется, назначить вас своей статс-дамой, графиня. – Александра Федоровна лукаво улыбнулась.

– Чем я заслужила такую милость, ваше величество?

– Не спешите называть это милостью. Вам, привыкшей к роскоши и бесконечным развлечениям, наверняка покажется здесь скучно, – императрица насмешливо посмотрела на ее бриллиантовое колье.

Александра поняла, что опять попала в неловкое положение. Она была одета по последней парижской моде, за которой тщательно следила, но при дворе Николая Павловича роскошь теперь была не в чести и откровенные туалеты тоже. Дамы прикрывали глубокие вырезы весьма целомудренными шемизетками, украшения носили скромные: из гагата, черепашьего панциря, бисера или бирюзы. Поэтому бриллианты графини Ланиной были восприняты как вызов, и о ней тут же начали злословить.

Аннета же не спешила встать на ее защиту. Казалось, она намеренно это и спровоцировала.

– Мне надо срочно перешивать все мои платья! – в отчаянии сказала ей Александра. – Почему вы меня не предупредили?! Я позволила себе надеть украшения, подобных которым не было на самой императрице! Мне надо было снять их, перед тем как войти в ее покои! Я нарушила придворный этикет!

– Зато о вас теперь говорит весь свет, – довольно улыбнулась Аннета.

– Но как говорит! Еще немного, и обо мне самой начнут сочинять анекдоты!

– Это неплохо. Главное, что вас заметили. Двор гудит, словно рой рассерженных пчел. Теперь либо покусают больно, либо начнут нести в ваши соты сладкий нектар лести. Все зависит от вас, моя дорогая, – промурлыкала Аннета. – При дворе есть несколько сильных партий, – пояснила она. – Все они враждуют. Ваше появление, как я и предполагала, нарушило расстановку сил.

– И к какой партии я должна примкнуть, чтобы восстановить равновесие?

– Ни к какой. Вы должны создать свою собственную партию. Поэтому не надо прятать то, чем вас так щедро надел Господь, – Аннета с усмешкой посмотрела на ее пышную грудь.

– Я не понимаю, зачем это надо вам?

– У меня, дорогая, тоже есть дети. Два сына. Их успешная карьера зависит от меня. А я ведь вдова, – вздохнула Аннета. – Какие у меня могут быть заслуги перед государем? Я вряд ли стану обер-гофмейстериной, против меня интригуют друзья Смирновой-Россет. У нее здесь сильная партия. Назначения на должность утверждает лично государь, и его нетрудно убедить, что вот этот господин хорош, а тот плох.

– Николай Павлович так легковерен?

– Вовсе нет. Но нас так много, а он один… Откуда бы государю узнать правду? Он видит то, что ему дозволяют видеть. И предпочитает закрывать глаза на то, что от него и так прячут. Россия большая страна, слишком большая. День государя и так расписан по минутам, – вздохнула Аннета. – Кто первый добежал, тот и прав, остальных он уже и слушать не хочет. А еще государь очень любит делать приятное тем, к кому чувствует особое расположение. Всего одно слово…

– Нет! – испугалась Александра.

– Дорогая моя, у вас еще даже нет права сказать это слово. Куда же вы так торопитесь?

– Я не создана для придворных интриг.

– И это говорит женщина, которая сумела женить на себе моего кузена! – всплеснула руками Аннета. – Не имея при этом ничего, кроме привлекательной внешности! Вы, должно быть, очень ловки, дорогая. И умеете пользоваться своей красотой. Так почему не заняться тем, для чего вы предназначены? Я вам помогу. Главная ваша соперница вовсе не Варвара Нелидова. Хотя у нее тоже сильная партия.

– Смирнова-Россет?

– Вы еще и очень проницательны.

– Скажите, за что вы ее так ненавидите?

Аннета нахмурилась.

– Я же вижу, – продолжала настаивать Александра. – И здесь должна быть какая-то причина.

– Она моложе меня на восемь лет. А что касается красоты, то и в ней нет ничего особенного.

– Вы соперничали с ней за внимание государя?

– Это было давно. Очень давно, – вздохнула Аннета. – Но она сумела сохранить свое влияние и после их расставания. У государя есть постоянная любовница, которая от него беременна, а Александра Осиповна по-прежнему царица балов!

– По-моему, она очень милая женщина, – заметила Александра.

– Вам следует познакомиться с ней поближе, дорогая, – улыбнулась Аннета. – Чтобы вы поняли, какая это интриганка.

«Не можешь задушить своего врага – обними его», – вспомнила графиня Ланина, входя в салон Екатерины Андреевны Карамзиной, где частой гостей была и Смирнова-Россет. Эти две женщины имели большое влияние на самых образованных и просвещенных людей России, оставаясь при этом близкими подругами. Одна – вдова историографа, сводная сестра поэта Вяземского, другая – покровительница муз, бывшая в дружеских отношениях со всеми великими российскими поэтами. Ходили слухи о ее связи с господином Лермонтовым, хотя доказательств этому не было. Если слухи были верны, у Александры Осиповны был повод скрывать эту связь. И не только из-за мужа, отношения с которым у нее так и не сложились. Она пользовалась особым расположением государя и умело вела свою партию при дворе.

– Какое восхитительное на вас платье, дорогая моя, – рассыпалась в комплиментах Аннета, увидев свою соперницу. – И цвет лица изумительный! Вы сегодня диво как хороши! А я, Александра Осиповна, повсюду вожу мою протеже. Позвольте и вам представить. Жена моего кузена, графиня Александрин Ланина. N’est-ce-pas, charmante?

Александра почувствовала на себе внимательный взгляд огромных черных глаз.

– Ах, это вы недавно произвели фурор при дворе, явившись туда в бриллиантах, – тонко улыбнулась Смирнова-Россет. – Признаюсь, вы нас всех очень позабавили. Мы уж и забыли, что такое роскошь.

– Зато я не ношу драгоценности дома. Как это должно быть, делаете вы.

– Что вы имеете в виду, графиня? – тонкие черные брови Александры Осиповны удивленно поползли вверх.

– Не хотите же вы сказать, что только смотрите на них? Камни надо носить, без человеческого тепла они тускнеют.

– У моего мужа не слишком большое жалование, чтобы я могла позволить себе покупать бриллианты, – довольно резко сказала Александра Осиповна.

– Это новый анекдот? Чиновник, который живет на жалованье! Непременно расскажу его государю! Ему нравится, как я рассказываю анекдоты. И обязательно добавлю, что он от вас.

Смирнова-Россет была дамой экзальтированной и потому на выпад Александры отреагировала довольно бурно.

– Я вовсе не прошу вас сплетничать обо мне, графиня, – резко сказала она. Ноздри Александры Осиповны раздулись. Это был признак гнева. – Но, видимо, у вас во всем дурной вкус: и в одежде, и в манерах. Единственное, в чем вам нет равных, так это в умении вовремя и к месту рассказать анекдот. Весьма сомнительное достоинство!

– Ах, вы не любите, когда над вами смеются! Так я тоже этого не люблю.

– Не думаю, что вы придетесь ко двору.

– К тому, где бал правите вы, вряд ли. Постойте-ка… Ваш муж ведь состоит на государственной службе? А вдруг его величество решит назначить господина Смирнова посланником, допустим, в Рим? Или в Париж. А может, в Дрезден? Вы ведь пользуетесь особым расположением государя, следовательно, и члены вашей семьи тоже. Допустим на минуту, что вы уезжаете вслед за мужем за границу, а я остаюсь здесь. Править бал, как вы говорите. Вот вам польза от вовремя и к месту рассказанного анекдота!

– Я знаю, вы тоже рассчитываете на покровительство государя. Только вы забыли, что многолетнюю дружбу он ценит гораздо более мимолетного увлечения. Это была лишь минута в его жизни, когда он позволил себе слабость. И приблизил вашу особу ко двору. Но это быстро пройдет.

– Вы так хорошо знаете государя… Но я все же позволю себе надеяться…

Судя по виду Аннеты, та была довольна перепалкой. Положение спасла Екатерина Андреевна, хозяйка салона.

– Я хорошо знаю вашего мужа, графиня, – ласково сказала она Александре. – Это умнейший, образованнейший человек. И очень приятный в общении. Мой покойный муж всегда его выделял среди всех прочих. Он, должно быть, счастлив с вами. Вы ведь такая красавица!

Краем глаза Александра заметила, как вспыхнуло лицо Смирновой-Россет. Должно быть, после ухода графини Ланиной у подруг будет бурное объяснение. «Она чувствует во мне соперницу. Но я ведь ни на что не претендую! Но насмешек и оскорблений я терпеть не намерена».

Александра немного перевела дух и огляделась. С удивлением она заметила, что здесь, в салоне у Екатерины Андреевны Карамзиной, все очень скромно. Уютно, без кричащей роскоши, гости располагаются в простых соломенных креслах, на столе самовар, и, что удивительно, нет карточных столов. Худощавая брюнетка, чем-то напомнившая Александре старшую сестру, Мари, разливает чай и намазывает маслом тартинки из серого хлеба, которые с удовольствием берут из ее маленьких ручек гости. А ведь здесь находится весь высший свет Петербурга! Первые красавицы в бальных платьях, заехавшие ненадолго перед тем, как отправиться блистать, видные дипломаты, литераторы. И все ведут себя очень просто в этой тесной гостиной, где предлагают скромное угощение и совсем не говорят по-французски. Похоже, здесь именно это считается дурным тоном. И все охотно принимают правила хозяев.

– Наш Самовар-Паша, – шепнула Аннета, еле заметным кивком указав на брюнетку, разливающую чай. – Софья Николаевна Карамзина. Идемте, я вас познакомлю.

Александра была готова расцеловать эту женщину, так похожую на ее старшую сестру, но Софья Николаевна обошлась с ней довольно холодно.

«Неужели здесь все считают меня пустышкой? Безродной девочкой с дурными манерами, которая сумела выскочить замуж за старика-вельможу. И которой только и надо от него, что денег и возможности быть принятой в лучших домах. Ведь он в родстве со всеми, и они вынуждены меня терпеть, коль я его жена, – в отчаянии подумала Александра. – Я никогда не буду здесь своей. Они меня презирают, это видно по их взглядам».

Да, она, бесспорно, привлекает всеобщее внимание своим туалетом: изящной шляпкой, выписанной из Парижа и удлиненным вечерним платьем цвета сиреневых сумерек, сшитым согласно последней моде. Но как они смотрят! Дамы переглядываются меж собой, и, кажется, ее платье – главный предмет их живого разговора в углу гостиной. Но она скорее голову даст на отсечение, чем станет притворяться скромницей. И лицемерить, как все эти придворные, скрывая достаток, потому что сейчас так принято.

В имении родителей Александра жила в такой бедности, что теперь, выйдя замуж за одного из самых богатых людей России, радовалась роскоши как ребенок. А граф, словно любящий отец, ей потакал. Богатые туалеты лишь подчеркивали яркую, чувственную красоту его юной жены.

– Роскошная женщина эта графиня Ланина, – услышала вдруг Александра. – Просто роскошная! Charmante!

Сказано это было одним из присутствующих в гостиной мужчин, и намеренно сказано так, чтобы Александра это услышала.

«Что ж, я не такая утонченная, как та же Смирнова-Россет, но время бесплотных женщин ушло в прошлое. По мнению высшего света, я одета немодно. Слишком вызывающе. И веду себя вызывающе. Значит, надо установить другую моду».

– Мода – это я! – заявила Александра мужу, когда вернулась домой.

Алексей Николаевич рассмеялся.

– Я думал, что они переделают тебя, но, похоже, ошибся. Скорее ты переделаешь их. Но бой будет долгим и трудным.

– Салон Карамзиной что, самый модный в Петербурге? – спросила Александра.

– Уже нет. Хотя еще лет десять назад по тому влиянию на общественность, которое он оказывал, ему не было равных. Но это мода уходящего века великих поэтов. Уходит их время, Сашенька, на смену ему идет великая проза. Романтика была хороша, когда надо было бежать от реальности, потому что другого выхода не было. Когда всего было с избытком, страна процветала, в Европе было относительно спокойно. Сейчас же все понимают, что нужны перемены. Уже надо что-то делать, и одними мечтами и планами тут не обойтись. Хорошо, что ты побывала у Карамзиной, но завтра я отвезу тебя в другое место. Я покажу тебе будущее России. Ее прошлое ты уже видела.

– Куда мы едем? – спросила она у мужа, уже сидя в карете.

– В Михайловский дворец. Сегодня я представлю тебя великой княгине и, возможно, наследнику. Если он там будет.

– Я опять оделась не так? – в ужасе спросила Александра. – Обо мне снова станут злословить! Или, чего хуже, смеяться!

– Смеяться не посмеют, – спокойно ответил Алексей Николаевич. – Я занимаю в обществе слишком высокое положение. Не беспокойся, мой друг, по-моему, к тебе уже все успели привыкнуть. К твоим вызывающим туалетам и не менее вызывающим речам. К тому же, сегодня мы едем туда, где царит роскошь. Смеяться над тобой не будут, – повторил он.

Александра уже поняла: самое ужасное для светского человека, которым являлся и ее муж, и его кузина Аннета, и фрейлина Смирнова-Россет, было оказаться смешным, попасть в нелепое, глупое положение. Не так одеться, не то сказать, не того похвалить, или, чего хуже, споткнуться у всех на глазах, грубо нарушить этикет. И вызвать этим улыбку на лицах сильных мира сего, вслед за которыми начнут улыбаться и все остальные. Именно поэтому все придворные так похожи на заводных кукол. Они одинаково кланяются, одинаково говорят, и, кажется, одинаково думают.

«Что же такое на самом деле царский двор? – думала она, глядя в окно кареты на заснеженный Петербург. – Почему все так мечтают туда попасть? Со слов мужа я знаю, что придворным приходится жить в постоянном ожидании царской милости и при этом не забывать смотреть по сторонам, чтобы помешать другим себя опередить. И ведь из этого состоит вся их жизнь! Какие же невыносимо скучные люди! Но вдруг я ошибаюсь? Или чего-то не знаю? Во всяком случае, мне бы тоже хотелось этого попробовать. Оказаться там, где светит солнце. Где оно встает, а вечером ложится спать, где на протяжении всего дня можно видеть каждое его движение, каждую набежавшую на него тучку и каждую вспышку радости на его сияющем лике. Вдруг в этом и в самом деле есть что-то особенное?»

Она, совсем как ребенок, хотела получить новую красивую игрушку, которая была лишь у избранных. Хотя не до конца понимала, что же с этой игрушкой делать? Ей просто ее хотелось, и все.

Карета остановилась. Со стуком откинулась подножка. Александра никогда не была в Михайловском дворце, имела лишь счастье любоваться им издали. Теперь она, рука об руку с мужем, ступила на гранитную лестницу, украшенную двумя статуями львов. Она заметно волновалась, и чтобы как-то ее успокоить, Алексей Николаевич негромко сказал:

– Обрати внимание: эти львы – точные копии античных статуй, найденных при раскопках в Риме, в начале шестнадцатого века. Михайловский дворец, Сашенька, пожалуй, лучший образец архитектуры в нашей столице. Им можно любоваться бесконечно.

Александра была с ним полностью согласна. Здесь и в самом деле царила роскошь, не то, что в доме на Гагаринской, где она была вчера на вечере у Карамзиной. На первом этаже Михайловского дворца были покои великого князя Михаила Павловича, а также гостевые комнаты, квартиры придворных и комнаты запасные. Погребной этаж занимали дворцовые кухни и хозяйственные помещения. Во дворце был огромный штат прислуги, человек триста! Ведь хозяева вели бурную светскую жизнь и принимали у себя огромное количество гостей.

– Надеюсь, Сашенька, что ты увидишь когда-нибудь знаменитый Белый зал, – улыбнулся Алексей Николаевич. – Он находится в центре анфилады парадных комнат. Это просто шедевр архитектуры. И не просто увидишь, а будешь там блистать.

«Ах, какая роскошь!» – думала она, пытаясь запомнить мельчайшие подробности отделки внутренних покоев. Ведь ей вскоре тоже предстояла перестройка дома. Конечно, особняк на Фонтанке ни в какое сравнение не идет с этим огромным дворцом, но двери из покрытой лаком березы, с резьбой и позолотой, потолки лепной работы, с живописью, такие же карнизы, наборный паркет, – все это можно себе позволить.

Они с мужем поднялись на второй этаж. Парадная лестница делила его на две части. Западную сторону и север занимали залы для балов и приемов. Но сегодня, как сказал Алексей Николаевич, планировался тихий вечер в узком кругу, почти семейный. Великий князь уехал в Зимний, он, как и его брат, император Николай Павлович, был чрезвычайно увлечен военными парадами и всем, что было с ними связано. Кажется, вновь затевалось переодевание, или, на их языке, «переобмундирование». Хорошо если только одного полка! Братья с увлечением работали над эскизами новых мундиров для военных.

Великая княгиня же предпочитала общество людей более изящных, чем военные. Она покровительствовала художникам, литераторам и, втайне, реформаторам. Если строгий этикет не позволял ей принимать людей, которые ей были симпатичны, но во дворец не вхожи, она просила об этом своих статс-дам. Приходя к ним в гостиные, Елена Павловна сидела где-нибудь в укромном уголке и время от времени подзывала кого-нибудь для беседы. Женщина чрезвычайно образованная, европейского воспитания, она мечтала и страну, ставшую ей второй родиной, преобразовать на европейский манер. Великая княгиня осуждала крепостное право, считала его отмену неизбежной и всячески хотела это приблизить. Государь же не был к этому готов и к подобным проектам относился недоверчиво. Поэтому салон великой княгини считался оппозиционным, и собиралась вокруг Елены Павловны большей частью блестящая молодежь, за которой все признавали будущее России.

Сегодня в ее гостиной тоже собрались избранные. Кроме графа Ланина, получившего недавно назначение в строительный комитет, из важных чиновников были два дипломата, посол в одной из европейских стран, также на днях получивший назначение, и сенатор. Все – сторонники реформ. Александра немного робела, когда ее представляли великой княгине, но та была так проста в обращении, так мила, что вся неловкость вскоре прошла. Это была женщина средних лет, в которой с первого взгляда можно было угадать немку. Светлые волосы, голубые глаза, прямой нос и какой-то особый, свойственный лишь членам ее фамилии рот с чуть поджатой нижней губой. Красавицей ее назвать было трудно, но она и не стремилась блистать. У Елены Павловны было совсем другое предназначение, и она это знала.

Немного оглядевшись, Александра успокоилась. Здесь ее туалет вовсе не казался вызывающим. Насколько у Карамзиных все было просто, без претензий, настолько же в покоях Михайловского дворца ни одна деталь интерьера не ускользнула от внимания архитекторов и декораторов. Стены этой небольшой гостиной были обиты малиновым штофом, паркетный пол был из розового дерева, а мебель надежная, но в тоже время не лишенная изящества, в стиле буль, с искусной отделкой из черепашьего панциря. Александра уже отметила, что он при дворе в особой моде.

– Позвольте вам представить…

Она невольно вздрогнула. Какое знакомое лицо! Они уже, кажется, встречались!

– Моя жена, графиня Александра Васильевна Ланина, ваше высочество.

Так это и есть наследник! Он вовсе не так высок ростом, как его отец, и совсем еще молод. Александра отметила, что у цесаревича красивое лицо и приятная, добрая улыбка.

– Вы произвели фурор при дворе, графиня, – сказал он. – Все только и говорят, что о вас. Я видел вас мельком, когда вы выходили от матушки, но с той минуты страстно мечтал познакомиться с вами поближе.

Будущий император галантно поцеловал ей руку. Александра невольно смутилась.

– Матушка еще раздумывает о вашем назначении, – улыбнулся цесаревич. – Видимо, мне придется ее поторопить.

– Но я вовсе не спешу занять должность при дворе, – нашлась наконец она. – Довольно и того, что служит мой муж. Да так, что я его почти не вижу.

– И вы на это жалуетесь!

– Я привыкла к тихой семейной жизни, – Александра опустила глаза, стараясь на него не смотреть.

– Вы?! Но весь ваш вид, графиня, говорит об обратном. Вы просто сияете красотой и нас тоже обязаны осчастливить. Ваш муж хочет, чтобы вы вели бурную светскую жизнь, и он прав. Хотите придворный чин? – вдруг развеселился цесаревич. – А хотите, вы будете статс-дамой моей жены? Да хоть с завтрашнего дня! Мари!

Александра увидела молодую женщину, почти девочку, болезненно худую, с бледным лицом, которая, как ей показалось, вовсе не разделяла восторгов своего супруга. Говорила она по-русски с сильным акцентом, очень плохо. Александре сразу показалось, что ее брак с наследником неудачен.

– Мари, это графиня Ланина.

– Та, о которой все говорят? – по-французски спросила цесаревна.

– Как ты видишь, слухи не преувеличены. Я думаю, Мари, ты непременно захочешь, чтобы графиня стала одной из твоих статс-дам. Не так ли? – также по-французски спросил Александр.

Жена посмотрела на него беспомощно. «Я разве должна этого хотеть?» – говорил весь ее вид. Эта девочка чувствовала себя здесь неловко, как, впрочем, она чувствовала себя везде. Ее муж был чрезвычайно влюбчив и слыл знатоком красивых женщин. Меньше всего Мария Александровна хотела бы видеть их в своем окружении, но она была еще так юна и неопытна, что не смела на этом настаивать.

– Решено! – сказал цесаревич. – Вы будете статс-дамой Мари, Александра Васильевна! Граф, вы не обидитесь на нас, если и ваша красавица жена тоже пойдет на службу?

«А к чему меня это обязывает? Неужели я вынуждена буду все свои дни проводить в Зимнем? Но ведь это же хорошо! Скоро приедет Элен! Мне бы хотелось видеть ее как можно меньше», – подумала Александра.

– Я редко бываю дома, – улыбнулся Алексей Николаевич. – Думаю, если бы не ваше столь лестное предложение, ваше высочество, графиня вскоре заскучала бы.

– Ну, скучать мы ей не дадим, – весело сказал цесаревич. – Правда, Мари?

– Конечно, – натянуто улыбнулась будущая императрица, старательно выговаривая каждый слог.

«Первый раунд у Александры Осиповны я, кажется, выиграла, – подумала графиня Ланина. – Но биться мы отныне будем на ее поле. Какие меня еще ждут сюрпризы?»

Сама Елена Павловна была с ней настолько любезна, что Александра, обласканная великой княгиней, дала ей слово, что будет гостьей на всех балах в Михайловском дворце. А балы здесь давали часто.

– Вы будете их украшением, графиня, – пообещала неревнивая к чужой красоте Елена Павловна.

Александра поняла, что ее приняли в высший свет, причем, в круг избранных.

Возвращаясь домой, она счастливо улыбалась.

– Вот ты и светская дама, – с грустью в голосе сказал Алексей Николаевич. – Тебя приняли при дворе, назначили статс-дамой цесаревны. Ты знаешь, как к тебе теперь следует обращаться?

– Как, Алексей Николаевич?

– Ваше высокопревосходительство. Если государь не присвоит мне тут же следующий чин, я буду ниже в звании, чем ты. Я ведь всего лишь превосходительство, – с иронией сказал граф.

– Как же так? – рассмеялась Александра. – Ты воевал с Наполеоном, потом столько лет был на государственной службе, у тебя два ордена, и ты всего лишь превосходительство? А я только вчера приехала в Петербург, и уже получила чин выше!

– Это особенности придворной службы, мой друг. Здесь все зависит от прихоти государя. Ты теперь можешь открыто ездить на балы, причем в лучшие дома. Нам теперь будут делать визиты, в нашем доме будут вечера. По тому, какая на них будет собираться публика, ты вскоре поймешь свою значимость.

– Ах, перестань, Алексей Николаевич! – беспечно сказала она. – Что я такое? Все эти знатные дамы смотрят на меня, как на выскочку. Да я и есть выскочка. По-французски научилась говорить без ошибок всего год назад!

– Ты в этом не виновата. Зато при дворе вряд ли найдется дама красивее тебя. Вот что в женщине имеет главную ценность, а вовсе не образование и происхождение. Хотя, последнее тоже важно. Но это капитал ординарных женщин, которым тоже надо выходить замуж, красавица же может позволить себе ошибки не только во французском языке. Кто станет вникать в суть ее речей, если смотреть на нее гораздо приятнее, чем слушать? Боюсь, что сегодня я тебя потерял. Будь осторожна с цесаревичем. А в особенности с императрицей.

– Она очень ревнива?

– Не о том речь, – поморщился граф. – Я не буду пересказывать тебе дворцовые сплетни, уж извини. Ты сама все поймешь. Я беспокоюсь об одном, – нахмурился вдруг он. – Уж очень быстро все случилось. И моей заслуги в этом нет. Это какое-то потустороннее влияние. Над нами будто взошла звезда.

– Какие глупости, – занервничала Александра. Хорошо, что муж не знает об алмазе. О его странном свечении в день их приезда в Петербург.

– У меня есть предчувствие… Впрочем, не будем об этом сегодня. Я вижу, ты счастлива.

– Да, я счастлива!

– Дай Бог, чтобы ты не разочаровалась.

Глава 4

Успехи графини Ланиной в высшем свете не остались незамеченными. Теперь о ней говорили все, она вдруг вошла в моду. Рассказ о маскараде в Царском Селе передавали из уст в уста, с особым выражением лица: «Вы же понимаете, что это означает? Зачем же об этом говорить?» Поэтому назначению графини Ланиной в статс-дамы никто не удивлялся, гадали только, кто же ее покровитель: сам государь или же цесаревич? Первым ее выделил Николай Павлович, но статс-дамой назначили к цесаревне. Такая стремительная карьера вчера еще никому не известной провинциальной девочки бурно обсуждалась во всех салонах Петербурга. У Александры появились подруги, чью «преданность» она вскоре оценила вполне.

Как-то ей с улыбкой показали письмо. Князь Н* писал своему другу, господину Д*, находившемуся на тот момент в отъезде.

«В свете теперь только и разговоров, что о графине Ланиной. О ее туалетах, ее бриллиантах, ее выезде. Все – шикарное, высшего достоинства. Графиня – настоящее открытие нынешнего сезона. Что сказать тебе, мой друг, о ней самой? Ее профиль далеко не безупречен, так же, как и ее манеры. Хотя, французский, надо признать, неплох. Не знаю, говорит ли она по-немецки и по-английски, не слыхал. Образование, видимо, оставляет желать лучшего, я не помню ее среди выпускниц Смольного. Ей не хватает величавости, сдержанности, аристократизма, умения держать дистанцию между собой и собеседником. Но в гостиной любого дома, среди самых богатых и знатных дам северной столицы, которая славится своими красавицами, вы первым делом замечаете ее и уже не можете отвести от нее взгляда. Какое-то особое сияние исходит от ее волос, от ее кожи необыкновенного цвета, цвета сливок, от ее синих глаз. Одна ее улыбка – и вы верный раб у ее ног. Словом, она настоящая, бесспорная красавица! И черт с ним, с профилем!»

– Мой брат влюбился в вас без памяти, едва только увидел, – шепнула дама, показавшая Александре письмо. Графиня поняла, что речь идет о том самом господине Д*, которому оно было адресовано.

– Разве я дала повод? – спросила раздосадованная Александра.

Разумеется, письмо было показано из-за обидного замечания о ее манерах и воспитании. Графине Ланиной намеренно хотели сделать больно, это была зависть. «Выскочка», – читала она между строк. И льстивый тон великосветских «подруг» не мог ввести ее в заблуждение. Александра хотела бы иметь настоящую подругу, ту, которая не ревновала бы к ее успехам в свете, но быстро поняла, что это невозможно. Такой стремительный взлет! Разумеется, все будут ждать, когда же она оступится, совершит непростительную ошибку. Что неизбежно, с такими-то манерами!

Оставалась одна надежда: Элен. Зачастую там, где мы надеемся на понимание и поддержку, нас ждет огромное разочарование, и напротив. Между Элен и Александрой с самого начала была взаимная неприязнь, хотя они и не были знакомы. Не значит ли это, что, вынужденные жить под одной крышей, они переменят свое мнение друг о друге и близко сойдутся?

Поначалу Александре показалось, что так оно и есть. Увидев ее, Элен улыбнулась ласково и расцеловалась с ней, будто ждала этой встречи с радостью и нетерпением. Александра вздохнула с облегчением. И в самом деле: приятная дама. Графиня Безобразова была ненамного ее старше и тоже очень хороша собой.

Внешне Элен была похожа на мать, графиню Лизу: те же тонкие черты лица, большие карие глаза и чудесные, необыкновенно густые волосы. Вот уж чьи манеры и чей французский язык были безупречны! Александра знала от мужа, что, выпускница Смольного, Леночка Ланина протанцевала на балах один сезон и тут же нашла себе блестящего жениха. Это был счастливый брак, дом Безобразовых слыл одним из самых приятных и гостеприимных в Петербурге, по вечерам там всегда собиралась блестящая молодежь, друзья графа, близкие подруги Элен, как и она, выпускницы Смольного. До появления в ее жизни Сержа Соболинского репутация Элен была безупречна. Этим она его, видимо, и привлекла. Теперь по ее лицу Александра пыталась угадать, помнит ли графиня Безобразова, кто был причиной всех ее несчастий? И каковы теперь ее чувства к Сержу? Знает ли она, что Соболинский в Петербурге? Что он теперь женат и очень богат?

Александра боялась увидеть младшего сына Элен, и не напрасно. Она с огромным трудом заставила себя поцеловать маленького Петю. И тут же отметила: похож. Хотя глаза у мальчика карие, как у его матери, но эти черные кудри, чеканный профиль, какая-то особая манера вскидывать голову… Вылитый отец!

«Как это переживет Алексей Николаевич?» – разволновалась она.

Граф с улыбкой обнял сына своего злейшего врага и приласкал.

– Дети ни в чем не виноваты, – сказал он Александре, перед тем как лечь спать. – Мальчик замечательный и, кажется, умница. Я рад, что ты приняла Элен в нашу семью. Иного я от тебя и не ожидал.

Александра изо всех сил постаралась подружиться с Элен и даже посвятила ее в свои планы относительно перестройки фамильного особняка. Они оживленно обсуждали отделку комнат, покупку новой мебели и с таким же жаром новые платья. Элен тоже оказалась модницей, и первый ее визит был к известному на весь Петербург портному. Туалеты пропустившей два столичных сезона графини Безобразовой казались теперь слишком провинциальными. Обновив свой гардероб, Элен принялась делать визиты своим многочисленным родственникам и знакомым. Жизнь потекла своим чередом, и Александра постепенно начала привыкать к своему новому положению.

Всю гармонию отношений в маленькой семье Ланиных нарушил один только вечер. Александра знала, что рано или поздно это должно было случиться. Она теперь была светской дамой, а Соболинский по-прежнему оставался одним из самых заметных в свете мужчин. Они делали визиты в одни и те же дома, со многими семьями их связывали родственные отношения. Чем дальше, тем больше представители петербургской знати мечтали счесться с графиней Ланиной родством. Кто через мужа, а кто и через ее мать, урожденную княжну Михайлову-Замойскую. Нашлись даже такие, которые вспомнили ее отца, Василия Игнатьевича Иванцова. Выполняя долг вежливости, Александра отдавала всем им визиты. Каждый раз она с замиранием сердца входила в незнакомую гостиную: а вдруг Соболинский здесь завсегдатай? Как-то они встретятся?

Рано или поздно это должно было случиться. Но произошло, как всегда, неожиданно.

Александра заехала на минутку к графине Долли, как звали в свете Дарью Александровну Фикельмон, и отчего-то у нее задержалась. Вечер удался, что бывает нечасто. Прибывали новые гости, а кто-то уезжал, и немного уставшая от светской болтовни Александра присела в кресло, в уголке, беря паузу перед тем, как проститься с гостеприимной хозяйкой. Ей надо было сделать еще один визит, давно уже обещанный.

– Наконец-то! – услышала вдруг она.

Сердце замерло при звуке этого голоса. Александра подняла голову: перед ней стоял Соболинский. Ей показалось, что Серж несколько изменился за те три года, что они не виделись. Он словно поблек. Глаза были уже не такие яркие, смоляные кудри заметно поредели, овал лица немного расплылся и потерял свою безупречную форму. И все равно он был еще очень хорош собой, по-прежнему строен, тонок в талии, и взгляд у него был все такой же обволакивающий и в то же время властный. Взгляд хозяина, который хочет получить назад свою собственность. Она невольно сжалась и с трудом заставила сердце биться ровнее.

– Позвольте присесть с вами рядом, графиня, – с усмешкой сказал Серж и бесцеремонно опустился в кресло рядом с ней. – Наконец-то! – повторил он, и вдруг заговорил с неожиданной яростью: – Вот уже три года я гоняюсь за тобой по всему миру! После замужества вы с мужем изволили отбыть в Париж. Я тоже поехал туда вскоре после женитьбы, но – увы! Тебе угодно было посмотреть Италию. Мы чуть было не встретились на вилле у Волконской, а когда я понял, что в Риме тебя уже нет, я тотчас стал наводить справки о графе и графине Ланиных. И вскоре узнал, где тебя искать. В Венеции мы чудом разминулись на карнавале. И все потому, что на тебе был маскарадный костюм, будь он неладен! Какое-то время мне даже казалось, что я держу тебя за руку. Нас разлучила толпа. Ты прыгнула в экипаж и исчезла. Черт тебя дернул поехать смотреть на пирамиды! Мы могли бы встретиться в Египте, но ты опять была неуловима. Под видом свадебного путешествия я таскал свою жену по всяким античным развалинам, – с презрением сказал Серж. – Хорошо, что она не догадалась, какую именно Венеру я с таким упорством разыскиваю. Отнюдь не из мрамора. Поискав тебя с месяц на Востоке, я снова поехал в Париж. На следующий день я был вознагражден тем, что увидел тебя в опере. Я навел свой лорнет на ложу, в которой ты сидела, и увидел, что мне там нет места. Ты была окружена мужчинами. Я как сейчас помню: на тебе было голубое платье, твой любимый цвет, и, разумеется, роскошные бриллианты. Я твердо решил увидеться с тобой на следующий день, но ты опять загадочным образом исчезла. Два с половиной месяца о тебе не было ни слуху ни духу. Но я знал, что такая женщина не может исчезнуть бесследно. Я терпеливо ждал. Я понял, что ты решила вернуться в Россию. В Царском Селе, на маскараде, я сначала подумал, что мне показалось. Показалось, что я вижу именно тебя. Я слишком сильно этого хотел, и ты стала мне повсюду мерещиться. Признаюсь, сердчишко екнуло. Я хотел пригласить тебя на танец, потому что знал: как только ты окажешься в моих объятьях, я сразу тебя угадаю…

– Напомните мне, сударь, когда мы с вами встречались? И где? – оборвала его Александра. – Вы так много и горячо говорите. Мне кажется, вы меня с кем-то перепутали.

– Ах, ты хочешь, чтобы я тебе представился? – всерьез разозлился Серж. – Ты чуть не убила меня, но, видимо, у тебя короткая память.

– Я и в самом деле вас не помню, – она старалась казаться спокойной.

– Значит, ты решила поиграть в великосветскую даму. Хорошо. Пусть будет, как вы того хотите, – резко сменил он тон. – Вы теперь в моде, графиня, вас, видимо, все добиваются, – вкрадчиво сказал Серж. – Не думайте только, что я буду в их числе. Мне нет дела до вас, но у вас есть одна вещь…

Она вздрогнула.

– Вещь, которая принадлежит мне, – понизив голос почти до шепота, сказал Серж. – Я дорого за нее заплатил и хотел бы получить ее обратно.

– Я не знаю, о чем вы говорите.

– Бросьте это, графиня! Тогда, после дуэли, я какое-то время думал, что умираю, потому и отдал ее вам. Мне и в самом деле было так плохо, как не было еще ни разу в жизни. Я страдал… Не столько телом, сколько душой, потому что понял: я вас теряю. Мне было больно, а вы… А вы меж тем развлекались. Как быстро вы вышли замуж после того, как подставили меня под пулю! И двух дней не прошло! Я знал, что женщины непостоянны, но вы превзошли их всех!

– Я ни в чем не виновата, – вспыхнув, сказала она. – Я еще раньше с вами объяснилась. Если вам угодно было умереть, моей вины здесь нет. Вы могли бы просто уехать после того, как отдали графу долг.

– И оставить вас ему? Я предпочел это сделать в бессознательном состоянии. После ранения я какое-то время думал о смерти больше, чем о вас. Видимо, это и помогло мне выжить. Но за три года страсти улеглись. Считайте, что я все забыл, только отдайте мне алмаз, – угрожающе сказал Серж.

– Зачем он вам? Вы ведь, кажется, теперь богаты.

– Это вас не касается.

– Сереженька, вот ты где!

Они оба вздрогнули от неожиданности, настолько были увлечены беседой. Соболинский поспешно встал.

– Ma chére, позволь тебе представить. Графиня Александра Васильевна Ланина, в девичестве Иванцова. Иванцовы с моей обожаемой тетушкой Федосьей Ивановной соседи, а если хорошенько поднапрячься, то мы даже и родня.

«Я ему уже родственница»! – в бешенстве подумала Александра. «Вот наглец!»

– Позвольте и вам представить, графиня: Катерина Григорьевна, моя супруга, – продолжал меж тем Серж. – Присядь, дорогая. Вам с Александрой Васильевной стоит познакомиться поближе.

Александра с удовольствием отметила, что его жена и в самом деле отчаянно некрасива. Худая, вся какая-то нескладная, с очень белой и тонкой кожей, сплошь усыпанной рыжими веснушками, волосы тоже рыжие, а кончик длинного носа красный, и этого не может скрыть даже толстый слой пудры. Кожа слишком тонка, и если приглядеться, видно, что шелушится. К тому же Катерина Григорьевна старше Сержа на… сколько там? «Да по виду на все десять лет!» – мстительно подумала она.

«Кэтти», как назвала эту даму Аннета, тоже внимательно разглядывала в это время «родственницу» мужа.

– Значит, вы Сереженьке какая-нибудь троюродная кузина, – сказала наконец Соболинская.

– Что-то вроде того, – Александра бросила на Сержа яростный взгляд. Тот непринужденно улыбнулся.

– Тогда мы непременно должны нанести графине визит, правда, Сереженька?

«Неужели она не знает? – подумала Александра, заметно, нервничая. – Насколько история с дуэлью графа Ланина и Соболинского получила огласку?»

– Мой муж находится на государственной службе, – постаралась она завуалировать отказ.

– Графиня хочет сказать, что граф человек чрезвычайно занятой, – с усмешкой пояснил Серж. – И его необычайно трудно застать дома. – «Чем я непременно воспользуюсь», – красноречиво добавил его взгляд. – Графиня, правда, может принять нас и одна. По-родственному, в будуаре. Это ведь чрезвычайно модно теперь в Париже, откуда вы не так давно прибыли. Не так ли, графиня?

– Я теперь живу в России и готова перенять русские обычаи.

– То есть, завести любовника?

– Видимо я чаще бываю при дворе, чем вы, сударь. Сейчас там в моде супружеская верность.

– Тогда от кого же беременеют незамужние девицы? О! Я понял! Наш государь, должно быть, открыл секрет непорочного зачатия и щедро делится им со своими подданными женского пола.

– Сережа! – словно раненая птица, вскрикнула Кэтти. – Что ты такое говоришь?!

Осуждать государя было недопустимо, даже в частной беседе и даже в шутливом тоне.

– Вы, и в самом деле, зашли слишком далеко, сударь, – Александра поднялась. – Рада была знакомству, – кивнула она Кэтти.

– Так мы еще увидимся, графиня? – спросил Серж. – Вы ведь хотите узнать новости из Иванцовки? Тетушка мне пишет.

– Да, заезжайте к нам, графиня, – подхватила Катерина Григорьевна. – Запросто, по-родственному. Наш дом на Английской набережной. У нас славные вечера, клянусь, вам не будет скучно, – жалобно добавила Кэтти. Видимо, родовитые дворяне не баловали ее визитами.

– Непременно, – холодно ответила Александра и поспешила уйти.

Соболинский со странной улыбкой смотрел ей вслед. Она знала наизусть все его улыбки: презрительную, ироничную, нежную. Знала, как он улыбается, когда чувствует свою победу. Знала даже, какой улыбкой он встречает смерть. Но эту не знала. Три прошедших года изменили не только ее. Они друг от друга отдалились, но в то же время странным образом сблизились. Потому что не было больше провинциальной девочки без всякого жизненного опыта и столичного франта, обладающего этим самым опытом сверх меры. Они теперь были на равных, и он улыбался потому, что хотел скрыть свою неуверенность. Она же изо всех сил старалась скрыть свое волнение. Потому что ничто так не ослабляет женщину, как ее безграничная власть над мужчиной.

«Вот и кончилась моя спокойная жизнь», – подумала она, садясь в карету и невольно при этом оглядываясь. Ей казалось, что теперь Соболинский повсюду будет ее преследовать.

Почему он вдруг затеял разговор об алмазе? Ведь Серж теперь женат на очень богатой женщине, которая, судя по виду, безумно его любит. И выполнит любую его прихоть. В деньгах Соболинский теперь не нуждается. Или в свете чего-то не знают? Александра чувствовала здесь какую-то загадку. Ей во что бы то ни стало хотелось ее разгадать, но в то же время она боялась оказаться слишком близко к человеку, который, как теперь выяснилось, все еще был ей небезразличен.

«Зачем мне чужие семейные тайны? Хватает и своих. Я буду его избегать, – решила она. – Алексей Николаевич назвал мне правила, которых надо придерживаться, если хочешь оставаться в глазах света порядочной женщиной. Правила трех „не“. Не принимать, не танцевать, не обедать. А, главное, четвертое, над всеми этими правилами: не оставаться с ним наедине. Если я буду их соблюдать, мне ничто не угрожает».

Об этой встрече Александра ничего не сказала мужу. Алексей Николаевич с утра до вечера был занят на службе. Говорил он о своих занятиях крайне неохотно, и Александра никогда не узнала бы правды, если бы не «верные подруги». С такой же услужливостью, как и обидное письмо, они донесли графине Ланиной и о трениях в строительном комитете.

– Ваш супруг, дорогая, не согласен с графом Клейнмихелем по срокам строительства, – сказала Александре одна из дам, чей муж служил по тому же ведомству. – И не только в этом. Отношения между ними чрезвычайно натянутые.

– Отчего же?

– Ах, неужели же вы не знаете?

– Я не понимаю, о чем вы.

– Так ведь Петр Андреевич в родстве с Варварой Нелидовой!

– Граф Клейнмихель?

– Именно.

– Ну а при чем же здесь мой муж?

– Вы ведь тоже пользуетесь особым расположением высочайших особ.

Александра наконец начала понимать, куда клонит ее собеседница.

– Неужели это может стать причиной отставки Клейнмихеля? – резко спросила она.

– А разве нет? – наивно спросила жена чиновника.

На это и намекала Аннета. О партиях при дворе, распределяющих внимание, а соответственно, и милости государя. Граф Клейнмихель опасается за свою высокую должность, которой он был обязан в том числе и особым расположением Николая Павловича к своей родственнице. Потому что у нее появилась соперница, чей муж состоит в том же комитете. Вот в чем все дело!

По каким-то причинам Александру не назначили статс-дамой императрицы, хотя она и очень приглянулась государю на маскараде. Александра склонна была думать, что это влияние Варвары Нелидовой или Смирновой-Россет. А скорее, обеих.

– Против этого была сама императрица, – огорошила ее Аннета. – Она опасается твоего влияния на мужа. У государя и раньше случались интрижки, но он хороший семьянин. Нелидову для него выбрала лично Александра Федоровна, когда врачи запретили ей рожать.

– Как такое возможно?!

– О! Государыня очень мудрая женщина! Она прекрасно понимает, кто ей соперница, а кто нет. Ты слишком красива и слишком женщина. Ты забираешь мужчину целиком, со всеми его мыслями, чувствами и страстями. Я же вижу своего кузена. Его никак нельзя назвать глупым или чувствительным к женским чарам. Но он теперь влюблен, и это видят все.

– Зато я его почти не вижу, – пожаловалась Александра. – Сомневаюсь, что он меня так уж любит.

С тех пор, как ее назначили статс-дамой, они с Аннетой сблизились. Головина мечтала о повышении по службе, которая была единственным для нее источником средств к существованию и просто смыслом ее жизни, и она сделала последнюю решительную ставку на графиню Ланину. Этот клубок придворных интриг Александра потихоньку начинала распутывать.

– Алексис честный человек, – вздохнула Аннета. – Слишком уж честный. Если он видит в порученном ему деле какие-то непорядки, он сделает все для того, чтобы их устранить. А о его любви говорит то, что он тебе не препятствует. Ведь он прекрасно знает, чем может обернуться для его красавицы жены служба при высочайшей особе.

– Я не буду ничьей любовницей! – заявила Александра.

– Никто не может тебе этого приказать, – сурово сказала Аннета. – Но думаю, все сложится так, что рано или поздно придет к этому.

– Никогда!

– Ты идеальная любовница для государя, ma chére, – вкрадчиво сказала Аннета. – Замужняя дама, муж которой человек и без того достаточно влиятельный и богатый, с большими заслугами перед отечеством. Его новый чин, новый орден или же новая высокая должность не вызовут повода для сплетен. Дети, если они родятся, получат знатное имя, и все будет законно.

– Дети? – невольно вздрогнула Александра.

– Существуют приличия и темы, которые не принято обсуждать. Никто не спрашивает у тебя, дорогая, но всех интересует этот вопрос. Вы с кузеном женаты уже три года. Почему же у вас нет детей?

– Я не знаю.

– Но ты советовалась с доктором?

– Мы с Алексеем Николаевичем это не обсуждали.

– Дети – это очень важно, – наставительно сказала Аннета. – Еще одна причина, по которой ты приглянулась государю – твой муж далеко не первой молодости. Следовательно, ты не можешь его любить.

– Неужели все подозревают меня в корысти? – возмутилась Александра. – Может быть, моя любовь и не похожа на страсть, тем не менее, это любовь. И я никогда не предам человека, без которого я бы была ничем.

– Это похвально. Никто и не говорит о предательстве. Я просто пытаюсь объяснить тебе, милочка, в чем твое преимущество перед всеми другими дамами, на которых государь когда-либо обращал внимание. И почему так воспротивилась твоему приближению ко двору императрица.

– Похоже на анатомическое вскрытие, – усмехнулась Александра. – Так, по-вашему, выходит, что нет никаких препятствий?

– Если только у государя есть счастливый соперник, – внимательно посмотрела на нее Аннета.

– Теперь меня уже подозревают в том, что у меня есть любовник!

– Я не сказала «любовник». Я сказала «соперник».

– Не вас ли послали выяснить, не занято ли мое сердце? – сообразила вдруг Александра. – Все эти разговоры… Неужели же вы пошли против своей покровительницы?

– Не только государь обратил внимание на вашу редкую красоту, – нисколько не смутившись, ответила Аннета. – Есть и еще одна высочайшая особа, которой ваша судьба не безразлична.

– Боже! – ахнула она. – Но неужели можно обманывать эту девочку?!

– Ты о Мари? О! Она уже была один раз обманута! Цесаревич чуть не бросил ее ради фрейлины Калиновской.

– Это пустой разговор.

– Возможно. Но я думаю, мы к нему еще вернемся, – сказала опытная в придворных интригах Аннета.

С тех пор Александре стало казаться, что за ней следят. Она не пыталась это проверить, но постоянно чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Ехала ли она в театр слушать оперу, ей казалось, что среди толпы у входа есть некто, кто смотрит только на нее: с кем приехала, как одета, где находится ее ложа, кто туда зашел, засвидетельствовать свое почтение, как долго оставался. Была ли она на балу, лакей, разносивший шампанское, смотрел на нее как-то особенно, а карету ее выкликали потом как-то уж очень неспешно. Во время визитов в модные магазины она замечала каких-то уж очень любопытных прохожих, а когда шла в церковь, нищие вдруг казались ей подозрительными и вовсе не похожими на настоящих нищих. Все это было странно, и она охотно поделилась бы своими подозрениями с мужем, но у Алексея Николаевича последнее время вид был слишком озабоченный. Он стал приезжать домой за полночь, а на все расспросы отвечал, что молодой женщине это не может быть интересно. Подряды, обсчет строительных работ, займы и акции, – все это мужские дела. И говорить о них дома не стоит. Александре пришлось с этим смириться.

Что же касается Элен… К большому удивлению Александры, по приезде в Петербург графиня Безобразова не только поспешила возобновить знакомство со всеми своими многочисленными родственниками и друзьями, но и кинулась без оглядки в водоворот бурной светской жизни. Александра ожидала, что Элен захочет снова выйти замуж, она сама была в этом заинтересована. Но то, что это будет обставлено с таким шиком и без соблюдения каких-либо приличий, ее шокировало.

Именно благодаря Элен их дом вскоре стал одним из самых известных в свете и открытым. Ни о каком избранном обществе речь не шла. Холостые мужчины наперебой спешили засвидетельствовать вдове свое почтение, и сама Александра тоже вынуждена была их принимать. Она подозревала, что истинная причина такого горячего желания непременно бывать в их доме, вовсе не Элен. Для всех этих мужчин есть предмет, гораздо более привлекательный: красавица графиня Ланина, отмеченная вниманием самого государя. Элен же словно намеренно хотела испортить репутацию мачехи. Александра даже заподозрила, что это месть.

Ко всему прочему, они стали тратить очень уж много денег. Большие приемы требовали больших расходов, а Элен намеревалась давать и балы, причем, звать на них всех, с кем была хоть сколько-нибудь знакома. Расходы все возрастали, а о перестройке анфилады первого этажа речь уже не шла. Напротив, Элен намеревалась использовать парадные комнаты по прямому назначению. Она решила жить на широкую ногу и ни минуты не думала о том, что тратит деньги отца, у которого теперь есть и своя семья.

Когда Александра намекнула на это графине, та с надменной улыбкой сказала:

– Это не может считаться семьей, потому что у вас нет детей. Если вы еще не знаете этого, так я вам скажу: состояние графов Ланиных унаследует старший в роду мужчина. Это будет мой сын. Я трачу свои деньги, дорогая моя. Прошу запомнить это.

«Дорогая моя» было сказано с легким презрением и таким тоном, что Александра вспыхнула. Нет, не хотела Элен стать ее подругой. Графиня Безобразова вернулась в Петербург, чтобы разбить неравный, с ее точки зрения, брак. И с видами на отцовское наследство. Теперь она показала свое истинное лицо. Глава семьи был занят государственными делами, предоставив женщинам разбираться со всем этим самим. И Элен с жаром принялась компрометировать мачеху, зная, что ее отец непременно об этом узнает. В свете у графини Ланиной полно недоброжелателей и кроме нее.

«Но как она собирается избавиться от меня? – гадала Александра. – Разве возможно расторгнуть наш брак? И кто ей сказал, что у меня не будет собственных детей?» Она вовсе не собиралась уступать, хотя и понимала, что придется нелегко. Элен, хоть и была похожа внешне на свою мать, характером обладала отнюдь не кротким. Или же трагедия, случившаяся в ее семье, совершенно изменила графиню Безобразову. Александра ожидала увидеть холодную светскую красавицу, стоящую выше сплетен и интриг, терпеливо ожидающую подходящую партию и занятую, главным образом, воспитанием и образованием своих детей. Но дети как раз меньше всего занимали Елену Алексеевну. Она совершенно их забросила, зато не пропускала ни одного бала, ни одной театральной премьеры, бывала везде и всех принимала. Александра просто не знала, куда ей деться от нежелательных гостей.

Мужа частенько не было дома, и в его отсутствие все эти господа вели себя так вольно, что смущали хозяйку. Выход был один: обзавестись любовником, чтобы прекратить эти бесконечные атаки. Но этого она как раз и не могла. К тому же Элен пристально за ней наблюдала и, казалось, ждала этого. Александра чувствовала, что долго не сможет терпеть. Надо дать Елене Алексеевне и ее ставленникам решительный отпор, и чем скорее, тем лучше.

Собственные обязанности графини Ланиной при дворе оказались необременительны. Безотлучно находиться при высочайших особах, к которым назначены, должны были только фрейлины, которые и жили во дворце, но замужние дамы пользовались полной свободой. Разумеется, они должны были бывать на придворных балах, при больших выходах царской семьи, но даже не обязаны были присутствовать на малых. Таким образом, государю или цесаревичу трудно было сблизиться с графиней Ланиной. Разве что на балах. Но, к счастью для Александры, начался Великий пост, и все балы и маскарады в столице прекратились.

За эти несколько месяцев она уже успела устать от череды бесконечных празднеств.

– Алексей Николаевич, я устала, – пожаловалась она как-то мужу перед тем как лечь спать. Горничная уже расчесала ее густые волосы и заплела их в косу, домашнее платье сменил просторный шлафор. – Скорей бы лето!

– Что же ты намерена делать летом? – улыбнулся он.

– Ехать в деревню, что же еще?

– Боюсь, у тебя это не выйдет, – покачал головой Алексей Николаевич. – В начале июля бывает большой бал, тебе обязательно надо на нем быть. А до этого Троица, большой выход императорской фамилии. А до того…

– Но ведь это же необязательно!

– Нужно какое-то объяснение. Болезнь, например. Тебя хотят видеть при дворе. И тебе вскоре дадут это понять.

– Почему ты этому не противишься? Ты вполне мог бы придумать причину, которая объяснила бы мое отсутствие.

– Потому что я хочу оставаться твоим мужем.

– Но мы так мало видимся!

– А разве тебе еще не наскучил мой вид? – пристально посмотрел на нее граф.

– Ты единственный, кто может объяснить мне все, что со мной происходит. Я о многом хотела бы тебя спросить, но мы никогда не бываем одни. Разве что здесь, в спальне.

– Разве ты не счастлива?

– Я? Счастлива? – горько рассмеялась она. – Да за глаза меня называют не иначе, как c’est un roturier! Выскочка! Меня все ненавидят! Только у тебя я могу найти утешение, а ты… Тебя все время нет!

– Я должен тебя огорчить, Сашенька, – мягко сказал граф. – На днях я уеду, и надолго. Это инспекционная поездка по местам, где пройдет железная дорога.

– Как? Сейчас? Зимой?

– Во-первых, уже не зима, а весна, – улыбнулся Алексей Николаевич. – Сегодня второе марта. И ехать надо именно сейчас, пока вообще можно ехать. Пока не наступила весенняя распутица. Мне придется бывать в местах, где вовсе нет дорог.

– Но почему тебе?

– Мне нужны веские доводы, чтобы доказать Петру Андреевичу, что он не прав. Я хотел бы как можно больше сократить расходы на строительство.

– Кому это нужно? – горько улыбнулась Александра. – Все, напротив, хотят их увеличить. В карман можно больше положить.

– Я вижу, ты уже освоилась в придворной среде.

– Не уезжай, я тебя прошу! – она прижалась к мужу и обняла его. – Я хотела бы, чтобы так было всегда. Лежать у тебя на плече и ни о чем не думать. Мне так хорошо… Так спокойно…

– Сашенька… любовь моя… – он бережно и осторожно начал покрывать ее лицо поцелуями. – Я не могу… Надо ехать…

Она послушно дала себя раздеть. Сердце билось, она сначала подумала, что это тревога, обычное для нее в таких случаях волнение, но потом… Потом ее внезапно охватил жар, она стала отвечать на поцелуи мужа все охотнее и горячее. Давно уже забытое чувство закружило голову, она словно почувствовала опьянение и под конец застонала и выгнулась дугой в его объятьях.

Алексей Николаевич поспешно задул свечу и какое-то время лежал молча. Она тоже молчала, боясь спугнуть это волшебное чувство. Волнение улеглось, жар постепенно опустился в низ живота, который вдруг стал тяжелым, наполненным и горячим.

«Такая волшебная ночь обязательно должна иметь какое-то продолжение, не менее волшебное. Ребенок… Наш с ним ребенок, сын, – вот это было бы настоящее счастье», – нежно подумала она и неожиданно для себя крепко уснула. А ведь ей так хотелось сказать мужу о том, как она его любит.

А утром она почувствовала себя какой-то особенно счастливой. В окно светило солнце, еще холодное, мартовское, но зато необыкновенно яркое. Оно сообщало о приходе весны, и главный ее глашатай, капель, отбивала барабанную дробь на карнизах каждого дома. Александре было хорошо и спокойно.

Но счастье это длилось недолго.

Глава 5

Через три дня муж уехал. Накануне он пообещал своей любимой Сашеньке, что непременно будет писать и постарается как можно скорее все уладить, чтобы его отсутствие не было долгим. Она решила никуда не выезжать, воспользовавшись тем, что идет строгий пост. Графиня Елена Алексеевна пусть ведет себя, как ей вздумается, и принимает, кого захочет. Но мачеха вовсе не обязана занимать ее гостей.

Была даже мысль совершить паломничество по святым местам, но Александра вовсе не была такой набожной, как ее любимая сестра Жюли. В таких делах ей требовался наставник, а Жюли была далеко. Они часто писали друг другу, но что такое письма? Разве можно доверить бумаге все свои чувства, а главное, опасения? Жюли очень чувствительна, к тому же она опять беременна, и не стоит лишний раз ее волновать. Ах, как же Александре не хватало любимой сестры! На всем белом свете нет человека добрее, чем Жюли, такого же чистого и светлого, ни в ком не ищущего корысти и способного устоять перед любыми соблазнами. Судя по письмам, Жюли абсолютно счастлива с обожаемым ею Владимиром. Что ж, она того заслуживает.

«Буду сидеть дома и никого не принимать», – решила графиня Ланина. В тот же день ей принесли записку. Она с удивлением узнала флигель-адъютанта государя, того самого, который сообщил им с мужем о высочайшем прощении. Видимо, известие, которое он принес и в этот раз, было чрезвычайной важности.

– Угодно вам будет присесть, князь? – спросила она и тут же предупредила: – К сожалению, мужа нет дома.

– Этот пакет вам, – загадочно улыбнулся флигель-адъютант. – С большим удовольствием задержусь у вас, графиня.

Он непринужденно уселся на диван после того, как и она присела на краешек, и все с той же загадочной улыбкой смотрел, как Александра вскрывает пакет. У князя были круглые глаза со странным блеском, яркий влажный рот, а над верхней губой тонкие черные усики. Он был очень хорош собой, особенно в темно-синем адъютантском мундире с аксельбантами, и знал это.

«Ее высокопревосходительству графине Александре Васильевне Ланиной, статс-даме Ее Высочества, – взволнованно прочитала она. – От двора Его Императорского Величества объявляется госпоже статс-даме графине Ланиной. Его Императорское Величество высочайше соизволил повелеть: в будущее воскресенье, 15 числа марта сего года иметь приезд в Зимний Его Императорского Величества дворец к божественной литургии. Быть в платье белого цвета, русского покроя, со шлейфом, собираться же, как особе, имеющей придворный чин статс-дамы Ее Высочества в Николаевском зале».

– Что это означает? – она подняла глаза на князя и тот охотно пояснил:

– Означает это, что вы теперь пользуетесь особой привилегией, графиня. Вам надлежит быть при малом выходе, среди особо приближенных к императору и членам его фамилии. Его величество хочет говорить с вами. К сожалению, дворцовый этикет слишком строг, но и это можно устроить.

– Что же такого важного хочет сообщить мне его величество?

– Сие ведомо только государю, – широко улыбнулся флигель-адъютант. – Позвольте и мне, графиня, засвидетельствовать свое почтение.

Он как-то незаметно переместился ближе к ней и, взяв ее руку, поднес к своим влажным губам. При этом князь неотрывно глядел ей в лицо своими странными блестящими глазами, так, что Александра невольно смутилась. Ее руку он целовал слишком уж долго и отнюдь не почтительно. Александра с неприязнью смотрела на его идеальный пробор, когда услышала шелест женского платья.

Флигель-адъютант отпустил ее руку и проворно вскочил. В дверях стояла графиня Безобразова. Выражение ее лица Александру неприятно удивило. Оно было хищное, словно Элен долго выслеживала свою добычу и ей наконец-то повезло.

– Князь привез мне пакет, – сказала Александра, поднимаясь.

– Графиню приглашают к малому выходу императорской фамилии, – с непринужденной улыбкой сказал князь. Он, казалось, ничуть не смутился.

– Вот как? – вскинула голову Элен. Теперь на ее лице была откровенная зависть. – Вы теперь пользуетесь особыми привилегиями, maman?

– Так было угодно государю, – еще шире улыбнулся князь. – Но позвольте мне откланяться. Меня ждут неотложные дела. Александра Васильевна… Елена Алексеевна…

Отвесив два изящных полупоклона, он с ловкостью истинного придворного повернулся на каблуках своих щегольских сапог и, чеканя шаг, вышел из гостиной.

– Я так и знала. Пользуясь отсутствием моего отца, вы принимаетесь здесь своих любовников, – по-французски сказала Элен.

– Вы, должно быть, не расслышали. Князь приехал с пакетом от государя, – так же по-французски ответила она.

– Я хорошо все расслышала. И прекрасно понимаю, что означает это приглашение.

– Так объясните мне.

– Не прикидывайтесь наивной девочкой! Вам это не идет. Вы не просто женщина. Вы – коварная соблазнительница. Мой несчастный отец только средство. Вы соблазнили его, чтобы добраться до государя. В этом была ваша цель. Но у вас ничего не выйдет.

– Не вы ли этому помешаете?

– Я употреблю все свое влияние… – Элен словно захлебнулась. Она явно пыталась справиться со своими чувствами.

– И я употреблю все свое влияние, – отчеканила Александра. – На своего мужа. Вы у нас загостились, графиня. Не пора ли иметь свой собственный дом?

– Да как вы смеете! Это мой дом!

– Если вы не в состоянии найти себе мужа, я вам помогу. Употребив все свое влияние, – с иронией сказала Александра.

– Найти себе мужа, вы сказали?! Да как это возможно, если вы отняли у меня все! – окончательно потеряла самообладание Элен. – Я раньше была богата. Все знали о том, что рано или поздно наследство отца отойдет мне. Во всяком случае, большая его часть. А теперь по вашей воле я оказалась нищей! Да кто теперь захочет на мне жениться, когда есть вы?!

– Так вот в чем все дело!

– Хорошо еще, что вы не можете иметь детей! В этом мое счастье!

– И вы можете оставаться здесь после всего, что сказали мне только что?

– Я пыталась скрыть свои чувства, но… – Элен сбилась.

– Но раз вам это не удалось… Я даже рада, что мы наконец объяснились. Вы поговорите с вашим отцом или это сделать мне?

– Я… сама, – бледнея, еле выговорила графиня Безобразова. Согласно правилам хорошего тона, после такого объяснения они и в самом деле не могли больше оставаться под одной крышей.

– Тогда позвольте мне пройти. Я устала и хотела бы побыть одна.

Она, вскинув подбородок, прошла мимо взволнованной Элен. Разговор вышел неприятным, что и говорить, но зато они, наконец, объяснились. Александра праздновала победу. Теперь Елене Алексеевне придется подыскать себе другое жилье. Попробует она пожить на широкую ногу, взяв на себя все расходы!

Александра еще долго не могла успокоиться, потом вспомнила о приглашении. О Боже! Платье! Белое, со шлейфом. У нее же нет платья! А времени осталось так мало! Она позвонила Вере, своей камеристке, и сказала, что немедленно едет к портнихе. На половине Элен было подозрительно тихо.

… В назначенный день графиня Ланина ехала в Зимний дворец, одетая в белое платье со шлейфом, как того требовал этикет. Волосы ее были причесаны просто, а бриллианты на сей раз остались дома, в шкатулке. Первая, кто встретил ее во дворце, была Аннета.

– Поздравляю, моя дорогая! – лицо гофмейстерины просто сияло.

– Кому я обязана приглашением, государю или цесаревичу?

– Они оба очень хотели бы вас видеть почаще. Но его величество особенно скучал. Держитесь ближе ко мне, ma chére, далеко не все будут рады видеть вас здесь. Но пока я рядом, никто не посмеет выразить свое недовольство.

Шел Великий пост, и все выходы царской семьи в это время были лишь в сопровождении избранных, в малую дворцовую церковь. Члены императорской фамилии собирались в Малахитовом зале, ближайшем к покоям императрицы. По мере прохождения царской семьи через анфиладу парадных залов к ней присоединялись придворные кавалеры и дамы. Поскольку выход был малым, все было обставлено церемонно, но без свойственной большим выходам помпы. И туалеты дам, и мундиры кавалеров были предельно строгими, а лица скучными, как того требовал этикет.

Александра стояла за спинами придворных, мимо которых шествовал государь с семьей. Она почувствовала на себе его тяжелый взгляд и невольно отвела глаза. Лицо Николая Павловича ничего не выразило, он был важен и строг. За ним шел цесаревич с супругой, потом великие князья и княжны. Графиня Ланина присоединилась к свите и вместе со всеми направилась в малую церковь дворца.

В саму церковь ей не дозволено было входить. Туда вошли лишь члены императорской фамилии, с десяток дам, особо приближенных к императрице, и несколько важных сановников. С торжественным выражением лица в церковь прошествовала Аннета, оставив графиню Ланину одну. Та вместе с другими придворными дамами и кавалерами осталась дожидаться снаружи. Фрейлины сбились стайкой и о чем-то шептались. Александра то и дело ловила на себе их любопытные взгляды. Стараясь казаться спокойной, она стояла, терпеливо дожидаясь конца богослужения.

– C’est un roturier, – уловил ее чуткий слух. – Выскочка.

Никто к ней не подходил. Александра Осиповна Смирнова-Россет, которая также не вошла в церковь, собрала вокруг себя замужних дам и о чем-то негромко с ними беседовала. Разумеется, Александра не могла к ним присоединиться. Все они были враждебно настроены к выскочке, и посмей она подойти, повели бы себя оскорбительно для новой фаворитки. «Как бы я хотела им отомстить!» – думала она, кусая губы от досады. Вокруг нее образовалась пустота, словно она была зачумленной.

– Графиня Ланина, если не ошибаюсь? – раздался вдруг вкрадчивый голос.

Она живо обернулась. Тучный господин средних лет отвесил ей уважительный поклон и заговорил угодливо:

– Нас не представили, но я позволю взять на себя такую смелость. Шталмейстер его величества, князь Белородов. Хорошо знаю вашего супруга, графа Алексея Николаевича. Выдающийся человек, выдающийся, – князь затряс головой, видимо в знак уважения. – Большое будущее, – он поцокал языком, словно пробуя это будущее на вкус.

– Муж сейчас в отъезде, – Александра была рада, что хоть кто-то занял ее беседой.

– Как же, наслышан. Вы позволите нанести вам визит, графиня? У меня к вашему мужу дельце. Хе-хе, – неприятно сморщился князь. – Небольшое дельце, так сказать. Касаемо вложений в его последнее предприятие. Я имею в виду строительство железной дороги. Ваш муж чрезвычайно удачлив в делах, графиня. Если уж он находит сей проект выгодным, то так оно и есть. Так вы позволите?

– Когда муж вернется, я буду рада видеть вас, князь. В его отсутствие я никого не принимаю, – она намеренно повысила голос, чтобы дамы, собравшиеся вокруг Смирновой-Россет, это услышали.

– Вот как? – князь, казалось, был удивлен. – А говорят, у вас каждый вечер собирается общество.

Он сказал это таким тоном, что Александра сразу поняла, о каком обществе идет речь.

– Это общество моей падчерицы, графини Безобразовой, – резко сказала она. – Мы с Еленой Алексеевной живем по-разному. Она не замужем, поэтому многое может себе позволить, я – другое дело.

– Похвально, весьма похвально. Буду рад засвидетельствовать вам свое почтение, графиня. Вам и вашему мужу, – с этим словами князь Белородов, отвесив еще один почтительный поклон, от нее отошел.

Утомившее Александру богослужение наконец закончилось. Из церкви вышел Николай Павлович рука об руку с императрицей, за ним наследник с Мари, великие князья и княжны и наконец придворные. Кортеж двинулся обратно, по направлению к покоям Александры Федоровны. В Концертном зале государь остановился, и все, как по команде, тоже замерли. Обер-гофмейстерина, старшая по чину придворная дама, заученно обратилась к государю:

– Позвольте представить вам, ваше величество. Графиня Воронцова Анна Андреевна. Назначена фрейлиной ее императорского величества.

Молоденькая девушка так же заученно присела государю и государыне.

– А, помню, – кивнул Николай Павлович. – Pas de châle. Танец с шалью.

– Графиня одна из лучших выпускниц Смольного, – постно улыбнулась обер-гофмейстерина. – Ваше величество после pas de châle в ее исполнении выразили желание…

– Я помню, – с досадой сказал государь, нетерпеливо ища кого-то взглядом. Танец с шалью, так понравившийся недавно Николаю Павловичу, его, похоже, больше не занимал. – Графиня Ланина, – позвал вдруг он. – Я вижу, вы прячетесь от нас. Подойдите.

Александра, замирая, подошла и низко присела, как того требовал этикет.

– И даже так, без свойственного вам блеска, с простой прической – самая красивая женщина нашего двора, – сказал государь, в упор, рассматривая ее своими большими, навыкате, глазами. – Что ваш муж?

– Он в отъезде, – во второй раз за сегодняшний день сказала она. – По вашему приказанию, ваше величество, с инспекционной поездкой.

– Я помню, – кивнул Николай Павлович. – Так и вам нечего делать дома, графиня. У вас приятный голос, а у нас сегодня божественные чтения. Присоединяйтесь же к нам. Вы будете читать главу из Библии.

– Я думаю, ваше величество, голос графини не слишком для этого подходит, – возразила императрица. – Чтица уже назначена. Это одна из моих фрейлин.

– Ну, так графиня будет читать в покоях наследника. Надеюсь, это место еще не занято одной из ваших любимиц, ваше величество? – насмешливо сказал император, обращаясь к своей жене.

– У моего сына есть жена, – заметила та. – И ей решать, кому доверять такое ответственное дело, как чтение Библии.

– Я не возражаю против этого, – ответил цесаревич за Мари, которая плохо поняла, о чем идет речь, поскольку говорили по-русски.

– Решено, – сказал государь и перевел взгляд на другую даму.

Александра еще раз низко присела и поспешила смешаться с толпой придворных кавалеров и дам.

– Вам везет, – с надменной полуулыбкой сказала ей Смирнова-Россет. – Но как знать, долго ли продлится это везение?

«Как же я хочу отсюда сбежать! – в отчаянии подумала Александра. – Я чувствую себя здесь неловко, иной раз просто не знаю, что мне делать. Мне не у кого искать покровительства, кроме как у государя и цесаревича, а они смотрят на меня как на развлечение. Им, видите ли, нравится видеть мое красивое лицо и слышать мой приятный голос! Хорошо, что все пока ограничивается только этим!»

И опять-таки она порадовалась посту, хотя и считала его раньше утомительным. Делать нечего, ей пришлось идти исполнять придворные обязанности, как того захотел государь.

Апартаменты цесаревича, анфилада роскошно отделанных комнат с окнами, выходящими на Адмиралтейство, начиналась сразу от лестницы Ее Императорского Величества. Александра через Белый зал прошла в гостиную цесаревны, покои которой смыкались с покоями самого наследника. Государь же занимал бельэтаж, лишь его рабочий кабинет был на первом этаже, и все, кто проходил мимо дворца, могли видеть, как до глубокой ночи светятся эти окна.

Александра уже поняла, что, воспользовавшись отсутствием мужа, ее хотят приблизить ко двору, это желание и государя, и наследника. Этому желанию пытались противостоять, но, когда это требовалось, Николай Павлович проявлял свойственную ему твердость и даже жестокость. Видимо, он не просто настоял но своем решении, а обставил его как свое высочайшее повеление, чему никто противиться не смел. Даже члены его семьи. Поэтому Мари изо всех сил пыталась быть любезной с графиней Ланиной, но у нее это плохо получалось.

Болезненная цесаревна, не так давно пережившая сложные роды после тяжелой, совершенно измучившей ее беременности, с грустью смотрела на женщину, имеющую такой цветущий вид, особенно на ее пышную грудь, которая, даже прикрытая целомудренным платьем, все равно выглядела соблазнительно.

– Ми ошен ради вас видет, – с сильным акцентом сказала Мари и с мольбой посмотрела на мужа.

– Как вы находите покои моей супруги, графиня? – спросил тот.

– Они великолепны, – ответила она, опустив глаза. – Здесь все достойно вас и вашей сиятельной супруги, ваше высочество. Особенно восхитительны эти фрески на стенах.

– Вы увлекаетесь живописью?

– Разве можно оставаться равнодушным к такой красоте?

– Вы абсолютно правы, графиня, – сказал цесаревич с улыбкой, любуясь ею. – Александра поняла, что сама же его на это спровоцировала. Надо быть осторожнее. – Не хотите ли брать уроки живописи?

– Я?

– Отчего же нет? Увидев «Гибель Помпеи» Карла Брюллова, этим увлеклись все наши дамы. Картина впечатляет, не правда ли? Моя супруга и сестры берут уроки у профессора Шибуева. Не хотите ли к ним присоединиться?

– Если это возможно… – Александра чувствовала себя неловко. Цесаревич, не стесняясь, разглядывал ее, а Мари все больше впадала в уныние. – Не знаю, насколько я способна к живописи, ваше высочество.

– По виду вы романтическая натура. Должно быть, у вас замечательный голос. Вы поете?

– Нет, но я пишу стихи.

– Я так и знал, что у вас есть какой-то талант, – обрадовался цесаревич. – Вы непременно должны нам их почитать.

– Когда я здесь немного освоюсь, с удовольствием, – она уже пожалела, что сказала об этом. – Но я забыла сказать, что стихи, которые я пишу, плохие.

– Разве вы что-то можете делать плохо? – сказал цесаревич, с видом знатока разглядывая ее фигуру.

– Я обычная женщина, ваше высочество. Право, не стоит меня выделять.

– Вы скромничаете, графиня. Впрочем, вам и скромность к лицу, – он все с той же улыбкой задержал взгляд на ее пышной груди. – Так решено: вы и ваши таланты становятся отныне нашей собственностью, – пошутил Александр. – Разве можно оставаться равнодушным к красоте, как вы сами изволили заметить?

День, проведенный во дворце и повергший графиню Ланину в такое отчаяние, чрезвычайно воодушевил Аннету.

– Это замечательно, ma chére, что ты так несговорчива. Теперь тебя будут пытаться приручить, и это должно быть увлекательно. Двор полон похожих друг на друга людей, с почти что одинаковыми лицами, с одной и той же манерой обхождения, одними и теми же заученными словами. Каждый боится хоть как-то выделиться, хоть в одежде, хоть в речах. Поэтому царский двор стал невыносимо скучен. А какие раньше были приемы! Какие балы! Какие роскошные драгоценности носили дамы! Ты, как свежий ветер, прорвалась к нам и напомнила государю его молодость.

– Может, все дело в том, что его любовница беременна, и он срочно ищет ей временную замену?

– А кто мешает временному стать постоянным? Все зависит от тебя, моя милая.

– Мне предложили вместе с Марией Александровной и великими княжнами брать уроки живописи у Шибуева, – вздохнула Александра. – Это учитель рисования самого императора. Думаю, когда вернется Алексей Николаевич, он найдет во мне большие перемены. Как бы мы совсем друг от друга не отдалились. Если только он не вернется скоро и не сможет всему этому помешать.

Через несколько дней она с грустью читала полученное от мужа письмо. «Милая моя Сашенька. Я, как мог, старался сократить сроки моей инспекционной поездки, но, к великому моему огорчению, дела находятся в чрезвычайно запущенном состоянии. Я только что получил высочайшее повеление со всем этим разобраться. Поэтому вынужден задержаться в Москве, и не могу с уверенностью сказать, как долго это продлится. Мне сообщили о твоих успехах при дворе. Полагаю, ты всем довольна. Аннета по-прежнему будет тебе покровительствовать, положись на нее во всем. Твой любящий муж».

Прочитав это, она не удержалась и заплакала. Ведь он оставил ее совсем одну! И где взять силы, чтобы противостоять всем этим интригам и соблазнам?

… После объяснения с ней Элен на время притихла. Александра уже праздновала победу, думая, что графиня Безобразова готовится покинуть ее дом. Тогда можно будет заняться наконец его перестройкой.

Она как раз рассматривала образцы, присланные с Царскосельской обойной фабрики, чью искусную работу уже отметила во время визита в Михайловский дворец, когда в комнату вошла Элен.

– Я хотела бы устроить небольшой вечер, – как ни в чем ни бывало, сообщила графиня Безобразова.

– По-моему, время для этого не слишком подходящее.

– Ах, не прикидывайтесь ханжой, maman, – с досадой сказала Элен. – И потом, вам не все ли равно? Вы целые дни проводите в Зимнем. Говорят, вы берете уроки живописи, – в голосе падчерицы прозвучала ирония.

– И говорят, у меня неплохо получается.

– Должно быть, именно живопись так привлекает вас в Зимний дворец.

– Именно так, – спокойно ответила Александра.

– Так я пошлю приглашения? – Элен говорила об этом, как о деле решенном.

– Делайте, что хотите, – презрительно посмотрела она на графиню Безобразову. – Но только до приезда моего мужа.

– Как вам будет угодно, – холодно кивнула Элен и удалилась.

День выдался утомительным. Присутствие во дворце с утра до вечера требовало постоянного напряжения. Придворный этикет был слишком строг, и Александре, которая воспитывалась совсем не как дворянка, соблюдать его порою было просто невыносимо. Она чувствовала, что уже устала от этих одинаковых светских улыбок, заученных поклонов и тайного презрения всех этих дам и господ, с детства приученных быть при дворе.

– Какая вызывающая женщина эта графиня Ланина, – услышала она как-то, проходя по путаным коридорам Зимнего в покои великих княжон. Две придворные дамы обменивались мнениями.

– Слишком вызывающая. Я бы даже сказала, до неприличия.

– Зато мужчины от нее в восторге.

– Она же попирает устои! Если дело так дальше пойдет, при дворе появятся разного рода проходимцы. Во что тогда превратится двор?

– Она-то по крайней мере древнего рода. Ее мать – урожденная княжна Михайлова-Замойская.

– Откуда же тогда эти дурные манеры? Будто ее на конюшне воспитывали, а не в пансионе для благородных девиц! Да так оно, должно быть, и есть!

Александра с каменным выражением лица прошла мимо, да и дамы, надо сказать, ничуть не смутились. Зато порадовал Шибуев, отметивший у нее способности к живописи. Большую часть времени профессор, почетный член Академии художеств, проводил подле великих княжон, в то время как графиня Ланина, стараясь не привлекать внимания, корпела в уголке за своим мольбертом.

– Вам надо ехать в Италию, – ласково сказал Иван Кузьмич, глянув на написанный ею по памяти пейзаж: вид из окна на зимний сад, голые ветки деревьев, сиротливо торчащие из-под снега. – Вас отличает реализм, вовсе не свойственный особам вашего положения и происхождения. Можно даже сказать, что вы безжалостны к тому, что видите. И это замечательно, потому что отличает вас как живописца от всех прочих. Тем более, что вы – женщина, – Шибуев невольно вздохнул. – За границей вы сможете совершенствовать свое мастерство. Я, увы, не могу уделить вам достаточно внимания, графиня. Или, вот что… Поезжайте-ка в Академию, к Карлу Павловичу.

– К самому Брюллову? – испугалась Александра.

– Он вряд ли захочет вас принять, Карл Павлович ненавидит свет и считает всех его дам пустыми и скучными. Но вы настаивайте. Покажите ему свои работы, я уверен, что он их оценит.

– Лучше уж я поеду в Италию, – пошутила она.

– Пока вы состоите на придворной службе, это невозможно. – Профессор с грустью посмотрел на великих княжон, всем своим видом говоря: «я тоже человек придворный и подневольный» и со словами: «Желаю вам успехов, графиня», отошел к своим царственным подопечным.

«Ехать в Италию? – думала она по дороге домой. – Да со всей моей радостью! Только прав Шибуев: кто же мне позволит? Обратной дороги нет, я все больше увязаю в дворцовых интригах. И это называется счастье?! Неужели именно к этому все стремятся?!»

Александра надеялась отдохнуть по приезде домой и сильно огорчилась, увидев, что у подъезда ее особняка на Фонтанке стоят экипажи.

«Ах, да… У Элен сегодня вечер, – вспомнила она. И тут же себя успокоила: – Прощальный вечер. Когда вернется Алексей Николаевич, она уже вряд ли будет принимать гостей в моем доме».

Графиня Ланина решила уделить им не более получаса, после чего, сославшись на усталость, удалиться в свои покои. В конце концов, хозяйка вечера Элен, ее обязанность сегодня занимать гостей.

Александра увидела графиню Елену Алексеевну стоящей посреди гостиной в роскошном вечернем платье цвета мальвы. «А еще говорят, что я одеваюсь вызывающе!» – подумала она и вдруг поняла, что мужчина, с которым так оживленно беседует Элен, не кто иной, как Серж Соболинский!

– Счастлив видеть вас, графиня! – ей поклонился какой-то господин, которого она от волнения не сразу узнала.

– Самая красивая женщина в Петербурге! – не стесняясь, тут же отвесил комплимент другой. Видимо, все, сказанное государем, быстро распространялось в свете.

Услышав это, Серж не спеша повернулся к ней. Александра взволнованно посмотрела на Элен. Да как она смеет! Графиня Безобразова нарушает все приличия, какие только есть! Александра решительно направилась к ней, чтобы выказать свое недовольство.

– Вы, кажется, знакомы с моей maman, господин Соболинский? – тонко улыбнулась Элен.

– Да, я имею честь быть представленным графине, – сказал Серж, беря ее руку и поднося к своим губам.

Александра невольно задрожала. Это явно был заговор.

– Сударыня, вы уверены, что все делаете правильно? – гневно спросила она у Элен. – И что ваш отец, узнав об этом, вас одобрит?

– Вы, должно быть, устали, maman, – словно не слыша ее, сказала графиня Безобразова. – Не хотите ли чаю? Господин Соболинский с удовольствием развлечет вас беседой, пока вы отдыхаете от утомительных придворных обязанностей. Не так ли, господин Соболинский? – с видом заговорщицы спросила Элен у Сержа.

Александра опешила от такой наглости. Неужели высокородная Елена Алексеевна решила заняться сводничеством? Она молчала, понимая, что надо соблюдать приличия. Но как же ей хотелось сказать этой даме что-нибудь обидное! И даже накричать на нее, поставить на место. Но она молчала. Серж тем временем неотрывно смотрел на нее, пытаясь поймать ее взгляд.

– Мы с графиней Еленой Алексеевной старые знакомые, – сказал он без обычной своей улыбки, встретившись наконец с Александрой глазами. – Я счел своим долгом навестить ее, как только получил приглашение.

– И все же я не ожидала вас здесь увидеть, господин Соболинский, – холодно сказала она, выдержав этот взгляд, и тут же отошла к чайному столу, на котором стоял самовар и вазочка с печеньем.

Александре и в самом деле хотелось согреться и успокоиться. Соболинский, как нитка за иголкой, потянулся за ней. Краем глаза она увидела, что Серж уселся рядом, на оттоманку.

– Выпейте же чаю, – она, как в тумане, увидела Элен, протягивающую ей дымящуюся чашку. – Вы, должно быть, замерзли.

Машинально Александра взяла у графини Безобразовой чашку чая и посмотрела на Сержа. Тот спокойно, ничуть не стесняясь, ласкал ее своими лазоревыми глазами, оттененными густыми, иссиня-черными ресницами. Она уже успела забыть этот взгляд.

– Как здоровье государя, графиня? – светским тоном спросил он.

– Вы меня об этом спрашиваете, сударь?

– Вы бываете при дворе каждый день, в то время как мы удостаиваемся этой чести лишь по великим праздникам.

– Я государю не лекарь, – стараясь казаться такой же спокойной, как и он, ответила она.

– Какова же ваша должность при нем? – хищно улыбнулся Серж.

– Я состою статс-дамой при цесаревне. А ваша жена, господин Соболинский, разве больна? Я не вижу ее среди присутствующих дам.

– Она занята делами.

– Какими же, позвольте спросить?

– Я в них мало что смыслю, – весело сказал Серж. – Какие-то счета, донесения от управляющих. Ей в приданое достались Уральские заводы. Если бы я еще знал, что это такое и как этим управлять! Зато жена знает.

– Екатерина Григорьевна так умна?

– Должны же у женщины при такой внешности быть хоть какие-нибудь таланты? – нагло усмехнулся Серж.

Кинув на них внимательный взгляд, Элен отошла к господам, собравшимся в центре гостиной и оживленно что-то обсуждающим. Александра с ужасом поняла, что нарушено еще одно «не», самое главное. Усилиями Елены Алексеевны они с Соболинским остались наедине. Серж тут же оставил светский тон.

– Где ты прячешь камень? – требовательно спросил он.

– Не ты ли за мной следишь?

– Может быть, и я. А может, и нет. Твоей персоной интересуются при дворе. Мы могли бы неплохо устроиться. Богатый муж, парадный любовник и любовник, так сказать, для души. И для тела. Я тебе говорил об этом, помнишь наши свидания в сосновом бору? Я вижу, ты внимательно меня слушала. Ловко же ты окрутила старика, ничего не скажешь! Что ж, ты удачно вышла замуж, я выгодно женился. Мы оба устроили наши финансовые дела. Не пора ли теперь подумать и о себе? Мой брак, так же как и твой, – всего лишь сделка. Я не прочь иметь любовницу. Ты когда-то питала ко мне нежные чувства, и я подумал… Подумал, что угли еще тлеют, хотя сам костер давно уже погас. Уверен, что, оказавшись со мной в постели, ты сразу же все вспомнишь. Мы могли бы снять дом для тайных свиданий.

– Да как вы смеете, сударь?! – возмутилась она.

– Перестань. Хочешь сказать, что престарелый супруг справляется с твоим темпераментом? Как бы ты ни старалась, ты все равно не великосветская дама. И все это понимают.

– Перестаньте меня оскорблять!

– Твой сиятельный супруг за три года обучил тебя манерам и даже французскому языку. Признаю: ты сильно изменилась. Глядя на тебя, можно даже подумать, что ты дама. Но в душе-то ты все плебейка, дочь какого-нибудь лакея или даже конюха, безнравственная женщина, позволившая себе добрачные отношения и чудом сумевшая прикрыть свой грех.

– Я не желаю продолжать разговор в таком тоне!

– Нет, ты будешь со мной говорить! – она почувствовала, как Серж сжал ее руку.

Александра еще помнила эти стальные пальцы, уже оставившие однажды синяки на ее запястье. Но теперь она знала, как защищаться.

– Вы, сударь, забыли, что у меня теперь высочайший покровитель. Одно мое слово, и вас выдворят из столицы.

– За какие такие мои грехи, графиня? – спросил он, лениво растягивая слова.

– За то, что вы находитесь ко мне в опасной близости. Государь уже справлялся, через одну из своих приближенных, нет ли у него счастливого соперника? А если навести его на след?

Серж тут же отпустил ее руку и нахмурился.

– Я ожидал, что ты произведешь при дворе фурор, но не ожидал, что сам же и пострадаю от этого, – сказал он. – Так ты решительно отказываешь мне в свидании?

– Во-первых, я требую, чтобы вы сменили тон. И перестали меня преследовать. Охотно верю, что вам нужна любовница. Одной Екатерине Григорьевне не под силу справиться с вашим темпераментом, – насмешливо сказала Александра, – хотя она еще достаточно молода. Я хорошо знаю ваши вкусы, рыжие, костлявые женщины вам не нравились никогда. Мне вас даже жаль, но меня вы не получите. Да хоть умрите! Я безмерно уважаю своего мужа и не собираюсь ему изменять. Придется поискать в другом месте, не думаю, что поиски сильно затянутся. Что же касается алмаза… Кстати, зачем он вам?

– Он здесь, в доме? – хищно посмотрел на нее Серж. – Или ты повсюду возишь алмаз с собой? Неужели в… – его взгляд уперся в ее декольте, прикрытое кружевной шемизеткой.

– Он спрятан в надежном месте.

– Значит, тайник? Я так и знал! Но где же он?

– Этот камень вам не принадлежит.

– Ошибаешься. Я заплатил за него кровью и считаю, что имею на него право. Тебе-то он зачем? Твой муж и без того богат.

– Разве твоя жена не богата? – она и сама не заметила, как оговорилась, сказав ему «ты». – Одно дело, когда себя продает женщина. Но то, что сделал ты…

– А! Ты ревнуешь? Значит, ты по-прежнему меня любишь!

– Нет, – она встала.

Поднялся и Соболинский.

– Продолжая беседовать с вами, я нарушаю всякие приличия, – сказала Александра. – Оставьте меня.

– Одно только слово, Александрин… – Серж посмотрел на нее умоляюще.

– Нет, – очень тихо, но твердо сказала она.

– Одно слово… Я должен знать, что у меня есть надежда…

Она не ответила. Все, что происходило, было похоже на дурной сон. И если ухаживания государя и внимание цесаревича как-то можно было перетерпеть, то появление в ее жизни прежнего любовника было Александре невыносимо. Если бы не было столь длительной разлуки, она бы осталась в том же положении, что и три года назад. Серж был причиной гибели Долли, ее сестры, и хотя Александра и не была к ней привязана так, как к Жюли, но этот поступок, кража Долли алмаза для Соболинского, и то, как он безжалостно ее после этого бросил, показало ей всю его низость. Тогда она его и в самом деле возненавидела.

Но со временем все плохое забывается, увы! Теперь она рассматривала роковые события того лета словно бы издалека. И самым ярким воспоминанием была ее первая любовь, а вовсе не смерть Долли. Она с упоением вспоминала, как с первого взгляда влюбилась в красавца Соболинского, как он потянулся к ней, как страсть охватила их обоих. Она теперь не помнила свои страдания от его непостоянства, зато прекрасно помнила его поцелуи и ласки. И как Александра ни корила себя, она наслаждалась своей теперешней властью над ним. Пусть теперь мучается он, пусть умоляет ее о свидании, ищет случайных встреч, томится подле нее в великосветских гостиных. И боится того, что в любой момент она может все это прекратить. Одно ее слово государю – и Соболинского сошлют в имение, подальше от столицы. Или на Уральские заводы, обладанием которыми он так гордится.

Но от того, что она так его мучила, ей самой было невыносимо больно. В какой-то момент Александре даже стало его жалко, а жалость – это опасное чувство. Она хотела уйти, но не могла, хотела сказать ему что-нибудь злое, жестокое, но вместо этого молчала и просто стояла рядом, слушая, как он умоляет о свидании.

– Могу я надеяться, Александрин?

Он словно почувствовал ее колебания. И хотя заветное слово так и не было ею сказано, Серж и без того все понял. У него есть надежда снова ее добиться. Это вопрос времени и обстоятельств, которые либо могут ему помешать, либо случай будет на его стороне, а Соболинский знал, что он везунчик, баловень судьбы, если это касается любовных дел. Надо только дождаться.

– Я очень устала, господа, – громко сказала графиня Ланина, обращаясь к гостям. – Придворная служба столь утомительна. Прошу меня простить, но я вас оставлю.

– Как, графиня?

– Вы нас уже покидаете?

– Так скоро?

В мужских голосах было откровенное сожаление. Все эти господа хотели видеть c’est un roturier, «самую красивую женщину при дворе», как недавно сказал о ней государь, большой знаток и ценитель женской красоты. За тем они и приехали на вечер к Элен, а вовсе не из-за прелестей самой графини Безобразовой.

Александра поспешила уйти, провожаемая любопытными взглядами. А на следующий день, справившись у прислуги, дома ли графиня Елена Алексеевна, прошла в ее комнату чтобы объясниться. Элен была занята: она писала, судя по всему, одной из своих многочисленных подруг. Но, увидев мачеху, графиня Безобразова тут же отложила недописанное письмо и даже неловко попыталась его спрятать. Александра с презрительной улыбкой следила за действиями своей падчерицы.

– Не утруждайте себя так, я не интересуюсь вашей перепиской, с кем бы она ни была, – сказала она.

– Как? Вы еще не уехали в Зимний? – притворно удивилась Элен.

– Я не могла уехать, не поговорив с вами.

– Вы говорите таким тоном, будто бы я в чем-то провинилась.

– А разве нет? Вы принимаете у себя господина Соболинского!

– И что с того? – неприятно улыбнулась Элен.

– Все в свете знают, что он отец вашего ребенка. Он был причиной тяжелой болезни и смерти вашего мужа. И вы его теперь принимаете! Вы прекрасно знаете, что Алексей Николаевич, будь он здесь, не одобрил бы этого.

– Вы боитесь дать пищу для сплетен?

– Именно так.

– Вы?! – презрительно сказала Элен. – Которая откровенно соблазняет государя своими вызывающими туалетами? Вы полагаете, будь здесь мой отец, он бы это одобрил?

– Скажите прямо, чего вы добиваетесь?

– Я хочу, чтобы мой отец увидел, на ком он женат. Чтобы открылись его глаза.

– И для этого вы принимаете господина Соболинского?

– В свете, увы, не знают, что он был и вашим любовником. Что он дрался из-за вас на дуэли с моим отцом. Что вы запятнали свою честь этими отношениями, – презрительно сказала Элен. – Что вы падшая женщина.

– Откуда же вы это знаете? – вспыхнула Александра. – Господин Соболинский с вами так откровенен? Да как же вы можете быть с ним в столь близких отношениях после того, как он разрушил ваш брак и бросил вас вскоре после этого! Беременную, обманутую, с запятнанной репутацией! И вы его после этого принимаете!

– Вы не имеете права приказывать мне, что мне делать. И кого мне принимать.

– Только не в этом доме.

– Я хочу остаться здесь!

– Вы здесь не останетесь, – спокойно сказала она.

– Посмотрим, – неприятно улыбнулась Элен.

– Что вам еще рассказал господин Соболинский?

– Это вас не касается.

– Мы продолжим этот разговор, когда вернется Алексей Николаевич. Вы правы. Я не могу вам приказать уехать отсюда. Но узнав о вашем поведении, в высшей степени неприличном, это сделает ваш отец. Посмотрим, чей будет верх.

С этими словами она вышла из комнаты Элен. А вечером, вернувшись из Зимнего, Александра заподозрила неладное. Ей вдруг показалось, что ее будуар обыскивали. Первым делом она кинулась к шкатулке с драгоценностями. Футляр с алмазом по-прежнему находился там, но Александре казалось, что она положила его на самое дно. Теперь же он лежал сверху. Она торопливо открыла футляр: алмаз был на месте. Похоже, тому, кто делал обыск в комнате, поручено было лишь найти тайник, а сам камень не трогать.

«Кто это сделал? – лихорадочно думала она. – Посторонний, тайно проникший в дом? Горничная по приказу Елены Алексеевны? Или… сама графиня Безобразова? Нет, недопустимо. Чтобы благородная женщина, аристократка… Впрочем, любовь слепа. Разве плохо была воспитана моя сестра Долли? Но она украла „Сто солнц“ по просьбе Сержа. А потом, не выдержав позора, утопилась. Графиня Безобразова была когда-то без памяти влюблена в Соболинского. У нее ребенок от Сержа. И она, похоже, по-прежнему игрушка в его руках».

Александра вызвала горничную и тайно допросила. Потом допросила лакеев и дворецкого. Все клялись, что не видали в доме посторонних, а горничная даже плакала. Отпустив ее, Александра крепко задумалась. Что же теперь предпримет Элен? Она, похоже, узнала об алмазе от Соболинского, и обыск сделан либо ею самой, либо по ее приказу. Теперь графиня Безобразова знает, где находится алмаз. И что же она будет делать дальше? Расскажет все отцу? Ведь Элен надо как-то защищаться, ей надо доказать, что ее отец женился на падшей женщине, обманщице.

Александра была в отчаянии. Теперь она понимала, что совершила ошибку. Почему не сказала мужу, что алмаз у нее? Почему спрятала? И как теперь во всем признаться? Ведь получается, что они с Соболинским заодно, раз он передал ей алмаз на хранение. Именно так истолкует это Элен, чтобы скомпрометировать мачеху в глазах отца.

На следующий день Александра получила письмо от мужа. Алексей Николаевич писал, что уладил все свои дела и на днях возвращается в Петербург.

«Слава Богу! – подумала она. – Елене Алексеевне теперь придется выложить на стол свои карты. А там посмотрим, чья возьмет».

Но перед самым приездом графа расстановка сил в доме неожиданно изменилась. Чего Александра уж никак не ожидала, так это приезда своей сестры…

Глава 6

Она сладко спала, когда в комнату вошла горничная.

– Ваше сиятельство, – робко позвала девушка. – Ваше сиятельство, проснитесь. Вас там спрашивают.

– Я никого не принимаю, – с досадой сказала Александра и отвернулась к стене. – Еще слишком рано.

– Эта дама говорит, что она ваша сестра. А с ней ребеночек маленький.

– Что?!

Александра мгновенно проснулась.

– Жюли! – радостно закричала она. – Она приехала! Боже! Какое счастье! Одеваться! Скорее!

– А с дамой-то, что прикажите? Впускать али нет? А то Елена Алексеевна говорят…

– Это мой дом, а не Елены Алексеевны, – резко оборвала она горничную. – Всех раздеть и проводить в большую гостиную, где напоить горячим чаем. Вещи нести в дом. Скажи сестре, что я сейчас спущусь.

При помощи служанки Александра торопливо оделась. Ее лицо сияло от радости. Наконец-то в доме появилась родная душа! Какое счастье! Она торопливо спустилась вниз, так ей не терпелось исповедаться обожаемой Юленьке и получить от нее мудрый совет. По всему дому была суета, лакеи вносили тюки и чемоданы, горничные куда-то бежали с охапками верхней одежды, незнакомая девушка в повязанном крест-накрест на груди платке, с простецким лицом, открыв рот, стояла в передней, явно не зная, что ей делать.

– Ты кто? – спросила Александра, едва на нее не наткнувшись.

– Марья, прислуга господская. Куды идтить-то?

– Иди в людскую, скажи, что я велела тебя накормить.

– А вы кто будете-то, барыня?

– Хозяйка, графиня Ланина. Странно, что в Селивановке меня не знают.

– Дык я ж не из Селивановки, ваше сиятельство, – засмущалась Марья.

Уже не слушая ее, Александра стремительно прошла в гостиную. Ей не терпелось обнять Жюли. Вот она сидит за чайным столом, ее любимая сестра, в дорожном темном платье с глухим воротом, черные волосы спрятаны под чепцом, обшитым широкой желтой лентой… Желтой?

– Как же я рада тебя видеть, дорогая, – сладко пропела госпожа Осинкина, поднимаясь из-за стола. – Дай же я обниму тебя, Сашенька!

– Софи? – растерялась Александра. – Ты здесь? Откуда?

– Я тебе сейчас все расскажу, – затараторила Софи. – Но дай же я обниму тебя, сестрица! Как же я соскучилась!

Александра с неприязнью почувствовала ее холодные губы и фальшивые объятья. Она отметила, что Софи постарела и подурнела, хотя и раньше не отличалась особой красотой. Теперь же по лицу сестры пошли пятна, похожие на родимые, волосы были сальные, а талия заметно расплылась. Должно быть, госпожа Осинкина не носит корсета. И вообще, она стала какая-то вульгарная, кажется, что от нее пахнет чесноком и дымом полевой кухни.

– Я знала, что и ты мне будешь рада! – с воодушевлением сказала Софи. И вдруг пронзительно закричала: – Наташа! Где ж Коленька? Неси его скорее сюда!

В гостиной появилась некрасивая женщина с мальчиком около двух лет, тоже некрасивым. Глаза у него были испуганные, рот приоткрыт, что придавало ему чрезвычайно глупый вид, а пегие волосы росли клоками. Александра поняла, что это ее племянник.

– Правда, он прелесть? – воскликнула Софи и кинулась целовать мальчика. Тот заревел. – Унеси, – велела госпожа Осинкина няньке, поправляя чепец. – Ему надо дать каши. Ах, мы так проголодались! Так устали! Дорога была утомительная! Представляешь, моя дорогая, мы ехали пять суток! Лошадей все время забирали какие-то военные и важные чиновники. Все по государственной надобности. А мне приходилось ночевать на постоялых дворах, есть скверную еду и слушать плач моего Коленьки, который так слаб здоровьем, – Софи всхлипнула и приложила к глазам кружевной платочек далеко не первой свежести. – Кому есть дело до какой-то пехотной штабс-капитанши? Я совсем без сил, – простонала она. – Но теперь, надеюсь, мы будем вознаграждены за все.

Александра присела, чтобы только избежать новых родственных поцелуев и объятий, на которые, кажется, была настроена Софи, и старательно принялась расправлять складки платья, лишь бы не встречаться глазами с сестрой. Внезапный приезд Софи выбил ее из колеи. И откровенно говоря, радости он не принес, скорее напротив.

– Ах, какое у тебя восхитительное платье, какой шикарный браслет! – не унималась та. – И у тебя такой цветущий вид, дорогая!

«По крайней мере, она научилась говорить приятные вещи, а раньше только язвила», – подумала графиня Ланина.

– Ваше сиятельство желает завтракать? – почтительно склонившись, спросил неслышно появившийся в гостиной лакей.

– Прикажи сварить мне кофе покрепче. И… – графиня Ланина со вздохом посмотрела на Софи. – Пожалуй, да, завтракать. Вели накрывать на стол. Мои гости проголодались.

– И мне бы кофе, – торопливо, с жадностью сказала сестра.

Одета она была бедно и неопрятно. Александра уже поняла, что семья пехотного щтабс-капитана Осинкина сильно нуждается. Кофе для них роскошь, они, небось, и чай-то экономят, заваривают по щепоткам, и не единожды доливают кипяток в заварочный чайник. Ей вдруг стало стыдно. Она тут купается в роскоши, а родственники почти голодают!

– Распорядись, чтобы моей сестре подали кофе, – велела она. Слуга тут же исчез.

– Ты стала настоящей дамой, – льстиво сказала Софи. – Твой дом… Какая роскошь! – простонала госпожа Осинкина. – У тебя столько комнат, столько прислуги, в то время как мы порою ютимся в курной избе! Если бы ты знала, сестрица, как я устала от бесконечных скитаний по гарнизонам!

– Ты сама выбрала этот путь, – холодно сказала Александра.

– Не всем же так повезло, как тебе, – завистливо сказала Софи. – Будто у меня был выбор!

– Зато ты первая из нас вышла замуж, – насмешливо заметила графиня Ланина. – Ты ведь этого хотела.

– Мне, конечно, следовало подождать, – с досадой сказала госпожа Осинкина. – Если бы я знала, что все так обернется…

– Что ты имеешь в виду?

– Твои успехи в свете, о которых все говорят. Уж ты-то нашла бы мне мужа получше!

– Я?!

– А разве родственники не должны друг другу помогать?

Александра наконец поняла, зачем приехала Софи. Устраивать карьеру супруга, раз не получилось сразу выйти замуж за генерала. Она почувствовала к сестре откровенную неприязнь. Они с Софи и раньше-то не были близки, та была очень уж зла на язык и завистлива. Замужество только усилило все плохие качества Софьи Васильевны. Это было видно по манерам и поведению госпожи Осинкиной.

– Какой же помощи ты ждешь от меня? – холодно спросила Александра у сестры.

– Позволь мне пожить в твоем доме.

– А как же твой муж?

– Федор Платонович покамест побудет в гарнизоне.

– А что потом?

– Полно, дорогая, не строй из себя невинность. Ведь ты же нам обещала!

– Я что-то не припомню.

– Нет, ты обещала, – капризно сказала Софи. – Когда Федя ко мне сватался, помнишь? У тебя уже тогда были отношения с графом, все ожидали, что он увезет тебя в Петербург. Конечно, никто не ожидал, что он на тебя женится. Но ты нам обещала. Что тебе стоит при том положении, которое ты теперь занимаешь? – не унималась она. – Жюли мне недавно писала о твоих успехах в свете. Твой муж назначен на важный пост, а сама ты статс-дамой Ее Высочества, – с придыханием сказала Софи. – Все говорят и об особом внимании, которым почтил тебя государь, – закатив глаза, прошептала госпожа Осинкина.

– Этого Жюли не могла тебе писать, – резко сказала Александра.

– Ах, при чем тут Жюли? Все говорят.

– Я все еще не понимаю, почему должна тебе помогать. Тем более твоему мужу. Я не вижу возможности тебе жить в моем доме. На днях я собираюсь затеять здесь перестройку. Я, конечно, дам тебе денег…

– Но куда же я поеду? В таком положении? – Софи опустила глаза вниз, на свой живот.

– Ты что, ждешь ребенка?!

– Да.

– Зачем же ты ехала в такую даль?! Беременная?!

– Я знала, что сестра обо мне позаботится. Ведь так? – просительно посмотрела на нее Софи.

Александра почувствовала, что ее зажали в угол. Что скажет теперь графиня Елена Алексеевна? А муж?

– Алексей Николаевич должен приехать на днях, – холодно сказала она сестре. – Решать ему. В конце концов, это его дом.

– Ах, перестань! Разве он тебе в чем-нибудь откажет? Разве ты не крутишь престарелым мужем, как хочешь?

В соседней комнате раздался шелест женского платья. Софи сказала последнюю фразу слишком уж громко, она вообще не должна была этого говорить. Но госпожа Осинкина не отличалась изысканностью манер, гарнизонная жизнь сделала из нее даму бесцеремонную, вульгарную и неразборчивую в средствах для достижения цели. А цель у нее теперь была одна: сделать карьеру мужу и перебраться на житье в столицу.

– Я услышала, что у нас гости, – сказала графиня Безобразова, входя в гостиную. Софи проворно вскочила и стала буквально пожирать Элен глазами.

– Да, ко мне приехала сестра, – нехотя призналась Александра, и взяв себя в руки, поднялась и представила: – Софья Васильевна Осинкина. Софи, позволь тебе представить графиню Елену Алексеевну Безобразову, мою… падчерицу, – слегка замявшись, добавила она.

– Штабс-капитанша Осинкина, – с гордостью поправила сестра. И тут же сладко пропела, обращаясь к Элен: – Счастлива составить с вами знакомство, графиня.

Александра заметила презрительную улыбку на красивом лице Элен.

– Значит, дом, который слишком хорош для меня, вполне достоин ваших провинциальных родственников, – по-французски сказала та, уверенная, что госпожа Осинкина не поймет ни слова. – Они его, разумеется, украсят своим присутствием, а особенно манерами.

– Я еще не приняла решения относительно моей сестры, – так же по-французски ответила Александра.

– Надеюсь, это решение будет приниматься моим отцом одновременно с решением о моем отъезде, – насмешливо сказала Элен.

– О! Какая же вы красивая и образованная дама! – с восторгом воскликнула Софи, впитывавшая как губка разговор на плохо знакомом ей, но таком светском, желанном языке. – Как же мне, ma chére Елена Алексеевна, повезло быть представленной вам! Такой сиятельной даме!

– Рада, что доставила вам эту приятность, – снисходительно сказала Элен.

– Кушать подано, ваше сиятельство, – с поклоном объявил вошедший в гостиную лакей, обращаясь к Александре как к хозяйке дома.

– Не угодно ли присоединиться к нам, графиня? – спросила Александра у Элен, втайне надеясь на отказ. – Я знаю, вы не привыкли завтракать так рано, поэтому не настаиваю.

– Отчего же? Со всем моим удовольствием, – в тон ей ответила Элен. – Я хочу поближе сойтись с вашей сестрой.

Не подозревающая о подвохе Софи расцвела от удовольствия.

Завтрак прошел в полном молчании. Софи сильно проголодалась и поиздержалась в дороге, где экономила на питании, она ела много и жадно, почти не сдерживая себя. Холодная и прекрасная, как мрамор, Елена Алексеевна наблюдала за ней с презрительной улыбкой. Разумеется, она хотела убедиться в скверных манерах провинциальных родственников своей вульгарной мачехи. У самой же графини Ланиной пропал аппетит, каждую оплошность Софи она переживала, как свою собственную.

«Мне придется помогать своим родственникам, чтобы не стыдится их! – в отчаянии подумала она. – Ну почему первой приехала именно Софи? Не Жюли, прекрасная, добрая Жюли, сам вид которой располагает к ней всех, кто ее видит. Или Мари, которая, как старшая, получила прекрасное образование, потому что у Иванцовых тогда еще были средства. Почему именно Софи? Недалекая, жадная, жена какого-то пехотного штабс-капитана! Какой козырь в руках у Елены Алексеевны!».

Но она не могла выгнать беременную Софи из дома. После завтрака госпожу Осинкину с ребенком и ее прислугу кое-как разместили. Отныне Александра с тревогой ожидала приезда мужа.

На следующий день его все еще не было. Через день тоже. Видимо, граф задержался в пути. Приближался один из самых значимых церковных праздников, Благовещение, и у самой Александры возникли связанные с этим хлопоты. В Зимнем ожидался большой выход императорской фамилии, а после торжественного богослужения в главном храме, согласно традиции, все должны были отпускать птиц. Вот с этими птицами и возникли хлопоты. Их все никак не могли доставить во дворец.

В Зимнем все буквально сбились с ног. Строгий семинедельный пост успел уже всех порядком утомить, а тут ожидалось послабление в честь великого праздника, да и погода радовала. После долгой череды пасмурных дней наконец-то выглянуло солнце. Закончился холодный март, настоящая весна уже была не за горами.

Проведя день в хлопотах, Александра возвращалась домой уставшая, и только увидев ворота собственного дома, вспомнила, что оставила Софи на растерзание графине Елене Алексеевне. Причем на весь день! И вчера она тоже не смогла уделить сестре достаточно внимания. Предчувствуя связанные с этим большие неприятности, она вошла в дом и, сбросив шубку на руки лакею, спросила:

– Моя сестра дома?

– Дома, ваше сиятельство. И она дома, и графиня Елена Алексеевна.

«Что, обе живы, здоровы?» – хотелось спросить Александре, чтобы хотя бы знать, что ее ждет? К своему удивлению, она застала сестру и падчерицу в гостиной, мило беседующими.

– Как ты провела день? – спросила графиня Ланина, целуя Софи в раскрасневшуюся щеку. Печь была натоплена жарко. – Извини, я была занята на службе. Мне следовало подумать, чем тебя развлечь.

– Ах, дорогая, не беспокойся! Элен была так любезна, что поехала со мной к портнихе! А потом мы вместе делали визиты! – захлебываясь от восторга, сказала Софи.

– Вот как? – Александра внимательно посмотрела на графиню Безобразову. Что это? Новый заговор?

Разумеется, наличие у c’est un roturier такой вульгарной сестры, пехотной штабс-капитанши, только подтверждает мнение о ней света, и без того нелицеприятное. Софи следовало бы спрятать, да та не понимает, как смешна со своими гарнизонными замашками в модных гостиных, и рвется туда со всей своей страстью. Об этом наверняка уже шепчется весь Петербург. Ай, спасибо тебе, Елена Алексеевна!

– Мне надо с тобой поговорить, Софи, – сказала графиня Ланина сестре, улучив минутку. Они присели на диван.

– Я тебя внимательно слушаю, мой ангел, – сладко пропела та.

– Я вижу, ты близко сошлась с графиней Безобразовой. И всего за каких-то два дня.

– Ах, она так любезна, так любезна! – затараторила Софи. – И так великодушна! Вот ты… Ты даже не спросила, есть ли у меня деньги! – с обидой сказала сестра.

– Ты хочешь сказать, что одолжилась у Елены Алексеевны?!

– А что мне было делать? Она была так любезна, – потупилась Софи. Но ее взгляд, брошенный тайком, из-под опущенных ресниц на младшую сестру, был злым.

– Сколько ты у нее взяла?

– Ах, пустяки! Каких-нибудь пару тысяч.

– Пару тысяч?! А ты знаешь, что у Елены Алексеевны нет своих средств? Это деньги ее отца, следовательно, мои.

– Но… как же наследство?

– Какое наследство?

– Ведь все знают, что у тебя не может быть детей. Что ты бесплодна.

– Что-о?!

– Зачем ты так кричишь? Я не сказала ничего такого… Чего никто бы и так не знал.

– Да ты все время говоришь такое, что ставишь меня в неловкое положение! – разозлилась Александра. – Тебе вообще надо молчать! Ты что, не понимаешь, что над тобой все смеются? Елена Алексеевна для того и возит тебя по своим подругам!

– Ты не смеешь говорить так о добрейшей, великодушнейшей из женщин! – вскричала Софи.

– Это графиня Безобразова – великодушная? И как ты сказала? Добрейшая из женщин? – Александра не выдержала и рассмеялась. – Какая же ты дура! – в сердцах сказала она сестре.

– Я всегда знала, что ты меня не любишь! – вскочила Софи. – Ты мне завидуешь!

– Я? Завидую? Опомнись!

Александра тоже встала. Теперь они с сестрой стояли друг против друга.

– Ты не хочешь моих успехов в свете, – с обидой продолжала Софи.

– Да какие у тебя могут быть успехи?!

– Ты не хочешь устроить карьеру моего мужа! Ты злая, ты жадная. А вот Елена Алексеевна мне обещала…

– Устроить карьеру твоего мужа?

– Феде уже за тридцать, а он только штабс-капитан! Когда же он успеет стать генералом?

– Никогда.

– Ты решительно отказываешься мне помогать?

– Я не отказываю тебе в крове. Ты ешь и пьешь за мой счет. Да еще и одалживаешься у моей падчерицы. Впрочем, у тебя никогда не было совести.

– Это у тебя… – всхлипнула Софи. – Нет совести. Ты обманула меня… Мои ожидания.

– Можешь завтра же отсюда съехать. Я не стану возражать.

– Какая жестокость! Ох… – Софи схватилась за живот. – Мне дурно… воды…

– Маша! – крикнула Александра горничную. И схватив колокольчик, яростно в него зазвонила: – Кто-нибудь!

Вбежала Маша, потом два лакея, началась суета. Александра с досадой поняла, что разговор окончен. Но есть надежда, что Софи уедет. Раз она так обижена.

Но увы! Надежда эта была напрасной. Утром Софья Васильевна завтракала как ни в чем ни бывало, и вид у нее был вполне здоровый. Александра поняла, что сестра собирается вытянуть из нее денег, сколько возможно, и использует для этого все способы. И съезжать она никуда не собирается. Зачем, если здесь так хорошо? Странно, что Элен теперь не возражала против присутствия вульгарной госпожи Осинкиной в аристократическом доме отца.

– Ваша сестра весьма любезная женщина, – сказала она с улыбкой Александре. – Мы с ней уже успели стать подругами.

– Вы с Софи? – искренне удивилась графиня Ланина.

Подумать только! Элен не смогла сойтись с ней самой, такой же молодой, красивой женщиной, а главное, не имеющей в графине Безобразовой никакой корысти. И вдруг выбрала в подруги недалекую, вульгарную, некрасивую и приторно льстивую Софи. И называет ее любезной женщиной!

– Мы нынче собираемся к Карамзиным. Потом заедем на вечер к графине Долли. И к портнихе надо бы заехать, – непринужденно сказала Элен.

– Вам, должно быть, нужны деньги? – пересилив себя, спросила Александра.

– Я рада, что вы этим озаботились. Ваша сестра нуждается в новом гардеробе.

– Хорошо, я отдам распоряжение управляющему. Сколько вам надо?

– Какие-нибудь пустяки, тысяч пять.

Она с удивлением посмотрела на графиню Безобразову. Пять тысяч были вовсе не пустяки. Элен мило улыбнулась и пожала плечами, всем своим видом говоря: но это же для вашей сестры.

– Что ж… Вы их получите.

– Да, вот еще что…

– Я вас слушаю?

– Поскольку Софья Васильевна отныне будет здесь жить, я считаю, что и мне теперь можно остаться.

– Почему же вы так считаете?

– Вы ведь будете говорить об этом с отцом. О вашей сестре, – графиня Безобразова посмотрела ей прямо в глаза.

– Разумеется, буду.

– Я думаю, он обрадуется, что у нас теперь будет такая большая семья. А главное, дружная.

– Вы так полагаете?

– Я в этом уверена.

«Шах и мат, – подумала Александра. – Елена Алексеевна играет просто блестяще! И чем же мне ответить? Ладно бы я терпела все это из-за Жюли. В крайнем случае, из-за Мари, к которой тоже отношусь с симпатией, потому что она несчастна, она старая дева. Но Софи! Она же станет теперь за мной шпионить для обожаемой Элен! Вот в чем весь ужас-то!»

– Так вы со мной согласны? – с тонкой улыбкой спросила графиня Безобразова.

– Но хоть что-то я могу получить взамен? Обещание не принимать здесь господина Соболинского?

– В присутствии отца это и невозможно.

– Я буду считать, что получила от вас это обещание.

– Как вам будет угодно.

… Граф приехал накануне великого праздника. И первой его увидела, увы, не она. Александра опять была занята весь день при особе цесаревны, готовясь к большому выходу. Аннета все придумывала ей какие-то поручения, она даже заподозрила, что гофмейстерине дали высочайшее указание на сей счет. Противиться было бессмысленно, Аннета оказалась чрезвычайно изобретательна.

Мужа Александра увидела только вечером. И даже испугалась: таким он вдруг показался чужим. Две дамы, графиня Безобразова и штабс-капитанша Осинкина, уже успели доложить Алексею Николаевичу обо всем, что произошло в его отсутствие.

– Если бы ты знала, как я соскучился, дорогая, – сказал муж, целуя ей руку.

Ей показалось, что поцелуй холоден и слишком уж почтителен. Неужели же Алексей Николаевич на что-то сердит?

– Я тоже… скучала.

Александра томительно посмотрела ему в глаза. Ужин показался ей бесконечным. Слава богу, Софи уже, кажется, насытилась и вспомнила, как отламывать от ломтя хлеба маленькие кусочки вместо того, чтобы кусать его, как она это делала вначале. Сестра теперь во всем копировала обожаемую Элен. Так же улыбалась, так же держала вилку и нож, точно таким же жестом подносила к губам фарфоровую чашку. Александра всерьез опасалась, что в голове у сестры те же мысли, что и у ее злейшего врага. Елена Алексеевна словно раздвоилась, и теперь две графини Безобразовых сторожили каждое ее движение, ожидая, когда она сделает ошибку.

– Ты чем-то озабочена, мой друг? – ласково спросил граф. – Ты выглядишь бледной.

– Кто в Петербурге не выглядит бледным? Я просто устала. Хотела бы лечь пораньше.

– Что ж… – Алексей Николаевич улыбнулся, а лицо Элен, напротив, стало злым. – Я тоже устал. Дорога была утомительной.

Александре так много надо было ему сказать. Меж тем, завтра придется встать рано, они оба должны присутствовать на большом выходе, приглашение уже получено. Вряд ли при дворе им удастся сказать друг другу хотя бы словечко наедине. Мужа наверняка ждут с докладом. Завтра большой праздник, государь не станет разбирать дела, но Алексей Николаевич все равно будет нарасхват. Всем не терпится узнать результаты его поездки, от этого зависит движение всего проекта. А к нему многие уже причастны.

– Ты рада приезду сестры? – первым делом спросил граф, когда они, наконец, остались одни.

– Да. Рада, – с досадой сказала она.

– И я рад, что теперь мы будем жить почти что по-московски, патриархально, большой семьей. Не хватает только юного воспитанника или воспитанницы, – пошутил Алексей Николаевич. – И какой-нибудь престарелой родственницы, компаньонки.

– Мне хватает Элен, – она крепко прижалась к мужу.

– Вы с ней не ладите? – отстранившись, спросил он.

– Да с чего? Ладим вполне.

– Теперь у нас в доме три хозяйки и три маленьких мальчика, – улыбнулся граф. – Как это хорошо, когда в доме есть дети… Что с тобой?

– Нет, ничего.

Она чуть не плакала. Дети. Да если бы это были их дети!

– Сашенька, любимая моя… – он торопливо, как маленькую, гладил ее по плечам, по голове… – Не надо плакать…

– Кто сказал, что я плачу? – она спрятала лицо на груди у мужа, чтобы он и в самом деле не увидел ее слез.

– Ты еще так молода…

– Мне двадцать лет. У меня есть все… Все, кроме…

Она все-таки разревелась, как какая-нибудь деревенская баба. Взахлеб, размазывая по щекам слезы. Муж еще долго не мог ее успокоить. Вечер, на который Александра так надеялась, был испорчен.

А утро встретило ее улыбкой: вовсю светило солнце. В Зимний они с мужем ехали вместе. Оба молчали, помня вчерашний разговор. Граф боялся опять сказать неосторожное слово, а она боялась опять расплакаться.

«Вот она едет в Зимний дворец, к большому выходу, эта графиня Ланина, – думала Александра, словно о человеке постороннем. – Такая молодая, такая красивая, богатая, и… такая несчастная!» Она с грустью смотрела в окно на проезжающие экипажи, на нарядно одетых людей, идущих в церковь, к службе. Все они были счастливы, несмотря на бледный вид и утомление, связанное с долгой зимой. Все жили надеждой, жили весной, которая вот-вот придет. Все, кроме нее.

«Да что ж это я? – спохватилась она. – Сегодня замечательный день, и муж вернулся из долгой поездки. Я просто обязана быть счастлива!»

На большом выходе членов императорской фамилии графиня Ланина присутствовала впервые. Она поразилась количеству гостей, собравшихся в залах Зимнего дворца, все они были полны кавалерами в парадных мундирах и принарядившимися по случаю большого праздника дамами: Пикетный, Гербовый, Петровский, Фельдмаршальский, Аванзал, Николаевский… Собирались по особым повесткам, в строгом соответствии с рангами. Кроме генералитета и офицеров свиты, гвардии, армии и флота, а также гражданских чинов первых четырех классов, сегодня были приглашены городские головы и купцы первой гильдии. А также их жены, официально представленные императрице. Это была для них большая честь, событие, рассказ о котором будут потом передавать из уст в уста, из поколения в поколение.

Сама графиня Ланина была в придворном зеленом платье так называемого русского покроя, с разрезом от талии, в котором виднелась белоснежная нижняя юбка, со шлейфом и откидными рукавами. В приглашении, полученном ею, было указано: «… собираться же особам, имеющим вход за кавалергардами, в Николаевском зале». Николаевский зал был ближайшим к внутренним апартаментам Александры Федоровны, и во время большого выхода там выстраивался пикет от Кавалергардского полка. Как объяснил жене Алексей Николаевич, находиться в зале «за кавалергардами», то есть ближе к императорской фамилии до начала шествия и при его возвращении, было особой привилегией. Ею помимо придворных дам и кавалеров пользовались статс-секретари его величества и кавалеры двух высших орденов – Андрея Первозванного и Георгия 1-й и 2-й степеней. А также члены Государственного совета и сенаторы. Чем ниже был ранг чиновника, приглашенного на выход, тем дальше от Николаевского зала он находился. Таким образом, сразу можно было понять отношение государя, кто находится у него в милости, а кто нет.

Только в Зимнем дворце графиня Ланина узнала, что в приглашении у мужа указано иное. Он, как имеющий чин третьего класса, не пользовался такой особой привилегией, как вход «за кавалергардами» и ожидал выхода императорской семьи в другом зале, следовательно, должен был присоединиться к свите в числе чуть ли не последних. Это само по себе было нелепо и унизительно: развести их по разным залам и ее поставить много выше. Александра справедливо считала, что заслуги мужа гораздо больше, чем у нее самой.

– Почему так? – спросила она у Аннеты, которая тоже стояла за пикетом кавалергардов, одетая в малиновое, щедро расшитое золотом придворное платье гофмейстерины.

– На все воля государя. Тебе стоит сказать одно только слово…

– И что это за слово?

– Обратиться к государю. Попросить у него личную аудиенцию. Он тебе не откажет, дорогая моя. Алексис только что выполнил важное поручение, так что повод есть. Государь вполне может назначить его статс-секретарем или даже сенатором. Кузену надо было раньше этим озаботиться, выхлопотать себе орден, который давал бы ему право быть сегодня с нами. Но Алексис не таков. Он всегда говорил, что в почестях не нуждается. Вот вам, как и где сказалось!

В этот момент двери распахнулись, и в зал вошел император в парадном мундире, под руку со своей женой, одетой, как и все придворные дамы, в русское платье. Лицо у него было строгим и торжественным, он глядел прямо перед собой, но, казалось, замечал все и всех. Следом за императорской четой шли представители дома Романовых в соответствии с правом на престолонаследие. Торжественное шествие в большой собор Зимнего дворца началось. Придворные чины и кавалеры открывали его, а придворные дамы замыкали. По мере прохождения по парадным залам к шествию присоединялись все, кто имел приглашение и право находиться в этот торжественный день в Зимнем.

Толпа, окружающая государя, все росла, и Александра тщетно пыталась отыскать в ней мужа. Было много лиц, ей незнакомых. Купцы, которые попали в этот торжественный день на богослужение в главный собор Зимнего дворца, плакали от умиления при виде государя, не стесняясь своих слез, не отставали от них и жены. Дворяне были более сдержанны, но и их лица сияли торжеством. Все они попали в круг избранных, в число тех, кого государь жалует своей милостью: чинами, деньгами и почестями. Остальным же приходится только завидовать и надеяться, что когда-нибудь и для них найдется местечко в этой блестящей свите.

– На обратном пути государь остановится для беседы с тобой в Николаевском зале, – шепнула Александре Аннета. – Мне велено тебя об этом предупредить. Ты можешь обратиться к нему с прошением.

– С прошением?

– Ты должна просить за мужа. Ma chére, Алексис столько сделал для тебя, – Аннета легонько сжала её руку. – Если бы не он, тебе никогда бы не быть здесь. Он пожертвовал ради тебя своей блестящей карьерой, навлек немилость государя. Неужто же ты будешь настолько неблагодарна?

Она уже поняла, что это ловушка, расставленная с ловкостью истинной придворной. Отказать невозможно, Алексей Николаевич, и впрямь, столько для нее сделал. Согласиться? Это означает личную аудиенцию у государя, последствия которой вполне предсказуемы. Николай Павлович сможет наконец выразить ей свое желание и сказать, где именно пройдет их первое свидание. Когда? На этот вопрос ответить проще всего. Когда закончится Великий пост и начнется череда дворцовых праздников.

Похоже, все в этот день были счастливы, кроме нее. Александра вдруг почувствовала, что у нее кружится голова от такого количества людей. Знакомые и незнакомые лица смешались в одно большое пестрое пятно, во рту стало сухо. На этот раз графиня Ланина вместе со всеми вошла в собор. Служба показалась ей чрезвычайно утомительной. У нее еще сильнее разболелась голова, мало того, она почувствовала приступ тошноты, чего с ней раньше не бывало. Александра всегда отличалась крепким здоровьем, даже простудой болела редко, а мигрени ее не мучили никогда. Но сейчас она вдруг сильно побледнела и пошатнулась. Стоявшая рядом Аннета посмотрела на нее озабоченно:

– Что с тобой, дорогая?

– Мне дурно…

Очнулась она снаружи, поддерживаемая чьими-то сильными руками.

– Осторожнее… Несите ее в покои…

– Что со мной? – шепнула Александра.

– Вы упали в обморок, мадам. К вам велено срочно позвать лекаря.

Она лежала на диване в одной из дальних комнат, когда появилась Аннета.

– Государь послал меня справиться о твоем здоровье, – взволнованно сказала гофмейстерина. – Он очень встревожен.

– Нет причины волноваться, мадам, – весело сказал осматривавший Александру придворный лекарь. – То, что случилось, положению графини вполне свойственно. Жара, духота, слишком уж много людей в храме, – и вот вам, пожалуйста! Обморок!

– Я больна? – испуганно спросила Александра. – Бога ради, скажите же чем?

– Вы не больны, графиня, вы беременны.

– Беременна?!

– Насколько я знаю, это ваша первая беременность, вот вы и разволновались. Срок еще очень маленький, но поверьте мне, мадам, на своем веку я повидал немало беременных женщин. Я нисколько не сомневаюсь в том, что вы ждете ребенка.

– Боже… – от счастья она расплакалась.

– Слава Богу, – вслед за ней повторила и Аннета.

– Пожалуйста, – умоляюще посмотрела на нее Александра. – Пришлите мне мужа.

– Да, конечно.

Гофмейстерина тут же ушла.

«Вот все и решилось, – радостно подумала Александра. – Не будет никакой аудиенции у государя, кортеж уже прошел обратно в покои императрицы. Следовательно, не будет и свидания. Я беременна, и Николай Павлович немедленно утратит интерес ко мне. Бог все-таки есть, и он на моей стороне. По крайней мере, я получила отсрочку».

– Как вы себя чувствуете, графиня? – спросил лекарь, беря ее руку и считая пульс.

– Я счастлива, – она коротко вздохнула.

– Вам не следует находиться в толпе. Скажите об этом цесаревне, в свите которой вы состоите. Она женщина и она вас поймет. Я уверен, вас избавят от утомительных придворных обязанностей, пока вы не разрешитесь от бремени.

Александра не успела ответить, она увидела, как к ней торопится муж.

– Сашенька… Аннета мне сказала… Это такое счастье для меня!

Он трепетно, словно она была из хрупкого стекла, взял ее руку и поднес к своим губам. Александре было неловко оттого, что на них смотрят. Ей опять хотелось так много ему сказать, но здесь, во дворце, это было невозможно. Всякое проявление чувств, кроме преданности государю, здесь осуждалось. Поэтому она лишь сказала:

– Не надо пока никому говорить об этом. Срок еще очень маленький.

Но Александра Федоровна в тот же день узнала обо всем и с улыбкой поздравила графиню Ланину. Вслед за императрицей это сделала и цесаревна. Александре показалось, что обе они откровенно обрадовались, и вовсе не тому, что у нее будет такой долгожданный ребенок. У нее появился повод не бывать при дворе так часто, а не видя ее, государь и цесаревич невольно обратят внимание на других дам, более сговорчивых и лояльных императрице.

Александра надеялась, что какое-то время ее маленькая тайна не выйдет из стен дворца и домашние не будут знать о ее беременности. Она хотела получить отсрочку тяжелого объяснения с Элен. Ведь родись у нее брат, графиня Безобразова потеряет всякое право на наследство отца, и ее дети тоже. Последствий Александра всерьез опасалась. Разумеется, Элен благородная женщина, врожденная аристократка, но в то же время она мать. И шансы ее самой во второй раз выйти замуж практически ничтожны, если у нее нет состояния или хотя бы видов на наследство.

И все-таки Александра была счастлива. Она станет матерью, после трех лет напрасных ожиданий, после того, как, казалось, всякая надежда уже была потеряна. Три года. Долгих три года. Теперь надо потерпеть каких-то восемь месяцев. Или даже чуть меньше.

«Господи, как долго!» – испугалась она. Ведь за это время столько еще может произойти!

Глава 7

Труднее всего оказалось скрыть тайну от Софи. Александра верно угадала: взамен своей дружбы Элен попросила ее присматривать за младшей сестрой. Большую часть времени, которое они проводили вдвоем, Софи клянчила деньги и должность для мужа.

– Сейчас я мало чем могу помочь тебе, – терпеливо объясняла сестре Александра. – Государь от меня отдалился, я уже не имею никакого влияния на него. Я даже для собственного мужа не могу попросить сейчас новый чин или орден.

– Почему же? – с любопытством глянула на нее Софи. – По-моему, ты хорошеешь день ото дня. Ты сейчас еще более красива, чем в тот день, когда я впервые увидела тебя после долгой разлуки.

Александра невольно смутилась. Беременность и в самом деле ее красила, на это недавно обратил внимание и цесаревич, посвященный в маленькую тайну графини Ланиной.

– Материнство вам необычайно к лицу, – глядя на нее с улыбкой, сказал он по-французски. – Вы радуете глаз своим присутствием при дворе, графиня. Не покидайте же нас так скоро.

Она была вынуждена пообещать его высочеству, что непременно будет на балу, который его отец даст в Зимнем дворце вскоре после светлого праздника Пасхи.

– Почему же ты вдруг разонравилась государю? – допытывалась Софи.

– У него… У него новая любовница, – нашлась она.

– Кто же это?

– Я не могу тебе сказать, это не моя тайна.

– Да кто же может с тобой соперничать? Ты просто не хочешь, – капризно сказала Софи. – Не хочешь попросить за моего мужа. Хоть как-то облегчить мое состояние. Ведь я так страдаю… Так мучаюсь… Я ведь ношу ребенка…

«Я тоже», – чуть не вырвалось у нее. Софи просто измучила ее своим нытьем и постоянным напоминанием о своей беременности, будто бы это был подвиг, на который только она одна и способна!

В другой раз Александра стала есть рыбу, которую специально попросила для нее приготовить. Ей вдруг захотелось чего-нибудь жирного, хотя едва принесли эту рыбу, от запаха сразу же стало мутить.

– Как, ты ешь рыбу? На Страстной неделе? – удивилась Софи. – У вас в семье что, не соблюдают пост? А вот Элен не только добрейшая, образованнейшая и великодушнейшая из женщин, она еще и набожна! И я считаю, что для дамы это одно из важнейших достоинств!

– Я устала слушать, как ты поешь дифирамбы Елене Алексеевне.

– Ты ей просто завидуешь.

– По-моему, это ты всем завидуешь, а больше всего мне. На этом вы с Еленой Алексеевной и сошлись.

– А ты на Страстной неделе ешь рыбу!

«Да, ем! Потому что я беременна, а беременные не постятся! – захотелось крикнуть ей. – Ты-то ешь мясо, причем каждый день! И постоянно требуешь деликатесов, ссылаясь на свое состояние!»

– Я… я не стану это есть… – отложив салфетку, она торопливо поднялась из-за стола. – И в самом деле: пост идет. Извините.

Она буквально выбежала из комнаты, такой сильной оказалась тошнота. Грудь болела, и казалось, распухла, будто искусанная пчелами. К тому же Александра сделалась капризной, раздражительной и порой с трудом себя сдерживала. Ей хотелось накричать на сестру или на графиню Елену Алексеевну, сказать им что-нибудь злое, гадкое.

На следующий день Александра застала свою камеристку в слезах.

– Что случилось, Вера? – мягко спросила она.

Камеристка только плакала и молчала. Александре с трудом удалось от нее добиться, что причиной этих слез была графиня Елена Алексеевна. Вчера вечером та вызвала к себе камеристку мачехи и стала задавать ей вопросы, какие порядочные люди никогда не посмеют задать.

– О чем же она тебя спрашивала? – допытывалась Александра.

– Ваше сиятельство, я не могу… – плакала Вера.

– Да говори ты, наконец! – потеряла терпение она.

– О женском…

Выходит, Софи что-то заподозрила. И тут же донесла Елене Алексеевне. А та принялась допрашивать несчастную камеристку.

«Она не посмеет мне навредить. Пока отец дома, Элен никак себя не выдаст. А что будет, если Алексей Николаевич опять уедет? Я останусь одна, с этими двумя фуриями, которые меня ненавидят, беременная. На кого же мне рассчитывать?» Ей стало страшно, инстинктивно она схватилась руками за живот.

– Ваше сиятельство, вы, выходит, и в самом деле… Ребеночка ждете? – уставилась на нее камеристка.

– Молчи об этом, слышишь?

– Да я за вас в огонь и в воду! – воскликнула Вера, схватив ее руку и горячо целуя.

– Когда я тебя попрошу, ты мне поможешь?

– Конечно, помогу, ваше сиятельство!

«На кого еще я могу рассчитывать?» – задумалась Александра. Рассказать все мужу она не посмела. Элен – его дочь, да и доказательств у Александры нет. В присутствии отца графиня Безобразова ведет себя так, будто они с мачехой лучшие подруги! Лицемерка! Впрочем, чего еще можно ожидать от женщины, вся жизнь которой прошла в высшем свете? Как ни ищи, здесь не найдешь настоящего чувства и не услышишь ни слова правды. Все лгут, притворяются, а под маской светской учтивости скрывают зависть, а порою ненависть, как в случае с графиней Безобразовой. От Элен всего можно ожидать.

… Прошел месяц с того дня, как Александра узнала счастливую весть. В начале мая был назначен концертный бал в Зимнем дворце, по названию зала, в котором он будет дан. В отличие от большого, николаевского бала, открывающего сезон, круг приглашенных на малые балы, концертный, а в особенности эрмитажный, был гораздо более узким, только придворные кавалеры и дамы да важные чины с женами, общим числом около семисот человек. Тут уж дамы вволю могли пощеголять своими драгоценностями и модными туалетами из Парижа, за которые опасались в огромной толпе, собирающейся на том же николаевском балу.

Они с графом получили два приглашения. В одном, для нее, был указан подъезд Их Императорских Величеств. Чтобы не возникло суеты и путаницы, на бал съезжались согласно чинам и занимаемым при дворе должностям, и Александре, как статс-даме цесаревны, назначен был соответствующий ее рангу подъезд, Алексей Николаевич же должен был войти во дворец через Министерский, с набережной. Дворцовый этикет на сей счет был строг.

«По повелению Их Императорских Величеств обер-гофмаршал имеет честь известить о приглашении во вторник, 5-го мая сего года к девяти часам на бал в Концертном зале Зимнего дворца…

Дамы в длинных вырезных платьях.

Кавалеры: военные и гражданские в парадной форме и лентах; придворные кавалеры, кому следует, в чулках и башмаках», – в который уже раз перечитывала она.

«Примечание…»

Все дело было в этом злосчастном примечании! «Зимний дворец, Их Императорских Величеств подъезд» у нее. И Министерский у мужа.

– Сколько же это будет продолжаться? – с возмущением посмотрела на него Александра.

– Пока мне не дадут следующий чин, – насмешливо улыбнулся граф.

– Давно уже надо было дать! Все об этом говорят!

– Но государь делает вид, что не слышит.

– Ты должен попросить у него аудиенцию.

– Друг мой, перестань. Мне по средствам содержать не один экипаж, а несколько. И государь это прекрасно знает. Ты поедешь на бал в новеньком ландо, которое я тебя подарил.

– Ах, да! – она от досады прикусила губу.

Узнав о ее беременности, муж сделал щедрый подарок: ландо с отделкой из золота и черного бархата, элегантный и необыкновенно изящный экипаж со складной крышей, на мягких рессорах, мечта всех великосветских дам. Он был выписан графом из Германии и стоил сумасшедших денег. Элен, узнав об этом, метала громы и молнии.

– … поедет со мной.

– Что? – она невольно вздрогнула.

– Я говорю, мой друг, что дочь поедет со мной. Ты сегодня рассеянна, наверное, это следствие твоего положения, – граф счастливо улыбнулся. – Елене Алексеевне необходимо развеяться, она что-то грустна в последнее время.

Александра вспомнила, что и графиня Безобразова получила приглашение на бал. Зато Софи рыдала взахлеб: она не ехала.

– Ты все равно не сможешь танцевать, – насмешливо сказала ей Александра. – Твоя беременность уже слишком заметна и это сочли бы дурным тоном. К тому же ты плохо себя чувствуешь, чтобы ехать на бал.

– Я чувствую себя замечательно! – вскричала Софи.

– Ты же еще вчера жаловалась мне, что не можешь поутру встать с постели! Что у тебя постоянно кружится голова!

– Мало ли, что я жаловалась! Я хочу туда ехать, хочу! Там будут все мои подруги!

– Как? Ты уже успела обзавестись подругами?

– Это ты во всем виновата! – сверкнула глазами Софи. – Но, ничего. Каждому воздастся!

– Замолчи!

Софи вспыхнула, но смолчала. Видно было, что она затаила обиду. Настроение у Александры было испорчено, и это заметил муж.

– Ты все еще грустишь из-за примечания, Сашенька? Право, не стоит. Ситуация двусмысленная, это понимают все, я полагаю, государь не долго будет упорствовать.

– Я вовсе не из-за этого. Софи… Моя сестра требует, чтобы я устроила карьеру ее мужа!

– Ах, это, – нахмурился граф. – Хорошо, я похлопочу о его переводе в гвардию.

– Она хочет, чтобы Федор Платонович стал генералом, ни больше ни меньше!

– Генералом? – рассмеялся граф. – Не вижу такой возможности. Если только война…

– А что, будет война? С кем, Алексей Николаевич?

Граф нахмурился.

– Не будем об этом говорить, Сашенька, – мягко сказал он. – Тебе сейчас надо думать совсем о другом. И готовиться к балу.

Александра вздохнула. Что ж, наконец-то и она может пощеголять своими драгоценностями! Сегодня это даже приветствуется! С улыбкой вспоминала графиня Ланина свой первый бал, именины у Федосьи Ивановны, туалеты провинциальных дам, которые теперь казались ей смешными, и собственные ошибки. Диадему пристало носить замужней даме, девицы же убирают волосы цветами. И платье на ней тогда было смешное. Смешное и нелепое, вышедшее из моды. И как только Алексей Николаевич в нее влюбился? В такую смешную девочку, и к тому же с плохими манерами. Просто чудо какое-то! Но что было то было. И давно уже прошло.

Теперь же бальный наряд графини Ланиной выписан был из Парижа, от лучшего портного. Платье небесно-голубого цвета с глубоким декольте, из ткани с приглушенным блеском, как нельзя лучше подчеркивало сливочный цвет кожи и необычайно шло к золотистым локонам Александры. Слегка располневшие шея, плечи и пышная грудь выступали из этого платья, словно из морской пены. И ярче сапфиров, которые она выбрала в качестве украшения, сияли ее необыкновенные глаза. Один из камней, просто огромный по своим размерам, украшал диадему графини. Вокруг него сияла россыпь бриллиантов, такие же вместе с сапфирами помельче красовались на цветках, украшавших ее платье. С левой стороны на платье был прикреплен портрет императрицы, усыпанный алмазами, знак высокого придворного чина. Александре не пришлось носить фрейлинского шифра, то есть бриллиантового императорского вензеля, но она об этом ничуть не жалела. Вот у фрейлин, действительно, была служба, они даже жили во дворце, под боком у всесильного владыки. Из них он обычно и выбирал свои «васильковые чудачества». Юные девушки, которых еще в Смольном приучали обожать государя, и не смели противостоять его домогательствам. Хорошо, что ей не довелось побыть фрейлиной, все-таки замужняя дама более свободна в своем выборе.

Александра поправила портрет на груди и взяла приготовленные Верой тончайшие перчатки, непременное дополнение к бальному наряду.

– Сегодня ты разобьешь не одно сердце, – без улыбки сказал граф, увидев ее в законченном бальном туалете.

Сам он надел парадный мундир тайного советника, на котором выделялись ленты двух орденов: Владимира второй и Георгия четвертой степеней. Последний, которым граф особенно дорожил, был получен им за храбрость, проявленную в войне двенадцатого года. Вскоре после этого Алексей Николаевич расстался с уланским мундиром, перейдя в гражданскую службу.

Вышла Элен, в вырезном бальном платье цвета пьяной вишни, который был ей к лицу. Но мачеха явно ее затмила, да и украшения графини Безобразовой были гораздо скромнее.

– Не слишком ли вызывающе? – сказала Элен, имея в виду туалет мачехи.

– Красоту не надо прятать, – улыбнулся граф, подавая жене сорти-де-баль, расшитую золотом накидку из шелкового бархата в тон платью.

– Но и не следует так откровенно выставлять свои прелести напоказ, – заметила Элен. – Такими сапфирами не могут похвастаться даже члены императорской фамилии. Вы не боитесь навлечь на себя гнев государя, papá?

Алексей Николаевич нахмурился.

– Это фамильные драгоценности. Моя жена заслуживает того, чтобы их носить, – сказал он.

– Но прежде их носила я! Хотите сказать, что я потеряла это право? Мне кажется, papá, что это несправедливо! – нежное лицо Элен пошло пятнами.

«Наконец-то она выдала себя! – обрадовалась Александра. – В ее голосе ясно слышалась зависть. Если он спросит, я скажу все. Она его дочь, но надо позаботиться и о еще не родившемся сыне». Александра почему-то была уверена, что у нее будет мальчик.

Первым подали ее экипаж, новенькое ландо с графским гербом на дверце. Элен кусала губы от досады, впрочем, не говоря ни слова. Она уже и так сказала достаточно.

– Опять вызывающе? – насмешливо посмотрел на нее отец.

– Я не понимаю, к чему такая роскошь?

– Со временем ты все узнаешь, Леночка.

Графиня Безобразова удивленно подняла брови. Александра слышала этот диалог, садясь в экипаж, и огорчилась. Зачем он это сказал? Впрочем, беременность скрывать все труднее.

– Пошел! – крикнул кучер, взмахнув кнутом, и элегантное ландо понеслось по улицам Петербурга, привлекая внимание прохожих.

Стояли светлые майские ночи и едва отличимые от них вечера. Деревья спешно готовили к лету новые платья, а пока стыдливо укрылись кисеей такого нежного, бледно-зеленого цвета, что сквозь нее было видно каждую веточку. А те, которые могли родить, шили свадебное, еще никуда не торопясь. Город, в котором прежде был главным унылый серый цвет, постепенно преображался и расцветал, хотя и не яркими, пока еще акварельными, но все равно приятными глазу новыми красками. Теперь Санкт-Петербург уже не казался таким сырым и мрачным, он словно посветлел, и даже свинцовые воды Финского залива выглядели вовсе не такими грозными.

На подъездах к Зимнему она увидела огромное количество жандармов, конных и пеших, а сам дворец сиял аж за три квартала. Все пространство вокруг него пестрело мундирами полицейских. Офицеры негромко, но четко отдавали команды, загоняя особо любопытствующих за оцепление. У дворца собралась огромная толпа. Больше всего народу стояло у салтыковского подъезда, куда подъезжали великие князья с женами, но и подъезд Их Императорских Величеств привлекал всеобщее внимание. Завидев какой-нибудь богатый экипаж, толпа начинала волноваться. «Кто это? Кто это?» – бежало по ней волной, пока кто-нибудь не узнавал важного гостя, называя вслух его титул.

– Гляньте-ка, принц! – то и дело доносилось из толпы.

– А это кто? Неужто великий князь?

– А вон и княгиня! Елена Павловна!

– Браво!

– Да здравствуют реформы!

На крик сразу же кинулись жандармы. Экипаж графини Ланиной остановился у подъезда Их Величеств, она услышала, как со стуком откинулась подножка. Торопливо перекрестившись, Александра подобрала подол длинного бального платья и стала выходить из экипажа.

– А это кто ж? – загудела толпа.

– Ах, какая красавица!

– Браво! – раздались хлопки.

– Браво государю Николаю Павловичу! – раздалось вдруг насмешливое.

На очереди уже была другая карета, и экипаж графини Ланиной спешно отъехал. Провожаемая любопытными взглядами толпы и не всегда лестными для нее комментариями, Александра, гордо подняв голову, прошла во дворец. Бесполезно объяснять всем этим людям, что она не любовница государя – город полон слухами. Из великосветских гостиных они ползут в комнаты для прислуги, а оттуда на улицы. И с этим ничего нельзя сделать. Она – вызывающая. Она – выскочка. За что еще ее могли приблизить ко двору, как не за монаршую благосклонность? А всем известно, какого она рода, эта благосклонность.

Охрана, едва завидев ее, отдала честь. Поднимаясь по лестнице, меж двумя рядами лейб-казаков в нарядных бешметах с иголочки, Александра то и дело ловила на себе их восхищенные взгляды. Наверху она скинула на руки придворному лакею свою бальную накидку вместе с прикрепленной к ней визиткой и рассеянно выслушала почтительно указанное ей место, где «ее сиятельство будут ожидать после бала, чтобы выкликнуть ее карету».

Теперь уже с голыми плечами и низко открытой грудью она, провожаемая все теми же восхищенными взглядами, вошла в первую залу. Та была полна, гости уже большей частью съехались, Александра тут же отметила, как ревниво и завистливо смотрят на нее в пух и прах разряженные придворные дамы. Туалет «этой выскочки» графини Ланиной был, без сомнения, самым роскошным. Впрочем, чего еще можно от нее ожидать? C’est un returier! Все, кого она здесь видела, теперь были ей хорошо знакомы, Александра не успевала раскланиваться и отвечать на приветствия. Это был момент ее торжества. Только теперь она поняла, что принята в круг избранных, все эти господа просто вынуждены быть с ней любезными.

Александра шла по залам, разыскивая мужа, они с Элен уже должны были прибыть в Зимний. И вдруг ее бесцеремонно схватили за руку.

– Графиня, как же я рада вас видеть! – вскричала женщина, в которой Александра сразу узнала Кэтти Соболинскую.

В открытом бальном платье ядовито-зеленого цвета та выглядела еще нелепее. Оказалось, что плечи и грудь Кэтти тоже обильно усыпаны веснушками, словно пирог маком, ключицы выпирают, а руки костлявые. На ее худой шее болталось шикарное бриллиантовое колье, а в ушах сверкали огромные серьги-каскады, которые ей совершенно не шли. Александра с жалостью посмотрела на длинный нос мадам Соболинской, красноту которого не мог скрыть даже толстый слой пудры, и постаралась быть с ней любезной:

– Я тоже рада видеть вас, Екатерина Григорьевна.

– Боже, я так взволнована! На балах я совершенно теряюсь!

«Неудивительно», – подумала Александра и несколько рассеянно, чтобы скрыть волнение, спросила:

– Ваш муж тоже здесь?

– Ах, разумеется! Да где же он? – завертела головой Екатерина Григорьевна, поправляя перчатки, которые, казалось, сейчас спадут с ее костлявых рук. И жалобно попросила: – Только не убегайте от меня, как все, графиня. Я и без того боюсь, а одна боюсь еще больше.

Заметив свою жену в компании великолепной графини Ланиной, Серж тотчас оставил даму, с которой оживленно беседовал, и направился к ним. Он был в бальном, щедро расшитом золотом камергерском мундире, с ключом на голубой андреевской ленте, но без всяких отличий, чин, который позволял ему присутствовать на придворных балах и которым он, видимо, был обязан огромному богатству своей жены. Хотя на месте Кэтти графиня Ланина не рвалась бы так в высшее общество. Не было зрелища нелепее, чем Екатерина Григорьевна, изображающая светскую даму. Видимо, Серж тоже это понимал. Сам он был необычайно хорош, как, впрочем, и всегда, в коротких панталонах и белых чулках, которые шли не многим, но зато Соболинский имел возможность показать свои стройные ноги. Порою этот сильный мужчина вел себя, как какая-нибудь кокетка, но уж очень он был хорош собой! Дамы смотрели на него и перешептывались.

– Не откажите мне в удовольствии пригласить вас на тур вальса, графиня, – сказал Серж, склоняясь над ее рукой.

Она смешалась. Искушение было слишком велико. Вновь оказаться в его объятьях, полететь вместе с ним по сверкающему паркету под восхищенными взглядами всех этих напыщенных дам и господ… Один разок, не больше. И она не смогла устоять.

– Раз вы первый, сударь, кто обратился ко мне с этой просьбой, я не могу вам отказать.

– Да разве можно ему в чем-то отказать? – наивно воскликнула Кэтти. – Да вы посмотрите на него! Посмотрите же, графиня! Правда, он лучше всех? Мой муж здесь самый красивый, – с гордостью сказала она.

– Я, к сожалению, еще не видела своего, – тут же воспользовалась моментом Александра. – Который, возможно, и не так хорош собой, как ваш, но мне, тем не менее, дорог, – она твердо посмотрела на Соболинского. – Поэтому позвольте вас оставить.

– Куда же вы, графиня? – жалобно воскликнула Кэтти. Видимо, она очень боялась остаться одна в этой блестящей толпе, которая явно презирала Екатерину Григорьевну, несмотря на все ее деньги.

Они в чем-то были похожи, красавица графиня Ланина и нелепая Кэтти Соболинская. Обе чужие этой блистательной толпе, они могли бы сблизиться и стать подругами, если бы им не пришлось делить одного мужчину. Александра с любезной светской улыбкой отошла от Сержа и его жены.

Как она и предполагала, муж оказался в компании своей влиятельной кузины. Аннета, в малиновом придворном платье с золотым шитьем, с воодушевлением докладывала обожаемому Алексису об успехах его жены при дворе.

– А вот и наша красавица! – сказала она, увидев Александру. – Я тобой восхищена, ma chére! Какая прическа, какое платье! Charmante! Ну, сегодня, похоже, наш день!

Аннета бросила торжествующий взгляд на свою соперницу, Смирнову-Россет. Та выглядела несколько бледной и, несмотря на кажущуюся оживленность, Александру Осиповну, похоже, что-то тяготило.

– Какие сапфиры, мой Бог! – продолжала восторгаться Головина. Сама она не стала тратиться на бальное платье, отговорившись тем, что во дворце она всегда на службе.

В этот момент зазвучал полонез, главный церемониймейстер трижды ударил об пол своей тростью, и арапы в тюрбанах торжественно распахнули двери Концертного зала. Вошел государь и все смолкло. Придворные почтительно склонились в низком поклоне. Государь разом оглядел всех, слегка нагнул голову в общем приветствии и довольно улыбнулся. Все знали, как он любит балы и как гордится блеском своего двора. На это денег из казны не жалели, и тесной, вовсе не такой богатой Европе, монархии которой были уже близки к своему закату, оставалось только завидовать. Николай Павлович знал, что завтра, едва проснутся все эти утомленные балом дипломаты, полетят письма к европейским королевским дворам, где в подробностях будет описано все, что произойдет сегодня в Зимнем дворце. Это было главное, для чего собрались здесь сегодня все эти люди: демонстрация мощи великой державы. О величии страны судят в первую очередь по ее элите. А сегодня здесь собралось блестящее общество, бриллианты дам своим сиянием способны затмить само солнце, огромный дворец поражает своим великолепием, а угощение – изысканностью. По лицу императора видно было, что он доволен.

Толпа расступилась, пропуская его, словно морская волна под килем флагманского корабля, и главный церемониймейстер открыл бал. Он шел первым, словно прокладывая дорогу императору, торжественно держа в руках трость черного дерева с набалдашником из слоновой кости, украшенную двуглавым орлом и бантом Андреевской ленты. За ним шел обер-гофмаршал с другими церемониймейстерами и, наконец, в первой паре государь с женой главы дипломатического корпуса. Следом пошли другие пары: великие князья с женами остальных дипломатов и иностранные послы с великими княгинями и княжнами.

– Алексей Николаевич, я должна тебе сказать… – она замялась.

– Что случилось?

– Я обещала тур вальса…

– Что ж тут удивительного? Я уверен, что ты не пропустишь ни одного танца. Ты можешь танцевать, с кем тебе будет угодно. Я не ревнив.

– Пойми, я вынуждена была это сделать! Рядом была его жена, и… Она могла подумать… – Александра сбилась. – Мне так хотелось танцевать, а он был первым, кто меня пригласил. Отказ означал бы, что я пропущу танец.

– Перестань же оправдываться.

Государь поменял свою даму, и первый тур обязательно придворного танца закончился. Все остальные, толпясь у стен, терпеливо ожидали, когда же начнется настоящий бал. Государь, не изменив своим правилам, еще один раз сменил свою партнершу и на этом музыка на время смолкла. Слышно было, как музыканты на хорах листают ноты и двигают пюпитры. Все оживились, приготовляясь к настоящему веселью.

Ее сердце тревожно билось. Господи, как глупо! Зачем было ходить вокруг да около? Надо было прямо сказать мужу: я буду танцевать вальс с Соболинским.

«Почему я не сказала ему „нет?“

В этот момент в зале зазвучала упоительная музыка, услышав которую, невозможно было остаться равнодушным. Оркестр заиграл вальс! В круг вошла первая пара. Государь не танцевал, с улыбкой глядя на вальсирующих. Бордовое платье дамы развевалось как флаг, и ярче пламени свечей сияли золотые эполеты ее кавалера, который считался лучшим при дворе танцором. Александра затрепетала, увидев, что к ним направляется Соболинский. Муж нахмурился. В круг меж тем вошла еще одна пара, а следом и третья.

– Посмею напомнить о вашем обещании, графиня, – вкрадчиво сказал Серж, нагнув в поклоне красивую голову, и тут же занес руку, чтобы опустить ее на талию Александры.

Она опустила глаза, чтобы не видеть выражение лица мужа, и увидела ноги Сержа в белых чулках, потом его бальные башмаки, которые совершали ритмичные движения в такт звучащей музыки. Мгновение – и она уже летела по залу в его объятьях. Они, без сомнения, были самой красивой парой, танцующей вальс. Связывающие их отношения невозможно было скрыть, Соболинский очень уж уверенно вел ее в паре, а ее тело привычно ему повиновалось. Придворные начали перешептываться, а государь нахмурился. Ее красота была такой сияющей, что это невозможно было приписать одному лишь бальному наряду, сшитому к лицу. Такой томный взгляд и покорно опущенную голову вызывает только любовное томление. Страсть, которую может скрыть под маской равнодушия лицо, все равно выдаст тело.

– Зачем ты это делаешь? – одними губами спросила она.

– Но ведь ты сама этого хотела…

– На нас все смотрят…

Он улыбнулся. Александра подумала, что завтра все о ней будут говорить как о развратной женщине, и ей стало стыдно. Алексей Николаевич этого не заслуживает.

– Ради того, чтобы вновь танцевать с тобой вальс, я нарядился в этот нелепый мундир, – прошептал он. – Это большая жертва для меня.

– Ты в нем великолепен.

– Ты тоже чудо как хороша. Самая красивая женщина при дворе, – сказал он насмешливо.

– Оставь меня, – попросила она. – Довольно.

– Я могу надеяться еще на один танец? – вкрадчиво спросил Серж. И еле заметно сжав ее руку, требовательно спросил: – Ты обещаешь мне мазурку?

– Нет… Довольно…

– Ты должна дать мне свидание, – страстно сказал он. – Здесь есть много укромных уголков.

– Нет! – она испугалась.

– Я тебя найду. Я хочу сказать тебе… – он понизил голос. – Сказать, как я тебя люблю…

Она взглядом попросила прекратить это. Дольше танцевать с ним вальс было уже против всяких приличий. Он нехотя послушался. Как только Серж ее оставил, Александру тут же подхватил другой кавалер. Муж оказался прав: она сегодня пользовалась огромным успехом. При других обстоятельствам это сделало бы ее счастливой, но сегодня она чувствовала лишь глухое отчаяние. Зачем они встретились вновь? Зачем Соболинский не оставит ее в покое? Неужели ему так важно добиться именно ее? Рассеянно Александра слушала комплименты своей красоте. Сердце подсказывало ей, что сегодня здесь, на балу, разыграется драма. И причиной этому будет та самая роковая красота, которую ее кавалер так нахваливает.

«Почему я не сказала ему „нет?“

– Мазурку ты тоже обещала Соболинскому? – спросил муж, когда очередной кавалер отвел ее к нему, как она попросила.

– Нет.

– Но он просил об этом?

– Я ему отказала.

– Значит, мазурку ты не танцуешь? Тогда идем!

Она покорно дала себя увести в другую залу, с возвышающимися над столами горами льда, из которых выглядывали горлышки бутылок шампанского и где все равно были слышны звуки начавшегося уже следующего танца.

– Как давно вы возобновили знакомство? – размеренно спросил Алексей Николаевич.

– Месяца два назад мы встретились в гостиной у графини Долли. Клянусь, это была случайная встреча!

– И как далеко это зашло? – продолжал допрос муж. По крайней мере, ей казалось, что это допрос.

– Между нами ничего нет, – еле слышно сказала она. – Я, как и обещала, не пишу ему и не ищу с ним встречи.

– А он? Он тебя преследует? – строго спросил граф.

– О нет! – она с досадой отказалась от предложенного лакеем шампанского. Алексей Николаевич тоже переждал, пока их оставят одних.

– Тогда почему вы ведете себя так, будто вы любовники? – спросил он, когда лакей с подносом отошел. – Не отпирайся, я заметил, как во время танца господин Соболинский нежно жал тебе руку, и, думаю, что не только я это заметил.

– Но я… Я не давала повода…

– Скажи, ты все еще любишь его? – требовательно спросил муж.

– Нет!

– Я услышал от тебя уже четыре «нет». Когда на все вопросы есть только один ответ, не значит ли это, что правду непременно хотят скрыть?

– Но… мне нечего скрывать…

– Мы немедленно должны отсюда уехать, – муж взял ее за руку, собираясь увести. – Сошлешься на недомогание. С беременными женщинами это случается.

В дверях появилась Аннета, делая им какие-то знаки. Алексей Николаевич с досадой отпустил ее руку. В залу вошел улыбающийся цесаревич.

– Так вот где вы прячете от нас свое сокровище, граф! А ведь я взял слово с Александры Васильевны, что на балу она непременно будет танцевать. Не откажите мне в удовольствии пригласить вас на мазурку, графиня? – учтиво поклонился он.

Александра на мгновение смешалась. По правилам бального этикета, она уже не могла танцевать мазурку, отказав Сержу. Но с другой стороны, отказ этот не был официальным, как и сами отношения между ними, она просто постаралась соблюсти приличия. Поэтому, присев в реверансе, Александра также учтиво ответила:

– Танец никому не обещан, поэтому я с радостью принимаю ваше приглашение, ваше высочество. Алексей Николаевич, я знаю, ты не танцуешь. Отдаю тебе на хранение мой веер, – прикрыла она шуткой свое смущение.

После чего протянула веер нахмурившемуся мужу и, положив пальчики на любезно подставленную цесаревичем руку, дала себя увести.

– Похоже, я помешал вашему объяснению с супругом, – внимательно посмотрел на нее Александр. – И объяснение это было не из приятных.

– Можно сказать, что вы мой спаситель, – улыбнулась она.

– Вам ведь не хочется так спешно покидать бал?

– Да, я очень люблю танцевать, – призналась она.

– Ну так танцуйте!

Она из жалости взяла для пары уныло стоящую у стены Екатерину Григорьевну. Та вспыхнула от радости. Соболинский со странным выражением лица смотрел, как Александра танцует мазурку с цесаревичем, но сам не танцевал.

– Вы не хотите обратиться ко мне с просьбой, графиня? – спросил во время танца цесаревич.

– Здесь? На балу? – попыталась она свести все в шутку.

– Быть может, вам нужно высочайшее покровительство?

– Вы знаете мое положение…

– Я еще раньше заметил, что беременность вам к лицу. Но вы меня неверно поняли. Если я вижу, что сердце понравившейся мне женщины занято, я отношусь к ее чувствам с пониманием. Считайте, что я ваш друг.

– Благодарю вас, ваше высочество.

– Скажите мне, как другу: могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– У меня будет только одна просьба к вашему высочеству: позволить мне удалиться в имение, как только я почувствую, что более не смогу выполнять свои придворные обязанности.

– Я не буду настаивать на том, чтобы вы продолжали службу при особе моей супруги, как только вы того потребуете. Хотя, не скрою, мне всегда приятно видеть вас, графиня.

– Я благодарная вам за заботу, ваше высочество.

– Вы в любое время можете ко мне обратиться, как к другу, и ваше желание будет исполнено.

– Я это запомню.

Она присела в реверансе в ответ на его поклон, означающий благодарность за танец.

– Куда вас отвести, графиня? Обратно к мужу?

– Ах, нет! Отведите меня… – она оглядела залу, отыскивая в толпе знакомое лицо. – К Аннете Головиной.

– С удовольствием исполню вашу просьбу.

Оставив ее с Аннетой, цесаревич со свойственной ему доброй и несколько рассеянной улыбкой удалился. Александра была рада, что ошиблась в нем. Он оказался человеком порядочным и благородным, что же касается красивых женщин, за которыми можно поухаживать, то их здесь и без нее хватает.

– Все только и говорят о тебе, – шепнула Аннета. – Ты затмила всех своей красотой.

– К сожалению, я должна уехать.

– Ни в коем случае!

– Но муж на этом настаивает.

– Я видела, как он удалился во внутренние покои с одним из сенаторов. Это означает, что Алексис передумал, и вы остаетесь на ужин.

– Не откажите мне в удовольствии пригласить вас на котильон, графиня? – раздался вдруг рядом знакомый голос.

Она вздрогнула. Соболинский опять здесь, подле нее!

– Или вы уже кому-то обещались? Вы сегодня забывчивы, не взгляните ли в свою бальную карточку?

Аннета с натянутой улыбкой соединила их взглядом. Александра была вынуждена открыть свою бальную карточку, хотя и так знала, что танец, который он просит, свободен.

– Благодарю вас за приглашение, сударь, – вымученно сказала она, – которое я с радостью принимаю.

– Так вы непременно запишите, графиня, что танец за мной. Мне бы не хотелось еще одной такой ошибки.

Он поклонился и отошел.

– Ты же говорила, что едва знакома с господином Соболинским, – заметила Аннета.

– Так и есть.

– Берегись его, это человек опасный.

– В чем же его опасность? – стараясь казаться рассеянной, спросила она.

– Он известный любитель красивых женщин, которых, добившись цели, бросает без сожаления. Впрочем, я думаю, что ты благоразумна. Господину Соболинскому ты не по зубам. Если же он будет продолжать в том же духе, то рискует вскоре покинуть столицу. Однако же пора ужинать?

Александра оглянулась в поисках мужа. Краем глаза она заметила, как Серж предложил руку раскрасневшейся от танцев Кэтти.

– Он крутит своей женой как хочет, – сказала Аннета, глядя в ту же сторону. – Бедняжка без ума от красавца Сержа. Я просто уверена, что он ей изменяет.

Наконец Александра увидела графа, который шел к ней, чтобы отвести к накрытому для ужина столу.

– Ты все еще хочешь, чтобы мы уехали, Алексей Николаевич? – спросила она, опираясь на предложенную мужем руку.

– Я вынужден задержаться, – размеренно сказал граф. – Мне надо обсудить один важный для меня проект.

– Как, здесь? На балу? – удивленно спросила она.

– Есть дела, которые не терпят отлагательств.

– Я тоже не могу уехать, поскольку уже обещала котильон, – весело сказала она, не уточнив, кому именно его обещала.

– Что ж, каждый будет заниматься своим делом.

За столом они встретились с Элен, которая не имела на этом балу особого успеха, хотя и была хороша. Все же репутация графини Безобразовой заметно пострадала вследствие того образа жизни, который она в последнее время вела. Стараясь навредить своей мачехе, Елена Алексеевна гораздо более навредила себе. Ее повторное замужество представлялось теперь совсем уж безнадежным предприятием. Александра не заметила, чтобы и Соболинский танцевал с ней. Либо меж ними черная кошка пробежала, либо они просто не хотят афишировать своих отношений.

В очередной раз отказавшись от поднесенного ей вина, Александра поймала на себе пристальный взгляд Элен.

Дело упорно шло к развязке, у Александры на этот счет было дурное предчувствие. Котильон был вольный танец, и тут уж никакие условности не действовали. Она решила забыть все и повеселиться всласть. А после будь, что будет! Во время танца они с Сержем были в самом круговороте событий, все время окруженные людьми, и тем не менее могли говорить друг с другом сколько угодно.

– Как только закончится танец, я жду тебя в зимнем саду, – шепнул ей Серж.

– Я не могу.

– Перестань же упорствовать, – Александра почувствовала на своей нежной коже ожог от его горячего взгляда. – Ты хочешь того же, чего и я. Я люблю тебя.

– Мой муж… Он, кажется, обо всем догадался.

– Он не сегодня сделал это открытие, – неприятно усмехнулся Серж. – Я жду тебя в зимнем саду, Александрин…

– Хорошо, я приду.

И тут она заметила вновь уныло стоящую у стены Кэтти, которую никто не пригласил на котильон. Взгляд, которым смотрела на них госпожа Соболинская, Александре не понравился. Кэтти словно о чем-то догадывалась. О! Она была отнюдь не глупа, эта богачка, владелица Уральских заводов!

В какой-то момент в пару к Александре стал сам государь. Но ее волнение было напрасным: на сей раз ее не почтили высочайшей беседой. Сделав с ней несколько фигур, Николай Павлович выбрал другую партнершу. Потом она опять танцевала с цесаревичем, который еще раз уверил ее в своей дружбе. Вдруг Александра поняла, что Серж больше не танцует и заволновалась. Исчезла куда-то и Кэтти.

«Пора!» – решила она.

Попросив своего партнера отвести ее на место, она приняла решение более не танцевать и в другой раз отказала. Все были разгорячены вином и танцами, увлечены флиртом, и в толпе теперь легко было затеряться.

Она сначала ускользнула в одну из официантских, потом поспешно прошла чередой парадных комнат по направлению к покоям императрицы. Зимний сад был в той же части дворца, и туда можно было пройти тайно, по переходам, в которых графиня Ланина, будучи придворной дамой, прекрасно ориентировалась.

«Какое-то время меня не хватятся, – взволнованно думала она. – У меня есть полчаса… Господи, что я делаю?!»

Видимо не только им с Сержем Зимний сад показался удобным местом для свидания. Войдя туда, Александра услышала голоса, мужской и женский, и поспешно спряталась за одной из огромных кадок. Ей было неловко, но в то же время она не могла заявить о своем присутствии.

– Я знаю, что ты ищешь здесь не меня, – звонко сказала женщина, в которой Александра, к большому своему удивлению, узнала Кэтти. – Я догадалась, что у тебя тут свидание. Я, может, и некрасива, но вовсе не глупа.

– Вы позволяете себе следить за мной? – презрительно спросил Серж. – Вы купчиха. Вас ничего не исправит, вы такой родились, такой и продолжаете оставаться. Только женщина низкого происхождения может опуститься до слежки за своим мужем.

– А назначать свидания чужим женам?! О! Иметь любовников, это, похоже, дозволено только графиням и баронессам!

– Вы знаете, что я никогда не любил вас. Что наш брак всего лишь сделка.

– Ну так и выполняйте ее условия, – тон Екатерины Григорьевны неожиданно сменился. Теперь она говорила жестко и требовательно.

– Иначе что? Какую казнь вы мне придумаете? – насмешливо спросил Серж.

– Ты плохо знаешь законы, Сереженька, – ласково сказала вдруг Кэтти. – Гораздо хуже, чем женщин. А подучиться не мешало бы. Наше с тобой имущество раздельно. Мое приданое – это моя и только моя собственность. С этого дня я прекращаю оплачивать твои долги.

– Вы этого не сделаете, – нахмурился Серж.

– Мало того, я завтра же обращусь с прошением к государю. Согласно закону, я не обязана участвовать в расходах на семейную жизнь, даже располагая независимыми средствами. Это означает, что ты, как глава семьи, должен нас обеспечивать, Сереженька, – также ласково продолжала Екатерина Григорьевна.

– И что это означает?

– Это означает, что вскоре тебе понадобятся деньги. И большие деньги. Я, милый мой, привыкла жить на широкую ногу, – насмешливо сказала Кэтти. – Государь, вне всякого сомнения, одобрит мое прошение, ты, как и я, прекрасно знаешь причину. Поэтому я сейчас уйду и позволю тебе встретиться с твоей прекрасной графиней. А дальше… Дальше твоя жизнь совершенно изменится. Что ж, прекрасная графиня тебя утешит.

– Что за глупости, – пробормотал Серж. – Если бы у меня и в самом деле было назначено здесь свидание, то это ни в коем случае не указывает на нее.

– А откуда ты знаешь, о какой именно графине я говорю? Ах, Сереженька, как же ты наивен! Все видят, как вы друг на друга смотрите. Чтобы этого не видеть, надобно быть слепым. А я вовсе не слепа. И государь не слеп. На этот раз ты играешь с огнем. Я всего лишь хочу спасти тебя. Я люблю тебя, милый. Поэтому я ужесточаю условия сделки. Если ты мне не подчинишься, я посажу тебя в долговую тюрьму. Объявлю банкротом. Бесчестным человеком, который не возвращает свои карточные долги и не платит по счетам. Я, в конце концов, скуплю все твои долговые расписки и потребую расплаты. О! У меня есть много способов! Я ведь женщина не благородного происхождения, и я не буду стесняться в средствах, – насмешливо сказала Кэтти. – Ты либо будешь моим и только моим, либо будешь сидеть в тюрьме. А когда выйдешь оттуда, ни один порядочный человек не подаст тебе руки. Да тебе не в чем даже будет оттуда выйти. Я раздену тебя до нитки. И я это сделаю, – твердо сказала Екатерина Григорьевна. – Так что решай, с кем и как тебе быть.

– Базарная баба, торговка! – презрительно сказал Серж.

– Пусть я баба. Я этого не стыжусь. Я спасаю тебя, Сереженька. Вот это-то и есть любовь, – вздохнула Кэтти. – Так ты идешь со мной? Или останешься со своей графиней? Я хочу танцевать, довольно я стояла у стенки, имея такого красавца мужа, который, к тому же, такой искусный танцор. И я хочу смотреть фейерверк. Говорят, он будет великолепен! Так ты идешь?

Не дождавшись ответа, Екатерина Григорьевна направилась прямо к кадке, за которой пряталась Александра. Та замерла, прислушиваясь к шуршанию женского платья. Пауза была мучительной, Александре казалось, что и Серж, и Кэтти слышат, как бьется ее сердце.

– Катрин! – раздался вдруг голос Соболинского. – Постойте!

– Да, дорогой?

– Я имею честь, мадам, пригласить вас на танец… Que, diable! – выругался вдруг он. – Je suis un homme fini! Неужели же у вас нет ко мне никакой жалости?

– Любовь и есть жалость, мой милый. Согласитесь, что я к вам милосердна. С радостью согласна принять ваше предложение, сударь, – пропела Екатерина Григорьевна. – Я рада, что вы оказались так благоразумны.

Александра из-за своей кадки видела, как супруги рука об руку идут по зимнему саду. Красивое лицо Сержа было хмурым, зато Екатерина Григорьевна, напротив, торжествующе улыбалась. Графиня Ланина была потрясена. «Я конченый человек», – только что сказал Соболинский. Ай, да Кэтти! Какая железная воля у этой отчаянно некрасивой женщины, так теряющейся в высшем обществе! Так кто кем крутит?

Но этот ужасный день еще не был для нее окончен. Вернувшись в бальную залу, она не нашла там мужа. Танцы уже заканчивались, под занавес ожидался грандиозный фейерверк.

– Ваш веер, графиня, – тот самый флигель-адъютант, что привозил графине Ланиной послания от государя, стоял перед ней, протягивая веер.

– Благодарю вас. Но… Откуда?

– О! Это моя находка! Я ждал, когда мне улыбнется удача и наконец дождался.

– Вы очень любезны, сударь.

Она растерянно оглянулась. Где же Алексей Николаевич? И откуда у князя ее веер? Он все еще здесь, ласкает ее взглядом, явно чего-то ожидая.

– Сейчас начнется фейерверк… Позвольте предложить вам руку, графиня?

– Благодарю вас, князь.

Александра и в самом деле была ему благодарна. Все отправились смотреть фейерверк, а она по-прежнему не видела среди гостей своего мужа. Видимо, дела, которыми был занят Алексей Николаевич, оказались слишком для него важными. Князь же не отходил от нее ни на шаг. После того, как отгремел фейерверк, который и впрямь оказался великолепен, он нашел ее лакея и приказал ему подать экипаж графини Ланиной.

– Я сегодня ваш верный паж, – улыбнулся при этом князь. – Надеюсь, я заслужил награду?

– Карету графини Ланиной, статс-дамы ее высочества! – услышала она с горечью слова, которые раньше наполняли душу таким торжеством.

– Так вы позволите нанести вам визит? – спросил князь, подсаживая Александру в экипаж и нежно пожимая ее руку.

– Я буду вам рада, – как можно безразличнее ответила она.

– Мне пришлось долго ждать этого момента, – сказал он, блестя своими странными глазами, – но я об этом не жалею. Такая женщина, как вы, стоит того, чтобы ее подождать.

Она с досадой отняла свою руку. Но и это было еще не все. Когда уставшая от бесконечных танцев и волнений Александра приехала домой, намереваясь тут же лечь спать, в гостиной ее встретила рассерженная Элен.

– Итак, вы дома, – зло сказала графиня Безобразова. – Trés bean! Я намерена задать вам вопрос, на который вы обязаны ответить!

– Я не намерена сейчас объясняться с вами. Я очень устала.

Она и в самом деле очень устала. У Александры было только одно желание: поскорее лечь спать.

– Вера! – крикнула она свою камеристку. – Вера, где ты?

– Вера подождет. Ответьте мне на один только вопрос: вы беременны?

– Оставьте меня в покое, – тихо сказала она.

– Отвечайте: вы ждете ребенка?

– Дайте же мне пройти, графиня. Я вам повторяю: я устала.

– Нет, вы никуда не пойдете! Дрянь! – взвизгнула вдруг Элен. – Мерзавка! Ты решила сделать моих детей нищими?!!

– Вы не имеете права говорить со мной в таком тоне!

– Вы только подумайте! Она еще говорит о каких-то правах! Да какие у тебя могут быть права, безродная нищенка?! Кто ты была до замужества? До того, как мой отец женился на тебе, потому что у него помутился рассудок?! Девка! И ты… Ты лишила меня всего! Ограбила! Ты обманываешь моего бедного несчастного отца!

– Елена Алексеевна! Позвольте вам напомнить, что уже утро! Я хотела бы отдохнуть! Я отвечу вам завтра и в том же тоне.

– Ты думаешь, что все уже устроилось? Надо еще выяснить, от кого этот ребенок!

– Да как вы смеете!

– Как я смею?! – расхохоталась Элен. – Нет, вы только посмотрите! Какая же дрянь! Хочет, чтобы состояние графов Ланиных унаследовал ее ублюдок!

– А сама ты кто?! – не выдержала Александра. – Твой младший сын что, законнорожденный?! Нет, Елена Алексеевна, все по справедливости. У нас родится мальчик, а вы… Вы уберетесь отсюда туда, где жили все три года, пока нас не было. Вы будете заживо гнить в деревне, вспоминая свою молодость и плача над любовными письмами мужчины, который всегда любил только меня! Дайте же мне пройти!

И она пошла прямо на Элен, которая вынуждена была посторониться. «Завтра же я поговорю с мужем. Отдохну после этого безумного дня, высплюсь и поговорю. Я скажу ему все. Я потребую защиты и справедливости. Завтра…»

– Мы еще посмотрим, кто будет гнить… – прошипела ей вслед Элен.

Вера посмотрела на свою госпожу с жалостью.

– Разве ж так можно, ваше сиятельство? Ребеночка убьете. Дайте-ка, я расстегну ваше платье.

– Позови кого-нибудь. Ты одна не справишься. Надо расчесать мне волосы, – она не удержалась и широко зевнула. – Я просто умираю, как спать хочу!

– Потерпите немного, ваше сиятельство, – сказала Вера, ловко снимая с нее платье.

На пол упали перчатки, бальные туфельки, корсет… Расстегнув сапфировое колье, Александра рассеянно уронила его в подставленные ладони Веры, туда же упали серьги.

– Что, граф приехал? – спросила она, ложась на душистые, нагретые простыни.

– Приехали, как же.

– Где же он?

– Их сиятельство легли в кабинете.

– Как в кабинете? Почему в кабинете? – спросила она сквозь сон.

Глаза сами собой сомкнулись. Она уже не слышала, что отвечала ей Вера, о чем наутро горько пожалела. Но она и в самом деле очень устала.

Глава 8

Спала она долго. Но молодой здоровый организм взял свое, Александра проснулась отдохнувшей и готовой дать своим врагам решительный отпор. Едва она открыла глаза, в спальню вошла Вера и раздернула плотные занавеси.

– Как? Уже день? – зевнула Александра, глянув в окно.

– Два часа дня, ваше сиятельство.

– О Боже! Так много?!

– Прикажете подать вам кофе?

– Неси! – она сладко потянулась.

На серебряном подносе, кроме кофейного прибора, было письмо.

– От кого? – спросила Александра, беря конверт, который оказался не запечатан.

– Граф просили вам передать, – отвела глаза Вера. «А она хорошенькая, – отметила Александра. – Очень хорошенькая. Глаза такие живые, и милая родинка на правой щеке».

– А где он сам? Почему не войдет? Скажи ему, что я уже проснулась.

– Их сиятельство уехали.

Она резко села, едва не расплескав кофе.

– Как уехал? Когда?

– Поутру, едва рассвело. Я пыталась вам вчера сказать.

– Что случилось?

По лицу Веры она уже поняла: случилось.

– Ночью, как вы приехали…

– Постой!

Александра отдала ей поднос и нетерпеливо вынула из конверта письмо.

«… Сообщаю Вам, что дела государственной важности заставляют меня срочно покинуть Петербург. Я уже отдал соответствующие распоряжения касаемо Вас. Вы по-прежнему не будете ни в чем нуждаться. Со всеми просьбами прошу Вас обращаться к графине Елене Алексеевне. Она найдет Вам доктора, если на то будет необходимость, и если у Вас нет кого-нибудь на примете. Также поставьте в известность управляющего, если Вам вдруг понадобятся деньги. Вам ни в чем не будет отказа. Не могу сказать с точностью, как долго продлится мое отсутствие, но, полагаю, вы не будете этим тяготиться. Остаюсь преданным Вам граф Алексей Николаевич Ланин».

– Что было вчера? – спросила она у Веры враз осипшим голосом. – То есть, уже сегодня.

– Ночью, как вы приехали, граф еще не ложился. Потом к нему поднялась графиня Елена Алексеевна…

– Это было до того, как я приехала, или после? – нетерпеливо перебила она горничную.

– Я же говорю: как вы легли спать, ваше сиятельство, так она и пошла к отцу.

– Как долго она там была? – холодея, спросила Александра.

– Они с час о чем разговаривали.

– Целый час?!

Вера тихонько вздохнула.

– Что было потом?

– Потом его сиятельство сказал, что спешно уезжает.

– Куда?

– Этого граф не сказал. В доме поднялась суета, спешно заложили карету, камердинер их сиятельства собрал вещи и… И они уехали.

– Что она ему наговорила? Боже!

Она закрыла лицо руками. Элен постаралась внушить отцу мысль, что это не его ребенок! Не важно, чей, государя, Соболинского… Не его. Потом Елена Алексеевна наверняка сказала, что ее мачеха не только падшая женщина, но и воровка. Она рассказала про алмаз. А возможно, что и показала его. И граф решил уехать. Александра чуть не разрыдалась. Муж больше не хочет ее видеть!

– Принеси мне шкатулку с драгоценностями, – велела она Вере. – Быстро!

Камеристка убежала, а она вновь принялась перечитывать письмо. Оно могло означать только одно: граф решил с ней разъехаться. Александра вновь позвонила. Надо перо, бумагу. Писать ему. Куда?

Вбежала запыхавшаяся Вера со шкатулкой.

– Что угодно вашему сиятельству?

– Ничего.

Она дрожащими от нетерпения руками открыла шкатулку. Футляр с алмазом был на месте. Александра вынула «Сто солнц» и какое-то время держала его, крепко зажав в своей ладони.

– Прикажете одеваться?

Она невольно вздрогнула:

– Что? Да, одеваться. Кто дома?

– Графиня Елена Алексеевна.

– Вот что, Вера…

Александра убрала алмаз обратно в шкатулку и не спеша поднялась.

– Кому из слуг я могу доверять? Или меня и здесь никто не любит? – горько спросила она.

– Что вы, ваше сиятельство! Любят, как же!

– Но Элен родилась здесь, в этом доме. Все, верно, любили ее мать.

– Как же, ваше сиятельство! Конечно, любили!

– Значит, меня любить не должны. Но хоть кто-нибудь? – с мольбой посмотрела она на Веру.

– Кучер, Федот. Говорит, барыня добрая, славная. Еще Василий, лакей его сиятельства. Пожениться мы с ним хотели, – порозовела Вера.

– Отлично! Вот тебе… – Александра достала из шкатулки большие серьги с изумрудами и протянула Вере: – Возьми.

– Ваше сиятельство!

– Бери! Вели Федоту тайно заложить карету. Не мое новенькое ландо. Другую, поняла?

– Елены Алексеевны карету прикажете заложить?

– Мне все равно. Только тайно. Соберешь мои вещи, только самое необходимое. Скажи Василию: пусть тебе поможет. Мы выезжаем ночью.

– Как ночью, ваше сиятельство? – ахнула Вера.

– Слушай, что я говорю! Мы едем в Иванцовку. Вдвоем.

– А Федот?

– И Федот, разумеется. Василия пошлешь вперед, пусть приготовит все к нашему приезду. Верхом пусть скачет, слышишь? Как приедет в Иванцовку, сразу пусть идет к моей сестре Мари. Погоди, я напишу к ней записку. Принеси мне прибор.

Вера кивнула и исчезла. Когда камеристка принесла принадлежности для письма, Александра подошла к туалетному столику и, схватив гусиное перо, торопливо, разбрызгивая чернила, стала писать. Она писала сестре о своем бедственном положении, о том, что беременна и вынуждена спасать своего ребенка, потому что муж уехал, и доктора к ней никто теперь не пошлет. Все хотят, чтобы она умерла при родах, что же касается ее ребенка, то его, еще не родившегося, уже ненавидят. «У меня есть средства, – писала она Мари. – Пусть деньги вас не заботят, я оплачу все расходы, связанные с моим пребыванием в Иванцовке. Только, умоляю, дайте мне кров!»

– Никто не должен знать, что мы едем, и не должен знать куда, – сказала она, протягивая запечатанное письмо Вере. – Поможешь мне – получишь еще и денег. Это будет твое приданое. Я дам вам с Василием вольную, вы поженитесь и будете жить долго и счастливо. Поняла?

– Спасибо вам, ваше сиятельство! – Вера принялась горячо целовать ее руку.

– А пока возьми серьги. Иди, слышишь? Пришли мне горничную, одеться. А сама займись делом.

Вера спрятала за пазуху серьги и торопливо ушла. Вскоре пришла горничная, Татьяна, и принялась одевать молодую графиню. Александра знала, что девушка эта предана Елене Алексеевне и была с ней крайне осторожна.

– Плохо себя чувствую, – пожаловалась она. – Устала вчера на балу, много танцевала. Попроси графиню Елену Алексеевну прислать ко мне доктора. Боюсь, случится выкидыш.

– Вы разве ребеночка ждете, барыня? – бросила на нее внимательный взгляд Татьяна.

«Полно тебе притворяться, милая, – подумала она. – Беги, докладывай. Вижу: не терпится».

Графиня Безобразова встретила мачеху притворной улыбкой:

– Как вы себя чувствуете, maman?

– Я просила послать за доктором.

– Я уже это сделала.

– И где же он?

– Вы же знаете этих докторов: они никогда не торопятся.

– Тогда я напишу в Зимний. Пусть пришлют ко мне придворного лекаря, он уже меня осматривал.

– Как вам будет угодно.

– А где моя сестра? Я хотела бы с ней переговорить.

– Она уехала, – сказала Элен, слегка замявшись.

– Уехала? Куда же?

– Эти маленькие женские дела… – отвела глаза графиня Безобразова. – Портниха, ювелирная лавка…

«А врать ты не умеешь. Откуда у Софи деньги, чтобы ездить к ювелиру?» – внимательно посмотрела на нее Александра. Она почувствовала заговор против себя. Эти две женщины определенно что-то замышляют. Остается надеяться на высочайшее покровительство. Цесаревич не далее как вчера обещал графине Ланиной защитить ее. И уверял в своей дружбе. Придется обратиться к его высочеству.

Она тут же ушла к себе и написала отчаянное письмо Аннете Головиной. О своем положении, о том, что муж спешно уехал, оставив ее на попечение графини Безобразовой и не сказав, куда ему писать. В конце письма Александра умоляла Аннету срочно приехать и сообщить цесаревичу о том, что она просит его защиты. Записку она послала с одним из выездных лакеев.

День тянулся медленно, а ожидание было томительным. К вечеру ответа от Головиной все не было, и ее самой тоже. Около девяти часов пришла Вера.

– Все готово, ваше сиятельство, – шепнула она.

– Погоди. Я жду ответа из Зимнего или саму Головину.

– Никто не приедет, – вздохнула Вера.

– Почему?

– Ваше письмо передали графине Елене Алексеевне, а та его порвала.

– Да как она смеет!

– Бежать надо, ваше сиятельство. И доктор к вам не приедет.

– Они что, хотят меня уморить? – нервно рассмеялась она.

– Уморить, не уморить, но ежели вам вдруг станет плохо, помощи ждать неоткуда. В Зимний лакея-то послали. Графиня Елена Алексеевна написала, что вам неможется. Умаялись, мол, на балу и лежите теперь в горячке. Бежать надо, – повторила Вера. – Есть у вас родня-то?

– Да. Сестра.

– Богатая или бедная?

– Богатая. – Александра думала о Жюли. – И другая сестра, не такая богатая, но все же лучше, чем графиня Безобразова!

– Тогда едем. Обождем пару часов и едем. Все уж готово.

– Что же они задумали? Ведь обман рано или поздно вскроется! Я все расскажу цесаревичу или самому государю! Если только… Если только буду жива, – она растерянно посмотрела на Веру.

– Господь с вами, ваше сиятельство!

– Неужели они хотят меня отравить? – нервно рассмеялась Александра. – Уж не за ядом ли ездила сестрица?

– Да что вы такое говорите!

– Они, конечно, дамы благородного происхождения, аристократки, по крайней мере одна из них. Но они видят во мне причину всех своих несчастий. Устрани эту причину – и обе получат то, чего так страстно желают. Елена Алексеевна – богатое приданое, а Софи – карьеру мужа. Элен несомненно отблагодарит ее за преданность. Им обеим очень нужны деньги.

– Я и говорю: бежать надо.

– Я это знаю.

«Господи, помоги мне!» – думала Александра, выходя к ужину. Она постаралась держать себя в руках.

– Как вы себя чувствуете, maman? – со сладкой улыбкой на лице спросила Элен.

– Я все еще жду доктора.

– Ах, я совсем забыла! Доктор приедет завтра.

– Отчего же только завтра?

– А куда вы так торопитесь?

– Я беременна и мое состояние внушает мне опасение.

– Я беременна гораздо дольше тебя и ко мне еще ни разу не вызывали доктора! – вмешалась Софи. – Какая же ты неженка, сестрица! Отчего бы это?

– Твоя поездка к ювелиру, я вижу, была удачной.

– К ювелиру? К какому ювелиру? – заволновалась Софи.

– Вы, должно быть, забыли, – с намеком посмотрела на нее Элен. – Вы хотели заказать браслет.

– Ах, да! Браслет!

– У тебя разве появились деньги? – спросила сестру Александра.

– Отец отставил нам на расходы, – ответила за нее Элен.

– Вот как? И на драгоценности для Софьи Васильевны тоже? Разве не муж должен делать ей такие подарки?

– Почему ты ко мне все время цепляешься? – взвилась Софи. – Чужие люди относятся ко мне лучше, чем родная сестра!

«Где же она все-таки была? – все пыталась угадать Александра. – Куда не может поехать Элен и куда без колебаний войдет Софи, для которой не существует никаких запретов? Неужели у аптекаря? Или у какого-нибудь колдуна? Они определенно решили меня извести. Видимо для Софи ставка очень высока: карьера ее мужа. Ради этого госпожа Осинкина способна на все. Господи, зачем ты послал мне такую сестру?!»

– Извините меня, – сказала она, откладывая салфетку. – Я и в самом деле дурно себя чувствую. Пойду в свою комнату дожидаться доктора.

Элен и Софи переглянулись.

– Как только он приедет, я его к вам пришлю, – натянуто улыбаясь, сказала Элен.

Поднявшись к себе, Александра торопливо принялась собирать мелкие личные вещи. Главное, драгоценности. Все это подарки мужа, следовательно, она может распоряжаться ими по своему усмотрению.

– Вера, – позвала она, – пойди на половину графа и принеси пистолет. Возьми из тех, что висят на ковре, в диванной.

– Господь с вами, ваше сиятельство! – заволновалась Вера. – Да зачем он нам? Федот и стрелять-то не умеет.

– Делай, что говорят!

Камеристка торопливо ушла. Вернулась она, тайком неся тяжелый, сплошь покрытый искусной чеканкой дуэльный пистолет, видно, выбрала тот, что покрасивее. Оружие Александра спрятала в чемодан, под ворох своих юбок. Так ей было спокойнее.

– Когда все в доме стихнет, мы выйдем по черной лестнице, скажи, чтобы карету подали к заднему крыльцу, – сказала она камеристке.

– Слушаюсь, ваше сиятельство.

– Главное выехать из города.

К счастью, им удалось ускользнуть из дома незамеченными. По крайней мере Александра на это надеялась. Но когда она садилась в карету, у ворот мелькнула тень: кто-то поспешно скрылся за углом соседнего дома.

– Трогай! – отчаянно крикнула она.

– Пошел! – тут же взвился кучер.

«За мной опять следят! Господи, почему же так светло?!» – в отчаянии думала Александра, глядя в окно кареты. А ведь она с таким нетерпением ожидала эти белые петербургские ночи, о которых столько была наслышана! Теперь же свет был ее врагом, она боялась, что Елена Алексеевна обо всем догадается и попытается ей помешать.

– А если я сейчас разверну карету и поеду прямо в Зимний? Брошусь к ногам государя и расскажу ему все? – спросила она у Веры.

– Да как же вы войдете-то к нему? Никак нельзя, – покачала головой та.

– Не сейчас. Утром.

– А вдруг он уехал куда или завтра будет занят? – здраво рассудила Вера. – Да мало ли у государя дел?

– Да, ты права. Надо бежать. Федот дорогу-то знает?

– Как не знать? Возил его сиятельство в саратовское имение. Ваша-то Иванцовка совсем рядом. Федот так сказал. Нам бы только на тракт выехать, а там… – Вера махнула рукой.

– А никакой тайной дороги твой Федот не знает? Так, чтобы следы запутать?

– Знает, как не знать? Только долго нам ехать придется, ваше сиятельство. На своих ведь, не на почтовых. Лошадям роздых надо будет дать.

– Ничего, я не неженка. У смотрителя заночуем или на постоялом дворе.

– Да Господь с вами! Вы да на постоялом дворе! С клопами! Я их и то боюсь до смерти!

– Ничего, – Александра улыбнулась.

– Вы бы поспали, ваше сиятельство, – сказала Вера, укрывая ей ноги.

Она и в самом деле измучилась и устала, ее даже начало знобить. Жизнь Александры долгое время была такой налаженной, такой спокойной, и в один момент все исчезло. Ее хрупкое счастье оказалось похоже на хрустальный бокал. Как долго она держала его в руках, наслаждаясь игрой наполняющего хрусталь пьянящего напитка! И вдруг в ее руках оказались одни только осколки. И порезали они больно, до крови.

Почему она так несчастна теперь? Невозможно любить двоих, и тем не менее с ней это случилось. Пока между ней и Сержем будут стоять неодолимые препятствия, а они будут стоять всегда, она будет его любить. В этом загадка любви, которая, как сказала недавно Кэтти, есть также и жалость. Он тоже сопротивляется этой любви, но по привычке своей желать лишь запретный плод, распаляет себя все больше и больше. Серж таков от природы, он вовсе не предназначен для размеренной семейной жизни и будет упорно искать своей гибели, лишь бы не стать тем, чем рано или поздно становятся все. Вышколенным придворным, мечтающим только об очередном ордене и чине или вконец обленившимся помещиком, целые дни проводящим на диване, в засаленном халате и колпаке. Победа, одержанная Екатериной Григорьевной, ненадолго. Серж обдумает свое положение, соберется с силами и найдет какой-то выход. Он ей обязательно отомстит.

Александра не заметила, как задремала. Она приказала кучеру ехать без остановки первые полсуток, как можно дальше от Петербурга. Ехать, пока лошади и сам Федот не будут валиться с ног. Карету все время трясло, она оказалась старой, с плохими рессорами, и Александра не раз пожалела о своем новеньком ландо. Теперь она сомневалась, сумеет ли выдержать в своем положении утомительную дорогу, тряску, неудобства, связанные с ночевками на скверных постоялых дворах. Наличных денег у нее было не много, а возможности заложить свои драгоценности она не имела. В руках у нее находилось целое состояние, но пустить его в ход при таких условиях было нельзя.

Ехали они долго, хотя Вера не раз спросила:

– Прикажете остановиться, ваше сиятельство?

Каждый раз она говорила «нет» и когда, наконец, вышла из кареты, была чуть жива. Тяжело опираясь на руку Веры, Александра прошла в домик станционного смотрителя.

– Прикажи вздуть самовар, – торопливо сказала его жене камеристка. – И комнату приготовь для ее сиятельства.

Вера сунула женщине деньги, видимо много, потому что та, почтительно поклонившись, тут же ушла готовить комнату.

Александра с трудом заставила себя поесть. Потом она долго лежала с закрытыми глазами, чувствуя, что смертельно устала, но уснуть, тем не менее, не может. А ведь они не проехали и половины пути!

– Выпейте это, – Вера поднесла ей ко рту чашку. – Травяной отвар, ваше сиятельство. Сразу полегчает.

Она послушно выпила отвар и вскоре уснула. А утром оказалось, что она хорошо отдохнула и готова ехать дальше. Следующие сутки прошли легче, видимо Александра начала привыкать к дороге. Тряска уже не казалась ей такой сильной, а пейзаж за окном унылым. Потом она поняла, в чем дело: она ведь ехала на родину, по которой уже успела соскучиться. И чем дальше отступала от дороги волна леса, обнажая угольно-черные берега, поросшие мелкими травами, тем ей становилось легче.

«Домой… – скрипели колеса. – Шурочка Иванцова едет домой… домой… Нет больше ее превосходительства графини Ланиной… Я возвращаюсь… домой…»

На четвертые сутки они уже не ехали, а тащились. Лошади устали, Вера то и дело клевала носом, Федот тоже, похоже, дремал, сидя на козлах. Вдруг карета резко подпрыгнула на очередном ухабе, жалобно задребезжали рессоры.

– Где мы? – встрепенулась Александра.

– Кажись, другой дорогой поехали, – зевнула Вера. – Федот сказал, так короче будет.

– А постоялые дворы тут есть, на этой дороге? Ночевать-то где будем?

– Федот, небось, знает, куда едет. Да вам не все ли равно, ваше сиятельство? Спите, – посоветовала Вера.

Но ей, мало того, не спалось, отчего-то было тревожно. Этой дороги она не знала, все здесь казалось Александре чужим. Да и лес какой-то не такой, опять густой, а сама дорога узкая. Будто не вперед едут, а назад, в столицу.

– Стой!!! – услышала вдруг Александра чей-то отчаянный крик.

Она вздрогнула и схватила Веру за руку:

– Что там?

– Люди какие-то, – сказала та, выглянув из окна кареты. И вдруг страшно закричала: – Пошел!! Гони, Федот!! Гони!!!

Смеркалось, они уже собирались искать ночлег. И вдруг карету окружили какие-то люди! Слышно было, как свистнул кнут, как отчаянно заржали напуганные лошади. Карета дернулась и какое-то время не ехала, летела, грозя на глазах рассыпаться, но испуг у лошадей прошел быстро, а усталость взяла свое. Ход резко замедлился, как ни кричал и ни бил лошадей кнутом насмерть перепуганный кучер. Казалось, еще минута и они повалятся на землю без сил, а карета встанет. Вера, закрыв лицо руками, молилась.

– Стой, сукин сын! Каналья! – раздалось за окном грозное.

– Господи! – ахнула Вера. – Спаси нас, Господи, и сохрани! – и торопливо, мелко-мелко начала креститься.

– Где пистолет?! – крикнула ей Александра. И торопливо кинулась к баулу, стоящему рядом с камеристкой.

– Бог с вами, ваше сиятельство! – взвизгнула та. – Зачем?!!

Александра, не слушая ее, выхватила из груды своих никчемных теперь тряпок пистолет и торопливо, просыпая порох, принялась его заряжать. Хорошо, что денщик Василия Игнатьевича, воспитывавший Шурочку, научил ее обращаться с оружием!

За окном метались какие-то тени, отчаянно кричал Федот, погоняя лошадей. Она наконец зарядила пистолет и, не имея возможности прицелиться во всадника, руководящего бандитами, выстрелила наугад, в чье-то бородатое лицо. Карету заволокло дымом, Вера отчаянно завизжала, а за окном раздался чей-то душераздирающий вопль:

– А-а-а!!!

Нападавшие, получив отпор, слегка растерялись, карета дернулась вновь, и лошади предприняли еще одно отчаянное усилие.

Но разбойников было слишком много, человек десять, как показалось Александре, и все они были верхом, на свежих лошадях. Противостояли же им две женщины, одна беременная, а другая смертельно напуганная, да немолодой кучер, измотанный несколькими днями пути. Исход поединка был предрешен. Александра услышала выстрел, потом еще один. Пахло порохом, запах, который так нравился ей прежде. Запах битвы, запах опасности. Она торопливо принялась перезаряжать пистолет, но не успела выстрелить еще раз.

Один из нападавших, тот самый главарь шайки, перерезал карете путь, лошадей взяли под уздцы подбежавшие сообщники. Убитый кучер свалился с козел под копыта разгоряченным коням разбойников, на него в горячке никто не обращал внимания.

Александра вдруг вспомнила графиню Лизу, погибшую при таких же обстоятельствах. Разбойников, напавших на карету беременной женщины, похищенный ими алмаз… Видимо у Алексея Николаевича такая судьба. Не дождаться ему сына. Она сжала в руке пистолет. Господи! Их слишком много!

– Тпру-уу! Стоять!

Карета дернулась в последний раз и со скипом остановилась.

Когда один из разбойников открыл дверцу, она, стараясь казаться спокойной, сказала:

– Возьмите все. У меня в шкатулке драгоценности. Но прошу оставить мне жизнь: я беременна.

– Ты, что ль, стреляла, барыня? – ощерился разбойник, глядя на тяжелый пистолет в ее руке.

– Да. Я, – призналась она.

– Игната убила, – хмуро сказал мужик, и Александра поняла, что ей вряд ли выжить. Сейчас и ее тоже…

– Отдай пистоль-то, – велел разбойник и вдруг схватил ее за руку. – Ишь… барыня… Пистоль-то отдай!

Она вынуждена была разжать руку. Мужик, отобрав у нее пистолет, протянул его главарю, стоящему рядом с каретой:

– Примите-ка, ваш бродь…

– Что мелешь, каналья? – крикнул тот. – Какое я тебе благородие? Шкатулку давай!

– Возьмите, – она торопливо сунула разбойнику шкатулку. – Там много.

– Откупиться вздумала? – осклабился разбойник. – А ну, глянем, что там?

Со шкатулкой в руках он вынырнул из кареты, дверца опять со стуком захлопнулась. Она откинулась на спинку сиденья, почувствовав себя словно в мышеловке.

– Зачем вы стреляли-то, ваше сиятельство? – сердито спросила Вера. – Ждите теперь смерти!

«Надо молиться, – подумала Александра. И нежно погладила живот: Мой мальчик… Как же хочется жить! И чтобы ты жил…» Она все еще не могла поверить, что сейчас их всех убьют. Ее, а главное, ребенка. Этого просто не может быть! Это какая-то чудовищная несправедливость!

И тут за окном опять раздались отчаянные крики.

– А ну стой!

– Отдай шкатулку!

– Окружайте их, ребятки!

И вновь сверкнуло, громыхнуло и остро запахло порохом.

– Что это? – она взволнованно посмотрела на Веру.

– Никак подмога, ваше сиятельство?

Александра выглянула в окно. Теперь людей было еще больше, все – верхом. Она никак не могла понять, где чужие, а где свои? И что такое эти свои? Откуда они взялись? Неужели Алексей Николаевич простил ее? И поехал следом, чтобы сейчас спасти ее и ребенка? На какое-то мгновение ей показалось, что это ее муж, верхом на вороной лошади. А вон тот, на гнедом жеребце, похоже, Василий, графский лакей…

– Выходите, – дверца кареты распахнулась.

Она прищурилась, пытаясь в сумерках разглядеть высокого мужчину с копной вьющихся волос.

– Боже мой! – ахнула Александра.

– Выходите, графиня, – он почтительно поклонился и протянул ей руку. – Все кончено. Мои люди преследуют разбойников. Вы находитесь в полной безопасности.

Соболинский, а это было он, помог Александре выйти из кареты. Теперь она стояла, окруженная лошадьми и разгоряченными бешеной скачкой и битвой мужчинами. Рядом стоял Серж и по привычке своей улыбался. Он всегда улыбался, когда другим было особенно страшно, и от этой его улыбки становилось еще страшнее.

– Как… – она с трудом сглотнула. В горле пересохло. – Каким образом вы здесь?

– Вам рассказать все с самого начала? – усмехнулся Серж. – Прямо сейчас? Я решил вдруг навестить свою тетушку. Ей что-то не можется.

– Если бы не вы…

– Я знаю, – сказал он спокойно. – Думаю, мои люди вернут вам ваше состояние. Они погнались за разбойниками, и я бы поставил на них, а не на этих бродяг. Вам надо прийти в себя и передохнуть. А после мы поедем до ближайшей почтовой станции, где нас будут ждать свежие лошади. Я уже послал человека, – небрежно сказал Серж. – А! Вот и мои люди!

Трое всадников скакали к ним, один, статный, с военной выправкой, что-то прижимал к себе левой рукой. Когда они подъехали, Александра увидела, что это ее шкатулка с драгоценностями. Всадник спешился и с небрежным поклоном отдал шкатулку Соболинскому, негромко сказав при этом:

– Дело сделано.

– А разбойники? – отрывисто спросил тот.

– Убиты, Серж.

Александра удивилась такой фамильярности. В сгустившихся сумерках она тщетно пыталась разглядеть лицо мужчины. По правилам этикета, раз он офицер, а следовательно, дворянин, должен ей представиться. Но он отчего-то этого не делал.

– Разве не следовало обратиться в полицию? – спросила Александра.

– А разбойников что, отпустить? – усмехнулся Серж. – Или связать до приезда исправника? Думаю, не следует впутывать в это дело полицию.

– Почему?

– Потому что это дело семейное, – он выразительно посмотрел на Александру. – Вы отдохнули, графиня? Нам надо ехать, – мягко сказал Соболинский. – Стоять здесь, в чистом поле, ожидая, когда пойдет дождь, не слишком разумно…

– Дождь? – она посмотрела на небо. То ли сумерки, то ли тучи. – Хорошо. Я готова.

– Ваш кучер убит. На козлы сядет мой человек, а я, если не возражаете, поеду с вами, в карете.

– Спасибо вам, – она посмотрела на Сержа с благодарностью.

После всего пережитого ей будет так спокойно, когда рядом поедет сильный и такой смелый мужчина. Ее спаситель.

Соболинский подсадил ее в экипаж и дал в руки шкатулку. Сам же еще какое-то время оставался со своими людьми. За окном были слышны голоса, потом все стихло, раздался топот лошадей, и Серж открыл дверцу кареты.

– Едем! – весело сказал он, садясь рядом с ней.

Вера все еще дрожала и никак не могла прийти в себя. Прошло какое-то время, прежде чем камеристка успокоилась. Около получаса они ехали молча, потом выбившаяся из сил и переволновавшаяся Вера задремала.

– Значит, вы стреляли в разбойников? – спросил Александру Серж.

– Да. И убила одного.

– Я всегда говорил тебе, что ты не похожа ни одну из женщин, – сказал Серж, низко нагнувшись к ней. Вера спала, и они сменили тон.

– А почему ты сказал, что это дело семейное?

– А ты не догадываешься, кто послал людей ограбить тебя и убить?

– Графиня Безобразова? – ахнула она.

– Именно.

– Какая подлость!

– Твоя сестра дважды ходила в кабак, где собирается отнюдь не благородная публика. Нападавшим было обещано щедрое вознаграждение.

– Мне показалось, что один из них дворянин, – задумчиво сказала она.

– Ты его рассмотрела? – нахмурился Серж.

– Нет, не успела. Да и он старался не показываться мне на глаза.

– Что ж, иногда во главе шайки разбойников становится какой-нибудь отставной офицер, оставшийся без средств. Я знавал таких.

– Так это ты за мной следил?

– Человек, которого ты видела, когда отъезжала из Петербурга, мой, – кивнул Серж.

– Но как Елена Алексеевна узнала, что я еду? И куда еду?

– Подумаешь, тайна, – тихо рассмеялся Серж. – В твоем доме повсюду ее шпионы. Прислуга ее обожает. А вот ты им не нравишься, хотя и недалеко от них ушла по своему происхождению. Странно, не правда ли? Прощают тех, кто имеет превосходство по рождению, но никогда не прощают таких же, поднявшихся ступенькой выше.

– Никто не знает о моем происхождении, – тихо сказала она, глянув на Веру, привалившуюся к окну.

– Они не знают, но, видимо, чувствуют. Забыла, как тебя называют? C’est un roturier, – усмехнулся он. Александра вспыхнула.

– Так ты едешь к тетушке… – сказала она. – А как же твоя жена?

– Екатерина Григорьевна осталась в Петербурге.

– Но… Как же ты будешь жить без ее денег?

– Как я буду жить? Признаюсь, ей почти удалось меня напугать. Но я ведь игрок, – вновь тихо рассмеялся Серж. – И я решил рискнуть. Тем более, что я в любом случае получаю тебя. – Он сжал ее руку.

– У нас нет будущего. По крайней мере, я его не вижу.

– Это потому, что ты замужем, а я женат? Но где он, твой муж? Поверил наговорам? Как же! Он ведь так чист! На его мундире нет ни единого пятнышка! Одни только ордена! Но душа-то его не хочет чистой, возвышенной любви, хотя, душа-то, может быть, и хочет, но как быть с телом? И вот он берет себе в жены юную красавицу, предварительно убив, как он не без основания полагал, ее любовника. И хочет сделать из нее непорочное создание, чистое, как горный родник, и верное ему до гроба. Но хочет при этом вкушать юные прелести своей жены, хочет, чтобы она его ласкала так же страстно, как своего любовника. Ведь он именно этого хотел?

– Замолчи! – вздрогнула она.

– Он хотел видеть тебя страстной любовницей, хотя и не он разбудил этот вулкан. А когда на пламя полетели мотыльки, он струсил. Ведь ты ему не изменяла. Пока не изменяла, – вкрадчиво добавил Серж. – А он уже в это верит, хотя еще и ничего нет. Так что же тебе мешает? Его рядом нет, а я здесь. По крайне мере, ты должна меня отблагодарить за свое чудесное спасение, – сказал он насмешливо, по привычке растягивая слова. – Я думаю, нас ждет прекрасное лето.

– И не надейся!

– Я хотел сказать, что мы с тобой будем предаваться воспоминаниям. А ты что подумала? Я всегда говорил, что ты испорченная женщина. Не стыдно тебе меня соблазнять? Женатого человека?

– Отдай мой пистолет, я тебя убью, – сердито сказала она.

– Твой пистолет остался у разбойника, – насмешливо сказал Серж.

– Их же убили?

– Возможно, не всех. Шкатулку-то вернули, чего тебе еще? Мы все опять вместе: я, ты, алмаз…

– Тихо! – она кивнула на Веру.

– Жаль, – поморщился Серж. – Жаль, что мы не одни. А то бы я сейчас же потребовал платы за твое спасение. Но я подожду. Ожидание ведь только разжигает желание, ведь так?

– Ты негодяй, я всегда это знала.

– А я и не отпираюсь. Но к тебе-то я всегда хорошо относился.

– А кто меня соблазнил?

– Ба! Да ты сама этого хотела! И потом: не я тебя бросил, а ты меня. Подумать только, меня впервые бросила женщина! Я был так взбешен, что впервые в жизни промахнулся на дуэли! И этот день чуть не стал для меня последним! Но я больше не хочу умирать. Я хочу жить. С тобой. Пусть тайно, пусть всего месяц или два. Но разве мы не можем подарить себе хотя бы месяц счастья?

Он смотрел на нее своим обволакивающим и одновременно требовательным взглядом, дожидаясь ответа.

Она молчала. Только что он высказал вслух самое заветное ее желание. Всего месяц того счастья, которое у них было когда-то. Когда они оба еще были свободны и не заботились о будущем. И вновь лето, пряный аромат степи, прозрачная вода озер… И она на третьем месяце беременности…

– Тпру-у… Приехали, барин! – раздался голос кучера.

– Завтра ты будешь дома, – неожиданно мягко сказал Серж. – И мне представится возможность заняться, наконец, своими делами.

– Твоя тетушка, и впрямь, так плоха?

– Да, – он нахмурился. – К немногим людям я так привязан, как к ней… Буди же свою соню камеристку. Скажи ей, что мы приехали.

* * *

Через три дня в особняк графов Ланиных на Фонтанке постучал странный человек. Он был похож на бродягу, и ему долго не хотели открывать. Но бродяга грязно ругался и говорил, что у него письмо для хозяйки.

– Хозяйки нет, – отвечали ему.

– Открывай! – ревел бродяга. – Графиня Безобразова здесь, я знаю!

Наконец привратник смилостивился, но сказал, что в дом ни за что не пустит.

– Давай, что там у тебя? Ответа здеся дожидайся, коли графиня изволят прочесть твою писульку.

– Ответа не надо, – буркнул бродяга и, сунув привратнику записку, тут же исчез.

Привратник передал записку лакею, тот сказал о происшествии горничной Татьяне, а уж та аккуратно поинтересовалась у ее сиятельства, не ждет ли она какого известия.

– Что, для меня есть письмо? – внезапно оживившись, спросила Елена Алексеевна. И переглянулась с сидевшей напротив нее госпожой Осинкиной.

– Какой-то бродяга принес, только оно без конверта и без вензеля. Непонятно от кого.

– Давай сюда, дура! – накинулась на Татьяну штабс-капитанша и проворно выхватила у нее записку.

– Что там? – нетерпеливо спросила графиня Безобразова.

Софи, улыбаясь, протянула ей письмо. Там было всего несколько слов, без подписи.

«Дело сделано. Все устроилось, как вы того хотели», – прочитала Елена Алексеевна и глубоко вздохнула:

– Ну, слава Богу! Теперь мы свободны!

Глава 9

На следующий день после нападения разбойников на ее карету и чудесного спасения, еще не стемнело, графиня Ланина подъезжала к родному дому. Три года прошли с того дня, как Александра сразу после венчания села в карету вместе с мужем и, как ей тогда казалось, навсегда покинула Иванцовку.

Она ожидала увидеть ее в прежнем печальном состоянии, а поля в запустении. Василий Игнатьевич, которого она не могла теперь даже в мыслях своих назвать отцом, должно быть, окончательно спился, а Мари окончательно превратилась в старую деву.

К большому удивлению Александры, деревня, которую она помнила нищей и грязной, а мужиков ленивыми, вконец опустившимися, теперь совершенно преобразилась. Подлатанные и заново покрытые избы, веселые, сытые крестьяне, румяные девки в нарядных сарафанах и кокошниках, гладкая и также сытая скотина, которую в этот предзакатный час как раз гнали с пастбища, – вот что она увидела. О прежней нищете ничто теперь не напоминало. Проезжая мимо кузницы, она заметила, что здесь и в сумерках кипит работа. Завидев ее карету, мужики дружно снимали шапки.

Барский дом тоже словно преобразился. В усадьбе не было теперь и следа прежнего уныния и запустения. «Неужели все это Жюли? Или, скорее, ее муж, Владимир Лежечев. Помогает родне, – подумала она. – Вот с кого надо брать пример!»

Когда карета остановилась у крыльца, Серж помог ей выйти. На крыльцо вышла женщина, увидев которую, Александра затрепетала. Ей вдруг показалось, что это маменька, Евдокия Павловна, в своей неизменной шали и чепце. Потом она поняла, что это Мари. Но как же сестра стала похожей на покойницу мать! И как она постарела! Лицо стало желтым и сухим, словно пергамент, платье давно уже вышло из моды и полиняло, а на поясе болталась связка ключей. Нос у Мари как будто вытянулся и стал похожим на клюв, подбородок заострился. Она с откровенной неприязнью смотрела на заполнивший двор людей и лошадей.

– Рад вас видеть в добром здравии, Мария Васильевна, – учтиво поклонился ей Соболинский. – Надеюсь, теперь ваша сестра в безопасности и я могу заняться своими делами. Если позволите, я нанесу вам завтра визит. И если будут какие-то приказания… – он насмешливо посмотрел на зардевшуюся Александру. – Всегда к вашим услугам, графиня, – и Соболинский отвесил еще один учтивый, но полный изящества поклон, будто находился не посреди деревенского двора, а в модной гостиной.

Мари посмотрела на них с недоумением и сухо поклонилась Соболинскому, ни говоря ему в ответ ни слова. Подали его лошадь, Серж ловко вскочил в седло и тотчас уехал. До завтра, как он сам сказал. Вместе с Соболинским уехали его люди, и двор опустел. Три женщины смотрели друг на друга, словно примериваясь. Камеристка Вера робко стояла у кареты, прижимая к себе шкатулку с драгоценностями хозяйки, и ожидала приказаний.

– Здравствуй, Мари, – сказала Александра, поднявшись на крыльцо, и обняла сестру.

– Мне казалось, что ты вышла замуж за графа Ланина, а вовсе не за господина Соболинского, – с иронией сказала та.

– Я расскажу тебе эту печальную историю, как только отдохну. Ты получила мое письмо?

– Признаюсь, оно поставило меня в затруднение.

– Я же сказала, что возьму на себя все расходы.

– Как ты уже заметила, мы не бедствуем, – сухо сказала Мари и посторонилась: – Проходи в дом. Твоя комната готова.

Александра оглянулась и позвала камеристку:

– Вера, идем.

Она с некоторым волнением вошла в дом. Что ж, за время ее отсутствия почти ничего не изменилось, и в то же время изменилось все. Здесь нет больше девиц на выданье, не слышно их звонкого смеха и пустяшных ссор. В гостиной, на диване и в креслах больше не лежат пяльцы с неоконченной вышивкой и, что странно, Александра нигде не видит книг.

– А где… отец? – с трудом выговорила она.

– Отдыхает после ужина. Ты увидишь его завтра.

– Скажи, это преображение… Деревня, усадьба… Ты обязана этим Жюли?

– Жюли? Как ты сказала? Жюли? – рассердилась вдруг сестра. – Я всегда удивлялась: откуда у меня такие заботливые и внимательные сестры? – Последние слова Мари сказала с насмешкой. Она сердито прошлась взад-вперед по комнате, позвякивая висящими на поясе ключами, и заговорила вновь, со все возрастающим раздражением: – С тех пор, как вы разом вышли замуж и оставили меня здесь одну, в окончательно разорившемся имении, со спивающимся отцом, я чего только не передумала. Вы все неплохо устроились, особенно ты, но кто-нибудь из вас вспомнил обо мне?

– Я тебе писала, – сдержанно ответила Александра.

– Ах, ты мне писала! Как часто? Раз в год? И вот ты являешься ко мне, нарушив всякие приличия, со своим любовником…

– Он мне не любовник!

– Скажи это кому-нибудь другому, – фыркнула Мари. – Как только я впервые увидела вас вместе, я подумала: эти двое никогда теперь не расстанутся, ни при каких обстоятельствах. Вы так и будете наперегонки изменять друг другу, жениться, выходить замуж, соревнуясь в том, кто ударит больней. Но время от времени вы против воли своей будете сходиться и проверять друг друга на прочность. Выяснять, кто победитель, а кто проигравший. И это ничто не изменит. Ни твой муж, ни его жена. Ни твоя беременность. Ребенок от него?

– Это ребенок графа!

– Жаль, что он об этом не знает, – насмешливо сказала Мари.

– Я сейчас же уеду, если ты не перестанешь меня оскорблять! – вспыхнула Александра.

– Тебе есть куда ехать?

– В Селивановку хотя бы.

– Да, тебе никого не жаль, время ничуть тебя не изменило, – с удовлетворением отметила Мари. – Ты все такая же эгоистка, тебя в первую очередь всегда интересовало только собственное спокойствие и благополучие. Ты видно забыла, что перед тем, как жениться на твоей сестре, господин Лежечев сделал предложение тебе? И ты все лето ловко водила его за нос, а потом каким-то образом уговорила жениться на Жюли. Если ты это позабыла, то он вряд ли.

– Это было давно.

– Давно, да недавно. Ты по-прежнему красавица, да что я говорю? Как того и следовало ожидать, твоя красота расцвела в замужестве и стала еще более опасной. Не стоит напоминать добрым людям об их прошлом. Жюли счастлива со своим мужем, а он счастлив с ней. Твое постоянное присутствие в их доме разрушит это хрупкое счастье в каких-нибудь три дня. Мужчина, который когда-то тебя любил, вряд ли сможет это забыть. Оставайся здесь, ты нас не стеснишь. Комната твоя готова. Быть может, ты хочешь ужинать?

– Спасибо, я не голодна.

– Ты можешь на меня обижаться, но уверяю тебя, больше, чем я на вас обиделась, когда вы все меня бросили, обидеться невозможно. Я скажу, чтобы тебе принесли ужин в комнату.

«Как она изменилась! – думала Александра, устраиваясь на новом месте. – И это романтическая Мари, которая все свое время проводила с книжкой?! Которая морщилась, едва почувствовав запах навоза, и тотчас закрывала окно, если во дворе мычала корова? Которая, единственная из нас, пяти сестер, прекрасно знала французский язык, учась ему с самого детства, и выезжала в свет, в столицу? Как она стала груба, как постарела и подурнела! Что-то стало с Василием Игнатьевичем?»

– Как вы устроились с Василием? – спросила она Веру, помогавшую ей раздеться.

– Все хорошо, ваше сиятельство.

– После графского дома на Фонтанке тебе здесь должно казаться бедно и тесно.

– С милым и в шалаше рай, – улыбнулась Вера. – Вы не беспокойтесь, ваше сиятельство, лишь бы вам было хорошо и ребеночку, когда он родится. А где ж лучше-то, как не в деревне?

Когда она ушла, Александра взяла шкатулку с драгоценностями и присела на кровать. В этой шкатулке теперь было все ее богатство. Разумеется, она может обратиться с прошением к государю и заставить мужа определить достойное содержание себе и сыну, может даже заставить его жить с нею, но стоит ли так унижаться? Она пришла в этот брак ни с чем, он же имел огромное состояние. Гордость не позволит ей принуждать графа к совместной жизни и требовать у него денег. У нее есть огромный индийский алмаз «Сто солнц в капле света». Одной продажей этого алмаза она сможет какое-то время жить безбедно.

«Что же касается остальных драгоценностей, то честнее будет вернуть их Алексею Николаевичу. Это фамильные драгоценности, пусть уж лучше он отдаст их обожаемой Элен в качестве приданого», – такие были мысли Александры, когда она открывала шкатулку.

Поначалу, не увидев футляра с алмазом, она не забеспокоилась. Шкатулку трясли, переворачивали, в ней копались разбойники, оценивая свою добычу. Должно быть, алмаз оказался в самом низу. Она перетряхнула всю шкатулку и только тогда заволновалась. Алмаза в ней не было.

Она перевернула шкатулку, и все драгоценности оказались на постели. Александра торопливо перебирала сияющую груду, ища «Сто солнц».

«Вера!» – хотела крикнуть она, но передумала. Еще и еще раз, перебирая драгоценности, она все никак не могла смириться с пропажей, но алмаз от этого не появился.

Итак, его украли. Кто? Когда? В последний раз она видела алмаз, собираясь в дорогу. Он был в шкатулке, когда карета графини Ланиной несколько суток ехала на юго-восток от Петербурга. Видимо, до того момента, как на нее напали разбойники. Знал ли Серж, что камень в шкатулке? Заглядывал ли он в нее? При ней он этого не делал. Но они ночевали на постоялом дворе, что мешало Соболинскому взять алмаз? Это могли сделать и разбойники, из которых один или два ушли. Возможно, графиня Безобразова через Софи дала указание, что именно надо брать. Элен прекрасно знала, что цена алмаза перекроет стоимость всех находящихся в шкатулке украшений. Кто еще? Вера? Камеристка заполучила серьги с изумрудами, а аппетит, как известно, приходит во время еды. Слуги Сержа? Шкатулка какое-то время находилась в руках у людей, догнавших разбойников. Они могли соблазниться добычей и кое-что оттуда взять.

Александра совсем запуталась. Это мог сделать кто угодно, во время многодневного пути она не раз выпускала из внимания шкатулку с драгоценностями. Поэтому наверняка обвинить кого-то в краже невозможно. И как можно обвинить в краже уже украденного? Алмаз-то она утаила! Но разве муж имеет на него право? Алексей Николаевич сам говорил, что ненавидит «Сто солнц в капле света» за то, что алмаз достался ему нечестным путем. Граф, кажется, рад был от него избавиться. Поэтому она и решила продать алмаз, и на эти деньги жить. Но теперь… Теперь все менялось.

Александра совсем уже другим взглядом посмотрела на лежащую перед ней сияющую груду. Еще каких-нибудь пять минут назад все это было ей не нужно. Отдать всё Элен? Ну, уж нет! Материнское чувство сильнее гордости. Оно сильнее всего. Ей надо вырастить сына, и ради этого она пойдет на любую сделку со своей совестью. Машинально Александра погладила живот, потом стала сгребать драгоценности обратно в шкатулку.

Странно, но она даже успокоилась. Ее избавили от вещи, которая жгла ей руки. Которая словно толкала ее на поступки против чести и совести. Теперь все будет по-другому. Она станет вести жизнь чистую и светлую, полную трудов и забот о сыне. Она будет помогать Мари, заниматься хозяйством, проверять счета, ходить в избы к простым крестьянам и помогать им чем только возможно. Нянчить их детей, лечить их, учить. Теперь все это можно и нужно делать. А обо всем остальном забыть.

Проснулась она с этими же светлыми мыслями и позвонила Вере, чтобы принесли кофе.

– Что, завтрак скоро? – зевая, спросила она. – Мари уже встала?

– Мария Васильевна встали в шесть утра, – почтительно ответила Вера.

– Как в шесть?

– В поле поехали, глянуть, как отсеялись крестьяне.

– Мари поехала в поле?!

– Потом в деревню, к старосте. В девять заехали, кофе выпили. Дрова в лесу рубят, так они туда поехали. Нехорошо, говорят, рано.

Александра поспешно встала. Итак, сестра сама занимается хозяйством! Вот откуда эти перемены! Неудивительно, что Мари огрубела и сама стала похожа на крестьянку!

– Одеваться, – велела она Вере.

Завтракать Александре пришлось в гордом одиночестве. Домочадцы, как она узнала, вставали рано. Прислуживал графине старый слуга, делая это крайне неловко. Александра, успевшая за эти три года привыкнуть к роскоши, чувствовала себя не в своей тарелке. День был солнечный, и после завтрака она с радостной улыбкой на лице вышла на залитую ярким светом веранду.

– Я дома, – счастливо сказала она, облокотившись на перила и глядя в сад.

Он весь был залит солнечным светом. Была середина мая, пожалуй, самое прекрасное время во всей весне. Все уже ожило и распустилось, но еще не потеряло своей новизны и свежести: трава, деревья, первые цветы. Птицы, радуясь началу новой жизни, пели, словно соревнуясь друг с другом: кто громче и кто слаще? И над всем этим великолепием сияло огромное, щедрое, золотое майское солнце…

– Кхе-кхе… – раздалось вдруг старческое покашливание.

Она оглянулась и невольно вздрогнула: в одном из плетеных кресел сидел Василий Игнатьевич Иванцов.

– Bonjour, papá, – сказала она по-французски то, чего никак не могла выговорить по-русски. Чужой язык был ее спасением в общении с этим чужим ей человеком. Как же он постарел! А ведь ему только пятьдесят три года! А по виду – старик. Совсем старик. Ей даже стало его жалко.

– Пардон? – прищурится на свет Василий Игнатьевич. – Не имею чести знать?

– Графиня Ланина, – с насмешкой сказала она. – Александра… Васильевна, – добавила она с легкой заминкой.

– Графиня… кхе-кхе, – смущенно кашлянул Василий Игнатьевич, поднимаясь с кресла.

Александра заметила, как неуверенно он стоит на ногах. Меж тем она не чувствовала запаха спиртного. Неужели болен? А ведь она еще помнила его полным сил, полновластным хозяином дома. Теперь дом оказался в цепких руках Мари, а Василий Игнатьевич сдал совсем.

– Надолго ли к нам, графиня? – запинаясь, спросил он.

– Пока окончательно не выяснятся обстоятельства, в которых я нахожусь, я побуду здесь, – твердо сказала она.

– Что ж… – Василий Игнатьевич растерянно посмотрел на нее. Похоже, он ее не узнавал.

– Вы меня не помните? Я Шурочка. Ваша… – она запнулась, – младшая дочь.

Вот сейчас он затопает ногами и закричит: отродье!

– Шурочка, да, как же… Помню-с… Что ж, – Василий Игнатьевич вновь деликатно кашлянул. – Надо спросить у Мари: что ж с этим делать?

– Я уже спрашивала. Моя сестра сказала, – Александра намеренно сделала ударение на слове «сестра», – что нет никаких препятствий. Что же касается денег…

– Денег! – глаза Василия Игнатьевича жадно блеснули. – Нельзя ли у вас одолжиться, графиня? – спросил он, воровато оглянувшись на дверь.

– У меня при себе нет, – слегка растерялась она. – Но если вы подождете…

– Я подожду! Подожду! – замахал руками Иванцов. – Сколько надо будет, столько и подожду! Сделайте одолжение, графиня! Хоть бы рубликов пять, – умоляюще посмотрел на нее Василий Игнатьевич.

Она поспешно ушла к себе в комнату, где лежали деньги, чтобы не видеть этого жалкого, просящего взгляда. Она и не думала, что ей так неприятно будет его унижение. Поверженный враг оскорбляет победителя, если он жалок. «Правильно ли я делаю? Ах, да не все ли равно!» – думала она, возвращаясь обратно на веранду.

Получив от нее деньги, Василий Игнатьевич поспешно ушел. Видимо, Мари держала отца и вообще весь дом в ежовых рукавицах. Приехала она только к обеду, уставшая. В доме тут же поднялась суета, словно подстегнутые ударом хлыста, слуги носились по комнатам, старясь наперегонки услужить хозяйке.

– Вели подавать обед, – хмуро сказала Мари старшему официанту и первой прошла в столовую.

Александра поймала злой взгляд, которым Мари встретила вошедшего в столовую отца. Тот был сильно пьян и заметно пошатывался. За столом они сидели втроем. Обед был скверным, многое из поданного на стол было прокисшее и испорченное, так что Александра не могла это есть. Видимо Мари оказалась прижимистой хозяйкой и до последнего хранила свежие еще припасы, пока они тоже не испортятся. Только тогда их подавали на стол.

После того, как обед закончился, Мари задержалась в гостиной.

– Я хотела бы с тобой поговорить, – сухо сказала она Александре.

– Внимательно тебя слушаю.

– Я знаю, что отец просил у тебя денег. И знаю, что он их получил. Прошу тебя впредь этого не делать. Этим деньгам можно найти гораздо лучшее применение.

– Я это уже поняла.

– Не надо думать обо мне плохо, – резко сказала Мари. – Быть может, ты не знаешь, но у отца был удар. Доктор сказал, что ему нельзя пить. Так что сделай одолжение, не давай ему денег.

– Я не знала. Так вот почему он так постарел! Завтра я поеду в город и заложу свои драгоценности. У меня к тебе тоже будет просьба.

– Какая? – насторожилась Мари.

– Я хочу, чтобы на стол отныне подавали все свежее. Я беременна и мне надо хорошее питание, чтобы ребенок родился здоровым. Я дам тебе на это денег.

– Скажите, какие мы нежные, – разозлилась Мари. – Я и забыла, что ты графиня! Да, я вынуждена экономить! Потому что я везде сама, одна. Если бы ты знала, чего мне стоило поднять это хозяйство!

– Я вижу, что ты много сделала, – мягко сказала Александра.

– Нет, ты не видишь! Что ты можешь видеть?! – крикнула вдруг Мари. – Как я встаю каждый день в шесть утра?! Как езжу с одного поля на другое, с одного луга на другой, следя за хозяйственными работами? А потом… – она судорожно сглотнула. – Осенью каждый день в овин, на гумно, где идет молотьба, потом на скотный двор, на мельницу, в лес, и так изо дня в день, с утра до ночи, – она словно захлебнулась. – С утра до ночи, – повторила Мари. – А в праздники я сижу за бумагами, занимаясь канцелярской работой, разбираю счета, подсчитываю убытки. С год у меня были одни только убытки!

– Почему же ты не обратилась к Лежечеву? – тихо спросила Александра. – Ведь он теперь твой родственник. И он богат.

– Я обращалась, – поморщилась Мари. – Но Владимир Никитич справедливо заметил, что не может содержать нас с отцом при том, что мы имеем свое хозяйство, которое он, по благородству своему, и так освободил от долгов. Я поняла, что требовать с него большее – это верх неприличия. И я стала тем, чем стала. И знаешь, мне так легче. У меня уже нет времени думать о своей несчастной загубленной жизни, вечером я без сил валюсь в постель и тут же засыпаю. Зато теперь уже виден результат моих трудов.

– Если я могу тебе чем-то помочь… Я завтра привезу денег.

– Что ж… Я их возьму! – с вызовом сказала Мари. – Прежде не взяла бы, а теперь возьму. Нищета благородству не родня, я это давно поняла. Соседи меня поначалу за это презирали, а теперь… Теперь относятся, как они говорят, с истинным почтением. И даже просят порою разобрать их споры. Я стала среди них чем-то вроде старосты. Только староста у каждого на деревне, а я в уезде, одна на всех. Никто уже не замечает, что на мне юбка, а не штаны, – усмехнулась Мари. – Так ты не забудь, что я просила насчет отца. Не надо ему этого.

– Хорошо. Я не буду давать ему денег.

– Он их все равно пропьет или проиграет в карты. Все во вред себе.

– Он все еще играет в карты?!

– По мелочи, с соседями, но для меня и эта мелочь чрезвычайно значима. А теперь, извини, я тебя оставлю. После обеда я обычно имею привычку отдыхать… Ты ждешь господина Соболинского? – внимательно посмотрела на нее Мари.

– Ты меня осуждаешь?

– Что толку осуждать, коли ничего нельзя сделать? – пожала плечами Мари. – Я тебе не указ. Ты замужняя женщина и знаешь, что делаешь. Увидимся вечером, за ужином, – кивнула она и ушла.

Серж приехал, когда она уже устала ждать. Время тянулось медленно, Александра и не думала, что после столичной суеты ей так непросто будет привыкнуть к размеренной деревенской жизни. Она откровенно обрадовалась, когда во двор въехала коляска, в которой сидел Серж. Он был один, без кучера, в темном сюртуке и щегольских сапожках, блестевших на солнце. Он выглядел одинаково безупречно и на светских раутах, и на пыльной дороге, правя лошадью. Такова уж была его натура, Соболинского невозможно было представить сморкающимся в платок, вспотевшим, или, к примеру, нюхающим табак, заложив пальцем одну ноздрю. От него всегда пахло духами, на его белоснежной сорочке не было ни единого пятнышка, а ногти на руках всегда были отшлифованы, будто бы он целыми днями этим только и занимался. Хотя Александра знала, как уверенно эта белая холеная рука с отполированными ногтями держит пистолет. В общем, это был барин, столбовой дворянин, дитя своей эпохи, настолько же дурное, насколько и великолепное.

– Как вы устроились, графиня? – весело спросил Серж, целуя ей руку.

Она с нескрываемым удовольствием смотрела на его красивое лицо, в синие глаза, которые ласкали ее в ответ, на его яркий, улыбающийся рот. Ему сегодня отчего-то было весело.

– Честно сказать, я скучала, – призналась она.

– Я на это и рассчитывал. Скука – верная слуга любви. Занятой человек ни за что не пустится в любовную авантюру.

– Тогда вы, верно, хотели сказать, слуга разврата. Нельзя влюбиться от скуки, можно только принять за любовь желание как-то изменить свою жизнь, сделать ее разнообразнее.

– Это касается других, но не касается нас. Между нами давно все случилось, – насмешливо сказал Серж. – Могу я предложить вам прогулку, графиня?

– Куда вы хотите меня везти? Неужели украсть? – улыбнулась она.

– Вы уже сами себя украли. Не сомневаюсь, что ваш муж ищет вас по всему свету, после того, как получил известие о вашем исчезновении.

– Мой муж меня бросил, – горько сказала она.

– О! Вы не знаете другого свойства любви! Если предмет вашего обожания, пусть даже и ненавистный вам, на какое-то время исчез, возникает страстное желание завладеть им вновь, хотя бы для того, чтобы воскресить в себе эту ненависть.

– Вы о себе говорите, сударь?

– Скорее о вас. Я не переставал вас любить, а вот вам понадобилось три года разлуки, чтобы понять, как вы от меня зависите. Так вы едете графиня? Я всего лишь хотел показать вам ваши владения. Насколько я помню, вы покинули графский дом, так и не успев почувствовать, что такое быть в нем хозяйкой. Вы еще не смотрели на него глазами собственницы, я думаю, вам это будет приятно. А моя цель отныне доставлять вам одни лишь удовольствия, графиня, – вкрадчиво сказал он.

– Я не думаю, что видеть усадьбу мужа мне будет приятно, но прогулка пойдет мне на пользу, в этом вы правы.

Она подала руку Сержу и спустилась вместе с ним в сад. Никто не мог им помешать, они были предоставлены сами себе и, казалось, всеми забыты. Мужчина и женщина в цветущем саду, словно Адам и Ева в раю, и запретный плод еще не съеден. Еще есть время сполна насладиться этим раем.

Они сели в коляску, Серж взял в руки кнут. Ехали не спеша, огибая озеро. Она любовалась на преобразившуюся степь, вдыхая такой родной и оттого такой сладкий воздух. Показались ворота графской усадьбы.

– Ты войдешь туда? – спросил он. Теперь они были совсем одни, в степи, и вели себя гораздо вольнее.

– Не знаю, – она невольно вздрогнула. – Скорее, нет.

– Не можешь же ты прятаться вечно?

– В Петербурге, наверняка, уже гуляет слух о моей смерти, – усмехнулась она. – Так пусть думают, что я умерла.

– Что ж, это разумно. Мы переждем здесь какое-то время, до родов, а потом уедем за границу.

– Ты хочешь бежать со мной за границу?!

– Доверься мне, я все устрою.

Он отбросил кнут и обнял ее. Она не сразу ответила на поцелуй, но потом поняла, что рано или поздно это все равно случится. Мари права: встретившись однажды, они с Сержем словно проросли друг в друга, и сейчас настало время помериться силой. Кто более способен разорвать эту связь? Когда его язык, преодолевая сопротивление, раздвинул ее плотно сомкнутые губы, Александра поняла, что она на это не способна. Не сейчас.

Лошадь еще какое-то время брела по дороге, но потом остановилась, потянувшись к растущей на обочине траве большими мягкими губами. Солнце уже не жарило и даже не грело, а ласкало, и так же ласков был ветерок. Все ожило в ожидании лета, и это было так прекрасно!

Она чувствовала, что тоже оживает. Пришла и ее весна. Голова кружилась от поцелуев, было так бездумно и сладко, как это бывает только в объятьях возлюбленного. Когда весь мир вдруг падает в бездну, в его глаза, и кажется, что за ними уже и нет ничего. А даже если и есть, какое это имеет значение?

Она была счастлива, потому что опять любила.

– Я скучал по тебе, – он отвел с ее раскрасневшейся щеки прядь волос, выбившуюся из прически. – Как же я по тебе скучал…

– Ты опять ставишь меня на край гибели, – грустно сказала она. – Не удивлюсь, если ты опять меня бросишь. Но я люблю тебя. Как бы я себе это ни запрещала, куда бы ни бежала, за кем бы замужем ни была, пусть даже за самым благороднейшим и добрейшим человеком, я все равно тебя люблю. И я ничего не могу с этим поделать…

Вернулись они, когда уже смеркалось. Мари уже поужинала и ушла к себе в комнату, чтобы завтра опять встать засветло и поехать в поля. Они прощались в саду, возле той беседки, что стала местом их первого любовного свидания.

– Что же нас ждет, Сережа? – тревожно спросила она.

– Не беспокойся ни о чем. Все устроится как-нибудь. Я еще не насладился тобой… Завтра? – спросил он страстно, заглядывая ей в глаза.

– Ты же знаешь, что я твоя. Хочешь, бери меня, завтра, сейчас или когда тебе вздумается.

– Вот уж не думал, что моя победа будет такой легкой, – усмехнулся он. – Или ты опять меня обманываешь? Я до сих пор помню, как ты дала мне пощечину. И помню, как ты меня бросила. Нет, это не может быть так легко.

– До завтра, – нежно сказала она, проведя рукой по его щеке. Серж поймал эту руку и прижал к своим губам. – Мне пора.

Он пытался задержать ее руку, она все пыталась от него оторваться. Над ними, в сиреневых майских сумерках пели, словно умирали, соловьи. В этих отчаянных, захлебывающихся трелях была вся прелесть и вся мука любви. Эта прекрасная песня не может быть долгой, и чем она прекрасней, тем короче. В каждом свидании, пусть даже самом долгом и сладком, есть нота горечи, нота разлуки. Боги завистливы и ревнивы, и если кто-то почувствует вдруг, что он на седьмом небе от счастья, они тут же и обрушивают небеса. И чем больше было счастье, тем это происходит больнее.

Но пока она об этом не думала, когда, как в семнадцать лет, бежала от беседки к крыльцу, стараясь не оглядываться. И снова, как в семнадцать лет, долго лежала без сна, охваченная любовной лихорадкой. Этих трех лет словно и не было.

С тех пор время для нее уже не тянулось, а летело. На следующий день Александра вместе с Сержем поехала в город, где он помог ей заложить колье с сапфирами и диадему. Она долго решалась, но на обратном пути все же спросила его про алмаз.

– Ты хочешь сказать, что камень у тебя украли?! – притворно или на самом деле искренне удивился Серж.

– У меня его больше нет. И ты о нем тоже не спрашиваешь.

– То есть, ты связываешь два этих события в одно?

– Так ты не брал его?

– Милая, если б он у меня был… Я тотчас бы продал его и ускорил бы наш отъезд за границу. Но у меня его нет, – голос его был тверд.

Александре пришлось ему поверить. Часть денег она отдала Мари и повторила свою просьбу: не экономить на еде. Та нехотя согласилась, и на следующий день в доме пахло пирогом и тушеным мясом.

Еще один, такой важный для нее визит, Александра решила сделать одна. Она знала, как Жюли относится к Соболинскому, и не стала подвергать ее искушению наговорить ему колкостей.

Селивановка встретила ее приветливо. Александра ехала туда в коляске сестры, взяв с собой Веру, а на козлах сидел сердечный друг камеристки Василий. Все было в рамках приличий.

Жюли прогуливалась в саду, с младшей девочкой на руках, и несмотря на то, что она сильно удивилась, увидев графиню Ланину так далеко от столицы и двора, где Александра числилась стаст-дамой, ее щеки тут же оросили слезы искренней радости. Жюли была все такая же чувствительная.

– Как же я рада тебя видеть! – сказала она, отдав девочку на руки няньке и горячо целуя Александру.

В отличие от своей старшей сестры, Жюли, напротив, похорошела и располнела, должно быть, вследствие частых родов. Ей это шло, движения стали женственными и плавными, лицо разгладилось, взгляд посветлел. Рожала она пока одних только девочек, и последняя племянница Александры была еще совсем крохой.

– А я вот тоже, – зарумянившись, сказала она и взглядом указала на свой живот.

– Ты ждешь ребенка?! Ах, какое же это счастье! Алексей Николаевич, должно быть, очень рад! Постой… – сообразила вдруг Жюли. – Ты приехала одна. Твой муж, конечно, человек важный…

– Он не здесь. Скорее всего, в Москве. А может быть, уже и в Петербурге.

– Как? Ты не знаешь, где твой муж?! – жалобно вскрикнула Жюли.

– А ты знаешь, где твой? – улыбнулась Александра.

– Конечно, знаю! Он уехал смотреть постройки. Оброчные крестьяне строят новый коровник, и Володенька поехал узнать, как идут дела? Он не обходит вниманием каждую мелочь в своем хозяйстве.

– Совсем как Мари.

– Да, она очень изменилась, – сдержанно сказала Жюли. – Я ее очень уважаю, но, признаюсь, не всегда понимаю. Особенно ее обиды. Она все время твердит, что мне даром досталось то, что она годами вымучивает.

– Боюсь, она так же думает и обо мне, – горько сказала Александра. – Но я вынуждена терпеть ее упреки, раз я у нее живу.

– Как? Ты живешь в Иванцовке?! Ты должна мне все рассказать. – Жюли схватила ее за руку и требовательно сказала: – Идем в дом.

Они расположились на веранде, Александра заметила, что свежий воздух в ее положении гораздо полезней, чем духота гостиной, с чем Жюли не могла не согласиться.

– Что ж… Здесь нас никто не слышит, – сказала Жюли, опускаясь в плетеное кресло. В доме у мужа госпожа Лежечева сделала все по подобию родительского, мебель тоже была простой, но удобной. Александре даже показалось, что она никуда и не уезжала из Иванцовки.

– Почему ты думаешь, что я скрываю какую-то тайну? – улыбнулась она.

– Об этом говорит весь твой вид.

– И о чем же?

– О том, что ты счастлива, и одновременно расстроена.

– Ты так проницательна, – с досадой сказала Александра.

– Даже до нашего медвежьего угла дошли слухи о твоих успехах при дворе. О том, что ты вскружила голову самому государю. Говорят также, что осада была недолгой, – внимательно посмотрела на нее сестра.

– Это не так! – вспыхнула Александра. – Я не любовница государя!

– Тогда почему твой муж тебя оставил? – тихо спросила Жюли.

– Все дело в графине Безобразовой. Элен невзлюбила меня, как только узнала, что ее отец женился вновь. Когда мы вернулись в Петербург и Алексей Николаевич получил новую важную должность, Элен выразила желание жить с нами. А приехав в наш дом, тут же начала против меня интриговать.

– И ты уступила? – с насмешкой спросила Жюли. – Вот уж никогда в это не поверю!

– Я поначалу держалась, но… – Александра закусила губу, чтобы не проговориться.

– Я, кажется, начинаю догадываться. Дело тут в мужчине. И есть только один мужчина, из-за которого ты способна наделать глупостей… Не может быть! – ахнула сестра и испуганно прикрыла ладонью рот, сама же испугавшись своей догадки. – Неужели господин Соболинский здесь?! Так вот откуда этот счастливый вид! И этот виноватый взгляд!

– Он спас меня от разбойников, – с досадой сказала Александра. – По дороге сюда на меня напали, и он случайно оказался рядом. Я теперь обязана ему жизнью.

– Нашлась-таки причина, чтобы его отблагодарить, – горько рассмеялась Жюли. – Насколько я знаю этого человека, он никогда и нигде не оказывается случайно. Каждый его шаг продуман и рассчитан. Кроме, пожалуй, непонятной для меня, да и, похоже, для него самого любви к тебе. Вот тут он теряется и даже промахивается на дуэли. Ты его злой рок. А он, похоже, твой. И что вы с этим будете делать?

– Я знаю, ты будешь меня осуждать, – Александра опустила глаза. – Мы хотим бежать за границу.

– И ты с этим пришла ко мне?! – Жюли поднялась и взволнованно прошлась взад-вперед по веранде.

– Ты меня осуждаешь, – Александра тоже не на шутку разволновалась. – Я другого от тебя и не ждала. Ты любишь своего мужа и только его одного. Ты счастлива одной только возможностью находиться рядом с ним, угождать ему всячески, рожать от него детей. Я вижу, что ты просто светишься счастьем. Не знаю, как он, я с ним еще не виделась, но, надеюсь, что Вольдемар любит тебя так же сильно. Но не забывай, что это я устроила твое счастье.

– Зачем ты мне об этом напоминаешь? – побледнела Жюли.

– Я просто хотела, чтобы и ты меня поняла. Ты хорошо знаешь господина Соболинского, знаешь его губительное обаяние, которому ты сама однажды чуть не поддалась, – Жюли из бледной мигом стала красной, как свекла. – Я вполне отдаю себе отчет в своих чувствах. Да, я люблю его. И я не прошу у тебя ничего. Ни денег, ни… – она запнулась. – Прошу только поддержать меня в эту трудную минуту. Не отказывать от дома ни мне, ни… – она опять запнулась.

– Это невозможно, – твердо сказала Жюли. – Я никогда не буду принимать у себя господина Соболинского. Тебе я от дома не отказываю, несмотря на… – она тоже запнулась.

– Не значит ли это, что ты боишься? – с насмешкой посмотрела на нее Александра. – Ты не хочешь его принимать, потому что боишься опять поддаться его обаянию?

– Я не хочу его принимать потому, что это против моих правил, – торопливо сказала Жюли. – Я не принимаю господ, которые так вольно ведут себя с дамами. И потому, что этого вряд ли захочет мой муж.

– А ты наверняка знаешь, чего он захочет, а чего нет?

В этот момент они услышали, как во дворе поднялась суета, слуги кинулись отворять тяжелые ворота, а лицо Жюли пошло пятнами.

– Володя приехал, – сказала она, нервно оглаживая складки своего домашнего платья.

Александра тоже встала, и на ее лице отразилось легкое волнение. Как-то она встретится со своим бывшим поклонником? Почти четыре года прошло с тех пор, как они виделись в последний раз.

Стоя на веранде, она смотрела, как Владимир Никитич идет по саду, на ходу сухо и отрывисто отдавая распоряжения. Хозяин. Вот он мало изменился внешне, разве только огрубел и стал носить более простую одежду. Александра и сейчас не могла понять, за что можно любить такого скучного и внешне малопривлекательного господина? И почему его любит Жюли? А она любит, это видно по ее счастливому и взволнованному лицу.

Владимир легко поднялся на веранду, но на последней ступеньке словно бы споткнулся. Он увидел женщину, которая смутно напомнила ему что-то. Тот же залитый ярким солнцем сад, цветущий жасмин и семнадцатилетнюю восторженную девушку, которая произвела на него тогда столь сильное впечатление, что он чуть было не женился на ней.

– Володенька, у нас гости, – взволнованно сказала Жюли, пытаясь по лицу мужа угадать, что он чувствует.

– Очень рад вас видеть, графиня, – сказал Лежечев довольно сухо, подойдя к Александре и почтительно целуя ее руку. – Как давно вы здесь? И как долго собираетесь пробыть?

Он говорил отрывисто и старался не смотреть ей в глаза.

– Полагаю, что я задержусь до осени, – певуче сказала Александра, невольно с ним кокетничая. Что делать? Женщина, потерявшая поклонника, всегда будет пытаться его вернуть, одновременно страшась, что этого добьется.

– Как? Ваш муж разве не занят строительством железной дороги? – удивился Лежечев. – Разве может он себе позволить все лето пробыть здесь, когда настала самая горячая пора?

– Мой муж не здесь. Он… либо в Москве, либо в Петербурге. Либо там, где проходит упомянутая вами железная дорога.

– Почему же вы здесь?

– Мы теперь живем раздельно, – с вызовом сказала она.

– Ах, вот как!

Он, похоже, ничуть не удивился. «Я всегда знал, что вы дурная женщина, – сказал его взгляд. – И я рад, что не женился на вас. Я поступил тогда правильно и время это доказало».

– Не угодно ли отобедать с нами, графиня? – спросил Владимир Никитич, скорее из вежливости, чем и в самом деле желая ее присутствия за обеденным столом.

– Благодарю, но мне надо ехать. Я только хотела повидать сестру.

– Я завтра приеду к вам в Иванцовку, – поспешно, быть может, даже слишком поспешно сказала Жюли. – Я рада, Сашенька, что ты здесь. Искренне рада, – виновато посмотрела она на сестру.

– Я это вижу.

– Здесь, в деревне, мы живем по старинке, графиня, – усмехнулся Лежечев. – Уж простите нас. Всякие там ваши нововведения нам непонятны. Когда жена уезжает от мужа на три месяца и вообще ведет себя вольно.

– Я вижу, вы меня осуждаете?

– И тогда осуждал, и теперь, – довольно резко сказал Владимир Никитич.

– Володя, я полагаю, не следует напоминать Сашеньке… – вмещалась Жюли.

– Отчего же не следует? – перебила ее Александра. – Мне давно уже не читали морали. Я даже, признаться, соскучилась. Продолжайте же, Владимир Никитич. Тем более, что вы теперь мой родственник, муж моей старшей сестры, весьма мною уважаемой. Я просто обязана вас выслушать. Я, быть может, стану от этого гораздо нравственней. Прошлых ошибок, конечно, не исправлю, но зато не совершу новых.

– Вы всегда будете совершать ошибки, – жестко сказал Владимир Никитич. – И время это только подтверждает.

– А вы ошибок не совершаете?

– Чуть было не совершил, – он посмотрел на нее с ненавистью.

– И что же вас спасло? – спросила она с насмешкой.

– Перестаньте! – взмолилась Жюли. – Я вас прошу: перестаньте!

– Если вы того хотите, я не буду больше к вам приезжать, – сказала она, обращаясь к Лежечеву.

– Отчего же? – поморщился тот. – Раз мы теперь родственники… Я, возможно, погорячился, – сдался вдруг Владимир Никитич. – Это ваше дело, как жить с мужем. Я полагаю, средства у вас есть?

– Вы правильно полагаете.

– Тогда тем более. Брак, даже если обоим супругам он в тягость, расторгнуть невозможно. Граф Алексей Николаевич сам должен озаботиться тем, чтобы его жена вела тот образ жизни, который принят в обществе. Он взялся быть вашим наставником в этом нелегком деле, и вина в первую очередь лежит на нем, а не на вас. Думаю, он это вполне осознает, и в ближайшем будущем либо сам объявится здесь, либо вы уедете в столицу. Я знаю, вы состоите при дворе.

– Да, я статс-дама цесаревны. Но вследствие моего положения меня на время освободили от придворных обязанностей.

– Я не совсем понимаю, о каком времени…

– До родов.

Он невольно покраснел от ее откровенности. «Мы здесь, в глуши, живем по-простому, – насмешливо подумала Александра. – Ах, Владимир Никитич, Владимир Никитич… Воспитывали-то вас в аристократических салонах, не в деревне. И тон с дамами вы берете тот, который у вас в крови. Вы просто меня боитесь».

Сделав это открытие, она успокоилась.

– Так я жду тебя завтра, Жюли, – кивнула она сестре и распрощалась с супругами Лежечевыми.

Жюли вызвалась ее проводить.

Возвращаясь домой, Александра как следует все обдумала. Во-первых, хорошо, что она не поехала прямо в Селивановку. Господа Лежечевы еще должны привыкнуть к ее нынешнему положению. Во-вторых, никто не запретит им с Жюли видеться. В-третьих, сестра, конечно, может не принимать у себя господина Соболинского, не желая с ним встречаться. Но она не может избежать гостя своей сестры, бывая в Иванцовке. Рано или поздно Жюли с Сержем встретятся, и на это интересно будет посмотреть. Благоразумие и благочестие против развязности и разврата. Кто сильнее, Бог или дьявол? И кто искуснее ведет свою партию?

* * *

Граф Алексей Николаевич Ланин в это время, и впрямь, находился между двумя столицами, Петербургом и Москвой. Его главная цель была забыть неприличное с его точки зрения поведение жены на балу и попытаться вообще забыть ее самое. Хотел он также забыть весьма неприятный разговор с Элен, которая объяснила ему некоторые вещи, не вполне ему понятные. Дочь сообщила также, что исчезнувший три года назад алмаз «Сто солнц в капле света» находится у его жены.

– Я не совсем понимаю, каким образом… – от волнения он запнулся.

Уже рассвело, майская ночь была такая короткая, что и темнеть-то, собственно, не успевало. Он очень устал и чувствовал только одно желание: поскорее забыться сном. И что с ним крайне редко случалось, думал о смерти. Это теперь был для него способ забыться, гораздо более верный чем сон, поэтому граф и думал о ней. И думал всерьез, поэтому он почти не слушал Элен, которая сказала:

– Господин Соболинский, думая, что умирает, передал алмаз вашей жене.

– И она его взяла. – При слове «умирает» граф словно очнулся: это соответствовало его собственным мыслям.

– Да, камень у нее.

– Откуда об этом знаете вы?

Элен смутилась, но быстро пришла в себя.

– Я знаю это от самого господина Соболинского, – твердо сказала она.

Граф неприятно поморщился. «И что так тянет женщин к этому скверному человеку? Ведь он негодяй, он обманщик, он только играет ими, на самом деле не чувствуя ничего. Или все-таки чувствует?» – была его мысль.

Он думал теперь о своей жене в связи с Соболинским и опять почти не слышал, что говорит Элен.

– Что я, по-твоему, должен делать? – спросил он.

– Я не уверена, что этот ребенок имеет какое-то отношение к вам, papá, – ответила та.

– Но у меня нет никаких доказательств… – он опять сбился.

– Какие вам еще нужны доказательства?

Он очень устал и думал о смерти, что с ним случалось крайне редко. Поэтому он позвал своего камердинера и отдал распоряжение собирать вещи. Решение уехать пришло еще на балу, и он тогда же нашел сенатора, у которого принялся уточнять состояние своих дел. Где будет наибольшая польза от его присутствия?

Жене было написано сухое письмо, фактически дававшее ей полную свободу. С тех пор прошел почти месяц. Но за то время, что он не видел Сашеньку, мысли о ней не только не стали реже, но и думать о чем-нибудь, кроме этого, было невозможно. И боль не только не утихла, но стала сильнее.

И в этот момент он получил письмо от дочери. Это письмо искало его долго, потому что он постоянно переезжал с места на место.

«Мужайтесь, papá», – писала графиня Безобразова, – ваша жена умерла. Но, с другой стороны, полагаю, нам всем так будет лучше. Вы уже никогда больше ее не увидите, ваша боль вскоре пройдет, и вы заживете новой жизнью, очистившись от скверны. Мы все в доме носим траур, государю о смерти графини Ланиной на днях сообщили, и он весьма огорчился. Цесаревич также принял это известие с глубокой скорбью. Мужайтесь и вы. Остаюсь преданная вам, любящая вас безмерно, ваша дочь Елена».

Он перечитал письмо раз и еще. И все никак не мог понять, что оно означает? Сашенька, его обожаемая Сашенька умерла?! Но этого не может быть! Она была так молода, здорова и… Тут он вспомнил о ребенке и поморщился. Неужели же этот долгожданный ребенок был от господина Соболинского? Нет, это невозможно! Их отношения возобновились позже. От государя? Он бы знал, и об этом говорили бы все. Но говорили только, что государь приблизил ко двору его жену с определенными намерениями, но они пока ни разу не оставались наедине. При дворе это невозможно было бы скрыть. Ничто из того, что делает император, где он бывает и с кем встречается, не может остаться тайной. Так неужели, вопреки словам Элен, это все-таки был его ребенок? Его сын, который… которого…

Он хотел заплакать, но не смог. Даже наедине с самим собой, получив письмо с горестным известием, он не мог позволить себе слабость.

«Как умерла? Где? Отчего? Почему не позвали доктора? Где похоронена?» – задавал он себе бесконечные вопросы и ни на один не мог найти ответа. Тогда он позвал камердинера и велел собираться в дорогу. Он хотел знать подробности. Он возвращался в Петербург.

Глава 10

На следующий день после того, как Александра вернулась от сестры и теперь ожидала ее к себе, от Сержа принесли письмо. Он сообщал, что тетушке стало заметно хуже и какое-то время ему придется неотлучно находиться при ней. Но как только появится возможность, он тотчас будет в Иванцовке, у ее ног. Серж так и писал Александре: «у твоих ног». Но в целом тон письма был сдержанный, Соболинский вообще не любил писать женщинам нежности и письменно давать какие-либо обещания. Александра опять, было, заподозрила Сержа в обмане, но его слова подтвердила Мари, вернувшаяся от дальних соседей. У нее были там какие-то дела.

– Федосья Ивановна Соболинская очень плоха, – устало сказала измотанная дорогой и заботами Мари.

– Но как же так? Я помню ее здоровой, еще не старой, цветущей женщиной, – взволнованно сказала Александра.

– Соболинская не вызвала бы к себе племянника, если бы не чувствовала приближение смерти. Отчего мы все умираем? Отчего так рано умерла наша маменька? – с досадой спросила Мари. – Все в руках Господа. Федосья Ивановна всегда любила покушать, а в последние годы она сильно располнела. У нее опухли ноги, она теперь даже ходит с огромным трудом. Выезжать давно перестала, позвала к себе какого-то доктора итальянца, похоже, что шарлатана, а тот ее и уморил.

– Я вчера была у сестры, – опустив глаза, сказала Александра.

– А! Так ты с ней виделась!

– И с господином Лежечевым тоже. Ты оказалась неправа, он не испытывает ко мне прежних чувств, скорее, напротив. Я рада, что они с Жюли живут так дружно. Сегодня я жду ее к нам.

– У меня еще так много дел, – с досадой сказала Мари. – Хорошо вам, у которых есть мужья!

– Мы с Жюли сумеем себя занять.

– Я в этом и не сомневаюсь!

Мари если не прямо, то хотя бы косвенно, вскользь, постоянно упрекала своих сестер в том, что те ведут праздный образ жизни. Рождение детей было не в счет. Сделавшись старой девой, Мари окончательно перестала понимать, что значит быть замужем и быть матерью. Александра старалась этого не замечать, но пребывание в доме сестры было для нее ничуть не легче, чем жизнь в фамильном особняке на Фонтанке, вместе с графиней Безобразовой и Софи.

Во время долгих, дальних прогулок она не раз с тоской смотрела на огромный графский дом, где было много комнат и еще больше слуг. Все это теперь принадлежало ей по праву, но гордость мешала Александре явиться в этот дом и заявить свои права. Она предпочитала терпеть холодность Мари и ее постоянные упреки. Александра понимала, что в хозяйстве от нее самой нет никакого толку, да и Мари ни за что не потерпит ее вмешательства в дела. Марье Васильевне нужен повод, чтобы показать свою власть над богатой замужней сестрой, постоянно упрекать ее, говорить колкости. В общем, мстить. Поэтому никакой помощи от нее Мари не приняла бы. Переносить это было нелегко, но ради ребенка Александра терпела. Как только им с Сержем можно будет уехать за границу, все тотчас будет забыто. Александре оставалось только надеяться, что любовник ее не обманет.

Единственной отрадой была живопись, которой, имея много свободного времени, она теперь занималась всерьез. Часами она стояла перед мольбертом, где-нибудь в саду или на берегу маленького живописного озера. Иной раз пейзаж получался мрачным: она вдруг вспоминала, что здесь, в этом тихом озере утонула ее сестра Долли. И невольно вспоминала причину. В другой раз на холст ложились только светлые краски: она вспоминала знакомство с графом Ланиным и самое начало его любви к ней, которую наивная в таких делах Шурочка Иванцова долго принимала за дружбу.

За этим занятием и застал ее Серж, без всякого предупреждения нагрянувший в Иванцовку.

– Я скучал, – сказал он, торопливо покрывая ее лицо поцелуями. – Я все время думаю о тебе.

– Нас могут увидеть, – она отстранилась и поправила прическу.

– А весьма недурно, – небрежно сказал он, глянув на холст. – Хотя я и не знаток живописи. Весьма недурно для женщины.

– По-твоему, женская рука отличается от мужской? – слегка обиделась она.

– Разумеется, – снисходительно сказал он. – И рука, и ум, все отличается.

– По-твоему, женщины нужны только для удовольствия? – рассердилась она.

– Для чего же еще? А некрасивые женщины и вовсе не нужны.

– Ты шутишь, должно быть?

– Может быть, и шучу, – серьезно сказал он.

– Некрасивые богатые женщины очень даже нужны, – уколола она. – На них очень охотно женятся любители красивых, но бедных.

– И потом ловко водят их за нос, – рассмеялся Серж. – Ну, перестань. Сердится тебе не идет… Признаюсь, я давно уже не был так счастлив, – сказал он, развалившись на траве. Она же опять взялась за кисть и принялась подправлять пейзаж, пока солнце не стало клониться к закату. – Александрин… Иногда мне хочется, чтобы это никогда не кончалось. Ты, я, небо, солнце… Покой и благополучие… Черт его знает! Может, и не надо никуда ехать? Тетушка оставит мне свое имение. Поселимся в нем. К нам не будут ездить, и нас не будут нигде принимать, да разве мы не будет только рады этому? Это же счастье – не видеть здешних дворян, которые, кроме улыбки, ничего у меня не вызывают. Я, признаюсь, с трудом заставляю себя быть с ними любезным. Останемся здесь, Александрин?

– А твои долги? Твоя жена, наконец?

– А что жена? Не станет же она стоять под моими окнами и требовать, чтобы я ее пустил в свой дом?

– Насколько я узнала Екатерину Григорьевну, она станет, – тихо сказала Александра.

– А ведь ты права! – он резко сел. – Станет! Моя жена, скажу я тебе, это черт знает что такое! Я ожидал получить в жены существо кроткое, нежное, ни в чем мне не перечащее. Она такою и была до замужества, клянусь! Обожала меня и была согласна на все, лишь бы пойти со мной под венец. Но оказалось, что я женился на ревнивой, склочной бабе, которая ни за что не уступит своего, и которая, к тому, же совершенно неразборчива в средствах. Вот что значит низкое происхождение!

– Оскорбляя ее ты, таким образом, оскорбляешь и меня! – вспыхнула она. – Я тоже не из знати.

– Ну, не сравнивай. Твоя мать, как-никак урожденная княжна. Древний род, голубая кровь. А она… Она – это черт знает что такое! – раздраженно повторил Серж. – Я ее не то что не люблю, иной раз даже боюсь, хотя я никогда раньше не боялся женщин. Я знал, чего от них ожидать, даже в гневе своем они своей любовью жалели меня. А эта губит, – пожаловался он. – Непонятное что-то – ее любовь. Никак я ее не разгадаю.

– Я не понимаю, к чему ты меня готовишь?

– Я хочу, чтобы ты знала: я от тебя ни за что не откажусь, – серьезно сказал вдруг Серж. – Мои намерения относительно тебя я высказал еще тогда, когда ты не была графиней, но уже была моей. Ты единственная женщина, к которой я привязан. От которой я не могу уйти надолго и навсегда. Мне надо хотя бы знать, что я в любой момент могу вернуться.

– Ты не можешь не понимать, что для меня это оскорбительно, – она сердито отбросила кисть. – Для меня это означает постоянную ложь, двойную жизнь, которой я жить просто не могу! Да и не хочу! По-твоему, я каждый раз должна гадать, от кого мой ребенок, от тебя или от мужа?

– Ну, насчет этого ребенка ты вполне уверена, – усмехнулся он. – Я тут ни при чем.

– И это справедливо, – заметила она. – Ведь мальчик унаследует состояние графа Ланиных.

– Я не понимаю, кого ты больше любишь, меня или его? – раздражаясь, спросил Серж. – Его ты бережешь больше. Заботишься о том, чтобы подарить ему наследника.

– Он мой муж, – просто сказала она.

– Скажи еще: перед Богом и людьми, – насмешливо посмотрел на нее Серж. – Ты же никогда не была набожной. Мораль для тебя ничто, ты всегда поступаешь так, как хочешь, а не как велит тебе долг. Но для меня это значит, что к мужу тебя привязывает отнюдь не чувство долга.

– Я, кажется, начинаю понимать: ты устраиваешь мне сцену ревности.

– Да никогда со мною этого не бывало!

Он вскочил.

– Тогда прекрати немедленно свои упреки. Когда влюбленные предпринимают попытки разобраться в своих чувствах, это означает, что они друг от друга устали.

– Я сам не знаю, что со мной. У меня срочные дела в Петербурге, а я не могу уехать, потому что тетушка меня не отпускает. И ты не отпускаешь.

– В этом ты ошибаешься. Я тебя не держу.

Он подошел и обнял ее.

– Мне кажется, что как только я уеду, я тебя потеряю. Ты опять меня губишь… Помнишь предсказание цыганки?

– Раз ты еще жив, значит, оно неверно.

Она коротко вздохнула и поцеловала его в губы. И все разом было забыто. Они и так уже растратили на пустяки то короткое время, что было им дано. Соболинский и в самом деле не мог надолго оставить тетушку, потому свидание вышло коротким.

Когда Серж уехал, у нее возникло дурное предчувствие.

Три дня спустя, в почтовый день, это предчувствие вполне оправдалось.

– Зайдем в мой кабинет, – скорее приказала, чем попросила Мари. Александра заметила, что в руках она держит письмо.

Они зашли в комнату, прежде бывшую кабинетом Василия Игнатьевича. Теперь он сюда не заходил, полностью переложив все канцелярские дела на старшую дочь.

Мари, с письмом в руке, взволнованно прошлась взад-вперед по комнате, словно не решаясь начать разговор.

– Да говори же, наконец! – не выдержала Александра.

– Я получила письмо от Софи.

– Ах, вот оно что!

– Она пишет, что ты умерла. Двумя днями раньше мне пришло письмо от моей подруги, нашей дальней родственницы, также из Петербурга. Она спрашивает, правда ли, что графиня Ланина скончалась от огромной потери крови вследствие выкидыша, случившегося с ней вскоре после концертного бала? Поскольку я вижу тебя здоровой и по-прежнему беременной, я подумала, что это какая-то ошибка. Но письмо Софи… Ты можешь объяснить, что происходит?

– И как Софи описывает мою смерть? – с любопытством спросила она.

– Якобы по дороге в Иванцовку на тебя напали разбойники. Она спрашивает, где тебя похоронили? В графской усадьбе, в фамильном склепе, или же на нашем семейном кладбище? Что я должна ей ответить?

– А откуда Софи знать, что меня пытались ограбить? Ей что, сообщили об этом разбойники?

– Что я должна ей написать? – сердито спросила Мари.

– Ничего.

– Но надо же опровергнуть слухи о твоей смерти!

– Этого как раз делать не надо. Послушай, Мари… Я у тебя надолго не задержусь. Как только мы с ребенком в состоянии будем путешествовать, я тотчас уеду.

– Почему же ты не можешь уехать сейчас? – с любопытством спросила Мари.

– Потому что мужчину, с которым я хочу ехать, не отпускают дела.

– Я так и думала, – с удовлетворением кивнула Мари. – Ты решила бежать за границу с любовником. Для того и распустила слух о своей смерти.

– Ты хочешь денег за молчание? Сколько?

– Безумная, – покачала головой Мари. – На что мне твои деньги? И что мне в моем положении могут дать деньги?

– Если у тебя будут деньги, ты не должна будешь так много работать.

– И что мне тогда делать? Неужели ты не понимаешь, что тяжелый труд спасает меня от мыслей о моей несчастной жизни? О любви, которой у меня не было? О моих удачливых сестрах, которые все замужем и имеют детей? Думаешь, мне не хочется иметь детей? У меня единственное, что осталось, это мой труд. Забота о хозяйстве, которое я одна подняла. Оставь меня жить так, как я живу.

– Я могу рассчитывать на твое молчание?

– Но я не могу не ответить сестре, – сердито сказала Мари.

– Напиши, что я в Иванцовке.

– Но ведь это же кощунство! Записать живого к мертвым!

– Просто напиши, что я в Иванцовке. Не упоминая о семейном кладбище. Она, видимо, уверена, что я умерла, поэтому истолкует все так, как ей хочется.

– Что между вами произошло? Ведь вы же сестры!

– С тобой мы тоже сестры. И что? Ты хочешь сказать, что любишь меня? Ты сама только что сказала, что завидуешь мне. Моей молодости, красоте, тому, что у меня есть и муж, и любовник, тому, что я беременна. А Софи завидует карьере моего мужа, его огромному богатству. Она тоже думает, что это богатство я украла у нее. И если тебя отвлекают от этих мыслей беспрестанные заботы, то ее ничего не отвлекает. Она ничем не занята, поэтому целыми днями только и думает о том, как могла бы употребить это богатство, если бы оно было ее. К тому же у нее есть компаньонка: графиня Безобразова. Они могут не только думать об этом, но и говорить. А мысли, облеченные в слова, это уже не просто мысли, а планы. Они слишком хотели, чтобы я умерла. Теперь мое богатство они считают своим, и я не хочу их разочаровывать.

– Чем вы с господином Соболинским собираетесь жить?

– У меня есть драгоценности, которые я могу продать. А ему достанется имение Федосьи Ивановны.

– Он игрок. Он в момент спустит все.

– Я ему этого не позволю.

– Ты всерьез полагаешь, что ему можно что-то запретить, когда он этого захочет? – горько рассмеялась Мари. – Сама не знаю отчего, но мне тебя жалко. Разумеется, я не стану тебя отговаривать. Запомни одно: точно так же, как вы не можете быть по отдельности, вы не можете быть и вместе. Разрушительная сила, которая толкает вас друг к другу, когда вы связаны обязательствами, будет точно так же отталкивать вас друг от друга, когда вы будете свободны от этих обязательств. Он тебя все равно бросит, если ты не успеешь бросить его первой. Тебе всегда будет легко найти мужчину, который станет тебя содержать, и рано или поздно ты окончательно превратишься в дурную женщину. Если только ты сейчас не опомнишься и не сойдешься обратно со своим мужем.

– Я не думаю, что это возможно, – покачала она головой.

– Почему ты не хочешь ему написать?

– Если бы я знала, куда! Писать в Петербург? Графиня Безобразова перехватит мое письмо и, узнав, что я жива, предпримет очередную попытку отправить меня на тот свет. Один раз она подослала ко мне разбойников, в другой пошлет горничную с ядом или наемного убийцу с ножом. Она не успокоится, пока не избавится от меня и моего ребенка. Писать государю? Я не уверена, что первой о моем письме не доложат императрице или фрейлине Нелидовой. У них огромное влияние при дворе, тогда как у меня теперь никакого. Чтобы выслужиться перед женой и любовницей, придворные будут стараться держать государя в неведении насчет того, что я жива. Ехать в Петербург тайно, добиваться свидания с цесаревичем, который обещал мне свое покровительство? С великой княгиней Еленой Павловной, которая, кажется, единственная из всех, ко мне добра? Я бы с радостью, но ведь я беременна! Уже на четвертом месяце, и я не хочу потерять этого ребенка. Пока беременна, я беззащитна. Поэтому, Мари, я и прошу приютить меня до родов. А там я, разумеется, начну действовать. Надеюсь, ко мне вернется моя привлекательность.

– Ты можешь оставить ребенка здесь.

– Что? Что ты сказала?!

– Оставь мне ребенка, – страстно сказала вдруг Мари. – Я его воспитаю. Я найму ему учителей… Нет! Я сама буду его учить! Я ведь прекрасно знаю французский! И танцы… Да, я буду учить его танцам, – она мечтательно закрыла глаза и ее пергаментные щеки слегка порозовели.

– С этим ребенком ты будешь в опасности, – предупредила Александра.

– О! Я буду драться за него как волчица! – страстно сказала Мари. И нежно добавила: – Ведь это будет мальчик?

– Да, я уверена, что это будет мальчик. Спасибо тебе, – Александра подошла и крепко сжала ее руку. – То, что ты сказала, для меня очень важно.

Мари, секунду-другую поколебавшись, обняла ее, и так они стояли, пока старшая сестра не сказала сухо, сама же смутившись своего порыва:

– Мне пора. Дела ждут. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

Впервые за этот месяц сестры стали близки. Лед, сковывавший их, кажется, растаял. Так, неожиданно для себя, Александра нашла поддержку еще в одном человеке. И ей стало гораздо спокойнее.

* * *

Приезд хозяина вызвал в доме на Фонтанке настоящий переполох. Первой графа встретила его дочь Элен. Она была в трауре и прижимала к глазам кружевной платочек.

– Мне искренне жаль, papá, – сказала она тихим, приличествующим случаю голосом, в котором он сразу же почувствовал фальшь. Но это траурное платье, завешенные зеркала и скорбные лица слуг уверили его в том, что и в самом деле случилось несчастье.

Вошла сестра жены, госпожа Осинкина, тоже в трауре. И принялась горячо, быть может, даже слишком горячо, выражать свои соболезнования.

– Как это случилось? – спросил граф, устало опустившись в одно из кресел. Руки его, против его воли, слегка дрожали, и он, как ни старался, не мог унять эту дрожь.

– На ее карету напали разбойники, – скорбно сказала Элен, тщательно расправляя складки своего траурного платья. Графу показалось, что дочь всячески старается не смотреть ему в глаза.

– Но куда она ехала? Зачем? – удивленно спросил он.

– Я полагаю, в Иванцовку, – певуче сказала Софи, переглянувшись с Элен.

– Почему же она вдруг решилась ехать в Иванцовку? – все еще недоумевал он. – Разве я не распорядился дать все, что она пожелает? Разве я не оставил своей жене достаточно денег, чтобы она безбедно могла жить здесь, в Петербурге?

– Papá, вы быть может, не знаете… – Элен слегка замялась и посмотрела на Софи. Та еле заметно кивнула. – При ней был алмаз.

– Алмаз? Какой алмаз? – заволновался он.

– Софья Васильевна знает, о чем идет речь. Извините меня, papá, но я ей все рассказала. Госпожа Осинкина имеет право знать, что случилось с ее сестрой. Видимо, Александрин выследили. За камнем все эти годы не прекращалась охота, он слишком уж огромен и ценен. Она уехала, потому что… потому что… О Господи! Разве можно объяснить все капризы беременной женщины? – всплеснула руками Элен.

Госпожа Осинкина кивнула, вздохнула и выразительно посмотрела на свой выпирающий живот.

– Но кто привез вам известие о ее смерти? – допытывался он. – Откуда стало известно о нападении разбойников?

Женщины опять переглянулись.

– Ее карету нашли на дороге, – нехотя сказала Элен. – Слуги были убиты. И… ее тело… Вы ведь знаете кучера Федота, papá. Того, который возил вас в саратовское имение.

– И что он?

– Гроб с его телом привезли сюда, Федот был застрелен разбойниками во время нападения. Это и убедило нас в том, что случилось несчастье.

– Но почему же не привезли ее? – с недоумением спросил он.

– Но ведь дорога дальняя, – сказала, словно пожаловалась, Элен. – За три дня пути с телом могло случиться что-то нехорошее. – Она невольно сморщила носик и поднесла к нему кружевной платочек. – Было решено отвезти тело графини в усадьбу и похоронить в фамильном склепе. Разве это неправильно?

– Да, так и следовало поступить, – кивнул он. – Именно в фамильном склепе. В моем саратовском имении. Рядом с… На ее родине.

– Вот видишь, мы все сделали верно, – мягко сказала Элен. – Ее тело, и впрямь, могло быть не в том состоянии… – она деликатно запнулась.

– Видели бы вы Федота! – с неожиданно грубостью сказала госпожа Осинкина. – От этакой жары он протух! Его четверо суток сюда везли! Я даже смотреть не смогла! Фу!

Он посмотрел на Софью Васильевну с неприязнью. Что за грубая, вульгарная женщина! Жадная, бесцеремонна, и, кажется, недалекого ума.

– Я уверена, что графиню похоронили согласно обычаю и ее высокому положению, – поспешила Элен сгладить ситуацию. – Если хотите, я туда напишу.

– Не надо, – поморщился он. – Я сам. Да… – он вдруг что-то вспомнил, что-то очень важное. – Вы сказали, что карету ограбили. Что ж, пропали все ее драгоценности и пропал алмаз?

– Именно так, – кивнула Элен. – Все пропало, papá.

– Проклятый камень! – он резко поднялся. – Извините меня, дамы, но я хотел бы побыть один.

На следующий день начались визиты. Узнав, что он в Петербурге, все, кто состоял с ним или с покойной графиней Александрой Васильевной хоть в каком-нибудь родстве, поспешили принести свои соболезнования. У дома на Фонтанке теперь все время стояли экипажи. В городе только и говорили, что о внезапной смерти c’est un roturier. В великосветских салонах строили догадки: как это могло случиться? Слухи ходили самые разные, но всей правды не знал никто.

Он с огромным трудом заставлял себя соблюдать приличия. Принимать всех этим дам и господ, слушать их фальшивые слова, отвечать на вопросы, в которых сквозило плохо скрываемое любопытство. Все, что происходило, лишь подтверждало случившуюся трагедию: его жена мертва. Так же, как и обожаемая им Лиза, она погибла от рук разбойников, будучи беременною. Это и угнетало его более всего.

«Зачем я уехал? Зачем оставил ее? Танцевала на балу с Соболинским! Следовало опять вызвать на дуэль господина Соболинского и на этот раз все же убить его, чем отказываться от своей жены! Она виновна лишь тем, что принимала его ухаживания, но разве она не женщина? Разве она не слаба? И разве позволила бы она себе гораздо больше, чем танцевать с ним на балу? Да и в том не было ничего, что противоречило бы правилам хорошего тона, принятым в обществе. Она ведь не танцевала только с ним, отказывая всем прочим, да и он не обделял своим вниманием других дам. Нет, она бы не позволила себе нарушить эти правила. И наконец, алмаз… Надо было, узнав о камне, тотчас идти к ней и заставить отдать его. Избавить ее от этого опасного предмета. Так нет! Я дважды поступил неверно! Оставил ей алмаз и оставил ее саму. Оставил в опасном положении, с опасным предметом. Кто я после этого? Подлец! И разве перестал я любить ее после того, как поспешно бежал из Петербурга? Не только поспешно, но и позорно. Нет, не перестал. Теперь у меня ее и в самом деле нет. И ни дело, которым я занимаюсь, ни богатство, которым владею, не имеют для меня более никакой ценности и никакого смысла».

Он хотел, было, написать письмо управляющему саратовским имением, узнать насчет похорон графини. Верно ли обо всем распорядились? Достойно ли прошла сама церемония похорон? Надо бы заказать ей памятник. Ангела и надгробную плиту со словами искреннего и глубокого раскаяния. Надо придумать их, эти слова.

Он ходил взад-вперед по кабинету, сочиняя эпитафию, когда доложили об очередном визитере.

– Скажи графине Елене Алексеевне, чтобы приняла, – велел он лакею. – Я не могу, занят.

– Этот господин лично до вас, ваше сиятельство, – почтительно склонился тот.

– Должно быть, родственник? Скажи графине.

– Никак нет-с. Не родственник. Они говорят – ювелир-с.

– Ювелир? Какой ювелир? Мне сейчас не нужен никакой ювелир.

– Они очень настаивают-с. Говорят, у них до вас предложение.

– Хорошо, зови, – поморщился он.

Вошел знакомый ювелир, старичок в потрепанном сюртучке, он неоднократно заказывал у этого старичка драгоценности для обеих своих жен. Ювелир с порога начал кланяться, словно заводной китайский болванчик.

– Оставь, – велел он. – Говори: что у тебя?

– Я полагаю, вас это заинтересует, ваше сиятельство. Позвольте, я присяду?

Они сели. Лицо у ювелира было взволнованным, когда он заговорил:

– На днях, ваше сиятельство, ко мне пришел человек и предложил купить одну вещицу. Разговор все шел вокруг да около, гость мой долго не решался ее показать. Говорил только, что второй такой в мире нет.

– Говори короче.

– В конце концов, господин решился и показал мне ту вещицу, – ювелир посмотрел на него сквозь полуопущенные веки и, понизив голос почти до шепота, с придыханием сказал: – Огромной величины алмаз. Второго такого, и впрямь, во всем мире нет. Я понял это, как только его увидел. Не сейчас, ваше сиятельство, а на вашей покойной жене.

– У меня обе жены теперь покойные, – горько усмехнулся он.

– Я не об Александре Васильевне говорю. О той графине, – тихо сказал ювелир. – Я как-то имел удовольствие быть на маскараде. Более из любопытства, так сказать. Со стороны графини было крайне неосмотрительно надевать в маскарад такие драгоценности, хотя, кроме меня, вряд ли кто мог бы с верностью сказать цену камня и определить его уникальность. Но алмаз заметили, о нем пошли толки.

– Ты говоришь о Лизе?!

– Именно о ней.

– Так этот алмаз… – у него в горле пересохло от неожиданности. – Его на днях принесли тебе?!

– Именно так, ваше сиятельство. И я подумал, что вам надобно об этом знать. Камень-то, видать, краденый. И я, ваше сиятельство, из уважения к вам не посмел… – ювелир низко нагнул голову.

Он встал, гость тоже проворно вскочил.

– Ты прав, алмаз был недавно украден у графини Александры Васильевны. На ее карету напали разбойники. Ее убили, а бывшие при ней драгоценности похитили. В их числе был и алмаз «Сто солнц в капле света».

– Именно так, ваше сиятельство, – с придыханием сказал ювелир. – Так его называют. Верите, нет? Вчера еще держал в руках, через лупу смотрел. Это чудо какое-то! Просто чудо! С трудом удержался от искушения, но – вернул. Сказал ему, что подумаю. А сам тотчас к вам.

– Ну не тотчас. Похоже, денег за алмаз много запросили?

– Отдать все за один-единственный камушек не готов, – с сожалением сказал ювелир. – Только как посредник, за процент, так сказать-с. Хотя, признаюсь, искушение было.

– Что это за человек? – жадно спросил он.

– По виду из дворян. Из офицеров. Но, видать, нигде не принят. Я полагаю, картежник. У него мел на рукаве, – пояснил ювелир. – Думаю, за ним кто-то стоит. Из благородных господ.

– Надо это выяснить наверняка.

– Да как выяснить-то? Разве в полицию обратиться, ваше сиятельство?

– Нет, этого нельзя, – он покачал головой. – Он, скорее всего, будет молчать, всю вину возьмет на себя, и правды мы никогда не узнаем. А я хочу знать, кто убил мою жену?

– Так что прикажите делать, ваше сиятельство? – угодливо склонился перед ним ювелир.

– Ему ты что сказал?

– Сказал: денег надо собрать. Сумма немалая.

– Когда должна состояться сделка?

– Третьего дня, ваше сиятельство.

– Сколько он хочет?

Ювелир назвал сумму.

– Не многовато ли?

– Поторговаться можно, – тонким голосом сказал ювелир. – Тем паче, он наличными спросил, ваше сиятельство. Золотом и ассигнациями. Вексель-то он не возьмет.

– Какой уж тут вексель! Да, это так сразу не соберешь. Но нам нужна приманка. Надо выкупить у него этот алмаз. Я переговорю со своим управляющим… Что еще? – спросил он, видя, что ювелир не уходит. – Ах, да. Твой интерес. Сколько ты хочешь?

– Я, ваше сиятельство, знаю, вы не обидите-с.

– Хорошо, после сочтемся. Даю тебе слово, что заплачу, сколько он сказал. Если сбросишь цену, все, что сверх названной суммы – твое.

– Более мне ничего не надо, ваше сиятельство, – улыбнулся ювелир.

– Третьего дня деньги будут. Устроишь мне встречу с этим человеком. Но он не должен знать, кто я. Сможешь?

– Все сделаю, как вы скажите.

– Если за ним кто-то стоит, как ты говоришь, из благородных, этому человеку причитается, по меньшей мере, половина. Вот он и есть истинный убийца моей жены. Я хочу знать его имя.

– Я, ваше сиятельство, извещу вас записочкой. Как только он объявится и скажет, где передаст алмаз в обмен на деньги, тотчас же и извещу.

Ювелир вдруг замялся.

– Что еще? – нетерпеливо спросил он.

– Опасаюсь я, ваше сиятельство. Людишки-то лихие.

– Не беспокойся, со мной будут мои слуги, да и при мне пистолеты. Сколько бы их ни было, разбойников, они не причинят нам вреда. А в полицию обращаться пока подождем.

– Оно и ладно, – радостно сказал ювелир и поспешил откланяться.

Услышав приказ хозяина, управляющий оторопел.

– Что, все наличными надо, ваше сиятельство?

– Именно так. Золотом и банкнотами.

– Признаюсь, вы меня ставите в крайне затруднительное положение.

– Разве наши дела расстроены?

– Что вы, что вы, ваше сиятельство! – замахал руками управляющий. – Дела наши идут как нельзя лучше! Хоть завтра дам вам полный отчет, – с обидой сказал он. – Но разве такие деньги так скоро соберешь?

– Так вот, запомни: эти деньги нужны мне третьего дня. Не соберешь – прощайся с местом.

– Все будет сделано, ваше сиятельство, можете не сомневаться, – заторопился управляющий.

«Ворует, – поморщился он. – Все они воруют. Но именно по этой причине хозяева их ни в чем не знают и никогда не будут знать отказа до тех пор, пока все не будет окончательно разворовано. Тогда только и останется, что идти служить лакеем к своему же бывшему управляющему. Надо на днях проверить всю отчетность по имениям».

На следующий день, поздним вечером, ювелир прислал записку. Место, надо сказать, было выбрано странное. За городом, в трактире, где полно было всякого сброда, да редкие проезжающие, не боявшиеся за свою репутацию, останавливались похлебать кислых щей и отведать изжаренного попросту, по-деревенски и щедро присыпанного луком мясца. Пили водочку, закусывая все той же квашеной капустой да хрусткими солеными огурцами, пили и ели много, жадно. И вот в это-то гиблое место звали ювелира с огромными деньгами, и время назначили позднее. Понятно, что тот опасался.

Граф Ланин решил, что его люди поедут туда загодя. Выбрал лучших, из тех, что уверенно держали в руках пистолеты и отличались внимательностью. Сам он решил ехать с ювелиром под видом кучера. Тогда он сможет хорошенько рассмотреть человека, в руках у которого теперь находится алмаз.

Впервые со дня получения известия о смерти жены он был оживлен и думал о чем-то, кроме этого. Графиня Безобразова, внимательно следя за ним во время ужина, заметила:

– Вы правильно делаете, что не предаетесь так долго скорби. Человеку вашего положения, papá, должно уметь занять себя. Все мы смертны, – она притворно вздохнула.

– Я хотел бы говорить о вас, Элен, да все никак не соберусь с мыслями.

– О чем же вы хотели говорить?

– О вашей дальнейшей судьбе. Вы, верно, намерены выйти замуж?

– О да! Я думаю, теперь это возможно.

– Что касается денег…

Элен тонко улыбнулась.

– Не беспокойтесь этим, papá. Мои дела вскоре будут в порядке.

При этих словах графиня Безобразова обменялась выразительным взглядом с госпожой Осинкиной. Обе сегодня отчего-то были взволнованы. Если бы граф сам не был уже весь в завтрашнем деле, он бы, вне всякого сомнения, обратил на это внимание. Но он только сказал рассеянно:

– Дай Бог, дай Бог, – и отложил салфетку, давая понять, что ужин окончен.

Дамы, которые, похоже, давно уже этого ожидали, тотчас встали из-за стола и поспешили в маленькую, называемую в доме «черепаховой», гостиную, по мебели, стоящей в ней. Туда вскоре подали чай с печеньями, и дамы вполголоса, чрезвычайно оживленно принялись что-то обсуждать.

Он же заперся в своем кабинете и занялся приготовлениями. Надо было проверить и подготовить пистолеты, составить новое завещание, поскольку дело было чрезвычайно опасное, обдумать все возможные ходы неприятели и найти против них верное средство. У разбойников, вне всякого сомнения, свои планы. И чтобы эти планы не смогли осуществиться, следовало быть наготове.

На следующий день, уже в сгущающихся сумерках, он, одетый в простое платье, но в плаще, сел на козлы сильно потрепанного экипажа ювелира, и они поехали в указанное место. Коляска, в которой они ехали, отчаянно скрипела, и казалось, вот-вот развалится. А ведь ее пассажир был одним из богатейших в Петербурге людей, о чем, впрочем, знали не многие. Но скупость его размерами была ничуть не меньше его богатства. Потому ювелир и не стал покупать алмаз, решив взять себе только процент от сделки, как посредник, и по той же причине, из жадности, не тратил денег на новый экипаж. Поговаривали, что и жену свою ювелир держит в черном теле, а детей по достижению ими совершеннолетия и вовсе лишил денежного содержания, заставив зарабатывать на жизнь самостоятельно.

Деньги за алмаз, вся сумма, до копеечки, были в объемном саквояже, который лежал на коленях у ювелира. Видимо, во время последней встречи с продавцом алмаза он сумел сбить цену, потому что, воспользовавшись моментом, довольно-таки дальней дорогой, ювелир открыл саквояж и проворно отсчитал сколько-то банкнот сторублевого достоинства, которые торопливо сунул за пазуху. После чего прижал к себе саквояж с оставшимися деньгами и замер.

К придорожному трактиру, указанному как место предполагаемой сделки, они подъезжали все в тех же сумерках. Было самое начало лета, и темнеть в Петербурге не успевало, хотя по времени была уже глубокая ночь.

– Тпру-у… – сказал кто-то, взяв под уздцы уставшую лошадь, и коляска остановилась.

– Ты что себе позволяешь, болван? – крикнул высунувшийся из коляски ювелир.

– Не трусь, барин. Вылазь, ждут тебя уже.

Ювелир заметно разволновался и, вылезая из экипажа, споткнулся и чуть не упал.

«Так рисковать и все из-за чего? – невольно подумал граф Ланин, спрыгивая с козел на землю. – Сколько он с этого получит? По сравнению с его состоянием, сущие пустяки! Но я уверен: будь эта сумма вдвое, втрое меньше, он бы все равно поехал!»

– Деньги привез? – буркнул, обращаясь к ювелиру мужик, остановивший лошадь.

– Где твой хозяин? – вместо ответа спросил тот.

– У нас хозяев нет, – осклабился мужик. – А Петр Сергеевич ждет тебя наверху. Деньги-то привез?

– Мой кучер пойдет со мной, – сердито, чтобы скрыть свой страх, сказал ювелир. – А деньги при мне.

– Бери, кого хошь. Главное, котомку не забудь.

«Сколько их? – гадал граф, идя вместе с ювелиром к трактиру. – И где мои люди? Однако, гиблое место…»

Они в сопровождении мужика прошли через нижнее помещение трактира, где сидели с десяток посетителей. Всех их язык бы не повернулся назвать «господами». Когда они вошли, все разом замолчали и проводили их к лестнице настороженными взглядами. Граф заметил, что ювелир мелко-мелко дрожит. Поднимаясь по лестнице, тот несколько раз споткнулся и вновь чуть не упал. Граф Ланин брезгливо посмотрел на дрожащие плечи ювелира и намеренно ускорил шаг. Шаткая деревянная лестница затряслась.

На втором этаже, в маленькой комнатке, за столом, на котором стоял штоф водки и нехитрая закуска, спиной к ним сидел какой-то господин.

– Привел, Петр Сергеич! – сказал мужик, первым войдя в комнатку.

– Деньги при нем? – не оборачиваясь, спросил господин.

– А то!

– Ты проверил?

– Дак ить…

– Проверь!

– Простите великодушно, – по-петушиному крикнул ювелир, прижимая к себе саквояж, – мы с вами так не договаривались!

– Да ты, видно, не понял, каков был уговор, – угрожающе сказал господин, вставая из-за стола.

Они увидели нацеленный на них пистолет. Лицо Петра Сергеевича показалось графу знакомым, да и тот, похоже, был удивлен.

– А это еще кто? – резко спросил Петр Сергеевич у своего сообщника. – Почему здесь?

– Так ведь и вас, сударь, двое, – виновато сказал ювелир, еще крепче прижимая к себе саквояж.

– Деньги на стол, быстро, – сказал Петр Сергеевич, делая угрожающее движение пистолетом.

«Отставной офицер, ювелир был прав. Стреляет без промаха и хладнокровен, – подумал граф Ланин, распахивая плащ и кладя руку на пояс. – Где же я его видел?»

– Алмаз, – твердо сказал он. – В обмен на деньги.

– Васька, ты кого привел?! – заорал на своего сообщника Петр Сергеевич.

– Они сказали: кучер ихний.

– Кучер?!!

Граф Ланин сжал рукоять пистолета, который был у него за поясом, готовый выхватить его в любой момент, и спокойно сказал:

– Давайте оставим эмоции. Верите, что я хорошо владею сим предметом?

– Я вижу, что вы из дворян, господин кучер, – криво усмехнулся Петр Сергеевич.

– Я догадываюсь о ваших планах, но они никак не совпадают с моими. Я хочу купить у вас то, что вы хотите продать. Во-первых, предлагаю сесть.

– Ненавижу господ, – скрипнул зубами Петр Сергеевич, но все-таки сел.

Граф сел напротив, последним на шаткий стул опустился ювелир, по-прежнему крепко прижимавший к груди саквояж с деньгами. Мужик остался стоять в дверях.

– Итак? – спросил граф. – Алмаз при вас?

Петр Сергеевич полез за пазуху и вынул оттуда бархатный мешочек. Неторопливо развязал его и перевернул, аккуратно придерживая. На его ладонь выкатился огромный алмаз, который граф тотчас узнал. Петр Сергеевич поднес ладонь к пламени свечи, и камень, словно обрадовавшись, тут же вспыхнул, заиграл.

– Каков, а? – прошептал ювелир.

Дав полюбоваться алмазом, Петр Сергеевич аккуратно убрал его обратно в бархатный мешочек.

– Деньги, – спокойно сказал граф Ланин.

Ювелир понял и торопливо открыл саквояж. Петр Сергеевич жадно бросил взгляд внутрь, на лежащие там банкноты и золотые монеты.

– Почему не все золотом? – облизнув пересохшие губы, спросил он.

– Хотите сказать, что я привез вам фальшивые ассигнации? – презрительно спросил граф.

– Да Бог с вами, господин кучер, – усмехнулся Петр Сергеевич. – Где ж вы их возьмете, фальшивые-то?

– Все как мы договаривались, – тонким голосом сказал ювелир. – И насчет ассигнаций договаривались.

– Итак, – спросил граф Ланин. – Сделка состоится?

– Мне надо пересчитать, – хрипло сказал Петр Сергеевич и привстал.

– Вы не верите, если я говорю, что там вся указанная вами сумма? – граф Ланин словно пригвоздил его к месту ледяным взглядом.

– Черт бы вас побрал! Белая кость, сукины дети, – выругался Петр Сергеевич, двинув стулом. – Верю!

– Отдайте ему саквояж, – велел граф ювелиру.

Тот неохотно разжал руки, и Петр Сергеевич, положив мешочек с алмазом на стол, торопливо выхватил у ювелира саквояж с деньгами.

– Теперь я забираю это себе, – и граф Ланин взял со стола бархатный мешочек. – Сделка состоялась.

– Тогда, может, отметим? – криво усмехнулся Петр Сергеевич и кивнул на штоф с водкой.

– Благодарю вас за приглашение, но мы торопимся, – сказал граф Ланин, поднимаясь. – Как-нибудь в другой раз.

– Что ж… Хозяин—барин. Васька, проводи! – крикнул стоящему у двери мужику Петр Сергеевич, поставив на стол саквояж и наливая себе водку из штофа.

Ювелир, словно опомнившись, вскочил и затрусил к двери.

– Послушайте, сударь, – холодно сказал граф Ланин, не трогаясь с места. – Я намеренно повторяю, что ваши планы никак не совпадают с моими. Я хотел купить у вас вещь, которая мне крайне необходима, но я не хотел, чтобы эта вещь впоследствии вернулась к вам, и так скоро. И я сделал все, чтобы этому воспрепятствовать.

– Выражайтесь яснее, – поморщился Петр Сергеевич. – Вы не в дворянском собрании.

– Я не знаю, по каким причинам общество, к которому вы принадлежите по своему рождению и воспитанию, вас отвергло, но думаю, причины были. Я мог бы сдать вас полиции, но не сделал этого. Но это не означает, что я готов сейчас умереть от рук бандитов из вашей шайки, которые сидят внизу.

– И что вы сделаете, сударь? – насмешливо спросил Петр Сергеевич.

– Сегодня хозяин трактира будет в большом барыше, – небрежно сказал граф. – Посетителей много как никогда. Внизу мои люди, и все они вооружены.

– Васька, проверь, – бросил Петр Сергеевич сообщнику и отставил наполненную рюмку. – Мне ваше лицо знакомо, – сказал он, обращаясь к графу. – Либо оно похоже на все прочие лица из свиты нашего славного государя, – презрительно улыбнулся Петр Сергеевич. – Это ведь ваше общество меня отвергло. Общество мелких, фальшивых насквозь людишек, у которых за душой одни только долги, но которые ловко умеют это скрыть.

– У меня, сударь, нет долгов.

– Зачем вам алмаз, господин кучер?

– А зачем вам, сударь, деньги?

– Хочу жить на широкую ногу, – насмешливо сказал Петр Сергеевич. – Так же, как и вы: содержать актриску, иметь выезд, абонемент для своей любовницы в ложу, сюртуки и панталоны от лучшего портного для себя.

– Это не вернет вас в общество.

– А почем вы знаете, что я туда хочу?

– Потому что, как бы вы ни презирали меня и мне подобных, здесь вам тоже не место. Полагаю, вы стали жертвой другого человека, которому против воли своей подчиняетесь. Я не знаю, что вас связывает с этим человеком, но, полагаю, его вы ненавидите еще больше, чем меня.

– Не-ет… врешь… Сейчас ты узнаешь, кого я больше… ненавижу… – Петр Сергеевич словно бы начал задыхаться и зашарил глазами по столу, пока его взгляд не наткнулся на пистолет.

– Ваше сиятельство, зачем же вы так? – простонал ювелир и, кинулся, было, в коридор, но в дверях столкнулся с Васькой.

– Петр Сергеевич, в трактире чужих полно! – отчаянно крикнул тот. – Тикать надоть!

– Всех… перестреляю… – глаза Петра Сергеевича налились кровью, когда он схватил пистолет.

– Не делайте ошибки. Всего хорошего, сударь, – презрительно глядя на пистолет в дрожащей руке своего противника, сказал граф Ланин и повернулся к нему спиной, направляясь к двери. «Жить или умереть, не все ли рано?» – подумал он, как будто бы речь шла о выборе напитка за завтраком: чай или кофе?

Вдруг Васька оттолкнул его могучим плечом, бросился к Петру Сергеевичу и всем телом навалился на его руку с пистолетом.

– Отпущай… – захрипел он. – Деньги-то у нас… Неладно это… отпущай… Тикать надоть…

Повалив Петра Сергеевича на стол, Васька держал его, пока за гостями не закрылась дверь. Потом отпустил, смахнул пот со лба и весело сказал:

– Вот и ладно.

– Дурак. Хам. Быдло, – презрительно сказал Петр Сергеевич и вдруг, обессилев, опустился на стул и, уронив голову на руки, простонал: – Ненавижу…

Граф Ланин с ювелиром беспрепятственно прошли через весь нижний этаж и вышли из трактира в светлую, как день, июньскую ночь. Алексей Николаевич с удовлетворением отметил, что его люди сделали все, как должно. Под видом посетителей заполнили трактир и контролировали каждое движение членов шайки. Кровь не пролилась, и это было счастье. Он не был заинтересован в том, чтобы немедленно, воспользовавшись моментом, их всех перестрелять, или же повязать и сдать в полицию. Напротив, в его интересах было как следует разозлить, главным образом, Петра Сергеевича, но оставить при этом в живых и заставить действовать. Он был уверен, что Петр Сергеевич, не организатор преступления, а лишь исполнитель.

Плохо, что перепуганный ювелир назвал его титул, с досадой думал граф. И плохо, что он никак не может вспомнить, отчего ему так знакомо лицо этого господина? Если они встречались, то он должен помнить, где именно? При каких обстоятельствах? Меж тем, имя-отчество Петр Сергеевич ему ни о чем не говорит и ничего не напоминает. А вот лицо знакомо! В этом, похоже, и есть ключ к разгадке. Но этот ключ графу все никак не давался.

– Слава Богу! – обрадовано сказал ювелир, когда коляска тронулась. – Ох, и рисковали же вы, ваше сиятельство! Удивляюсь я вашему хладнокровию!

– Я не заметил особой опасности.

– Ну и нервы у вас, Алексей Николаевич, – покачал головой ювелир. – Что ж вы будете делать дальше?

– У меня только одна цель: найти убийцу моей жены. Я должен знать, что это был за заговор против нее, и кто посмел?

– Как знать, быть может, для вас лучше было бы и не знать этого? – вздохнул ювелир, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза.

Но он хотел это знать. Поэтому сделана была только половина дела.

Глава 11

Целых две недели от Сержа не было писем, и сам он тоже не появлялся в Иванцовке. Александра поневоле затосковала и даже потихоньку начала его ненавидеть, думая, что ее бросили. Но вот на взмыленной лошади прискакал дворовый мужик Соболинских с запиской, прочитав которую, она все поняла и тут же простила.

«Моя тетушка сегодня ночью скончалась, – писал Серж. – Умирала она долго и тяжело, измучила всех, а меня так больше всех. Сегодня, слава Богу, все закончилось, и душа ее наконец успокоится. Что же касается моей, то она все эти дни была с тобой, в твоей обожаемой Иванцовке. Отрази ее как-нибудь в одной из своих картинок, солнечным зайчиком на поверхности воды или облачком в небе. У тебя это хорошо получается, хотя и совершенно по-женски. Сама понимаешь, чем я теперь занят. Жду визитов, но как только все хлопоты, связанные с похоронами тетушки, закончатся, мы с тобой будет предоставлены самим себе и обретем, наконец, покой и счастье…»

– Покой и счастье, – эхом повторила она. – Покой и счастье…

Итак, Федосья Ивановна скончалась. Серж теперь ждет визитов соболезнования от родственников и соседей и занят похоронами. Александра встрепенулась. Так что ж? Надо ехать! Ей тоже надо быть там!

– Федосья Ивановна умерла, – сообщила она Мари. – Ты едешь со мной?

– Думаю, я поеду на похороны. А тебе, вижу, не терпится?

– Зачем ты так? – вспыхнула она.

– Надо иметь терпение, – заметила Мари. – Но вас с господином Соболинским давно уже не заботят приличия. Езжай, я не хочу быть свидетелем ваших нежностей у гроба несчастной Федосьи Ивановны.

Александра поехала одна, на следующий день. Дорога была чрезвычайно утомительной, беременность оказалась состоянием, причиняющим определенные неудобства даже такой здоровой женщине, как она.

В усадьбе Соболинских повсюду толпились люди. Кроме знакомых Александре помещиков, ближних и дальних соседей, у дома и в саду кружили похожие на стаю ворон старушки в черных одеяниях, со скорбными лицами, попы, юродивые, приживалки, которых у покойной Федосьи Ивановны было великое множество, и еще бог знает кто.

– Пожалуйте, барыня, сюда, – сказал дворовый мужик, отводя ей место в заполненном экипажами дворе.

– Скажи Сергею Михайловичу, что приехала графиня Ланина.

– Барина нет, в город уехали. Насчет похорон хлопочут.

– Что ж все эти люди даром приехали? – кивнула Александра на выходившую на крыльцо вместе со своей младшей дочерью помещицу Залесскую.

– Как же так: даром? Барыня принимают, – с почтением сказал мужик.

– Барыня? Какая барыня? – удивилась она.

– Как какая? – даже как и с обидой спросил мужик. – Наша барыня, Катерина Григорьевна.

– Она разве здесь?!

– Уж с неделю, как здесь.

«Что же касается моей души, то она все эти дни была с тобой, в Иванцовке…» Она вдруг почувствовала себя плохо.

– Так прикажите доложить?

– Раз Екатерина Григорьевна принимает… Доложи, – решилась она. – Графиня Ланина Александра Васильевна.

Едва кивнув Залесской, тут же рассыпавшейся в комплиментах, Александра прошла в дом.

– Ваше сиятельство, – обратился к ней давешний мужик. – Барыня сказала отвести вас в кабинет. Они сейчас будут. Обождите малость.

Она сначала, было, оскорбилась. Какая-то жена камергера, женщина незнатного происхождения, велит графине Ланиной, статс-даме ее высочества, ожидать ее в кабинете! Большего унижение и неуважения трудно себе вообразить! Но потом Александра решила испить эту чашу до дна. Она прошла в кабинет и присела на оттоманку, в ожидании хозяйки. Судя по всему, это было прибежище Сержа. Здесь повсюду лежали книги, которые он читал, валялись принадлежащие ему изящные безделушки, трубки, перчатки, начатые письма. Александра, с ее необыкновенно обострившимся теперь обонянием, почти задыхалась от запаха его духов и табака. Голова у нее закружилась.

Вдруг она услышала, как скрипнула дверь, и подняла голову: в кабинет вошла Екатерина Григорьевна. Госпожа Соболинская была в трауре, который шел ей гораздо больше открытого бального платья. Александра взяла себя в руки, встала и твердо посмотрела Кэтти в глаза. Она готова была принять бой.

– Признаюсь, я сначала подумала, что ослышалась, – взволнованно сказала Екатерина Григорьевна. – Я была в числе тех, кто нанес визит вашему супругу, принося свои соболезнования по случаю вашей внезапной кончины. Он, правда, меня не принял, но графиня Елена Алексеевна приняла. Таким образом, никто из ваших родственников не опровергнул этого. И вот я вижу вас здесь, живой и здоровой!

– Сожалею, что так вас разочаровала. Разве ваш муж не сказал вам, что я жива? Главным образом, благодаря ему.

– Вот об этом я и хотела бы с вами говорить. О моем муже. Прошу садиться, графиня, – спохватилась Екатерина Григорьевна.

Они сели, и какое-то время обе молчали, не зная, с чего начать этот крайне неприятный разговор.

– Вы, верно, приехали, чтобы увидеть его, – сказала, наконец, Кэтти.

– Я приехала, чтобы выразить мои соболезнования.

– Да перестаньте же, графиня! Я ничего не знаю наверняка, но я, кажется, теперь начинаю догадываться! Что он вам сказал?

– Когда именно? – насмешливо спросила она.

– Я понимаю: вы не хотите со мной объясняться. Это ведь ниже вашего достоинства! О! Что такое вы, и что такое я? Блестящая красавица, светская львица, статс-дама цесаревны и фаворитка государя, – вот что такое вы! И я – купеческая дочь, принятая в свете из милости, неловка и собой нехороша. Но теперь вы, графиня, оказались в затруднительном положении, и я этим воспользуюсь.

– Ваш муж говорил мне, что вы неразборчивы в средствах.

– Он мог наговорить вам все что угодно. Мой муж умеет обращаться с дамами, до замужества я потеряла счет его любовницам, но теперь я не потерплю ни одной, – резко сказала Екатерина Григорьевна. – Я расскажу вам, графиня, как обстоят дела на самом деле, потому что уверена: вы этого не знаете. В начале мая мой муж получил письмо от своей тетушки, которая, будучи тяжело больной, призывала его к себе. У меня есть это письмо. Я могу вам его показать, – Екатерина Григорьевна привстала.

– Не утруждайте себя, не ищите его. Допустим, я верю, что это письмо было.

– Оно было. Поэтому решение уехать было принято моим мужем еще до бала, на котором вы… На котором он…

– Не утруждайте себя подробностями, – повторила она. – Я вижу, они вам неприятны.

– Когда на следующий же день после бала мой муж уехал к тетушке, я сочла это в порядке вещей. Меня же не отпустили ехать с ним неотложные дела. У меня большое хозяйство, за которым нужен глаз да глаз. Сергей Михайлович является частью этого хозяйства, потому я каждую неделю требую от него отчета о состоянии его дел. За все это время я получила от него три письма. Я могу вам их показать, – Екатерина Григорьевна опять привстала.

– Сожалею, но я не могу ответить вам такой же любезностью. Я не покажу вам письма вашего мужа ко мне.

– А они у вас есть? – жадно спросила Екатерина Григорьевна.

«Что же касается моей души, то она с тобой, в обожаемой тобой Иванцовке… Отрази ее как-нибудь… Солнечным зайчиком на поверхности воды… облачком в небе…» Ей хотелось плакать.

– Дней десять назад я получила от мужа письмо, в котором он сообщил, что Федосью Ивановну разбил удар и с минуты на минуту надо ждать худшего, – не дождавшись от нее ответа, продолжила Екатерина Григорьевна. – В конце письма он попросил меня приехать, чтобы я помогла ему с похоронами и поддержала его в эту трудную для него минуту.

– У вас есть это письмо?

– Вы что, мне не верите? – оскорбилась госпожа Соболинская.

– Нет, отчего же? Продолжайте.

– А мне нечего больше вам сказать, кроме того, что я по-прежнему жена его, а он мой муж! Как только наши дела здесь будут окончены, мы вместе уедем в Петербург.

– Он вам так сказал?

– Да, он сказал мне именно так.

– Что ж… – она поднялась. – Я не смею вас больше задерживать. У вас сегодня много визитеров и еще много дел. Впрочем, как и всегда. Прощайте.

– Нет, постойте! – Кэтти вскочила, словно подброшенная пружиной. – Скажите мне правду! – страстно потребовала она.

– Но ведь вы только что так грамотно и правильно все истолковали. Какую правду вы хотели бы услышать?

– Он вас любит?

– Спросите это у него.

– Я хочу знать от вас!

– Ах, вы боитесь услышать это от него, и надеетесь, что ради приличий я вам солгу! Так нет. Вы хотите знать правду, и вы ее узнаете! Да, он меня любит.

– Я вам его не отдам!

– Я это уже поняла. Но скажите мне… Неужели так радостно удерживать мужчину грязным шантажом? Навязываться ему, загонять его в искусно подстроенные ловушки? Я понимаю, это увлекательно для женщины с таким изощренным умом как ваш. Но ведь вы же прекрасно знаете, что он вас не любит. В то время, как у меня нет ничего против него, кроме моей любви к нему и его ко мне.

– А, так это правда! – вскричала Екатерина Григорьевна. – Вы его любовница!

– Я могла бы вам солгать. Вы ведь этого и добиваетесь. Вы сказали, что теперь, после свадьбы, любовницы не потерпите. Ну так делайте что-нибудь!

– Если бы я была мужчиной, я бы вызвала вас на дуэль! – с ненавистью сказала Екатерина Григорьевна.

– Я бы вас убила, – улыбнулась Александра. – Но раз мы женщины, будем разбираться между собою по-женски. Перед тем как уйти, я вас успокою. Вы ничего не можете сделать, хотя у вас достаточно средств, чтобы управлять вашим мужем. И хотя у меня нет ни одного, я могу все. Я вам его отдаю.

– Да как вы смеете!

– Он мне лгал, и он будет наказан. Вами, Екатерина Григорьевна. Берите его, делайте с ним все, что хотите. Я не буду вам мешать. И напоследок… Никогда, слышите? Никогда не читайте его писем к другим женщинам. Иначе у вас разорвется сердце.

Сказав это, она вышла, оставив Екатерину Григорьевну в кабинете одну. Она ожидала услышать там, в кабинете, рыдания. Так поступила бы любая женщина, и в этом не было бы ничего позорного и унизительного. Но, видимо, Екатерина Григорьевна не умела плакать. В кабинете было тихо.

Александра вышла на крыльцо и велела подать свой экипаж. Что ж, Серж вел двойную игру. Теперь это выяснилось. У него, видимо, были какие-то планы, возможно, он просто хотел выиграть время, но то, что Екатерина Григорьевна здесь, Александру оскорбило. Этого он не должен был допустить. Врал бы своей жене в Петербурге, жил бы с ней там, если уж на то пошло. Но здесь, в имении тетушки, которое он, по сути, обещал ей? Это было оскорбительно.

«Я не знаю, как я буду дальше жить, – решила она, – но дальше я буду жить без него».

На следующий лень в Иванцовку приехала Жюли.

– Я была вчера у Соболинских, – взволнованно сказала сестра. – Ты знаешь, что Федосья Ивановна скончалась?

– Видимо, мы с тобой разминулись. Я тоже была там вчера.

– Но… – Жюли слегка замялась. – Господина Соболинского весь день не было дома.

– Я знаю, – она была спокойна. – Меня приняла Екатерина Григорьевна.

– Тогда ты должна понимать всю двусмысленность своего положения. Пока здесь не было жены господина Соболинского, он мог тебе лгать, что оставил ее ради тебя. Но теперь это невозможно.

– Я не хуже тебя это понимаю.

– Так вы с ней объяснились?

– Да.

– И… что?

– Я не желаю больше видеть господина Соболинского.

– Я этому рада, – с удовлетворением сказала Жюли. – Так что теперь? Ты вернешься к мужу?

– Не думаю, что это возможно.

– Если хочешь, я сама ему напишу.

Она невольно вздрогнула:

– Нет!

– Ты что-то от меня скрываешь? – насторожилась Жюли.

– Скажи, ты получаешь почту из Петербурга?

– Да, мне есть кому писать.

– И что, никто еще не выразил соболезнования по поводу внезапной кончины твоей сестры? – насмешливо спросила она.

– Я не понимаю, о чем ты?

– Даже Мари уже знает. В Петербурге ходят слухи, что я умерла. Мне бы очень хотелось знать, где меня «похоронили». Ты уверена, что твой муж не читает первым адресованных тебе писем? И некоторые прячет?

– Чтобы Володя… Нет, это невозможно!

– Как ты наивна, – усмехнулась Александра. – Что ж, будем считать, что Владимир Никитич тебя бережет. Ведь ты у нас такая чувствительная. А дело было так. Алексей Николаевич приревновал меня к господину Соболинскому, – горько сказала она. – Его дочь внушила ему мысль, что ребенок не от него.

– Так это правда? – вскричала Жюли.

– Разумеется, нет.

– Но тогда почему ты не разуверишь в этом своего мужа?

– Потому что он не желает меня слушать. Мало того, не желает меня видеть. Мне теперь некуда идти.

– Но ты можешь потребовать соблюдения своих прав. Ведь ты законная жена его! Ты графиня!

– Я никогда до этого не унижусь.

– Как же ты будешь жить?

– Признаюсь, я рассчитывала на господина Соболинского. Но, объяснившись с его женой, я приняла твердое решение с ним расстаться.

– Это верное решение. Сашенька, милая, – Жюли порывисто сжала ее руку. – Ты всегда можешь быть уверена в том, что я тебя не оставлю!

– Ты – да. Но твой муж? Он считает меня дурной женщиной. Вряд ли он будет рад, если я со своим сыном поселюсь в Селивановке.

– Мой муж прекрасный человек! – горячо заговорила Жюли. – Ты даже не знаешь всей чистоты его души, его доброго сердца, его… О! Он тебя полюбит! Боже, что я говорю?!

– Успокойся, милая. Пока меня отсюда никто не гонит.

– Главное для тебя – это никогда больше не встречаться с господином Соболинским. Этот человек имеет на тебя слишком большое влияние. Как только ты примешь решение его выслушать, это будет означать твою погибель. Он вновь сумеет склонить тебя к связи, которая сделает тебя несчастной. Тогда уже и я ничего не смогу сделать. И мой муж будет прав, если… – Жюли смешалась и покраснела, но все-таки выговорила: – если откажет тебе от дома.

– Я даю тебе слово, что никогда больше не приму господина Соболинского…

– Ваше сиятельство, там господин Соболинский приехали, – доложил появившийся в гостиной старый слуга. Они с Жюли одновременно вздрогнули и испуганно посмотрели друг на друга. – Прикажете звать сюда?

– Я не могу, – она с мольбой посмотрела на Жюли.

– Ты хочешь, чтобы я…

– Юленька, ты должна ему сказать, чтобы он уехал! И никогда больше не приезжал!

– Хорошо. Иван, проводи господина Соболинского на веранду, – сказала Жюли слуге. – Я сейчас к нему выйду.

– Спасибо, – тихо сказала она.

Но когда Жюли ушла, она не смогла удержаться от искушения. «Это так унизительно… так не достойно меня… – думала Александра, выбегая в сад по черной лестнице. – Но я хочу знать, что он будет говорить? Как он станет оправдываться? Последний раз услышать его голос…»

Вокруг веранды густо росла сирень. Она уже отцвела, но отдельные цветки, хоть и вялые, еще сохраняли свой тонкий аромат. Александра осторожно отвела ветки от лица. Когда-то давно это уже было, она вдруг вспомнила. Серж и Жюли на веранде, а она, спрятавшись в густой сирени, жадно ловит каждое слово. Только сестер тогда еще было пятеро, глупышка Долли была жива…

– Давненько же мы с вами не виделись, Юлия Васильевна, – сказал Серж, подходя к Жюли и целуя ее руку. Та поспешно ее отняла. – Хочу заметить, что вы с тех пор похорошели, – сказал он вкрадчиво.

– Вы тоже изменились, господин Соболинский. Но не могу сказать, что похорошели.

– Полно, Юлия Васильевна! – рассмеялся Серж. – Мужчина не может похорошеть или подурнеть. Мужчина всегда остается мужчиной.

– Я слышала, вы женились. Вчера я познакомилась, наконец, с вашей женой и нашла, что она очень приятная женщина, – Жюли, похоже, решила поскорее закончить этот неприятный для нее разговор и сразу перешла к сути.

– Вы уверены, что говорили именно с моей женой? – лениво, растягивая слова, спросил Серж.

– Я вижу, вы не слишком ее уважаете.

– Совсем напротив. Я именно уважаю Екатерину Григорьевну. Но любовь, согласитесь, это несколько иное чувство. Такое, к примеру, как у вас к вашему мужу.

– Тогда зачем же вы женились?

– А зачем вы, Юлия Васильевна, вышли замуж?

– Я не понимаю, какое отношение… – Жюли смешалась.

– Самое прямое, Юлия Васильевна, самое прямое. Вы ведь знали, что он вас не любит, – вкрадчиво сказал Серж.

– Да вы-то откуда это знаете?!

– Потому что я знаю, что он любил другую женщину. Раз он сделал ей, бесприданнице, предложение руки и сердца, значит, он ее любил. Да даже и без этого. Поверьте, Юлия Васильевна, я прекрасно разбираюсь в чувствах. Уж такое чувство, как ревность, от меня не укроется. А Владимир Никитич ревновал меня к вашей сестре.

– Мы не о том говорим, – перебила его Жюли.

– Как раз о том. Вы спросили, почему я женился на женщине, которую не люблю, и чтобы это объяснить, я спросил вас, зачем вы вышли замуж? И если женская логика не находит сходства, тот тут уж я бессилен, – развел руками Серж.

«Ловко он загнал ее в угол, – подумала Александра и мысленно подбодрила сестру: – Ну же! Отвечай! Не жалей его!»

– Мой муж меня уважает, – с достоинством ответила Жюли. – И всегда уважал.

– О том же говорю и я. Я безмерно уважаю Екатерину Григорьевну, но никогда не говорил ей, что люблю ее. Она знала об этом, когда давала свое согласие, так же, как и вы знали о чувствах господина Лежечева, когда принимали его предложение.

– Я знаю, зачем вы приехали, – поспешно перевела разговор на другую тему Жюли.

– Я этого и не скрываю. Так где же Александра Васильевна? Неужели вы ее спрятали? – шутливо спросил Серж.

– Моя сестра не хочет вас видеть.

– И я прекрасно знаю причину. Но все дело в том, что ее ввели в заблуждение. Как только я узнал, что графиня вчера была у нас и вместо меня застала мою жену, которая с ней говорила, я тотчас поехал сюда. Забросил все свои дела, о которых вы прекрасно осведомлены, загнал лошадь, – он изящным жестом стряхнул с рукава сюртука невидимую пылинку. – Я приехал, чтобы исправить свою ошибку.

– Никакой ошибки не было, – вскинула голову Жюли. – Вашу связь с моей сестрой пора прекратить.

– Это она так решили или вы? – насмешливо спросил Серж.

– Так решила моя сестра, а я поддерживаю это решение.

– И вы, разумеется, подумали о последствиях? – вкрадчиво спросил он.

– Я не понимаю, о чем вы?

– А я о том, уважаемая Юлия Васильевна, что не в ваших интересах уговаривать сестру меня оставить. В ваших интересах, напротив, поддержать ее в решении уехать со мной за границу.

– О чем вы таком говорите?! – вспыхнула Жюли. – По-вашему, я настолько дурная женщина?!

– О нет! Вы, Юлия Васильевна, неприступная крепость, – насмешливо сказал Серж. – Хотя, как знать? Мне доводилось ухаживать и за добропорядочными женами, и, надо сказать, не без успеха.

– Я требую прекратить разговор в таком тоне!

– Похоже, вы меня боитесь?

– Вы переоцениваете свои таланты, господин Соболинский. Я люблю мужа и считаю, что ни один мужчина во всем мире не может с ним сравниться.

– Вот поэтому-то вы и должны желать отъезда вашей сестры за границу, и как можно скорее. Пока она здесь, ваш замечательный во всех отношениях брак с господином Лежечевым находится в опасности.

– Мой муж никогда не давал мне повода… – смешалась Жюли.

– Правильно, не давал. Потому что повод был далеко и не свободен. А теперь представьте: я уезжаю в Петербург со своей женой. Графиня остается здесь одна. Она рожает ребенка, безумно хорошеет… Вы же прекрасно изучили вашу сестру, Юлия Васильевна. Разве может она остаться вовсе без мужчины? Да никогда! А вы ведь по своей доброте предложите ей кров, коль скоро она оказалась в таком затруднительном положении. И вот прекрасная графиня переезжает в ваш дом, каждый день, да не по одному разу, встречается с мужчиной, который когда-то сходил по ней с ума…

– Перестаньте! – Жюли закрыла ладонями уши и простонала: – Я не хочу это слышать… не хочу…

– Так чем вы готовы пожертвовать? Любовью к сестре или любовью к мужу? Кто вам более дорог? – настойчиво спросил Серж. – Если вы скажете сейчас, что выбираете сестру, я немедленно уеду. Я вас безмерно уважаю, Юлия Васильевна, потому и считаю своим долгом предупредить, чем вы рискуете. Так что?

– Володя… Нет, я не могу! – вскрикнула Жюли.

– Так позовите ее ко мне.

– Нет… не могу…

– Решайтесь… Ну же? Муж или сестра?

– Довольно, Серж, – сказала Александра, выходя из сирени. – Ты, как всегда, был великолепен. Юленька, оставь нас.

– Но… – беспомощно посмотрела на нее Жюли. – Как же так?

– Тебе надо выпить чаю с ромашкой, ты что-то разволновалась. Ступай, я скоро приду, – мягко сказала Александра.

Жюли покраснела еще больше и, подобрав подол платья, поспешно ушла. Они остались на веранде вдвоем.

– Так ты подслушивала! – насмешливо посмотрел на нее Серж. – Ба! Графиня! Да если бы об этом узнали при дворе…

– Моей репутации нельзя более повредить, она и так безнадежно испорчена, – так же насмешливо сказала она. – Так что там о душе? Солнечным зайчиком на воде? Облачком в небе? А вот я возьму, да и подую на это облачко. Ты мне врал, Сереженька, – ласково посмотрела на него она. – Что ж, ты своего добился. Предлагаю считать эту партию вничью. Каждый остается при своих.

– Ошибаешься. Я в выигрыше.

– И как долго ты сможешь без меня обходиться?

Он явно занервничал и сказал уже серьезно:

– Я не знаю, что сказала тебе Екатерина Григорьевна, но уверен, что она ввела тебя в заблуждение относительно моих планов.

– И каковы же твои планы?

– Я по-прежнему намерен уехать с тобой за границу.

– Но прежде ты едешь с ней в Петербург. Ведь так?

– Пойми, мне надо ехать, – с досадой сказал он.

– Разве дела с наследством нельзя уладить здесь? Насколько я знаю, это как раз нельзя решить в Петербурге. Видно, не наследство тетушки тебя так беспокоит.

– Ты права, – он замялся. – Есть еще кое-что.

– Говори! – велела она.

– Я не могу об этом говорить, пока дело не устроилось. Но поверь, все это ради тебя.

– Так ты уезжаешь? Когда?

– Дня через три.

– И зачем ты здесь?

– Не знаю, через какое время, но я вернусь. Я не хотел бы оставить тебя в заблуждении относительно моих чувств к тебе.

– Как ты сказал?! Оставить меня в заблуждении относительно твоих… Я не ослышалась? Чувств? Да разве они у тебя есть, чувства?

– Как ты видишь, есть, – тихо сказал Серж.

– Я тебе говорила и говорю: я тебя не держу.

– Я могу быть уверен, что когда вернусь, застану тебя по-прежнему свободной? Что ты не сбежишь с кем-нибудь, так и не дождавшись меня, или не сойдешься от отчаяния с господином Лежечевым?

– Прекрати! Неужели ты хочешь, чтобы я тебе в этом поклялась? За все то время, пока я твоя, я не получила от тебя ни одного обещания. Ну, так и ты от меня никаких обещаний не получишь.

– Хорошо. Это гораздо меньше, чем я хотел, но все же лучше, чем ничего. Прощайте, графиня. Ежели вы хотите ко мне писать…

– Я никогда не буду тебе писать. И тебя попрошу не беспокоить меня более своими письмами.

– Вам так противен мой слог?

– Мне, сударь, противна ложь, которая, увы, в каждом вашем слове. Прощайте.

Соболинский отвесил ей полный салонного изящества поклон и легко сбежал по ступенькам в сад. На последней остановился, словно чего-то ожидая. Каких-то прощальных слов от нее, а может, даже нежностей. Но она молчала, хотела было отвернуться, но не смогла. Соболинский усмехнулся и, не оглядываясь более, направился к своей коляске. Она, все так же молча, смотрела ему вслед.

– Вот и все, – сказала она вслух и отправилась искать Жюли.

– Прости меня, – виновато сказала сестра. – Как видишь, я не справилась.

– Это ты меня прости. Юленька, все, что он говорил, это все неправда. Твой муж никогда не посмотрит в сторону другой женщины, пока у него есть ты. Ты святая. Ты лучшая из женщин. Тебе не стоит опасаться измены.

– Господи, прости меня, – заплакала вдруг Жюли. – Как я могла ему поддаться? Ведь он почти заставил меня поверить… И предать… Тебя…

Александра не выдержала, обняла сестру и тоже расплакалась. Так они с Жюли и стояли, обнявшись, пока в комнату не вошла Марья Васильевна.

– Что здесь такое? – сказала она, поджав губы. – Фу! Слезы! Ладно, Юлька, та всегда была сентиментальной! Но чтобы Сашка заревела? Видимо, беременность на женщин так сильно влияет. А мне тогда что прикажите делать, сестрицы? Если уж вы, богатые, замужние, ревете белугами, мне-то что ж, сразу в петлю?

– Ты не понимаешь, – всхлипнула Александра. – Кроме денег есть еще что-то.

– Как же, знаю. Любовь? – насмешливо спросила Мари. – Как бы она обеих вас не сгубила, эта любовь. Ладно, плачьте. Не стану вам мешать.

Когда Мари ушла, слезы у них сами собой пропали.

– Ну вот, все и испортила, – с досадой сказала Александра. – И что за характер?

– Не суди ее строго. Вспомни, какая она была? А какая теперь? Ей оттого и досадно, что она не может быть тем, чем хочет. Ведь это все не ее: простота речи, грубые словечки, даже платье и то не ее. Помнишь, как она за модой следила? Первая из нас была, кто новое платье у маман требовал. Она ведь лучше нас с тобой говорит по-французски, а танцует как! Да кому все это теперь нужно?

– Мне ее, конечно, жаль, но кто ж виноват, что так вышло? Нет, что ни говори, все дело в ее характере. Она потому и мужа себе не нашла, а вовсе не потому, что… В общем, не потому.

– Мне ехать надо, – вздохнула Жюли. – И помни, что я тебе сказала: ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь и понимание.

«Итак, у меня уже два союзника. Сначала Мари предложила мне свою помощь, а теперь и Юля. Уж в ней я никогда не сомневалась. Если мне случится на какое-то время оставить здесь сына, которую из сестер я выберу? Нет, не надо сейчас об этом. Я уже никуда не собираюсь. И все же, я должна подумать…»

* * *

Уже на следующий день, после того как граф Ланин выкупил у загадочного Петра Сергеевича алмаз, он догадался, почему ему так знакомо это лицо. А догадавшись, окончательно решил, что начатое дело надо довести до конца.

За Петром Сергеевичем следили люди графа Ланина, и когда они донесли ему, что известный господин встречался с графиней Еленой Алексеевной, все стало ему ясно. Он вызвал к себе в кабинет Элен и начал разговор издалека:

– Итак, сударыня, когда вы намерены зажить своим домом?

– Вы меня гоните, papá? – с плохо скрываемой досадой спросила графиня Безобразова.

– Вы сказали недавно, что дела ваши устроятся. Я хотел бы знать, откуда вы ожидаете поступление средств?

– Почему вас это заботит? – кусая губы, спросила Элен.

– Я ваш отец. И я хотел бы это знать.

– Мои дела устроились, это все, что вам надо знать.

– Итак, вы не хотите отвечать. Я надеялся, что в вас осталась хоть капля разума. Хорошо. Я знаю, как получить у вас ответ. Вы узнаете это? – он достал из стоящей на столе резной шкатулки алмаз «Сто солнц в капле света» и показал ей.

– Глупец… – прошептала дочь, сразу же выдав себя. – Так он продал его вам… какой же глупец!

– Не далее как вчера вы получили свою долю…

– Я ничего не получила! – с неожиданной злостью сказала Элен.

– Как же так?

– Мне было сказано, что я хотела избавиться от…

– Продолжайте сударыня.

– Ах, вы и так уже все знаете! – Элен закрыла лицо руками и простонала: – Зачем же надо меня так мучить?

– А вы разве испытываете муки? – с иронией спросил граф. – Нежели же вы стыдитесь того, что сделали? Я вам не верю, сударыня. Отвечайте прямо: вы мне лгали? Это ведь был мой ребенок?

Элен отняла ладони от лица и твердо посмотрела ему в глаза:

– Да это был ваш ребенок, и он теперь мертв. И его мать мертва. Мне уже никто не сможет помешать. Помешать получить наследство.

– Неужели вы сделали это из-за денег? – в ужасе спросил граф. – Боже, в кого вы превратились! Моя дочь! Видимо, упав в глазах общества после скандальной связи с господином Соболинским, вы так и не смогли подняться! Вот какова губительная сила этого человека! Где он сейчас? Отвечайте?!

– Он уехал… В имение своей тетушки…

– Ах, да, – словно бы что-то вспомнил граф. – Мне известно, что о нападении на карету моей жены и о ее смерти вам сообщили запиской. Где эта записка?

– У меня ее нет, – стараясь не смотреть на него, сказала Элен.

– Вы еще рассчитываете спасти этого человека, вероятно для того, чтобы спастись самой. Вы должны отдать мне эту записку.

– А что остается мне?

– Вы позволяете себе торговаться, сударыня?!

– Я спасаю своих детей! – вскинула голову Элен.

– Ах, да! Я совсем забыл, что один из них – сын господина Соболинского! Он вам, должно быть, особенно дорог, этот мальчик. Что касается вас, вы немедленно уедете в свое тамбовское имение и останетесь там до конца своих дней. То есть, я хотел сказать, моих. Моя смерть, разумеется, даст вам свободу. И деньги, ибо мне некому более оставить наследство, кроме как вашему старшему сыну. Но сами вы и ваш младший сын не будете иметь ничего. Ваше содержание будет на совести единственного сына графа Безобразова, так что все зависит от того, какое воспитание вы ему дадите и сумеете ли внушить к себе уважение, а к брату любовь. Что же касается меня, то я постараюсь прожить как можно дольше. Если только вы не задумаете меня убить так же, как вы убили мою бедную жену. Но я позабочусь о том, чтобы себя защитить. А также и о том, чтобы в оставшиеся мне годы жизни спустить как можно больше.

– Но я же ваша дочь! – жалобно вскрикнула Элен. – Как вы можете так поступить со мной?! Ведь она… Она была никто… Какая-то…

– Не сметь! – он еле удержался, чтобы ее не ударить. – А вы, сударыня, кто?! Кто вы?!! Неужто порядочная женщина?! Да женщина ли вы вообще?! Уезжайте, – устало сказал он. – Вы женщина, по крайне мере, считаетесь таковой, и вы будете жить. С остальными участниками этой драмы я не буду столь милосерден.

Элен зарыдала.

– Я полагаю, что госпожа Осинкина все это время вам помогала? – вспомнил вдруг он. – Прошу вас передать ей от моего имени, чтобы она немедленно покинула мой дом.

– Но ей скоро рожать! Дайте ей хотя бы сделать это здесь, а не в дороге! А мне помочь ей, побыть подле нее, поскольку я ее ближайшая подруга.

– Вы надеетесь выиграть время? Полагаете, что через месяц-другой я смягчусь? Напрасно, сударыня, вы так думаете. Я завтра уезжаю. Хочу увидеть могилу моей жены. Когда я вернусь, мне не хотелось бы застать здесь вас и госпожу Осинкину. Это последнее, что я могу для вас сделать.

– Отец…

– Оставьте меня. И не забудьте отдать мне ту записку. Если же вы попытаетесь ее уничтожить…

Элен встала. Глаза у нее были сухие.

– Что ж, я уеду, – сказала она. – Вы сейчас думаете, что я сделала вас несчастным, на самом же деле, я вас спасла. Потому что я люблю вас.

– Вы никогда никого не любили, кроме себя.

– Ошибаетесь. Я хорошая дочь и хорошая мать. Я отстаивала права своей семьи и ничуть об этом не жалею.

– Уходите!

Когда Элен ушла, он еще долго сидел за столом, неотрывно глядя на алмаз. Камень опять к нему вернулся. Совершив круг зла, он словно бы успокоился и на время затих.

«Надо ехать, – подумал он. – Во-первых, я хочу попрощаться с женой. Во-вторых, встретиться с господином Соболинским, прежде чем он вернется в Петербург. Мне надо закончить все там же, где это и началось».

… Ночью графа разбудил камердинер. Поскольку спал Алексей Николаевич чутко, то проснулся, едва Федор коснулся его плеча, негромко сказав при этом:

– Ваше сиятельство… Вас спрашивают, ваше сиятельство… Говорят, дело неотложное.

– Что за дело? – спросил он голосом, в котором уже не было сна.

– Насчет какого-то Петра Сергеевича пришли.

– Зови! – велел он. – И подай мне халат.

Человек, которому он поручил следить за Петром Сергеевичем, дожидался в кабинете.

– Что случилось? – спросил он.

– Лицо, которое вас интересует, собирается бежать за границу. Выправлен подложный паспорт за немалые деньги.

– Да, деньги у него теперь есть, – усмехнулся граф.

– Что прикажите делать, ваше сиятельство? Доложить в полицию?

– Он один собирается ехать?

– Вроде как один.

– Один паспорт выправил?

– Именно так, ваше сиятельство. Один. Стряпчего, через которого дельце провернули, можно было бы в жандармское управление сдать. А там уж…

– Пусть едет.

– Как вы сказали, выше сиятельство?!

– Я сказал: отпустить.

– Но как же так? – растерялся посетитель. – А деньги? Это ж такие деньги!

– Пусть едет, – повторил граф. – Проводить до границы. Письмо, если таковое будет послано, перехватить.

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – ночной гость низко поклонился и исчез.

– Федор! – крикнул граф, и велел прибежавшему на зов камердинеру: – Одеваться, живо! Мы едем немедленно!

«Я верно все сделал, – подумал он. – А главное, верно ему тогда сказал: человека, который подчинил вас своей воли, вы ненавидите еще больше, чем меня. Вот они, плоды этой ненависти! И какой предоставляется шанс для меня!»

Не прошло и часа, как он уже был в пути.

Глава 12

На подъезде к усадьбе его вдруг охватила тоска. Он ожидал, что возвращение сюда, после смерти любимой жены, будет нелегким, но то, что было с ним теперь, превзошло все ожидания. Захотелось даже крикнуть кучеру, чтобы повернул назад, а еще больше хотелось повернуть вспять само время.

Четыре года прошло с тех пор, как именно здесь он встретил обожаемую Сашеньку, но память еще была свежа. Он помнил семнадцатилетнюю девочку, сидящую на мраморной скамье в его саду с книжкой в руках. Помнил, как она его испугалась, как долго отказывалась ответить на его чувства. Девочка эта сначала показалась ему смешной, но она была такой чистой, такой необычной, отличающейся от всех салонных девиц, что он влюбился безоглядно, несмотря на огромную разницу в возрасте. И он ее добился.

И вот теперь он едет на ее могилу…

– Тпру-у-у… Отворяй! – крикнул кучер.

Ворота долго не открывали. Дворовый мужик, раздвинувший тяжелые кованые створки, смотрел на графа Ланина так, будто увидел самого черта. Алексею Николаевичу показалось, что усадьба как будто вымерла. Во всяком случае, хозяина здесь не ждали. Лишь около барского дома он встретил с десяток крестьян, которые, узрев экипаж с графскими гербами, торопливо поснимали шапки. Потом он увидел, как от дома к нему кто-то бежит.

– Где староста? – спросил он запыхавшегося парня, выходя из экипажа. Юное лицо с едва наметившимися усиками графу было незнакомо.

– На деревне, ваше сиятельство, где ж ему быть?

– А ты кто таков?

– Алешка, сын Марьи, старостовой кумы. Так ить староста вам писал, ваше сиятельство, чтобы определить меня в барскую усадьбу.

– И сколько он за это денег с Марьи содрал, каналья? Или по-родственному договорились? Тебе в солдаты надо, по возрасту вышел, вижу.

– Воля ваша, ваше сиятельство, только старосте-то вы не отказали, – хитро посмотрел на него парень. – И определение-то уже вышло. А в солдаты другого забрили.

– Вижу: ловок. Ладно, оставайся. Ступай, скажи, чтобы приготовили мои комнаты.

– Вы бы, ваше сиятельство, известили загодя, все б уже готово было, – с обидой сказал Алешка. – Не ждали вас.

– Как так: не ждали? – удивился он. – После того, что случилось, – и не ждали?

– А что бы вам здесь делать, ваше сиятельство? – парнишка оказался словоохотливым. – Вы, говорят, теперь с самим государем чаи распиваете.

– Что мелешь? – недовольно поморщился он.

– Так ведь люди говорят…

Парень хотел было идти в дом, но он его остановил.

– Пошлешь кого-нибудь в усадьбу Соболинских.

– Да я и сам слетаю, ваше сиятельство!

– Я уж понял, что ловок, – усмехнулся он. – Что ж, езжай. Постой, я напишу.

Алешка с готовностью подставил спину, на которую он положил листок и с нарочитой небрежностью написал несколько слов, после которых, он был уверен, господин Соболинский непременно захочет дать ответ.

– Отдашь в руки хозяйскому племяннику, Сергею Михайловичу. И никому более. Понял?

– Какой же он теперь племянник? – удивился Алешка. – Федосья Ивановна-то на днях померла!

– Федосья Ивановна умерла?!

– Вчера и похоронили.

– Вот как… Значит, хозяину отдашь. И вот еще что… Где ее могила?

– Там же и похоронили, ваше сиятельство, на погосте, где все Соболинские лежат.

– Постой… Почему графиню похоронили в имении Соболинских?!

– Какую графиню? – вытаращил глаза Алешка.

– Мою жену. Ты только что сказал, что ее похоронили на погосте, где лежат все Соболинские!

– Так я то про Федосью Ивановну сказал! Графиню-то откуда, ваше сиятельство?

– Ты что, совсем дурак? – рассердился он.

– Никак нет! – парень вытянулся в струнку и замер. Видимо, был научен, что если хозяин сердится, так ему лучше не перечить, а терпеливо и молча снести все. Даже если бить станет, все одно терпеть и молчать.

– Я спрашиваю тебя о моей жене, о графине Александре Васильевне! Где ее похоронили?

– Так ведь разве она померла?! Вот не знали, ваше сиятельство! – Алешка и самом деле чуть не заплакал. – Вот беда, так беда! Когда ж успела? Вчера только сидела на бережку, холстину красками пачкала. Сам видел. Я уж, простите, ваше сиятельство, больно любопытный. Не удержался, подплыл в лодке-то и глянул: что там барыня делают?

– Что ты несешь?! На каком бережку?! Какую холстину?! Ее убили с месяц назад! Разбойники напали на ее карету!

Алешка захлопал глазами, видимо пытаясь что-то сообразить. Он схватил мальчишку за грудки и затряс, крича при этом:

– Я тебя спрашиваю: где ее похоронили?! Все ли сделано, как должно?! Где староста?! Отвечай!!!

– Да я в толк не возьму, барин, о чем вы! – заплакал Алешка. – А что она в дом свой не едет, так в том не наша вина, хоть убейте! У сестры своей живет, в Иванцовке! Что ж было бежать за ней, сюда звать? Так ведь сами знаете: хозяин – барин… Ну не хочет она сюда, – заныл парнишка. – Так ни разу и не была…

– Как ты сказал? В Иванцовке… у сестры… – он внезапно охрип. Руки его сами собой разжались. – Ступай… Позови мне кого-нибудь…

От ворот к ним уже колобком катился запыхавшийся староста, видимо, камердинер Федор зря времени не терял. Пока хозяин допрашивал Алешку, кто-то из дворовых сбегал в деревню.

– Ваше сиятельство… – еще издалека слезно заговорил староста. – Вы уж не гневайтесь, коли мы в чем виноваты… За все до копеечки готов отчитаться… И про Алешку не гневайтесь… Коли вы бы мне сразу отказали…

– Оставь, – с досадой сказал он. – Отвечай мне: правда, что графиня жива?

Староста заморгал глазами, видимо, прикидывая, как сказать, чтобы еще больше не рассердить хозяина?

– Я говорю про графиню Александру Васильевну! Говори правду! – прикрикнул он.

– Так ить… мы так и поняли. Вы уж не гневайтесь, ваше сиятельство. Кто его знает, что там меж вами вышло? – хитро посмотрел на него староста, круглый и сдобный, как масленичный блин, мужик с окладистой бородой. – Вы господа, вам и воля. А мы что? Как сказали, так и сделали. От вас ведь никаких распоряжений на сей счет не было. А графиня молодая и не заезжала. И за мной не посылала. И денег, ваше сиятельство, не просила. Неужто бы я ей отказал? – с обидой спросил староста.

– Давай по порядку, – велел он. – С месяц назад моя дочь написала ко мне, что моя жена, графиня Александра Васильевна, умерла. Что ее… – он слегка запнулся, – убили напавшие на карету разбойники. Тело ее кучера, Федота, которого тоже убили, привезли в Петербург, в мой дом на Фонтанке. А графиню, как мне сказали, похоронили здесь. Было это?

– В толк не возьму, о чем вы, ваше сиятельство, говорите! Когда она приехала, я не знаю, Богом клянусь! – староста торопливо перекрестился. – Только по уезду вдруг слух прошел: графиня-то молодая здесь! У сестры живут! Потом сказали, что видели ее. С господином Соболинским они ехали, в его коляске. Наши, деревенские, их видели.

– С господином Соболинским?!

Он оглянулся: где ж Алешка? Но того уже и след простыл.

– Вели заложить коляску!

– Так ведь, ваше сиятельство…

– Черт с ней, с коляской! Лошадь под седло! Живо!

Кто-то тут же метнулся на конюшню, а пространство перед домом стало быстро заполняться людьми.

– Барин приехал! – мигом разнеслось по усадьбе.

«Она жива… Жива…, – думал он, нетерпеливо погоняя лошадь. Все тотчас оказалось забыто. – Она жива… Больше ничто не имеет значения… Главное, она жива… Нет, это не может быть правдой… Это было бы слишком большое счастье, которого я не заслуживаю… Этого не может быть…»

Он не помнил, как доехал до Иванцовки, и, замирая, спросил у бросившегося к нему, чтобы принять лошадь, мужика:

– Графиня Александра Васильевна что, дома?

– Их сиятельство на прогулке, – важно ответил тот.

– А… где? В саду? Или… уехала куда?

– Видать, опять к озеру пошли. Любимое их место.

Он торопливо пошел по тропинке в сад.

– Да вы погодите, барин! – крикнул ему вслед мужик. – Вам ее сейчас отыщут! Доложить же надоть! Барин! Да неладно так-то!

– Оставь, – отмахнулся он.

Голубое платье он увидел издалека. Сердце замерло: «Неужели она? Она!» Шаги его сами собой замедлились. Он подошел к жене, все еще не веря, что такое возможно, что слух о ее смерти оказался ложным. Александра, никого и ничего не замечая, склонилась над мольбертом, накладывая на холст быстрые короткие мазки. Он какое-то время стоял рядом, не в силах сказать ни слова. Ему довольно было просто смотреть на нее. Вот она вздохнула, отложила кисть и с досадой посмотрела на холст. Потом обернулась.

Ее лицо выразило удивление: она увидела его. Она было обрадовалась, о чем говорил ее порыв: броситься к нему, обнять… Но потом вдруг что-то вспомнила, на ее лицо набежало облачко, а руки бессильно опустились.

– Сашенька, – тихо позвал он. – Что же ты делаешь? Что же мы делаем? – тут же поправился он. – Неужели ты могла подумать… – он говорил с огромным трудом и все никак не мог найти нужного слова, чтобы она могла понять, что он чувствует, – подумать, что я… что мне будет легче, если я узнаю, что ты умерла?

И тогда, скорее поверив несчастному выражению его лица, чем словам, которые все были не те, она решилась: шагнула ему навстречу и осторожно, оберегая живот, прижалась и замерла…

* * *

Они говорили торопливо, перебивая друг друга: так много всего накопилось.

– Ты меня прости, Алексей Николаевич. Я виновата перед тобой. Но только не в том, что мой ребенок…

– Я знаю. Я не должен был этому верить…

– Элен… она…

– Я знаю… Я велел ей уехать в имение. Но как? Каким образом? Ах, да! Я, кажется, начинаю понимать!

– Я виновата перед тобой, но господин Соболинский… Он меня спас…

– Как ты сказала? – удивился он. – Спас?

– Я знаю, это Элен… И Софи, моя сестра… Они решили меня убить. Софи по наущению Елены Алексеевны пошла в… она наняла разбойников, чтобы те… Чтобы меня убили… И ребенка… Чтобы он умер…

– Кто тебе это сказал?

– Господин Соболинский.

– Ах, вот как.

– Он следил за мной. Он обо мне… заботился, – покраснела она, но все-таки это выговорила.

– Бедная Сашенька, – усмехнулся муж. – Ты стала жертвой мошенников. Тебя ловко ввели в заблуждение, но, видимо, ты ему и в самом деле очень дорога. Я никогда не перестану удивляться его изобретательности. Придумать, как заполучить алмаз, а заодно и вернуть женщину, у которой он собирается его украсть! Какой изощренный преступный ум!

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Алексей Николаевич?

– Я говорю о господине Соболинском.

– Не понимаю, о чем ты? Да, я виновата перед тобой. Алмаз… Он все это время был у меня. Я должна была тебе сказать, что Серж, думая, что он умирает, отдал его мне. Но я не смогла… А теперь… Теперь у меня его нет.

Он тут же полез в боковой карман сюртука и вынул оттуда бархатный мешочек.

– Вот он, твой злой гений, – сказал граф и перевернул мешочек.

Она с удивлением смотрела на выкатившийся на ладонь алмаз. Граф намеренно повернул руку так, чтобы на него упал солнечный луч. Какое-то время они, не отрываясь, смотрели на сверкающую каплю, которая казалась средоточием солнечного света, потом граф резко сжал ладонь. Свет погас.

– Где ты его взял? – с удивлением спросила она.

– Я теперь всегда ношу его при себе. Во избежание дальнейших неприятностей. Об этом пока не знает никто. Никто кроме тебя. Пока я не понимаю, что с ним теперь делать. Быть может, утопить? – он с усмешкой посмотрел на черную воду озера. – Вот лучшее место для такого сокровища! Ведь здесь, кажется, утонула твоя сестра? Так не лучше ли… – он занес руку.

– Постой!

– Тебе его жалко? – с удивлением спросил он.

– Это не жалость. И не жадность. Это… Я сама не могу объяснить, что это такое. Но мне бы хотелось, чтобы он жил.

– Ты хочешь, чтобы я отдал его тебе?

– Нет, этого не надо. Я сама его не возьму.

– Послушай… – муж убрал алмаз обратно в мешочек, а мешочек в карман. – Что касается господина Соболинского… Я не договорил. Ты сказала, что он тебя спас. На самом же деле это была искусно разыгранная комедия. Скажи, среди напавших на карету людей не было некоего дворянина? По виду отставного офицера? К нему могли обращаться по имени: Петр Сергеевич.

– Да, был один человек. Но не среди нападавших. Мне показалось, что он дворянин. Меня еще удивило, как фамильярно он обращается с господином Соболинским. Этот человек сказал ему просто: Серж. И обращался с ним довольно небрежно.

– Это его сводный брат.

– Как ты сказал?!

– Петр Сергеевич Колычев. Внебрачный сын Михайлы Соболинского, известного на весь Петербург повесы, и оперной певички. Они с братом очень похожи, хотя Петр так же дурен собой, как Сергей хорош. Бывают такие капризы природы. Потому-то я не сразу понял, что они братья. Но потом вдруг вспомнил, кого он мне напомнил, этот Петр Сергеевич. Да господина Соболинского же! Те же глаза, волосы, нос… Карикатурный портрет нашего салонного красавца. Дальше все было просто. Я справился о детях Михайлы Сергеевича Соболинского и довольно быстро получил ответ. Наследник, сын от его жены, урожденной княжны Астаховой, был один. Но был и внебрачный ребенок, тоже мальчик. Жена Соболинского недолго прожила, и Михайла Сергеевич зажил свободно, постоянно меняя любовниц. Одна из них, актриска, и родила ему второго сына.

Теперь Александра слушала мужа, внимательно, не перебивая.

– Колычев был записан сыном приятеля Соболинского, мелкого почтового чиновника, за деньги, разумеется. Актриске устроили фиктивный брак, но она после этого продолжала жить не с мужем, а с Михайлой Соболинским. Петю воспитали как дворянина, – продолжал меж тем свой рассказ граф. – Потом его определили в военную службу. Офицерское звание, которое получил Колычев, давало ему право на дворянство. И все было бы хорошо, если бы не его сводный брат. Соболинский всегда имел на Колычева огромное влияние. Это был его бог, то, чем Колычев мечтал быть сам, но не мог. Во-первых, он не имел права ни на фамилию своего родного отца, ни на часть его состояния. А во-вторых, собой нехорош. Женщины, находя в нем неоспоримое сходство с красавцем братом, тут же находили, что это отвратительно: так их разочаровывать. Соболинский, сам отчаянный игрок, увлек картежной игрой и брата. А поскольку Колычев, в отличие от обожаемого им Сережи, средств не имел, кроме скудного офицерского жалованья, он быстро скатился до шулерства. Товарищи как-то поймали его за руку, и он вынужден был подать в отставку. Ну а дальше… Дальше все ниже и ниже. Колычеву надо было чем-то жить, брат поначалу давал ему деньги, но сам быстро оказался в долгах. Соболинский сделал ставку на выгодную женитьбу, но просчитался: его жена оказалась умна и расчетлива, все движения его средств она контролирует. Разумеется, господина Соболинского это не устраивает, и он мечтает получить свободу. А для того чтобы обрести свободу, ему нужны деньги. Когда Соболинский предложил брату провернуть дельце с алмазом, Колычев без колебаний согласился. У него хватает приятелей среди всякого сброда. Есть и разорившиеся и вконец опустившиеся дворяне.

– Наверное это один из них руководил нападением на карету. Я еще удивилась, что среди разбойников есть люди, похоже, благородного происхождения!

– Они есть везде, в том числе и среди разбойников, Сашенька, – мягко сказал граф. – Взять господина Соболинского. Древнейшего рода и отменного воспитания господин, но, похоже, нет пороков, которыми он не отмечен. Женщины, карты, убийства под благородным предлогом дуэли, а теперь еще и разбой. Ему давно уже место на каторге, а он по-прежнему принят повсюду и ловко устраивает свои дела.

– Нет! Я все равно не могу поверить! Я знаю, что он лгун, но чтобы пойти на такое?

– Господин Соболинский, похоже, очень уж нуждается в деньгах. Наследство Федосьи Ивановны здесь как нельзя кстати, но ему этого, видимо, мало.

– Он предложил мне бежать с ним за границу! – она горько рассмеялась. – На деньги, украденные у меня же! И выставил это как свою заслугу! Боже! Что он мне говорил?! Нет, я все еще не верю!

– Я знал об этом. Тебе нужны доказательства? Что ж… – граф достал из того же бокового кармана сюртука, где лежал алмаз, полученную от Элен записку. – Подписи нет, – сказал он, протягивая ее жене. – Но почерк ты, без сомнения, узнаешь. Он ведь к тебе писал?

Она взволнованно взяла протянутый мужем листок. Там было всего несколько слов, написанных знакомой рукой: «Дело сделано. Все устроилось как вы того хотели».

– Да, он ко мне писал, – размеренно сказала она. – Это его рука.

«Душа моя с тобой… солнечным зайчиком на поверхности воды… Облачком в небе… Все устроилось, как вы того хотели…»

– Что с тобой, Сашенька? – испугался граф.

– Ничего. Я… мне… Возьми, Алексей Николаевич, – она протянула ему записку. – Что ты собираешься делать?

– Когда я узнал, кто за всем этим стоит, я поехал сюда с твердым намерением вновь вызвать его на дуэль.

– Не делай этого! – испугалась она.

– Ты боишься, что я его убью?

– Нет, вовсе нет! Но вдруг на сей раз повезет ему? Я тебе это запрещаю, слышишь, Алексей Николаевич? Ты мог рисковать жизнью, когда думал, что я умерла, но теперь, когда ты узнал, что я жива, ты должен от этого отказаться. Подумай о нашем ребенке!

– Хорошо, – медленно сказал граф. – Я не буду вызывать господина Соболинского на дуэль. Я не буду делать этого сейчас, – тут же поправился он. – Но я не могу тебе обещать, что не сделаю этого спустя какое-то время. Ты права: я хочу взглянуть на своего сына, перед тем как состоится эта дуэль. Игра в жизнь и смерть с господином Соболинским – игра опасная. К тому же он уже наказан.

– Наказан? Как?

– Его брат со всеми деньгами сбежал за границу, – усмехнулся граф. – Это будет сюрприз господину Соболинскому, когда он вернется в Петербург.

– Он должен был ехать сегодня, – тихо сказала она. – Я теперь понимаю, куда и зачем он так торопился.

– Вот все и разъяснилось. Что же касается нас…

– Я не хочу возвращаться в Петербург!

– Я этого и не допущу. Тебе сейчас не надо быть там, где он, – мягко сказал Алексей Николаевич. – Этот человек очень не любит проигрывать. Когда он поймет, что потерял и деньги, а соответственно, и свободу, и женщину, которую любит, он попытается вернуть хоть что-то. Полагаю, он тут же бросится сюда. Поэтому ты немедленно должна переехать в наш дом. Теперь вокруг тебя всегда будут люди, так что он не сможет пробраться в усадьбу и попытаться тебя увидеть. Я надеюсь на твое благоразумие, Сашенька. Теперь это дело чести, а соответственно, мое дело. Позволь мне все исправить. Я не могу оставаться здесь долго, мне позволено было отлучиться от места только лишь из уважения к моему несчастью, но это время я употреблю с пользой.

– Кстати, как восприняли новость о моей кончине при дворе?

– Придется их разочаровать, – усмехнулся граф. – Партия еще не сделана, ведь так, графиня?

– Именно так, – кивнула она.

– Я позабочусь о том, чтобы счастливая весть поскорее распространилась по Петербургу. Думаю, это еще больше подогреет интерес к твоей персоне. Никто так не пользуется популярностью, как загадочные женщины, с которыми все время случается нечто, из ряда вон выходящее. А здесь, дорогая моя жена, ты впереди их всех. Самая загадочная из всех женщин, – сказал муж, целуя ее руку. – За две недели, что я пробуду здесь, мы всех будем принимать. Я дам понять обществу, что между мной и моей женой царит полное согласие.

– Я должна сказать… – она покраснела. – Я и господин Соболинский…

– Ты стала жертвой чудовищного обмана. Я тебя не виню. Он сделал себя героем в твоих глазах, но думаю, что после всего того, что ты сегодня узнала, ты более не захочешь с ним видеться.

– Ты прав, Алексей Николаевич.

– В начале осени ты вернешься в Петербург, если твое здоровье тебе это позволит.

– Я думаю, да.

– Вплоть до родов ты не будешь делать визитов и сама не станешь никого принимать.

– А… Элен?

– Ее в нашем доме больше не будет. Она покинула Петербург и отныне намерена жить в своем тамбовском имении. Господин Соболинский ловко ее использовал, я думаю, она будет сильно расстроена, когда узнает, как жестоко он ее обманул. И уже не в первый раз.

– А Софи? Она тоже уехала?

– В нашем доме больше не будет никого, кто станет тебе докучать. Ни здесь, ни в Петербурге, – твердо сказа граф. – Я об этом позабочусь. Так что? Мы едем?

– Да. Едем. Я скажу Вере, чтобы укладывала мои вещи.

… Первым, кто встретил их в графской усадьбе, был Алешка.

– Ваше сиятельство, я от Соболинских, – доложился он. – Господ нет дома. Ни барина, ни барыни. Сказали, они поутру уехали в Петербурх. С запиской-то вашей, что прикажите делать? Я все исполнил, как вы велели, – гордо сказал Алешка. – Барина нет, так я никому ее и не отдал.

– Давай ее сюда.

– Помялась малость, ваше сиятельство.

Алешка бережно разгладил листок, перед тем как отдать его графу, что, впрочем, было совершенно напрасно, потому что Алексей Николаевич тут же его скомкал.

– Что в ней? – испуганно спросила Александра.

– Теперь это уже не имеет никакого значения.

И для верности граф порвал записку на мелкие кусочки.

Александра посмотрела на дом, который всегда казался ей таким красивым и желанным, и подумала: вот я и вернулась. Все, что случилось в этот трудный для нее год, будет ею еще неоднократно обдумано, вспомнятся новые подробности и новые обманы, она, возможно, погрустит, а иногда и посмеется над собой, над своей наивностью, но все это будет потом.

Сейчас она готовится стать матерью, и все остальное перестало иметь для нее значение…

* * *

Родила она в первых числах декабря. Зима выдалась ранней, морозной, и еще задолго до первого декабря пушистой пуховой периной повсюду лежал снег, который уже не таял. Последние дни перед родами Александра почти уже не вставала, чувствуя, что вот-вот начнется, но велела не завешивать окна. Ей все время хотелось видеть кусочек неба, неважно какого, хоть синего, хоть серого.

Небо в тот день, когда появился на свет ее сын, было синим, что для этого времени года в Петербурге большая редкость. Что же касается самих родов, то они были на удивление легкими. Даже видавшей виды акушерке, помогавшей знаменитому на весь Петербург доктору Карлу Францевичу, это было удивительно.

– В первый раз вижу, чтобы барыня так рожала, – проворчала грузная женщина с огромными руками и темными усиками над верхней губой. – Вы бы покричали хоть для виду, ваше сиятельство.

Но она лишь улыбалась, глядя в это прекрасное синее небо за окном.

Вошел муж, бледный от волнения, и дрожащим тихим голосом спросил:

– Ну что, Сашенька?

– Мальчик, – счастливо улыбнулась она.

– Мне уж сказали. Ты-то что, друг мой?

– Я? – она сладко потянулась. – Я спать очень хочу, Алексей Николаевич.

– Спать? – он, казалось, удивился.

– Ну да. Спать. – Она посмотрела на синее небо за окном и, не удержавшись, зевнула.

– Оставьте ее, ваше сиятельство, – прошептала акушерка, потянув графа за руку. – Идемте.

Все вышли, оставив ее одну, ребенка тоже унесли. Десять часов кряду она крепко спала, а когда проснулась, тотчас велела одеваться. Потом велела принести мальчика. Рука сама собой потянулась к налившейся груди: кормить.

– Что вы, что вы, ваше сиятельство! – замахала руками Вера, завершавшая ее туалет. – Разве ж можно?

– А почему нельзя? – удивилась она.

– Кормилицу уже привезли. Из деревни. Сейчас маленького графа и покормят. Дайте-ка, я гляну: хорошо ли?

Вера кинулась поправлять неладно, как ей показалось, лежащий локон в прическе. Мальчик проснулся и закричал: он был голоден. Прибежала бонна и его тут же куда-то унесли. Александра с досадой прислушалась: не потребует ли ребенок матери? Но плач младенца затих.

– Ай, похорошели же вы, ваше сиятельство! – с восхищением сказала Вера и подставила зеркальце, чтобы и она могла глянуть на свое лицо с гладкой, сияющей кожей и счастливыми глазами.

– Да, похорошела, – рассеянно сказала она, все еще прислушиваясь. – И пополнела. А что Миша? – Так они с Алексеем Николаевичем решили назвать сына.

– Хороший мальчик, крепенький. Сейчас покушает и уснет. Вы не беспокойтесь, ваше сиятельство.

– Я хочу посмотреть, как его кормят.

– Вас уже в гостиной дожидаются. От государя и государыни с подарками. А о мальчике вы не беспокойтесь. Хороший мальчик. Здоровенький.

Но все ее мысли были там, где кормили ребенка. Она восприняла это с обидой. Ее сына кормила чужая женщина! Но так было нужно. Нужно кому? Двору? Государю, которому не терпится вновь ее видеть?

Муж был прав: история о мнимой смерти графини Ланиной и ее чудесном воскрешении произвела в Петербурге фурор. Рассказывали небылицы, которые, впрочем, были недалеки от истины. Якобы красавицу графиню пытались отравить завистники, было какое-то нападение и даже ограбление, чудесное спасение неким рыцарем, а потом тайное убежище, где скрывалась несчастная женщина, чей муж был в отчаянии, узнав о ее смерти. Все непременно хотели видеть воскресшую графиню, чтобы удовлетворить свое любопытство. Некоторые, особо рьяные, говорили даже о летаргическом сне, в который она якобы погрузилась вследствие беременности. И ее мол отнесли в фамильный склеп и закрыли его каменной плитой. А потом приехал муж и захотел глянуть на усопшую. Отодвинул плиту и вошел в склеп.

– Смотрит он в гроб, а там…

В этом месте слушателю предлагалось закатить глаза и спросить:

– Да что вы? Неужто же правда?

А особо чувствительные дамы падали в обморок. Далее дам спасали нюхательной солью и уксусом, которым растирали виски, а всех прочих успокаивали словами:

– Она оказалась живая, а вместе с ней ребенок.

– Как? Родился прямо в гробу?!

Тут рассказчик, как правило, разводил руками и с сожалением говорил:

– Меня при этом не было. А вот вы спросите у…

Называлось имя человека, которого уж точно при этом не было, но который знал наверняка от кого-то, кто уж точно там был, в этом склепе.

Слушая весь этот бред, Александра смеялась. Приехавший осматривать ее доктор, обрусевший немец, сердито сказал:

– Меня теперь все спрашивают, правда ли, что ваш младенец родился в гробу? И правда ли, что вы спали летаргическим сном, пока я принимал роды?

– И что вы отвечаете?

– Что ничего об этом не знаю. Что ребенок появился на свет самым естественным путем и он, так же, как и его мать, абсолютно здоров и хорошо кушает. Я, графиня, не понимаю, как можно быть настолько невежественным человеком, чтобы во все это верить! И ведь кто спрашивает?! Дамы! На отменном французском языке! Видите ли, неделикатно обсуждать эту щекотливую тему по-русски!

– Вы бы поехали в деревню, Карл Францевич, еще бы не то услышали, – рассмеялась она. – Вы бы сильно удивились, узнав, во что только верят люди.

– Вы должны немедленно опровергнуть все эти слухи, графиня, – все так же сердито сказал доктор.

– И каким же образом? Написать об этом в журнал? Или, быть может, развесить повсюду афиши? «После вечера у князя Н*, на котором будет петь очаровательная мадам Сиси, графиня Ланина расскажет всю правду о том, как она рожала», – с иронией сказала Александра. – Если бы я начать продавать на это билеты, я бы смогла купить еще один дом в Петербурге.

– О майн гот! – перешел на родной язык доктор. – Вы правы, черт возьми! Простите, графиня… Одно верно: вы опять самая модная женщина в Петербурге. Все только и говорят, что о вас. Что же касается моих доходов, то они несравненно выросли благодаря вам. Я теперь могу зарабатывать только на рассказах о вас. Я должен всю оставшуюся жизнь лечить вас бесплатно, – вздохнул он.

– Так за чем же дело стало, уважаемый Карл Францевич? – лукаво спросила она.

Но за визит все же заплатила.

Через три дня она уже ехала в Зимний дворец, чтобы приступить к своим придворным обязанностям. Начался сезон балов.

Глава 13

Возвращение графини Ланиной в высший свет Петербурга было поистине триумфальным. На состоявшемся в начале января николаевском балу, куда съехались не менее трех тысяч приглашенных, она была единодушно признана красивейшей из дам. Все обсуждали роскошное платье графини дивного небесного цвета, который был ей особенно к лицу, ее прическу и ее великолепные бриллианты. Некоторые нашли, что она пополнела, но и самые злые критики не могли не признать, что Александре Васильевне это только к лицу.

Сам государь отметил ее своим вниманием, танцуя с ней в паре трижды, в том числе и мазурку. Все заметили живой диалог меж ним и графиней и нашли, что положение фрейлины Нелидовой отныне не такое уж прочное. Влиятельный родственник Варвары Аркадьевны, граф Клейнмихель был мрачнее тучи, а Александра Осиповна Смирнова-Россет то и дело пускала в сторону прекрасной графини ядовитые стрелы своего остроумия, прежде так забавлявшего государя. Сама она была одета скромно, как и прочие придворные дамы, считающие николаевский бал лишь утомительной придворной обязанностью. Дамы эти нашли, что богатство графини, которым она обязана исключительно своему мужу, просто неприлично. А поведение, как всегда, вызывающее.

Александра весь вечер была в чрезвычайном напряжении. Она понимала, что является главным предметов обсуждения, что ее внимания и расположения все теперь ищут, но понимала также, что не может ответить всем. Да и не хочет. Что после этого бала, который все считают ее триумфом, она наживет огромное количество врагов.

– Я жажду услышать от вас подробности, – интимно сказал государь, пожимая во время танца ее руку. – Эта история с вашим загадочным исчезновением… Надеюсь, вы спрятались не от меня?

– О нет, ваше величество. Это семейные тайны, и они не такие уж интересные, как вам может показаться.

– Если вы хотите, чтобы эти люди были наказаны…

– Они уже наказаны.

– Почему вы лишаете меня удовольствия позаботиться о вас, графиня? – с обидой спросил государь. – Я вот уже год жду от вас какой-нибудь просьбы, которую готов тут же исполнить.

– Сделайте так, чтобы меня здесь любили, а не ненавидели, – горько пошутила она.

– Кто-нибудь вам особенно докучает?

Она невольно посмотрела на Смирнову-Россет. Вот уж кого ее возвращение порадовало меньше всего! И кто особенно старается ее очернить в глазах всего света! Государь проследил за ее взглядом и что-то для себя отметил.

Прошло какое-то время, и при дворе уже вовсю обсуждали новость: супруг Александры Осиповны назначен калужским губернатором. Одной из любимиц государя теперь надо будет ехать вслед за ним к месту его новой службы. Разумеется, это великая милость – быть губернаторшей, но с другой стороны, блистать на уездных балах куда как менее приятно, чем на балах в Зимнем. К тому же, все знали об отношении новоиспеченного калужского губернатора Смирнова к своей блистательной супруге. Имея среди своих поклонников самых образованных и модных людей своего времени, в том числе знаменитых поэтов, Александра Осиповна так и не смогла привязать к себе мужа, ее обществу тот предпочитал пирушки в компании таких же повес и партнеров по игре в карты. Теперь же она должна вместе с ним ехать в Калугу. Это означало для Александры Осиповны не только закат придворной карьеры, но и одиночество, чему несказанно обрадовалась Аннета.

– Наконец-то! Я все ждала, когда же это случится? Я вовсе не злопамятна, но все равно приятно осознавать, что ты, наконец, отомщена. Теперь я вижу, ma chére, что ты можешь все, – шепнула она Александре. – Ты ведь не забудешь своих друзей, тех, кто от тебя не отвернулся в трудную минуту?

– Я всегда будут помнить вашу доброту.

Несмотря на то, что Головина была придворной интриганкой, до кончиков ногтей преданной своим хозяевам, она всегда держала сторону графини Ланиной и имела общих с ней врагов. Поэтому Александра не хотела терять эту дружбу.

– Если бы я получила то письмо… – лицо Аннеты выразило досаду. Она более других была в курсе того, что произошло с графиней Ланиной, и имела в виду письмо, которое уничтожила Элен. Отчаянную просьбу Александры к цесаревичу о помощи. – Иногда мне кажется, что с Леночкой случился приступ безумия, – пожаловалась гофмейстерина. – Я ведь знала ее совсем еще маленькой девочкой. О! Она была очаровательна! И так добра!

– Забудем об этом, – нахмурилась Александра.

– Она недавно писала ко мне, – призналась Аннета. – Просила помирить ее с отцом.

– И что же вы?

– Ее поступок заслуживает порицания. Полагаю, ее никогда больше не будут принимать при дворе.

Похоже, для гофмейстерины это была высшая оценка способностей любого человека: будут его принимать при дворе или не будут.

– Но я ничего не говорила государю и цесаревичу о роли моей падчерицы во всей этой истории, – заметила Александра.

– Получается, моя милая, кто-то за вас похлопотал.

«Получается, что мне навязывают услуги, надеясь вскоре вернуть эти долги», – с досадой подумала она. Все вдруг стали с ней чрезвычайно любезны. Она с тоской вспомнила деревню, простую и на первый взгляд скучную жизнь, которой она тогда тяготилась и о которой вновь мечтала теперь.

Вернувшись в Петербург, Александра опять попала в заколдованный круг. Ее нынешняя жизнь была столь же блестяща, сколь и неспокойна. При дворе кормилось огромное количество людей, совершенно бесполезных, не приспособленных к какой бы то ни было деятельности, Алексей Николаевич в сердцах называл их трутнями. Но зато все эти люди замечательно умели интриговать. И все они, желая жить праздно, от бала к балу, от вечера к вечеру проводя время в бесполезных пустых разговорах, тем не менее жаждали денег, чинов, орденов, особого внимания со стороны членов царской фамилии, знания каких-то особых секретов. И все они теперь крутились возле графини Ланиной, надеясь выведать эти секреты. Казалось, меж ними идет негласное состязание: кто первый узнает, когда она станет любовницей государя? То есть, глаза и уши были повсюду, и Александру это невыносимо раздражало. Она ни с кем не могла говорить откровенно, даже с Аннетой. И тем более с Аннетой. Та вдруг стала вести себя так, будто ей-то уж точно известно что-то особенное.

Вдруг мужу графини Ланиной был пожалован орден Андрей Первозванного, а вслед за этим новый чин. Как было сказано в указе государя «За особые заслуги перед Отечеством». Об этих заслугах говорили, понизив голос, и с таким выражением лица, что сразу становилось понятно, насколько неприлично говорить, какого именно рода эти заслуги. Хотя все эти высокопоставленные мужья сами мечтали оказаться на месте графа Ланина, а их жены на месте графини. Добропорядочностью часто прикрывают черную, как ночь, зависть.

Александра поняла, что государь ждет от нее ответа. Причем ее поставили в такое положение, что отказ был невозможен. Едва она входила в залу, все затихало. Поклоны, которые ей предназначались, были особенно почтительные, в то время как взгляды, их сопровождающие, напротив, двусмысленные. Она еще ни на что не решилась, а все уже было обставлено так, будто она была признанной фавориткой государя.

Разумеется, эти слухи дошли до мужа, и они опять друг от друга отдалились. Алексей Николаевич принял высший орден и новый чин сдержанно, что можно было приписать его обычной манере открыто не проявлять своих чувств. Но Александра, которая давно уже его изучила, понимала, насколько это для мужа оскорбительно. Его заслуги перед отечеством были отмечены гораздо скромнее, чем заслуги его жены перед государем. Александра несколько раз порывалась с ним объясниться, но потом вдруг поняла, что этот разговор ни к чему не приведет. Пока еще она ни в чем не виновата, но эта вина неизбежна, потому что таковы обстоятельства.

Ей пришлось все это принять и ожидать только одного: когда же? Она все гадала, как это будет и где? Круг, в котором она оказалась, все сжимался, оставалось только дождаться развязки. И она наступила…

Однажды на светском рауте она встретила Сержа. Это было уже в самом конце зимы, которая пролетела для Александры как один день, в вихре балов и прочих развлечений. С тех пор, как они с Соболинским расстались, прошло более полугода. Все это время она избегала с ним встреч. Как и предсказывал граф Ланин, узнав о бегстве сводного брата за границу со всеми деньгами, Соболинский спешно вернулся в имение тетушки. Слух о примирении графа с женой дошел до него тут же. Алексей Николаевич вскоре уехал, и Серж с месяц как черный ворон кружил около усадьбы, в которой пряталась от него Александра. Он посылал ей письма, которые она не читала, пытался увидеться с графиней у соседей, заманивая ее от их имени на вечера. Но она никому не делала визитов, ссылаясь на свое состояние. Всем приходилось верить в слабое здоровье графини, чтобы не обвинять ее в высокомерии и пренебрежении прежними друзьями. Отчаявшись ее увидеть, Соболинский в конце лета уехал обратно в Петербург, и Александра вздохнула с облегчением. В начале осени туда переехала и она, но в Петербурге графиня Ланина опять таки никого не принимала, и сама никуда не выезжала. Эти три месяца, проведенные взаперти, в ожидании родов, были в ее жизни, пожалуй, самые спокойные.

Если она и думала о Серже, то заставляла себя вспоминать только плохое. Мысленно она даже составила список несчастий, которые он ей причинил. Тут была и кража алмаза, и самоубийство сестры из-за несчастной любви к нему, и его сговор с Элен, и нападение разбойников, новая кража алмаза, и…

«Но он меня любит, – невольно вспоминала она, мысленно перечислив все эти „подвиги“ Сержа. – Я не могу верить ни единому его слову, но то, что он любит меня, я знала всегда. В этом его чувстве много странного и даже жестокого, но, видимо, он по-другому и не умеет. Он любит так, как может, и так, как сам, похоже, не хочет любить. Но было бы странно, если бы в человеке, совершающем бесчестные для дворянина поступки, вдруг проснулась чистая и совершенно честная по отношению к женщине любовь. Он никогда не стеснялся в средствах, устраивая свои дела, почему же он должен стесняться в средствах со мной? Он потому и выбрал меня, что только я, быть может, и способна принять такую любовь…»

Получалось, что она опять его оправдывала. Ее новые успехи в высшем свете, без сомнения, стали для него приманкой. Он стал искать ее и однажды нашел. До этого дня они раза три виделись на балах, но встречи эти были мимолетными. Он не осмелился пригласить ее на танец, зная наверняка, что она откажет. Она же старалась его не замечать и довольно холодно раскланялась с Кэтти, которая бывала теперь везде, где только можно. Это желание госпожи Соболинской вести бурную светскую жизнь было смешно, Кэтти вовсе не для того была предназначена. Но ее принимали, потому что состояние ее было огромно и стараниями госпожи Соболинской только росло. За глаза ее звали не иначе как «наш кошелек». Она охотно ссужала всем денег в долг, с не меньшей охотой давала советы, как вести дела. Она, скорее, была мужчиной в юбке, чем женщиной, и быть может, поэтому Бог так и не посылал ей детей. Александра не решалась указать другую причину: муж к ней холоден и супруги спят раздельно. Уж если Кэтти сумела взять под контроль все финансовые дела обожаемого Сереженьки, конечно же, она нашла способ заставить его исполнять супружеские обязанности.

В этот вечер ничто не предвещало беды. Отправляясь на бал к одному из любимцев государя, важному сановнику, Александра заехала в ставший недавно модным салон юной княгини К* отдать визит вежливости. Их судьбы чем-то были похожи: княгиня до замужества тоже жила в глубокой бедности, но зато ее по знатности рода зачислили в штат фрейлин. Государыня сама приискала хорошенькой и покладистой девице жениха, ей дали богатое приданое, и вот она уже хозяйка модного салона! Александра знала, что княгиня видит в ней свою соперницу, нет, не за внимание высочайшей особы, а за то положение в свете, которое занимает графиня Ланина. Хотя сама Александра не находила в этом ничего выдающегося, а уж тем более предмета для зависти. Но поскольку княгиня явно искала с ней сближения, отказаться от приглашения было бы невежливо.

На вечере собралась самая изысканная публика, так называемые сливки общества. Гостиная была великолепна, хотя Александре сразу же пришла в голову мысль, что где-то она уже это видела. Как, впрочем, и платье самой хозяйки. Все это было где-то или на ком-то подсмотрено, в одном из модных домов, на модном вечере, у модного господина или модной дамы, потом заказано у того же мебельщика и того же портного. И вот уже весь Петербург говорит, что юная жена князя К* – женщина с большим вкусом, к ней все едут, все хвалят ее модный дом, восхищаются ее туалетами. Цель достигнута.

Александре вдруг стало невыносимо скучно. На все вопросы, которые могли ей задать, у нее уже был готов ответ, все комплименты, которые ей скажут, она знала заранее, все лица были одинаковы, с одинаково любезными улыбками. А все взгляды были одинаково зеркальные, то есть в глазах всех этих людей можно было увидеть лишь собственное отражение, либо отражение других модных людей, тех, которым дозволено высказывать мнение. За зеркалом этим была пустота, никаких своих мыслей и, упаси боже, чувств, а если они вдруг и были, это скрывалось настолько же тщательно, насколько тщательно скрывают шифр от банковского сейфа.

Она была в бальном туалете и в диадеме с жемчугами и алмазами. Хозяйка тотчас принялась выражать свое восхищение ее красотой, туалетом, а в особенности, диадемой. И в этот момент Александра заметила входящего в гостиную Сержа. Соболинский был один и тоже, похоже, собирался на бал. На нем был черный фрак, из-под которого виднелась белоснежная сорочка и узкие панталоны, подчеркивающие стройные ноги. Александра обернулась: где же Кэтти? Соболинский, меж тем, направился к ним.

Хозяйка, ответив на его приветствие, соединила их с Александрой понимающим взглядом и с тонкой улыбкой сказала:

– Вы, кажется, знакомы с графиней, мсье Соболинский?

– Да, мы с Александрой Васильевной соседи, – вкрадчиво сказал Серж. – Саратовское имение ее мужа и мое находятся так близко, что летом мы живем душа в душу. Но с осени не виделись, о чем я горько сожалею. Как поживаете, графиня? – непринужденно сказал он, поднося ее руку в бальной перчатке к своим губам. Она почувствовала знакомое волнение и, чтобы скрыть это, довольно холодно сказала:

– Благодарю вас, сударь, замечательно. А как поживает ваша жена?

– Если вы ищете ее, чтобы засвидетельствовать свое почтение, так это напрасно. Ее здесь нет, – улыбаясь, сказал Серж.

– Ах, вот как! Жаль. Я всегда с особым удовольствием беседую с Екатериной Григорьевной.

– Она поедет прямо на бал, в то время как я заехал сюда, ожидая встретить вас, – сказал он, понизив голос. – Есть определенная выгода в том, что жена так занята делами, вы не находите графиня? Мы теперь можем поговорить.

Хозяйка уже оставила их, занявшись другими гостями.

– Мне не о чем с вами говорить, – старясь казаться спокойной, ответила она.

– Зато мне есть что сказать вам.

Увлекаемая Сержем, она очутилась в самом углу гостиной, где присела на диван, сказав ему:

– У меня мало времени, сударь. Я решилась говорить с вами только для того, чтобы вы поняли: не стоит искать со мной встреч.

– Я, кажется, знаю причину. Впрочем, все ее знают, и ваш муж тоже. Хотя мужья, как говорят, узнают обо всем последними.

– Что вы хотите?

– Вы не дали мне возможности оправдаться. Это несправедливо.

– Оправдаться в чем? Вы меня в очередной раз обманули. Я знаю всю правду о нападении на мою карету, о том, кто взял алмаз и кому потом его продал. Знаю за сколько именно продал. Знаю даже о том, что этот человек скрылся со всеми деньгами за границу.

– Меня оговорили.

– Перестаньте! Я читала вашу записку к графине Елене Алексеевне! Вы предали ее, а она, в свою очередь, предала вас!

– Но разве у меня был другой способ тебя заполучить?

Она оглянулась, не слышит ли кто, в каком тоне он с ней говорит, и торопливо сказала:

– Ты можешь, наконец, оставить меня в покое?

– Нет, не могу, – спокойно ответил Серж. – И не оставлю. С некоторых пор я понял, что моя жизнь без тебя – это все равно, что пища без соли. Все кажется пресным. Мне не бывает весело или невесело, спокойно или неспокойно, счастливо или несчастливо. У меня есть только два состояния: с тобой или без тебя. И как только я это понял, мне безразличны стали способы, которыми я окажусь с тобой. Я готов на все. Вот видишь, – усмехнулся он. – Я только что объяснился тебе в любви. Тебе наверняка нужны доказательства и они будут, – сказал он таким тоном, что она испугалась. – Я понимаю, в каком ты сейчас положении. Что бы ты ни говорила, ты можешь иметь чувства только к одному мужчине: ко мне.

– Перестань!

– Ты не хочешь быть любовницей государя. Для тебя это всего лишь сделка. Также как и твой брак: сделка. Но быть предметов двух торгов – это слишком даже для тебя.

– Ты мне ничем не можешь помочь.

– Ошибаешься.

– Я должна идти.

– Если бы ты позволила мне…

Он опять поднес к губам ее руку. Она замерла и беспомощно оглянулась. Хозяйка, беседующая в центре гостиной с молодым дипломатом, смотрела на нее с понимающей улыбкой. И в этот момент в гостиную вошел муж.

Александра меньше всего ожидала увидеть его здесь. Граф сегодня не собирался на бал, доверив ее одной из замужних родственниц, и одет он был так, будто ехал на одно из заседаний своего комитета: в простом темном сюртуке и без всяких отличий. Он сразу же отыскал взглядом ее и Сержа, сидящих на маленьком диванчике в самом углу гостиной, как будто бы знал, что именно и где надо искать, и направился прямо к ним.

Она смешалась. Ситуация была двусмысленной. Ей даже показалось, что все это подстроено. Серж, как назло, все еще держал ее руку в своей. Она торопливо выдернула руку, что еще больше выдало ее волнение.

Соболинский встал навстречу графу.

– Я давно искал вас, сударь, – ровным голосом сказал Алексей Николаевич, не обращая на жену никакого внимания, будто бы ее здесь и не было.

– У вас создалось ошибочное впечатление, граф, что я от вас прятался, – растягивая слова, сказал Серж. Вся его поза была намеренно расслабленной, будто бы речь шла о каких-нибудь пустяках, а не о жизни и смерти. Алексей Николаевич тоже был спокоен.

– Я знаю, что трусость не входит в число ваших многочисленных пороков, – сказал он. – Я сам оттягивал эту встречу. Но теперь, полагаю, время пришло.

– Я к вашим услугам, граф, – Соболинский слегка поклонился.

– Я пришлю вам завтра утром своих секундантов. Время уже позднее для того, чтобы сделать это тотчас, да и вы, как я вижу, собираетесь на бал. Не буду вам мешать. Вам следует хорошенько повеселиться, перед тем как вы, наконец, займетесь делом, – презрительно добавил граф Ланин. – Честь имею.

Он тоже слегка поклонился, после чего, все так же не замечая своей жены, направился к хозяйке. Александра поднялась, чувствуя, что ноги ее плохо слушаются.

– Ну вот, а ты говорила, что я ничем не могу тебе помочь, – насмешливо сказал Серж.

– Ты негодяй… – прошептала она. – Ты ведь знал… ты его вызвал сюда… нарочно… Или кто-нибудь…

– Успокойся. Ничего уже не изменишь, – нахмурился Серж. – Теперь все решит Ее Величество Фортуна. Ты ведь уже знаешь, что побеждает далеко не самый меткий. Прощай, Александрин, – неожиданно мягко сказал он. – Когда-нибудь ты оценишь то, что я для тебя сделал.

Почтительно поклонившись ей, он направился к двери, она же поспешила к мужу. Алексей Николаевич прощался с хозяйкой, принося извинение за столь короткий визит. Александра тоже попрощалась, сказав, что торопится на бал. Хозяйка смотрела на них все тем же понимающим взглядом, как будто была участницей сговора.

– Мне надо говорить с вами, – торопливо сказала Александра мужу, спускаясь вместе с ним по лестнице.

– Вам надо ехать на бал, графиня, – холодно ответил он.

– Ты не понимаешь, Алексей Николаевич! Все это подстроено! – с отчаянием сказала она.

– А разве это имеет какое-нибудь значение? Я видел достаточно, и все видели достаточно, чтобы сочли это основанием для моей дуэли с господином Соболинским. Откуда вы знаете, что не я сам это устроил?

– Ах, вам нужен был повод! – она закусила губу от досады.

– Езжайте на бал, – повторил граф. – Остальное не ваша забота.

Они сел каждый в свой экипаж и разъехались в разные стороны. Александра еще должна была заехать за родственницей мужа, чтобы вместе с ней ехать на праздник в особняк на Английской набережной. Что бы ни случилось, механизм светской жизни северной столицы, раз заведенный, должен был работать исправно, и она бессильна была что либо сделать. Поэтому она ехала на бал…

Александра вернулась, против обыкновения, рано. Ей было не до танцев, и сочтя, что все необходимые формальности перед хозяевами исполнены, она поспешила домой.

В доме было тихо. Вера, явившись на ее зов, шепнула, что его сиятельство в кабинете. «Что-то пишут».

Она тихонько постучалась в дверь.

– Алексей Николаевич, открой мне.

Граф появился на пороге, одетый все в тот же сюртук, в котором она видела его на вечере, со свечой в руке.

– Идите спать, графиня, – устало сказал муж, высоко подняв свечу.

– Нет, ты должен меня выслушать!

– Что вы еще мне можете сказать?

– Я не искала с ним встречи! Это не было свидание!

– Я знаю. И что?

– Зачем тогда дуэль?

– Зайдите, – он посторонился. – Негоже устраивать супружескую сцену на пороге, да еще на глазах у прислуги.

Она торопливо вошла в кабинет. Александре надо было, чтобы он ее обязательно выслушал. Муж вошел следом и поставил на стол свечу. Повсюду были разбросаны бумаги, исписанные его ровным почерком, некоторые порваны, валялись сломанные перья, какие-то книги.

– Вы в бальном платье, – сказал граф, глядя на ее голые плечи и низко открытую грудь. – Вы были лучше всех, как впрочем, и всегда. Самая красивая из женщин, которых я когда-либо знал… И не только я… Вот в чем беда.

– Алексей Николаевич! – она умоляюще сложила руки. – Я не хочу, чтобы вы с Сержем стрелялись! Не потому что он мне дорог. Я не хочу, чтобы вы… Я не хочу терять вас…

– Но вызов уже сделан.

– Я все отменю, – горячо сказала она. – Я ему напишу, и он меня послушает. Если надо будет, я к нему поеду. Я буду говорить с Кэтти. Она станет со мной говорить! Она его заставит отказаться от дуэли!

– Женщины берутся устроить дела мужей? – горько рассмеялся граф. – Если это возможно, мир вскоре рухнет. Никогда женщины не должны вмешиваться в дела мужчин, запомни, Сашенька. Иначе они потеряют в их глазах всю свою привлекательность.

– Но эта дуэль не должна состояться! Если ты не хочешь слушать меня, то я… Я расскажу все государю! Ты же знаешь, что дуэли запрещены! Он вас заставит все отменить!

– И что же будет дальше?

– Дальше? – она растерялась. – О! Я больше никогда не буду встречаться с Сержем! Клянусь! Я буду уходить, едва завидев его! Пусть это в нарушение всяких приличий, мне все равно!

– Я не о том. После всего этого мне следует ждать очередного ордена? Может быть, меня даже назначат в министры? На место Петра Андреевича, моего нынешнего начальника? А его, вместе с его родственницей, Варварой Аркадьевной, отправят в отставку. Вот как дальше будут развиваться события. Ты упомянула о государе. Разумеется, он исполнит твою просьбу. Более того, обрадуется ей. И что же дальше?

– Но ты же понимаешь, Алексей Николаевич, есть вещи, изменить которые мы бессильны, – растерялась она.

– Вот потому, что я это прекрасно понимаю, я и вызвал господина Соболинского на дуэль. И прошу тебя мне не мешать. Нам не мешать, – поправился Алексей Николаевич. – Иди спать. Я же еще не окончил свои дела.

– Хорошо… Я знаю, как все исправить. Давай уедем! – горячо сказала она. – Во Францию, в Италию, на Восток. Куда угодно! Разве нам так плохо было за границей?

– Мы все это уже пережили, Сашенька. Да, мы были счастливы, и я ни минуты не пожалел о том, что обвенчался с тобой. Но жить с мыслью, что ты вянешь, как сорванный цветок, в ожидании моей смерти… Нет, не перебивай. Только моя смерть может дать тебе свободу. Ты не вольна над своими чувствами. И я не позволю тебе вмешаться сейчас в то, что происходит между мною и господином Соболинским. Ступай, мне надо закончить дела.

Поняв, что этот разговор бесполезен, она вышла из кабинета. Два упрямца решили все за нее. Как будто бы они оба знают, что сделает ее счастливой! У нее еще были целые сутки, чтобы остановить это безумие.

Утром она поехала в Зимний. Государь, который тотчас согласился на аудиенцию, выслушал ее хмуро.

– Вы говорите, что ваш муж вызвал на дуэль господина Соболинского, – отрывисто сказал он. – А какова же причина дуэли?

– Господин Соболинский ухаживал за мной.

– Но разве он один это делает? Вы красивейшая из женщин моего двора, и многие мужчины добиваются вашего внимания. – «В том числе и я», – красноречиво добавил его взгляд.

– Он ухаживал за мной с особой настойчивостью.

– И вы ему отвечали? Иначе у вашего мужа не было бы повода вызвать его на дуэль.

«Но он же не может вызвать вас!» – хотелось крикнуть ей. Но она молчала.

– Отвечайте же, графиня!

– Это связано с нападением разбойников на мою карету. Господин Соболинский принимал в этом участие.

– И какое же? – с интересом спросил государь.

– Можно сказать, что он меня спас.

В этом была доля правды. Элен хотела избавиться от мачехи любыми способами, и если бы Серж не согласился, задумав ее обмануть, графиня Безобразова нашла бы другое средство. И кто знает? Может быть, и добилась бы своего.

– Разве это повод для дуэли? – лицо государя выразило удивление. – Вместо благодарности за спасение своей жены, граф посылает ее спасителю вызов.

– Моему мужу показалось, что господин Соболинский провел со мной слишком много времени наедине. Все это было в его отсутствие, поэтому Алексей Николаевич счел меня скомпрометированной господином Соболинским и послал ему вызов.

– И сделал это только сейчас? Почему не тотчас? – Она молчала. – Во всей этой истории много загадочного, графиня. Загадочного и непонятного. Я должен во всем этом разобраться, – размеренно сказал Николай Павлович.

– Но вы не допустите этой дуэли?

– Я должен во всем разобраться, графиня, – повторил государь. – Вы можете идти исполнять свои придворные обязанности.

– Ваше величество! – она не выдержала и опустилась перед ним на колени. – Я вас умоляю! Вы же не допустите убийства!

– Кто же вам так дорог? – сурово спросил государь. – За кого вы хлопочете? За мужа или… Встаньте же, графиня. Встаньте! – властно сказал он. – Вы что, плачете? Вы же знаете, как я не люблю женских слез, – раздраженно сказал Николай Павлович. – Если бы я потакал всем, кто пытается меня разжалобить, я погубил бы мое государство. Поэтому ваши слезы бесполезны.

Она поднялась.

– Простите меня, ваше величество. Но… Я ведь прошу у вас не чинов, не денег, не почестей. Всего лишь жизни для тех, кто мне дорог. Какая же тут угроза государству?

– Не вы первая, графиня, это просите. Может быть, вы еще не знаете этого вследствие своей молодости, но подчас сохраненная жизнь опаснее отданного неприятелю города, если это жизнь государственного преступника. Я во всем разберусь. Даю вам слово. Вы осознаете, что ваш поступок нарушает кодекс чести?

– Каким же образом?

– Вы выдали мне близких вам людей, не опасаясь сурового наказания для них, я ведь запретил дуэли. И, разумеется, огласки. Теперь все будут говорить, что двое мужчин спрятались за одну женскую юбку. Впрочем, я всегда знал, что вы необыкновенная женщина. Никакая другая не способен так отважно вмешиваться в дела мужчин.

– Пусть будет огласка. Лучше уж лишиться чести, чем жизни.

– А вот здесь вы ошибаетесь. Что ж, вы женщина. Для вас есть нечто, гораздо более ценное, чем и жизнь, и честь. Любовь, – с усмешкой сказал он. – Вы бы ни за что не сказали: лучше лишиться любви, чем жизни. Потому-то вы здесь. Но я уделил вам достаточно времени. Ступайте. Я во всем разберусь, – вновь повторил Николай Павлович.

«Дуэли не будет, – думала она, покидая кабинет государя. – Кого-то из них я сегодня спасла. Я хочу, чтобы они оба жили. Второй раз мне этого не перенести. Пусть в свете думают, что хотят и говорят, что хотят. Мне все равно. Кого-то из них двоих я сегодня спасла…»

* * *

– Алексей Николаевич… Я, несмотря на благодарность мою за оказанное вами доверие и считая за великую честь быть вашим секундантом, тем не менее обязан сделать все, что в моих силах, чтобы… – князь разволновался и сбился, после чего, махнув рукой, сказал просто: – Э, граф! К чему тут церемонии? Вы жизнью своей рискуете, поймите же! Я знаю, граф, какой он стрелок. Отменный стрелок. Ну, зачем вам это? Право слово, вы счастливейший из смертных. Да весь Петербург вам завидует! У вас красавица жена, сын недавно родился, вы обласканы государем. К чему рисковать своей жизнью? В общем, граф, не угодно ли вам примириться? Я готов устроить это. Разрешите мне переговорить с секундантами господина Соболинского?

В голосе князя не было уверенности. Когда около года назад он принес в дом графа Ланина радостное известие о царской милости и впервые увидел юную графиню, он тотчас предположил, что чем-то подобным все и закончится. Она была слишком красива и к тому же безвестна, а ее муж намного старше и несметно богат, так что сама собой напрашивалась мысль о браке по расчету. И так же напрашивалась мысль о любовнике, который непременно должен был появиться у столь молодой и темпераментной особы при старом муже, с утра до ночи занятом важными государственными делами. Князь и сам был не прочь занять место любовника прекрасной Александрин, и даже предпринял ряд попыток. Но, видимо, эта история была гораздо более давняя, чем замужество графини. Противники вели себя так, будто бы вернулись к неоконченному делу. Пистолеты были заряжены не сейчас, вот почему оба участника дуэли были так спокойны. Они смотрели друг на друга, словно примеривались: как бы вернее окончить начатую работу?

– Не хотите, ли примириться, граф? – неуверенно повторил князь.

– Примирение невозможно. Начинайте, – коротко ответил тот и посмотрел на своего противника.

В этот момент секундант Соболинского, усатый отставной майор что-то взволнованно говорил ему, видимо, тоже упрашивая пойти на мировую. Граф Ланин с удовлетворением отметил, как Соболинский отрицательно покачал головой и отвернулся к лесу. Секунданты тотчас принялись за дело.

Зима была морозной и снежной, но в самом конце февраля выдалась небывалая оттепель. Это значительно облегчало задачу секундантов, которые теперь готовили заснеженную поляну к поединку. Их сани и экипажи обоих противников остались на дороге, сюда же, на эту поляну, мужчины пробирались, по колено проваливаясь в снегу. Но здесь, на возвышенности, снег подтаял и заметно осел. Он был уже не рыхлый, а плотный, с проталинами и нездоровой желтизной, словно тяжелобольной человек, на коже которого за то время, пока он был в неподвижности, появились пролежни. И пахло еще не весной, не радостью и свежестью, а именно затяжной болезнью, в которую превращается в самом своем конце долгая русская зима. Воздух был липкий и влажный, как простыни после неспокойного сна, небо хмурое, готовое вот-вот разразиться новой порцией слез. Вместо снега теперь время от времени шел дождь. Было промозгло и сыро, так что всем хотелось как можно скорее со всем этим покончить.

Секунданты торопливо отмерили десять шагов меж барьерами и воткнули в снег сабли, потом принялись уминать дорожки, по которым противники должны были сходиться друг с другом. Когда все было готово, занялись пистолетами. Насыпая на полку порох, отставной майор невольно покачал головой: сыро. Ну и времечко выбрали эти двое, чтобы стреляться! Не терпится им умереть!

Условия дуэли, и впрямь, были такие, что для одного из поединщиков этот день должен был оказаться последним. А может так случиться, что и для обоих, если они вдруг выстрелят одновременно. Отставной майор, прошедший огни и воды и отмеченный не одним шрамом, считал, что так быть не должно. Если уж оба так горят желанием покончить с собой, можно было бы избрать для этого другой способ, без привлечения сторонних людей, которые, между прочим, рискуют своей карьерой. Все, что происходило, ему не нравилось. Он был участником многих дуэлей, но ни в одной не видел такой одержимости. Майор уже жалел, что Соболинский сумел уговорить его на это.

– Давайте же начинать, господа, – нахмурился граф Ланин, каким-то шестым чувством уловив колебания секунданта противника и намеренную задержку.

Князь с сожалением посмотрел на человека, к которому испытывал огромную симпатию, чему не мешало даже то, что граф был мужем хорошенькой женщины, за которой сам князь не прочь был бы поволочиться. Этот неравный брак был и счастьем графа, и его большой ошибкой. «А Соболинский-то хорош! – с завистью подумал князь. – Он первый в свете знаток хорошеньких женщин и умеет их добиваться. Интересно узнать, как далеко у них с графиней зашло?»

– Да, давайте начинать, – кивнул Соболинский и первым взял пистолет, после чего скинул на снег мешавший ему плащ, оставшись в одном сюртуке.

Перед тем как идти на край поляны, он сказал своему противнику:

– Ваш прежний выстрел, граф, был не совсем удачен и дал мне целых четыре года жизни. Я понял урок и провел их с пользой. Особенно последний.

«Далеко, – подумал князь, увидев, как изменилось лицо графа Ланина. – Ох, что-то будет!»

Противники, стараясь не сбиться с проделанных в снегу тропинок, пошли на разные концы поляны.

– На счет три сходитесь! – крикнул князь. Подождав с минуту, он увидел, что оба готовы и принялся отсчитывать: – Раз, два, три!

При слове «три» отставной майор в напряжении замер в ожидании выстрела, но над поляной повисла странная, можно даже было сказать мертвая тишина. То, что произошло потом, даже ему, неизменному участнику дуэлей, показалось непонятным и странным. Граф и Соболинский, не поднимая пистолетов, медленно шли к воткнутым в снег саблям. Так и не делая выстрела, противники подошли каждый к своему барьеру, на расстояние в каких-то десять шагов и замерли. Если они так желали друг другу смерти, этот поступок можно было бы назвать джентльменским. Каждый из них давал шанс другому себя убить.

«Невероятно! – подумал князь. – Они что, оба сумасшедшие?! Да стреляй же ты! Стреляй!» – от волнения он даже забыл, кого именно торопит и кому желает жизни, а кому смерти.

– Что происходит? – с недоумением посмотрел на него секундант Соболинского. – Что за политес? Это дуэль или…

И в этот момент раздался выстрел. Над поляной, и без того утонувшей в тумане, повис еще и пороховой дым. Секунданты, щурясь, пытались разглядеть: что происходит? Кажется, один из дуэлянтов лежит на снегу. Но, может быть, он только ранен? И вот-вот раздастся ответный выстрел, потому что тот, второй, все еще стоит у своего барьера. Но на поляне вновь стало тихо. Небо, казалось, опустилось еще ниже и придавило их своей тяжестью. Потом они увидели, как к лежащему на снегу мужчине от дороги, проваливаясь по колено в снегу, бегут доктор и слуги.

– Кто? – переглянулись отставной майор с князем.

И в этот момент из тумана, опустив дымящийся пистолет, вышел Соболинкий и неверными шагами подошел к ним.

– Я его убил, – дрожащими губами сказал он. – Дуэль окончена. Все окончено.

– Тебе лучше уехать, Серж, – взволнованно посмотрел на него князь. – Ты же понимаешь… государь…

– Да, я знаю.

Соболинский растерянно посмотрел на пистолет в своей руке.

– А ну, отдай! – князь чуть ли не силой вырвал у него пистолет и выругался: – Черт знает что!

– Я еду за границу, в Париж. Увидишь графиню, скажи ей… Впрочем, не говори ничего. Скажи: уехал.

– А жене что передать? – сердито спросил его секундант.

– Жене? – Соболинский вдруг как-то странно, металлически рассмеялся. – Жене…

Так ничего больше и не сказав, он, пошатываясь и то и дело сбиваясь с тропинки, и глубоко проваливаясь в снег, побрел к дороге.

– Эй! Плащ-то надеть! Плащ! Замерзнешь! – крикнул ему вслед майор. Но Соболинский даже не обернулся.

– Оставьте его, – тихо сказал князь. – Он, похоже, не в себе. И долго еще будет не в себе.

– А я уж думал, что он из железа, – покачал головой усатый майор. – Уж не в первый раз с ним езжу, но чтоб так-то… Раньше все смеялся. А после мы с ним шампанское ехали пить, да к цыганам. Я уж думал, ему все нипочем.

– Он человек, – покачал головой князь. – И глупый, как оказалось, человек. Только что он погубил все: свою карьеру, свой выгодный брак, блестящее положение в свете. Все. Что он теперь? Ничто. Пустое место. Для него все теперь кончено. Он правильно сказал.

– Когда государь узнает о дуэли…

– Он знает.

– Но… как же так?

– А вот так, – неприятно усмехнулся князь. – Одним выстрелом – двух зайцев. Чтоб никто больше не мешал. А вы, сударь, не беспокойтесь. К секундантам, участвовавшим в этой дуэли, государь не будет особенно строг.

– Я, сударь, царской немилости не боюсь, – сердито сказал отставной майор. – Я свое отбоялся уже, сударь.

– Э! Так и у нас с вами до дуэли дело дойдет! Я ведь на «сударя»-то могу и обидеться, – прищурился князь.

– Всегда к вашим услугам. Сударь. – Майор слегка поклонился и зашагал к дороге, к экипажу, куда слуги бережно несли графа. По снегу за ними тянулась кровавая дорожка. – Как он?

– Насмерть, – хмуро сказал доктор. – Умер мгновенно, не мучился.

– И то хорошо. Жена-то знает?

– О дуэли? Должно быть, спит еще, – усмехнулся доктор, – сладкие сны смотрит. Что ж, она теперь богатая вдова. И высочайшей особе путь свободен. Все устроилось как нельзя лучше.

– Подумать только, в каком бесчестном деле мы были участники! – взволнованно сказал отставной майор.

– Не мы, так другие. А кто-то и рад был угодить, – доктор вздохнул и посмотрел на стоящего в раздумье князя. – Вы с нами едете?

– Куда? К графине? Ну, уж нет! Езжайте, у меня тут дело, – майор тоже посмотрел на князя.

– Э! Бросьте! Не делайте глупостей, слышите?

– Дело чести. Исправить ничего уже нельзя, но ответить за то, что сделано, нужно и должно.

– Как вам будет угодно… Ну, что стоишь! Пошел! – крикнул доктор кучеру, заскочив в экипаж, и тот рванулся с места.

Усатый майор какое-то время стоял у своих саней, дожидаясь князя, но тот к нему так и больше и не подошел.

«Дурак, – подумал князь, садясь в свой щегольской экипаж и с усмешкой глядя на переминающегося с ноги на ногу усатого майора. Было тепло, но очень уж влажно, к тому же от речки дул сильный, порывистый ветер. – А вдруг попадет? Стреляю я метко, но все же… У Нарышкиных завтра бал… Мари будет в бальном платье, в котором она чудо как хороша… Мне теперь надо ждать следующего чина. Не сейчас, а к лету, когда все успокоится. Государь ко мне теперь особо благоволит… И Мари… Умирать? Сейчас, когда все так удачно сложилось? И прекрасная графиня теперь вдова… Зачем же умирать?»

Он улыбнулся и намеренно громко и бодро крикнул кучеру:

– Пошел!

Хмурый майор поежился от холода и торопливо полез в свои сани. Весь следующий день он напрасно ждал секундантов князя, а к вечеру поехал по своей давней привычке к одной известной особе составить партию в карты, где неожиданно выиграл крупную сумму. «Не послать ли мне самому?» – раздумывал он, возвращаясь, домой с деньгами. Настроение его, несмотря на крупный выигрыш, было прескверное. Речь шла о секундантах. Но оскорбление нанес он, так, во всяком случае, посчитал князь. Значит, надо было вновь искать с князем ссоры, чтобы самому послать вызов. На следующий день он узнал, что князь уехал в Москву с каким-то поручением от государя. Все, таким образом, откладывалось на неопределенный срок.

В Петербурге тем временем пошел густой снег и вновь ударили морозы. Зима заканчивалась и вдруг поспешила утвердить свои права. Вместе с поземкой, гулявшей по стылой земле, по городу гуляли слухи. Но никто не мог с уверенностью сказать, чем же закончится вся эта история? Все полагали, что переждав какое-то время, прекрасная графиня вернется ко двору, и тогда уж начнется ее эпоха. Эпоха ее пусть не фактического, но царствования. Но как знать? Время меняет все. Для нее же главное – не упустить это время. Так, во всяком случае, думали все.

Эпилог

Едва только закончилась весенняя распутица, в Иванцовке объявился шикарный экипаж с графскими гербами на дверцах. Следом ехало три возка, полных всякой всячины, а поверх чемоданов и тюков сидели графские слуги. Когда кавалькада въехала во двор, в нем сразу же стало тесно.

Мари, которая только-только вернулась с поля, где смотрела жирную, как масло, угольно черную, еще влажную землю, проверяя ее годность к пахоте. Она до хрипоты спорила с крестьянами, которые говорили, что по всем приметам весна будет поздней. Сажать мол еще рано, будут заморозки. Мари, которая не верила в приметы, ругала их за лень и невежество, но переспорить не смогла и вернулась расстроенная. И вот вам, новый сюрприз! Она с неприязнью смотрела, как из экипажа выходит ее сестра, графиня Ланина, а следом ее камеристка, Вера, с младенцем на руках.

– Мари! – лицо кинувшейся к ней сестры было несчастным.

«Как она подурнела!» – с удивлением подумала Мари. Сестра была в трауре, цвет, который шел ей меньше всего, похудевшая так, что нос и подбородок заострились, с синевой под глазами, которые были теперь похожи на две льдинки.

– Что, опять? – усмехнулась Марья Васильевна. – От мужа сбежала?

Пока была распутица, она не получила писем из Петербурга, поэтому и не знала последних столичных новостей.

– Мой муж умер, – дрогнувшим голосом сказала сестра и заплакала.

– Прости. Иди в дом, – как можно мягче сказала Мари и посторонилась.

– Отчего он умер? – спросила она, пока Вера распеленывала младенца. Тот проснулся и заплакал.

– Стрелялся на дуэли, – коротко сказала Александра, глядя на плачущего сына, но не делая попытки как-то его утешить. Казалось, у нее совсем нет сил. Ее застывший взгляд был безразличен ко всему.

Вера ловко принялась менять младенцу пеленки, ласково с ним при этом воркуя. Мальчик уже хорошо держал голову и все сучил крепенькими ножками, норовя скинуть пеленки.

– Все-таки случилось, – покачала головой Мари. – Этим двоим на земле было тесно, вот они и сделали то, что должны были сделать. Значит, на этот раз промахнулся граф. А… господин Соболинский?

– Уехал.

– Бежал?

– Да. За границу.

– И что ж ты теперь? Вдова?

– Да.

– А… состояние графа? Оно теперь твое?

– Тебя только это интересует? – раздраженно спросила сестра и встала. – Он не заболел? – Александра озабоченно посмотрела на ребенка.

– Нет, ваше сиятельство, просто устал, – улыбнулась Вера. – Измучился в дороге.

Вера взяла ребенка на руки и принялась его баюкать. Мари тоже встала и подошла к ней. Она разглядывала ребенка так, будто пыталась понять: что это такое? Как устроено? А главное, каково его назначение, этого ребенка? К чему его можно применить?

– Я завтра уеду, – сказала вдруг Александра. – Помнишь, ты говорила… Говорила, что возьмешь его, если… – слезы помешали ей договорить.

– Постой… Я не понимаю, – слегка растерялась Мари. – Ты теперь вдова, твой сын законный наследник всего огромного состояния графа, и ты приезжаешь сюда, в Иванцовку… Почему ты не в графской усадьбе? Почему уехала из Петербурга? Мне писали зимой, что ты вернула себе расположение государя. Что перед тобой министры заискивают, а любая твоя просьба тотчас исполняется. Ты можешь объяснить, что случилось?

Александра подошла к Вере и взяла у нее ребенка, сказав при этом:

– Ступай. Приготовь комнату.

Вера, все поняв, тотчас ушла. Мальчик затих на руках у матери. Александра качнула его несколько раз и, вздохнув, сказала:

– Должно быть, я плохая мать. Такая же плохая, как и жена. Я иной раз и сама не могу в себе разобраться. Я очень люблю его, своего сына, но… Пойми, мне надо ехать!

– За господином Соболинским? В Париж? – с иронией спросила Мари.

– Накануне дуэли я была у государя. Я просила его… – голос графини дрогнул. – Просила сохранить им жизнь. Цена была мне безразлична. Но он предпочел лишить меня всего, оставить совсем одну, думая, что так я буду сговорчивей. Он страшный человек, я это поняла. Испорченный безграничной властью. Он готов исполнить любой каприз своей игрушки, но при этом он требует, чтобы ее механизм работал так, как должен работать любой механизм вообще. Полностью предсказуемо и исправно, выполняя все заданные ему команды. Если бы ты знала, Мари, какая же это тоска! Никто не знает, что я здесь. Я уехала тайно. Просто исчезла. Сбежала, если хочешь. Я никогда не прощу смерти мужа. Не Серж его убил. Это просто злое стечение обстоятельств.

– Ты всегда будешь его оправдывать, потому что ты его любишь, – тихо сказала Мари.

– Может быть, и так. Но у меня больше ничего не осталось. И я теперь цепляюсь за то единственное, что может вернуть меня к жизни.

– А как же твой сын?

– Сын… Ты ведь о нем позаботишься, правда?

– Ты можешь здесь остаться, – тихо сказала Мари.

– Нет, не могу. Меня будут искать и, как только найдут, заставят вернуться в Петербург. Государь считает, что у меня перед ним накопилось слишком уж много долгов, – усмехнулся она. – Он хочет, чтобы я их оплатила, эти долги. А я хочу… Я хочу найти Сержа, понимаешь? Теперь уже я буду гоняться за ним по всему свету, в надежде, что когда-нибудь судьба сведет нас снова. Так случилось, что я полюбила двоих, полюбила их по-разному, и долгое время разрывалась между этими двумя чувствами, не понимая, какое из них истинное, а какое ложное? Они тоже это понимали. И тоже мучились. Но теперь все закончилось. Да, одна моя половина уничтожила другую, и, кто знает, может быть, худшая одержала верх над лучшей? Но зато мне теперь ничто не мешает любить. Мне придется постоянно переезжать с места на место, – она вздохнула. – Я не знаю наверняка, куда он уехал. Он сказал: в Париж. Я справлялась у… Впрочем, это не имеет значения. Я знаю только, что он уехал. Скорее всего, Серж ищет сводного брата, скрывшегося за границей с огромными деньгами. Он ищет брата, а я буду искать его. Миша… – она с нежностью посмотрела на сына. – Он еще так мал. Я не могу повсюду возить его за собой. Поэтому я привезла его к тебе.

– Значит, ты решила оставить государя с носом? – по-простецки сказала вдруг Мари.

– Можно сказать и так, – Александра слабо улыбнулась в ответ.

– А ну… – Мари протянула руки. – Дай-ка его сюда.

Александра протянула ей сына. Сестра бережно взяла ребенка на руки, и какое-то время держала его с неуверенностью.

– Тяжеленький, – с удивлением сказала Мари.

– Да, он здоровый мальчик.

– Миша, значит. Михаил Алексеевич.

– Да. Граф Михаил Алексеевич Ланин.

– Ишь ты! Граф! – Мари улыбнулась и вдруг напевно сказала, баюкая ребенка: – А-а-а… а-а-а…

Александра с улыбкой смотрела, как сестра качает младенца, и лицо Мари принимает счастливый вид, вовсе ей не свойственный. Черты смягчились, пергаментные щеки порозовели, а на тонких губах, совершенно их преобразив, заиграла улыбка. Она знала, что так будет, поэтому привезла ребенка Мари, а не в Селивановку, где жила другая ее сестра. Жюли, без сомнения, замечательная мать и добрый человек, она никогда не будет делать разницы между своим ребенком и ребенком сестры. Она никогда себе этого не позволит. Но быть частью чего-то, пусть даже частью большой семьи все же гораздо меньше, чем для кого-то одного быть всем. Ее сын будет для одинокой бездетной Мари всем. Александра поняла, что не ошиблась, глядя, как та качает ребенка и каким взглядом смотрит на него. Пройдет время, и она за ним вернется. Совсем немного времени…

– Его надо покормить, – нежно сказала Мари.

– Он не голоден. Кормилица всю дорогу ехала с нами, и…

– Я сама знаю, что для него лучше, – сердито перебила ее Мари, прижимая к себе ребенка. – Ступай, тебе надо отдохнуть.

– Хорошо, – сдалась Александра.

Но в комнату не пошла, спустилась в сад.

«Вот и еще год прошел», – думала она, идя по тропинке к любимой беседке. Была весна, но природа еще только-только просыпалась, от земли шло тепло, смешиваясь в воздухе с теплом, которое посылало ласковое, но еще не жаркое солнце. Александра думала, что за ночь вполне отдохнет, а утром отправится в путь. Все ее слуги останутся здесь, с ней поедет только преданная ей Вера и сердечный друг камеристки Василий, который сядет на козлы. Деньги на первое время есть, управляющий накануне отъезда графини выдал ей крупную сумму золотом и ассигнациями. Есть также неучтенный вексель в надежный банк и рекомендации к одному из известных в Париже нотариусов, который должен помочь графине разобраться с делами. Ее муж предусмотрительно вывез немалую часть своих средств за границу и вложил их в дело там. Надо принять наследство и как-то устроить свою новую жизнь.

Государь, разумеется, попытается ей помешать, но его влияние за пределами России гораздо слабее. К тому же, у Александры есть алмаз огромной стоимости. На крайний случай. Ей передали «Сто солнц» вместе с письмом от мужа, вскоре после того, как состоялась роковая дуэль. Это письмо она прочитала только один раз и больше не решалась.

«Я обязательно его перечитаю, но сделаю это потом. Когда начну забывать, как великая моя вина перед ним. Я буду перечитывать его каждый раз, как только почувствую себя счастливой, чтобы не забыть, какой ценой досталось мне это счастье…»

Она могла теперь считать себя состоятельной женщиной. И свободной. Но, по сути, спасалась бегством, чтобы обрести эту свободу. Не было человека, который ее не осудил бы. Но с условностями было покончено.

Но следующий день, едва рассвело, ее экипаж вновь тронулся в путь.

1

Влюбленные безумны (лат.)

Content

Наталья Андреева
Влюбленные безумны

Санкт-Петербург Прошло три года…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог

1