Артём Драбкин

Я ДРАЛСЯ НА Т-34

Книга вторая

Предисловие

Учитывая достаточно большой и стабильный интерес к книгам серии «Я дрался…» и сайту «Я помню» www.iremember.ru, я решил, что вместо вступления к этой книге изложу немного теории научной дисциплины, называемой «устная история». Думаю, это поможет корректнее отнестись к рассказываемым историям, понять возможности использования интервью в качестве источника исторической информации и, может быть, подтолкнет читателя к самостоятельным исследованиям.

«Устная история» — крайне расплывчатый термин, которым описываются такие разноплановые по форме и содержанию действия, как, например, запись формальных, отрепетированных рассказов о прошлом, передаваемых носителями культурных традиций, или историй о «старых добрых временах», рассказываемых бабушками и дедушками в кругу семьи, а также создание печатных сборников историй разных людей.

Нужно понимать, что устная история движима не столько стремлением к поиску фактов, сколько интерпретаций событий. Если все же попытаться дать определение этой науке, то устная история — это сознательно выстроенный исходно предназначенный для записи разговор двух людей о различных аспектах прошлого, имеющих (в понимании обеих сторон) историческое значение. Несмотря на то, что разговор имеет форму интервью, в котором один (интервьюер) задает вопросы другому (информанту), устная история по своей сути — диалог. Вопросы интервьюера являются продуктом его знаний и исторического интереса и вызывают соответствующий ответ информанта, полнота которого зависит от желания рассказать и ощущения важности вопроса. В свою очередь ответ информанта позволяет интервьюеру четче сформулировать вопрос, постараться добиться полноты ответа или, сменив вопрос, подойти к желаемому ответу с другой стороны. В основе наиболее информативных интервью лежит не только правильно сформулированная цель, готовность интервьюера и информанта к интервью, их психическое и физическое здоровье, но и те взаимоотношения, которые возникают между интервьюером и информантом. Интервью — это во многом рассказ о прошлом, сформированный в настоящем под воздействием не только содержания самого рассказа, но и временного контекста, в котором он рассказан. Каждое интервью — это, с одной стороны, реакция на конкретного человека и набор его вопросов, с другой — внутренняя потребность информанта поделиться своим опытом. Таким образом, можно смело говорить, что устная история — это результат взаимодействия интервьюера и информанта в момент встречи для записи интервью.

Сам термин возник не так давно, но не вызывает сомнений, что это наиболее древний способ изучения прошлого. Ведь в переводе с древнегреческого «хисторио» означает «хожу, расспрашиваю, узнаю». Одним из первых системный подход к устной истории был продемонстрирован в работе секретаря Линкольна Джона Николэя и Уильяма Херндона, которые сразу после убийства 16-го президента США проделали работу по сбору воспоминаний о нем. Эта работа включала в себя в том числе и интервьюирование людей, близко знавших и работавших с ним. Однако большинство работ, выполненных до появления аудио — и видеорегистрирующей аппаратуры, с трудом можно подвести под определение «устная история». Хотя методология проведения интервью была более или менее отработана, отсутствие аудио — и видеозаписывающих устройств обуславливало использование записей от руки, что неизбежно ставит вопрос об их точности и совершенно не передает эмоциональный настрой интервью. Кроме того, большинство интервью были сделаны спонтанно, без каких-либо намерений создать постоянный архив.

Большинство историков рассматривают начало устной истории как науки с работ Аллана Невинса из Колумбийского университета. Невинс был инициатором систематической работы по записыванию и сохранению воспоминаний, имеющих историческую ценность. Работая над биографией президента Говарда Кливленда, Невинс пришел к выводу о необходимости интервьюирования участников недавних исторических событий для обогащения письменных источников. Свое первое интервью он записал в 1948-м. С этого момента началась история Columbia Oral History Research Office — крупнейшей коллекции интервью в мире. Первоначально сфокусированные на элите общества, интервью все больше стали специализироваться на записывании голосов «исторически молчащих» — этнических меньшинств, необразованных, а также тех, кто считает, что ему нечего сказать, и т. д.

В России одним из первых устных историков можно считать доцента филологического факультета МГУ В. Д. Дувакина (1909–1982). Будучи исследователем творчества В. В. Маяковского, первые свои записи В. Д. Дувакин сделал, беседуя с людьми, знавшими поэта. Впоследствии тематика записей значительно расширилась. На основе его коллекции магнитофонных записей бесед с деятелями отечественной науки и культуры в структуре Научной библиотеки МГУ в 1991 году был создан отдел устной истории.

Для историков интервью является не только ценным источником новых знаний о прошлом, но и открывает новые перспективы интерпретации известных событий. Интервью особенно обогащают социальную историю, давая представление о повседневной жизни, ментальности так называемых «простых людей», которое не доступно в «традиционных» источниках. Таким образом, интервью за интервью создается новый пласт знаний, где каждый человек действует осознанно, на своем уровне принимая «исторические» решения.

Разумеется, не вся устная история подпадает под категорию социальной истории. Интервью с политиками и их сподвижниками, крупными бизнесменами и культурной элитой позволяют открыть подноготную произошедших событий, раскрывают механизмы и мотивы принятия решений, персональное участие информанта в исторических процессах.

Кроме того, интервью иногда просто хорошие истории. Их специфичность, глубокая персонификация и эмоциональная насыщенность делают их легкими для чтения. Аккуратно отредактированные, с сохраненными индивидуальными речевыми особенностями информанта, они помогают воспринять опыт поколения или социальной группы через личный опыт человека.

Какова же роль интервью как исторического источника? На самом деле несогласованности и конфликты среди индивидуальных интервью и между интервью и другими свидетельствами указывают на неотъемлемо субъективную природу устной истории. Интервью — это грубый материал, последующий анализ которого совершенно необходим для установления истинности. Интервью — это акт памяти, наполненной неточной информацией. Это неудивительно, учитывая, что рассказчики сжимают годы жизни в часы рассказа о ней. Они часто озвучивают названия и даты неправильно, соединяют разные события в единый случай и т. д. Конечно, устные историки стараются сделать рассказ «чистым» путем исследования событий и правильного подбора вопросов. Однако наиболее интересно получение общей картины событий, в которых акт запоминания был совершен, или, другими словами, социальная память, нежели изменения индивидуальной памяти. Это одна из причин, по которой интервью — не простой материал для анализа. Хотя информанты говорят о себе, то, что они говорят, далеко не всегда совпадает с действительностью. Восприятие рассказываемых историй буквально достойно критики, поскольку интервью, как и любой источник информации, должно быть взвешенным — не обязательно то, что красочно рассказывается, является таким на самом деле. Если информант «был там», совершенно не значит, что он отдавал себе отчет в том, «что происходит». При анализе интервью первое, на что надо обратить внимание, — это надежность рассказчика и актуальность/достоверность темы его рассказа, плюс личная заинтересованность в интерпретации событий тем или иным образом. Достоверность интервью может быть проверена при сопоставлении с другими рассказами на сходную тему, а также документальными свидетельствами. Таким образом, использование интервью как источника лимитировано его субъективностью и неточностью, однако в сочетании с другими источниками расширяет картину исторических событий, внося в нее личностный оттенок.

Все вышесказанное позволяет рассматривать интернет-проект «Я помню» и его производные — книги серии «Я дрался…» — как часть работы по созданию коллекции интервью с ветеранами Великой Отечественной войны. Проект был инициирован мной в 2000 году как частная инициатива. Впоследствии он получил поддержку Федерального агентства по печати и издательства «Яуза». На сегодняшний день собрано порядка 600 интервью, что, конечно, очень мало, учитывая, что только на территории России живы еще порядка миллиона ветеранов войны. Нужна ваша помощь.

Артем Драбкин

Кулешов Павел Павлович

(интервью Артема Драбкина)

Перед войной я жил в городе Электросталь, там окончил школу и поступил на завод работать электромонтером. В начале 1941 года я подал рапорт и был зачислен в инженерное автомобильно-техническое училище, располагавшееся рядом с городом Горький, в Гороховецких лагерях. Там война меня и застала.

Поначалу, как я уже сказал, училище было автомобильно-техническим. Учеба начиналась с езды на велосипеде. Кто не умел — должен освоить. Сдавший практическую езду пересаживался на мотоцикл, а уже с него на ГАЗ-АА и ЗИС-5. На них проходили практику вождения. Помню, стартером пользоваться не разрешали: заглохло — вылезай, крути ручку. В 1942 году наше училище реорганизовали в танковое. Пришлось проходить отборочную комиссию. Не могу сказать, что отбор был строгий: руки, ноги, голова есть — годен. Я вот, например, высокого роста. Меня уже после войны спрашивали: «Как ты в танк-то залезал?» — а я говорю: «Есть такая присказка: „Были у деда пчелы как волы. — Да как же они в улей лезли? — Как? Пищали, но лезли“». Вот так и я — пищал, но лез. Ничего не сделаешь — война! Из нашего училища всего человек 7 или 8 перевели в другое автомобильно-техническое училище.

Мы, конечно, сразу стали проситься на фронт — сидеть дальше за партой не хотелось. Начальник училища генерал Раевский говорил: «Все вы проситесь на фронт… Ну что? Ну приедешь и в крайнем случае будешь заряжающим. Что ты сможешь сделать? А окончив училище, вы будете командирами. Сможете грамотно воевать. Уже столько проучились, уже почти готовые офицеры, а вы хотите уходить!» Начальник политотдела подполковник Прохоров и другие офицеры поговорили с курсантами, и мы остались.

Учили нас так себе. Изучали мы танки Т-26, БТ-5, БТ-7, Т-37, Т-38. Практики вождения давали мало. Стрельбы тоже. Большую часть времени мы отрабатывали тактику взвода и роты «пешими по-танковому». Училище было переведено в город Ветлугу Горьковской области. Зима. Место не оборудовано. Сделали «столовую»: на улице поставили столы, на них замороженный хлеб. Русский человек выносливый, может горы своротить… Снегу — по грудь. Мороз, а мы в шинелях и буденовках. Меня, как самого рослого, пускали впереди прокладывать дорогу. Мы поначалу завидовали тем, у кого сапоги были, а потом перестали — снег за голенища попадает и тает, а у кого ботинки с обмотками — ноги сухие. Тяжело было! Но кормили хорошо, курсантский паек выдерживался. Масло сливочное было. Люди не пухли, люди были здоровые, болеть почти никто не болел, несмотря на то, что в таких тяжелых условиях учились. Можно было подработать в колхозе. Пару бревен отвезешь — тебе дадут картошки.

Это училище я окончил в начале июня 1943 года. Был организован маленький вечер, и нас, 9-ю, 10-ю роты, посадили в вагоны — и на фронт. Тех, кто выпускался перед нами, направили на заводы получать технику, а нас направили сразу на фронт. Готовилось сражение на Орловско-Курской дуге. Техника была, но не хватало людей. И вот так, прямо из училища, я попал на фронт в Уральский добровольческий танковый корпус. Ехали через Москву. Мои родители жили в городе Электросталь, и домой я не мог заехать, а к дяде, который жил в Москве, забежал. Я тогда разбил часы, и дядя снял мои часы с руки, забрал себе, а взамен дал мне другие: «Возьми, Павел. Я уходил в армию с ними — вернулся, мой брат уходил в армию, я ему их давал, — вернулся. Теперь я их тебе дарю. Возвращайся».

Приехали мы под Москву в 244-ю, впоследствии 63-ю гвардейскую бригаду. Я оказался во 2-м танковом батальоне, командовал им Пупков Иван, а Сашка Сидельников был моим командиром роты. Приняли экипажи, и нас направили в Морилово. Я стал командиром танка — сразу на взвод меня не поставили, потому что я только из училища был. Молодой, никакого опыта, ничего!

В первом экипаже заряжающим был Вася Лежнев, механиком-водителем Витя Кожевников, радиста не помню… Первый бой? Какое-то было непонятное состояние. Знал, что будут вражеские танки, что надо их подбивать, двигаться вперед, что нужно делать все, чтобы победить. Помню, как подбил самоходку, — попал с близкого расстояния… Мы освободили Волохов, Карачев и Брянск. После этого нас вывели на переформирование в брянские леса, где мы очень долго стояли. Там мы стали гвардейцами, нам вручили гвардейское знамя, и всем — гвардейские значки. Почти в два раза повысили оклады! Много ребят было награждено орденами и медалями. Я за эту операцию награжден не был, но для меня был дорог гвардейский значок.

В те дни все бригады доложили в те города, от которых они формировались, о том, что они с честью выполняют свой долг. К нам в брянские леса приехали делегации. В Челябинскую бригаду прибыла делегация из Челябинска, в Свердловскую бригаду — свердловская, в Молотовскую бригаду — молотовская делегация. Привезли нам подарки. Каждому вручили небольшой ящичек, а там махорка, варежки, носки, носовые платочки. И в каждом ящичке была маленькая бутылочка. В моем ящичке была записочка: «Пишет ученица 3-го класса. Дядя воин, я посылаю вам эту посылку. Связала носки, варежки, взяла у мамы 100 рублей, купила махорки, высылаю вам эту посылочку. Быстрее уничтожайте немцев, нам надоела такая жизнь…»

Помню, мы хулиганили. Нашли немецкие снаряды. В гильзе был порох длинными макаронинами. Его с одной стороны зажжешь, с другой зажмешь ногой, а потом, как отпустишь, он летит, свистит. Ребята говорят: «Давай катюши делать!» — «Как?» — «Снаряд выбросим, выроем яму, опустим туда эту гильзу, к ней проложим пороховую дорожку». Сделали мы четыре ямы, положили гильзы. Командир бригады подходит: «Что вы делаете?» А мы только подожгли дорожки. Как эти гильзы полыхнули! Пламя выше деревьев! «Макаронины» эти с воем разлетелись. Командир на меня: «Это ты сделал!..» Но обошлось. Кроме того, ходили на танцы… Но служба есть служба, развлекаться старались так, чтобы поменьше было разговоров. Готовили личный состав к боям. Пополнение к нам приходило истощенное. Бывало, на себя два автомата вешаешь, только чтобы они могли идти! Много ребят пришло из сел. Они привыкли хлеб и картошку есть, а у нас был рацион. Сначала им было трудно, они ходили на кухню: собирали очистки и варили их, но потом привыкли.

В начале 1944-го вступили в бои под Каменецк-Подольском. Помню, на окраине населенного пункта в капонире стоял немецкий танк «тигр». Получилось так, что я шел прямо против него. T-VI намного отличался от нашей машины. Наша машина превосходная, но у них был сделан электрический пуск пушки и пулеметов, поворот башни… А у нас командир машины был как работник цирка. Правой рукой он поворачивал башню, левой рукой пушку. Стоишь фактически на левой ноге, а правая на ножном механическом спуске, и кроме того, ей же тыкаешь механика-водителя — вправо, влево, по голове — короткая. Идешь, тебя вот так трясет: кусочек неба, кусочек земли. А механический спуск — это же система рычагов. Пока эти рычаги сработают — цель уже ушла. А у немцев все было электрическое! К тому же «тигр» мог пробить нашу «тридцатьчетверку» с дистанции полтора километра. А у нас же стояла 76-мм пушка. Мы могли поражать немецкие танки типа «тигр» на расстоянии 400–500 метров. Я шел, маневрируя туда-сюда этаким зигзагом: мы с механиком-водителем эту систему еще раньше отрабатывали. Когда я подошел на близкое расстояние, механику по голове: «Короткая!» «Тигр» начал разворачиваться — хотел уходить — и подставил нам борт! Я произвел выстрел, вижу, что мой снаряд попал, немецкий танк загорелся. Тогда я прекратил стрельбу. Думаю: «Пойду дальше». Но, оказывается, мой снаряд попал в трансмиссионное отделение. Немцы этим моментом воспользовались, развернули пушку и произвели выстрел по моей машине. Снаряд попал нам в правую сторону под башню: заряжающего разорвало на куски, радисту снесло голову… У механика-водителя люк на защелках был приоткрыт. Он крышку открыл и выскочил. Я тоже попытался выскочить, но мой люк был закрыт. Открыл — тут же возникла тяга, и пламя потянулось ко мне. От танкошлемов идет четырехжильный провод к радиостанции и ТПУ. Я выскакиваю, а выдернуть фишку из гнезда забыл, и меня сдернуло обратно в горящий танк… Потом я не помню, как выскочил, что, где… Каким-то образом мне удалось отбежать метров на тридцать, и тут сдетонировала боеукладка… Ничего не слышу, выговорить ничего не могу! Меня даже не царапнуло, только контузило… Пришел в себя в медсанбате, где пролечился дней десять. Тут уже начал немножко говорить и слышать. За этот бой я был награжден орденом Красной Звезды.

Вернувшись в батальон, вступил в дальнейшие бои — как раз в это время мы подошли к городу Каменец-Подольскому. Помню, в боях на подходе к городу у нас почти кончилось горючее. Ночью немцы сбрасывали с самолетов горючее своим частям — на парашютах мешки с торцевыми подушками. Немножко не рассчитали, и большая их часть попала к нам. Сперва мы думали, что они нам набросали какие-то новые бомбы. Мол, дотронешься и взорвешься. Мы же молодые, пацанята еще, — нам интересно. Привязали трос к одному такому мешку, подвели к танку, дернули — не взрывается! А когда разнюхали, что это солярка, — давай кто больше натаскает. Заправили танки и уже тогда пошли на Каменец-Подольский. Немцы в городе бросили целые колонны машин. Весна, грязища непролазная, танки еле шли — не то что колесные машины. Трофеев было очень много! По итогам операции я был награжден орденом Красной Звезды. Так за одну операцию получил два ордена. Когда закончились основные бои у Каменец-Подольского, мы пошли дальше, на Тернополь. Освободили город Коломыя Ивано-Франковской области и встали в «маленькую оборону». Впереди нас стояли штрафники, потом мы стояли с танками, а уже потом, оттянувшись назад, стояла наша пехота. Там нам и вручили ордена.

В обороне стояли около месяца. Получили танки — меня назначили командиром взвода и дали Т-34–85. Их пригнал командир взвода нашей роты старший лейтенант Коля Потапов: на одном танке он остался сам, а я принял вторую «восьмидесятипятку». На этих машинах был поставлен новый прицел ТШ-15, электрический спуск пушки и пулеметов, электромотор поворота башни. Эту машину я не знал, и Коля меня учил. Зато я ему передал свой боевой экипаж, а его, молодой, принял, и начал готовить его к последующим боям. Мой механик-водитель Витя Кожевников ушел к Потапову, но перед этим передал свой опыт молодому, что оставался в моем экипаже.

Здесь пришел приказ о проведении показных стрельб этой новой машины для командного состава 1-го Украинского фронта. Командующим фронтом у нас в то время был Жуков. А надо сказать, я отлично стрелял — у меня все время были удачные бои со стрельбой. Моему экипажу было приказано ночью вывести танк и привести его на площадку. Притащили два немецких танка «тигр». Поставили их рядом, один — лобовой броней, а второй — бортом. Я вывел свою машину и поставил ее где-то на расстоянии 1700 метров от целей. Эта пушка могла поражать немецкие танки на расстоянии до 2 километров! Я высадил наводчика, сам сел за прицел. У меня было время, и я послал пробные три снаряда — ни одного попадания! Берет мандраж! Не пойму, в чем дело! Я же стрелял очень хорошо! Менять машину нельзя — уже рассвело, немцы заметят. Прикинул и понял, что снаряд весит пуд. Когда заряжающий посылает его в казенник, то клин затвора поднимается и сбивает прицел. Сбой на миллиметр в танковом прицеле дает на расстоянии 2 километров 3–5-метровую ошибку. Рядом с танком стоял командир нашей бригады Фомичев: «Ты чего?» — «Товарищ полковник, Михаил Юрьевич, я уже понял свою ошибку. Стрелять буду я. Все будет точно». Вскоре подъехал Жуков. Я доложил, что экипаж готов к показным стрельбам. Мне дают команду выпустить три снаряда по бортовой броне и три снаряда по лобовой броне. Отстрелялся я лучше, чем на пятерку, — расстояние между попаданиями было приблизительно 40–60 сантиметров — вот какая кучность! Доложил Жукову. Все три снаряда, выпущенных мной в лобовую броню, пробили ее и взорвались внутри. А те, которые попали в борт, пробивали обе стенки и только тогда взрывались. За эти показные стрельбы был награжден маршалом Жуковым именными часами, на которые была выдана справка: «Выдано гвардии младшему лейтенанту Кулешову Павлу Павловичу… Заместитель Верховного главнокомандующего Маршал Советского Союза Жуков». Они сейчас хранятся в Челябинске, и справка тоже лежит в музее в Челябинске.

Здесь что получилось. Мы освободили город Тернополь, а немцы опять его захватили. Нас срочно сняли с обороны, погрузили на платформы, чтобы перебросить к Тернополю. Но бандеровцы подбили наш паровоз, эшелон разорвался, мы начали прыгать прямо с платформ как попало… Все-таки мы успели не дать немцам возможность пойти дальше и освободили Тернополь второй раз. После Тернополя мы пошли на Львовскую операцию. Во взводе было две машины Т-34–85.

И вот мы входим в прорыв в районе города Злочев. Начали продвигаться вперед — встретили сильный заслон противника. Львовская область — это своеобразное место: там и лес, и горы, и болота. В то время дорог там не было, а если и была трасса проведена, то по ней двигаться было невозможно. Бригада подошла, а пройти не может. Начали искать обход через лес. Там был овражек, по дну которого тек ручей. Танки прошли, дорогу разбили очень сильно. Наш взвод шел в конце. Машина Потапова села: Витя Кожевников не сориентировался, а командир его не поправил. И тут обстрел! Я обошел его танк рядом, загнал свою машину в укрытие, выскочил. Механик-водитель подал танк назад, я набросил буксирный трос, — и мы Потапова вытащили. Витя Кожевников вышел из танка, когда танк завели в укрытие: «Товарищ командир, я для тебя все сделаю. Будешь гореть — полезу в горящую машину, буду тебя спасать, потому что ты сделал такое благородное дело…»

Один заслон обошли, вышли на дорогу и пошли к селу Ольшаницы. Меня послали в разведку с тремя танками. При подходе к селу дорога делала S-образный поворот. Я просто почувствовал, что меня ждет засада. Сунулся одним танком, но не по дороге, где меня ждали, а напрямик, и действительно меня обстреляли. Подъехал командир бригады, я ему доложил: «Так и так, встретил заслон противника. Сказать, сколько, не могу, — но когда они открыли огонь, там было 5–7 стволов». Потом пошла разведка, уточнила, что там 4 танка и 4 противотанковых пушки. Командир бригады говорит: «Ты нашел, ты и уничтожай». Как так?! Одним экипажем?! Разве так можно?! Но когда мы порассуждали… Я доложил командиру бригады свое соображение, как можно уничтожить этот заслон противника. Он на дыбы: «Ты что, меня учить будешь?!» — «Нет. Просто соображение. Я там уже побывал. Все видел. На уничтожение заслона можно послать одну мою машину. Стреляющего я высаживаю и иду вперед, нахожу себе укрытия, откуда буду стрелять. Если меня заметят, начнут стрелять, — я отхожу на задней скорости на вторую позицию, где меня не ждут. Потом опять заднюю скорость и выхожу на третью огневую точку. Все остальные машины поставим на прямую наводку, и пусть они поддерживают меня огнем с места». — «Хорошо. Действуй».

Подошел к экипажу и говорю: «Я принял решение высадить стрелка-радиста и стреляющего. Остается механик-водитель, я и заряжающий». — «Почему?» — «Так мы погибнем впятером, а так — только трое».

Наши подняли шум, стрельбу, моторы работают — отвлекают немцев. Я сориентировался, вышел, подошел на близкое расстояние, выбрал себе огневые позиции и, пройдя пешком, отыскал безопасные пути подхода к ним. С первой огневой позиции я поджег два немецких танка. Больше стрелять мне не дали — открыли ответный огонь. Я — заднюю скорость, и выхожу на новую огневую позицию. С этой огневой позиции еще один танк уничтожил. Опять немцы открыли огонь. На третьей огневой позиции я уничтожил четвертый танк. И тут подоспел тяжелый танковый полк. Ко мне подошел ИС-2. Я на полном ходу рванул вперед, и мы подавили гусеницами пушки, уничтожили заслон противника и начали продвигаться к городу Львову. Двигались по дороге, обсаженной деревьями. Попали под налет авиации. Я расставил машины под деревьями, но не заметил, что блестящие траки гусениц остались на солнце. Самолеты из 37-миллиметровых пушек подожгли одну машину и подбили вторую — жалюзи были открыты, поскольку жарко. Никого не убило, но две машины мы потеряли. Самолеты улетели, подошли основные части, и мы пошли дальше.

С авиацией противника часто приходилось сталкиваться, да и наши штурмовики так один раз попали! Мы населенный пункт только взяли, машины кое-как укрыли, пехота встала. Я выскочил из танка, чтобы сориентироваться, где что. А тут откуда ни возьмись самолеты. Мы видим, что наши, советские штурмовики идут. Вот они заходят — и пошло… Я вскочил в танк, поймал их волну, слышу: «Миша, Коля, давай еще разочек зайдем, смотри, еще шевелятся». И заходят! А я кричу им: «Мы свои!» — а они не слышат. Для того, чтобы остановить эту бомбежку, мне нужно было выйти на станцию бригады, чтобы она вышла на их станцию наведения, а потом чтобы их станция наведения вышла на их старшего летчика, который ведет группу, — и только тогда можно дать тому команду «отбой». Они к этому времени уже отбомбятся и улетят! От этого налета потерь в танках не было, но людей побили. Еще был случай. У меня в то время танка не было, и я был назначен старшим офицером связи бригады — держал связь с корпусом. Для этого мне дали броневичок с водителем, на котором я возил донесения и приказы. В одной из поездок на нас налетели наши самолеты и давай бомбить! Водитель выскочил — и бежать. Я тоже выскочил и залез под броневичок. Ну зачем вылез из броневика, где ни пули, ни осколки ничего бы мне не сделали? Спрятался называется!

К Львову мы подошли с юга. Недалеко от города стояла водонапорная башня. «Дай, — думаю, — посмотрю, что там». Подъехали, заглушили двигатель. Зашел в нее — что-то тикает. Спускаюсь в машинное отделение башни, а там бомба-пятисотка лежит, и к ней часовой механизм приделан. Я выскочил к танку, взял плоскогубцы, вернулся, перекусил один провод — и часы остановились. Водонапорная башня уцелела, и до сих пор, по-моему, там стоит.

На окраину города я вышел один из первых. Доложил. Командир бригады принял решение — входить. 27 августа в головной заставе шли три экипажа: мой, Потапова и Додонова. На перекрестке улиц Зеленая и Ивана Франко, практически в центре города, мой танк был подбит, а сам я был ранен. Как произошло? Я выскочил из танка и начал показывать дорогу механику-водителю. Пуля попала в пистолет, висевший на боку, и рикошетом задела бедро. Через некоторое время подбили и танк. Я с автоматом дошел до площади Мицкевича и там потерял сознание. Додонов пошел дальше и вышел к львовскому радиоузлу, а потом участвовал в освобождении железнодорожного вокзала. За эту операцию я, Потапов, механик-водитель Федор Сурков и командир бригады были представлены к званиям Героев Советского Союза. Наши командиры Коля Лопатин, Гриша Кононенко, Миша Константинов были награждены орденами и медалями.

После ранения я лежал в госпитале в городе Пирятин Полтавской области до конца октября. Указ о присвоении мне звания Героя Советского Союза вышел в сентябре месяце. После выписки меня перевели в Харьков, в 61-й отдельный полк резервного офицерского состава. Когда туда ехал, мне сказали: «Ты не спрашивай, где этот 61-й ОПРОС, а спроси, где „Дом женихов“. Сразу скажут и покажут, где он расположен!» Когда приехал, я спрашиваю: «Где находится „Дом женихов“?» — «Садись на этот трамвай, он тебя довезет». Приехал я туда, представился, доложил, меня зарегистрировали. Дня через три приглашают: «Вас приказано отправить в Москву». — «Почему в Москву? Я на фронт хочу!» — Ты знаешь, даже после госпиталя я хотел попасть на фронт. Хотелось всех добить, повоевать до конца, до Победы. Хотя можно было остаться. Например, в этом «Доме женихов» много ребят осталось — кто женился, кто в тыловые подразделения ушел, кто инвалидность себе устроил. — «Предписание — в Москву».

Приехал я в Москву, в Главное управление бронетанковых войск, в отдел управления кадров: «Денька три можете быть свободным, потом мы вас найдем». — «У меня такой вопрос: в 20 километрах от Москвы живут мои родители, — могу я туда съездить?» — «Конечно!» Я знал, что они живут в деревне. Приехал. Уже начало ноября, я иду, а они копнуют сено. Гляжу — вроде мать стоит, укладывает. Когда я поближе подошел, то увидел, что это действительно моя мать, а рядом отец. Я подошел поближе и говорю тихо: «Мама…» Она как увидела меня — так и упала на копну… Какое это счастье, во время войны побывать у своих родителей! Повидаться с родителями — знаешь, что это такое для солдата?! Денька три я пожил у них, потом сел на поезд до Москвы. И только уехал — им пришла телеграмма: «Вашему сыну присвоено звание Героя Советского Союза». Они уже знали, а я еще нет!

Когда я приехал в управление кадров, мне дали предписание на 1-й Белорусский фронт, — а наша часть была на 1-м Украинском. Я говорю: «Мне нужно на 1-й Украинский, моя часть там, Уральский добровольческий танковый корпус!» — «Мы знаем лучше вас, где нужны офицерские кадры. Поедете на 1-й Белорусский фронт». Приехал я в Минск, там пересадка, и товарняками, машинами я добирался до 1-го Белорусского фронта. Как-то по пути, в Минске, захожу я в комнату отдыха, — там лежит подшивка газет. Беру газету — а в ней большой список, указ Верховного Совета от 27 сентября 1944 г. о присвоении званий Героев Советского Союза. Смотрю — Сурков Федор Павлович, мой бывший механик-водитель, Потапов, Фомичев, Кулешов. Все четверо из моей бригады в этом списке. Вот только тогда я об этом узнал! Я вырвал газету из подшивки, взял с собой. Разыскал штаб 1-го Белорусского фронта, представил предписание: «Прошу откомандировать меня на 1-й Украинский фронт. Я доберусь, вы только отметку сделайте, что откомандирован!» — «Нет, нам нужны кадры. Идите пока в резерв. Побудете там деньков пять, потом мы подберем вам должность и направим». Иду, смотрю, «студера» стоят с маркировкой нашей 4-й армии. Я к ребятам: «Что такое?» — «Так и так, груз пришел, обмундирование, оружие, боеприпасы». Спрашиваю: «С вами можно уехать?» — «Смотри, как хочешь. У нас в кабине места есть». Думаю — если колонна пойдет, то ее проверять не будут…

Когда я добрался до расположения 4-й танковой армии, то пошел искать свой корпус. Нашел узел связи: там была Маша Пашинцева, телефонистка. Как увидела: «Ой, Павлик, ты откуда?! Мы знаем, тебе присвоили звание Героя!» Звонит в батальон: «Так и так, Кулешов приехал, сейчас на узле связи корпуса находится». Фомичев, командир бригады, когда поступил указ, уехал домой, в отпуск, — так что его не было. Полковник Алаев, зам командира бригады, говорит телефонистке: «Маша, кто там у тебя?» — «Кулешов приехал. Сейчас тут, на узле связи». — «Давай его ко мне быстро!» Я говорю: «Не надо в штаб, я в батальон хочу, к ребятам пойду». Но все-таки меня привели к нему, мы посидели, поговорили. И тут прибежали мои ребята. Я к ним вышел: в батальоне шум, всех на ноги поставили! Я пришел в расположение батальона, представил свои бумаги, предписание. А личное дело идет по адресу, не сюда, а на 1-й Белорусский. Переночевал, — утром построение батальона, все чин чином. Я начистился… На построении объявляют: «Вернулся наш фронтовой товарищ, который прошел с Орловско-Курской дуги уже сюда, на территорию Польши». Так я приехал в свою часть, где стал командиром танковой роты. Все нормально, хорошо…

Звезду и орден Ленина мне вручал Конев. Ребята где-то колбасы достали, спирта, говорят: «Снимай звездочку!» Опустили ее сначала в соляную кислоту, вытерли, а потом каждому в кружку. Эта звездочка всех обошла, а потом ко мне возвратилась, побывав в кружке каждого. Вот так ее обмывали.

В январе пошли в наступление. Операции по своему замыслу были очень сложные, но в то же время по исполнению легче, потому что мы шли уже по чужой территории. Здесь мы уже почувствовали себя свободнее. Когда по своей территории шли, то как-то боялись лишний снаряд по своим домам выпустить.

На территории Польши был случай, который мне запомнился. Остановились, я захожу в дом покушать. Полячка кричит: «Вшиско герман забрал, ничего нет. Все забрал!» Я говорю механику-водителю: «Разверни машину, пушкой к этой…» Она как увидела пушку — «Ой, пан, все есть! И сало, и яйки, и самогон!..» Но вот запоминающихся боев было мало. Я уже командовал ротой, и находился все время чуть сзади, чтобы управлять взводами, видеть бой. Особо вперед я не лез.

Подошли к Берлину: обходя его, взяли Потсдам, а 2 мая пал Берлин. После падения Берлина мы получили приказ двигаться на Прагу. И в 4 часа 30 минут 9 мая мы вступили уже в Прагу. Именно там погиб мой друг Иван Гончаренко, с которым мы вместе учились в училище. Он обеспечивал переправу техники через Манасов мост, идущий через реку Влтава, — и его танк сжег фаустник…

Где-то в 11 часов мы услышали по радиостанции: «Победа!» Поднялась стрельба. Все кругом гудело — такая поднялась стрельба из всех видов оружия. Снаряды, мины летят! Но потом как будто какой-то импульс был послан — стрельба резко закончилась. Мы начали кататься по земле, целоваться, шапки, пилотки вверх кидать. Мы, с одной стороны, радовались, что мы остались живы, что закончилась война. Но, с другой стороны, мы плакали о тех, кто не вернулся, — о том, что их папы и мамы не увидят своих дочерей и сыновей. Во-вторых, мы плакали за тех малышей, детей, у которых погибли папы и мамы, которые не увидят ласки своих родителей, которые остались сиротами… Недаром в песне поется: «Это радость со слезами на глазах». Так закончилась война. Нашему командиру бригады за последние три операции было вторично присвоено звание Героя Советского Союза, а я был награжден орденом Красного Знамени.

— Какие взаимоотношения складывались между командиром и экипажем?

— Хорошие. Я не курил, всегда свою махорку раздавал — экипаж был доволен. Я вместе с ними пушку чистил, вместе с ними таскал снаряды, горючее. Я никогда экипаж не оставлял, выполнял всю работу вместе с экипажем. Танк закапывали, чистили, мыли, ремонтировали сами. Офицерам давали дополнительный паек, в котором было масло сливочное, сало, папиросы. Я сам за ним никогда не ходил, ходил кто-то из членов экипажа. Я говорил: «Идите, получайте». Приносит, мы все садимся и делим паек на всех. Были такие, кто украдкой ел, прятался, — а я свой отдавал. В танке был НЗ — хорошие сухари, сало, тушенка. Мы в танк его не клали, а привязывали так, чтобы его можно было в любое время оторвать и сбросить. Конечно, и теряли его: башню повернешь — он оторвался. Но что такое вчетвером закопать танк?! Вот тут этот НЗ выручал. Впереди обычно пехота, которая отрывает себе ячейки. Видишь — начинают дремать, значит, уже выкопали. Подходишь к командиру отделения: «Так и так, хлопцы, надо помочь. Вот вам сухари, сало, сахар. Оставляйте наблюдателей, остальные работают». Некоторые боялись вскрыть — мол, приказ, но потом почти все стали так делать. Танкистам еды хватало, у танкистов норма была хорошая, а у пехоты-то ничего не было! Федя Сурков, потом Герой Советского Союза, был испытателем на Челябинском заводе. Говорит: «Командир, давай регулировку топливного насоса сделаем». Я говорю: «А что такое?» — «Мы можем на 50–60 лошадиных сил увеличить мощность двигателя!» — «Федя, нельзя же, там пломбы на обороты двигателя стоят!» — «Две атаки — и танка нет, и двигателя этого тоже нет, чего переживать?» В училище учили заправлять танк — надо сетку, шелковый фильтр, а здесь прямо из лейки, — ух туда! Какие насосы?! Машины-то не подойдут! Бочки скидывали, и все. Все приходилось самим делать.

— Когда в атаку шли, люк был открыт?

— Верхний обычно открывали, но пружинки с защелок не снимали. Механику-водителю приоткрывать свой люк во время боя я не разрешал. Немцы тоже не дураки — они видят, что люк приоткрыт, и механика «убирают». У него два перископа стоят. Конечно, они быстро забрызгиваются. Но там же есть колпаки — можно один колпак закрыть, с другим работать — второй остается чистым. Потом этот закрыл, второй открыл. Приспосабливались! На маршах и я водил, и механик-водитель. Один раз на мне полушубок топором разрубали. Прошел дождь, а потом мороз ударил. Я сидел на шаровой установке и показывал дорогу. Когда машина остановилась, я не смог пошевелиться. Пришлось рубить топором. Но только один раз я танк в бой водил за механика-водителя. Надо сказать, механики у меня были хорошие. Вообще, от него очень много зависит в бою. Как он слушает тебя, как он выполняет твою команду. Где разворот, где короткая остановка. Механик-водитель должен работать как часы, должен все понимать. Общаться через переговорное устройство — это долго. Я должен сказать радисту, а он уже сообщает экипажу. Поэтому управлялись ногой! Так подтолкнул, сяк подтолкнул. Ну а на Т-34–85 я сам мог переключаться между радио и ТПУ.

Управление на Т-34 тяжелое. По днищу на коробку скоростей идут тяги. Они иногда выскакивали из креплений, и приходилось их кувалдочкой туда забивать. Рычаги переключать помогаешь себе коленом… тяжело. Что ломалось в танке? Летели топливные насосы, коробки скоростей, тормозная лента могла полететь, но это только от расхлябанности. Когда ленты натягивали, не полностью затянул, шплинты не поставил — и она уже начинает болтаться. Сама ходовая часть очень мощная. Наши танки Т-34, Т-34–85 — это незаменимые танки во время Великой Отечественной войны. Качественные были! И маневренность хорошая, и проходимость хорошая.

Могла гусеница порваться, но это опять от расхлябанности. Идешь, чувствуешь, что-то попало, — машина рвет — надо выйти посмотреть. Однажды у меня на противотанковой мине порвало гусеницу и выбило каток. Поставили запасные траки, и на четырех катках пошел. Конечно, намаялись — заводить ленивец, натягивать гусеницу очень тяжело. Один раз с экипажем меняли коробку передач и один раз снимали и ставили движок. Делали так: в башню вставляли бревно, таль на это бревно, а потом уже опускаешь.

— Сжатым воздухом для запуска двигателя часто приходилось пользоваться?

— В очень редких случаях. Это как НЗ: необходимо лишь тогда, когда машина заглохнет в бою, в атаке. Или стартер полетел, или аккумуляторы сели. Вот в этих, и только в этих случаях использовали сжатый воздух.

— Вы различали танки сормовские, тагильские?

— Конечно. У нас в основном были челябинские, поскольку пополнение шло в основном оттуда. Придет маршевая рота. Мы смотрим, сколько у нас командиров не хватает, сколько членов экипажей — столько оставляем. Остальные садятся на поезд, едут обратно — получать машины. Бывали случаи, ребята всю войну туда-сюда проездили. А чего ему? Паек хороший, кого-нибудь подсадит на платформу — еще приварок.

— Бывали случаи выведения из строя танка, с тем чтобы не идти в бой?

— Бывали. Выводили из строя мелочовку. Например, прицел. Иногда ломали боёк. Песок насыпали в баки. Такие случаи были редки, но были. Однажды прибыло новое пополнение, не наше, не челябинское. Двое надрезали себе подколенные сухожилия. Их судил трибунал — расстреляли. Были и самострелы.

— Как проводили атаку?

— Скорость держали 25–30, иногда и 12–15 километров в час. Старались двигаться зигзагами. Перед боем собираешь экипаж и говоришь: «Придерживаемся такого направления, ориентир такой, ориентир такой». Механик-водитель следит за дорогой. Стрелок-радист ничего не видит. Лобовой пулемет нужен был только для усиления огневой мощи, как пугающий — прицельность у него плохая. У многих стрелков не хватало, но у меня такого не было — всегда был полный экипаж. Пехота ходит — так наши поймают кого-нибудь, расскажут, как хорошо на танках воевать, — и зачисляют в экипаж.

Наблюдение ведут командир машины и заряжающий. У них смотровые щели, а на «восьмидесятипятках» появились перископические прицелы. Потом я уже вижу, какая цель, и командую заряжающему, каким заряжать — бронебойным или фугасным. Стрельбу вели и с короткой остановки, и с ходу. Но с ходу шанс на попадание — ноль, так что в основном с короткой остановки. Кстати, за подбитые танки платили деньги. Да только кто их получал? Все в Фонд обороны! Я открыл матери счет, и 1000 рублей каждый месяц ей посылали: у нее была доверенность, по ней она получала.

— Пехота с вами всегда была?

— Да, всегда с нами. У нас в корпусе была мотострелковая бригада (потом она стала 29-й гвардейской бригадой), ее батальоны были распределены по трем нашим танковым бригадам. На каждый танк по 5–8 человек. Но они всегда были с нами, как танковый десант. Один раз я столкнулся с пехотным командиром. У меня машина была неисправная, но мы отремонтировали ее и пошли догонять своих. Наткнулись на пехотный полк: ему надо двигаться вперед, а немцы перегородили дорогу. Командир полка подскочил ко мне: «Иди, выбей немцев!» А там уже, я вижу, танки горят. Спрашиваю: «Это вы послали?» — «Да, я послал». — «Поймите правильно, ни один танк там ничего не сделает. Туда нужно дать огонька». Он на меня как закричит: «Я тебя сейчас расстреляю! Невыполнение приказа! Я полковник!» Недолго думая, я вскакиваю в машину, люки закрыл. «Теперь, — говорю, — попробуй. Сейчас полк разнесу!» Уехал. Пришли две «катюши», дали залп — и полк пошел свободно. Вот такой дурак! Пристрелил бы меня за невыполнение приказа, а кто прав, кто виноват, пойди потом разберись. Хорошо, я сообразил, вскочил в танк.

— Вши были?

— У нас, танкистов, не было: мы же с солярочкой! Свое обмундирование «раз, два» — в солярку опустил. Еще было такое мыло «К». Холодной водой прополоскал — все, чистота. Так что у нас, танкистов, не было, — а вот у пехоты были. И после войны я много вшей видел у людей, даже на бровях.

— В бригаде женщины были?

— Одна механик-водитель была в другом батальоне. Причем такая, что куда там парню! Потом женщин много было: инструктора, связистки, радисты, на кухне, автоматчики, санитарки. Этим нужно было раненых вытаскивать. У них интересная психика: налет, и она ложится на раненого, закрывает его, чтобы спасти. Романы были. Многие женились! Мы-то пацанье были — женились те, которые постарше.

— Воспитанник бригады Анатолий Якушин за что получил орден Красной Звезды?

— За спасение командира бригады. Уложил немца…

— Как относились к немцам?

— По-человечески. Когда после Победы стояли в Германии, я жил на квартире у немца. Сначала нам не разрешали жить на квартирах, а потом разрешили. Двухкомнатная квартира, прекрасная мебель. Спрашиваю: «Откуда такая мебель?» Немец рассказал: «Было такое положение, если вступлю в нацистскую партию, буду иметь работу, питание». Он вступил — и жили они хорошо. Но сын у него погиб на нашем фронте.

— Что брали из трофеев?

— Ничего. А куда класть? В Германии я взял перламутровый аккордеон. Сам я играть не умею, но очень уж он красивый был. На одном складе взял тюк хрома разных цветов, привязал на башню, — а как пошел в атаку, все улетело. Мы показывали свою дисциплину, нам рабочие Южного Урала дали наказ: никакого мародерства. И ничего такого не было, потому что за нашей армией, корпусом следили, приезжал на фронт первый секретарь Челябинского обкома.

— Со Смершем были контакты?

— Уже в Германии; я был Герой Советской Союза. Деревню взяли, там большой пруд, утки плавают. Я штук 7 убил. Идем. Смершевец увидел: «Что за мародерство?» Я говорю: «Здесь же никого нет, какое мародерство?! А эти просто плавали!» — «Пойдемте в Смерш» — «В Смерш не пойду. Если хочешь разбираться, пойдем к нам в бригаду, там разберемся». Все-таки я его утащил к себе в бригаду. Заместителем командира батальона по политчасти был подполковник Денисов. Он говорит: «Мы ему показательный суд устроим! Идите, не шумите здесь». Тот только ушел, Денисов мне: «Быстрей ощипывай, готовь. Супчику хочется». Хороший мужик! Простой, душевный.

24 июня 1945 года состоялся Парад Победы. Я был его участником, шел в пешем строю. Мы долго готовились в Дрездене. Потом приехали в Москву, остановились в Лефортово, в училище Верховного Совета РСФСР. Готовились хорошо, старались. Попасть на Парад Победы с фронта — это же была такая радость, что описать нельзя. Большие тренировки были, в том числе и на Красной площади. А попробуй после фронта выдержи строй?! 24 июня в 5 часов нас подняли. Шел сильный дождь, обмундирование несколько раз меняли. У танкистов темно-синие комбинезоны, танкошлем, краги — видно, что идут танкисты!

Шишкин Григорий Степанович

(интервью Артема Драбкина)

Я с 1924 года. Родился в Москве. Летом 41-го уехал в село Воронежской области, где жили дедушка и бабушка, на каникулы. Объявление о начале войны я услышал, когда шел вместе с мамой и бабушкой в магазинчик, что находился в центре села. Я всегда ходил с ними, поскольку рядом с магазином был турник, самодельные брусья, на которых я тренировался, пока они делали покупки. В то время как-то было принято среди молодежи хвастаться тем, кто больше подтянется, быстрей пробежит, дальше заплывет… Жара стояла страшнейшая! Зной, все как будто вымерло — ни звука, ничего, такая тишина. И вдруг из репродукторов, что висели на столбах, слышим речь Молотова, объявившего о начале войны. Поднялся вой, деревенские бабы плачут, собаки залаяли, завыли, беготня сразу началась. Вот этот шум у меня в памяти остался… Я-то думал: «Чего они плачут, когда радоваться надо? Сейчас быстро разобьем фашистов!» Так воспитаны были… Мы, школьники, сразу побежали в военкомат. Военком говорит: «Рано, ребята, надо закончить 10 классов». Обратно в Москву меня уже не пустили, поскольку шла эвакуация, поэтому 10-й класс я оканчивал летом 1942 года в этом селе. 9 июня был выпускной вечер, а 10-го мы уже все были в военкомате.

— Как воспринималось отступление 1941 года?

— Тяжело было, когда начали приходить похоронки. Самым страшным человеком в селе был почтальон. Все с ужасом смотрели и гадали, к кому он завернет, ведь почти из каждого дома кто-то ушел на фронт… Молодежь рвалась на фронт, причем было позорно, если тебя не взяли в армию. С таким парнем девушки не хотели гулять. Его родители шли в военкомат и чуть ли не скандал устраивали, почему моего сына не берут. Учитывая такое настроение, можно сказать, что почти все мужчины села были призваны. И за первый год войны очень много пришло похоронок. Настроение у односельчан было подавленное. Поминали? Конечно. Придут соседи, родные, а в деревне все родные. Зайдут с бутылочкой. Таких роскошных поминок, как в обычной мирной жизни, конечно, не было — деревня не голодала, но и не роскошествовала. А так придут, поплачут…

В то время, когда нас призвали, немцы уже подходили к Дону. Всю живность: коров, овец, лошадей — угоняли на восток, чтобы не достались врагу. Собрали огромный обоз — телег, наверное, пятьдесят. Посадили на него нас и молодежь допризывного возраста и повезли на восток. Кроме того, что родные нам напихали всякой снеди, председатель колхоза Пустовойтов бегал от одной телеги к другой и каждому предлагал мед, сало, мясо, яички — только забирайте, потому что все равно все это подлежало уничтожению.

Надо сказать, что уезжала только молодежь. Крестьяне из села не уезжали. Они привыкли к смене власти в 20-е годы — то Махно придет, то красные, то белые, зеленые, семеновцы. Поэтому из деревни никто не эвакуировался, а вот скот угоняли.

И вот на этих телегах… Лето, благодать. В степи жаворонки летают, перепелки, мотыльки, бабочки. Запах чудесный. Не доезжая Хопра, на нашу колонну налетел немец — небольшой самолетик типа нашего У-2. На бреющем прошел вдоль колонны чуть ли не цепляясь колесами за гривы лошадей. Но не стрелял, видно, жалел, или закончились у него патроны. Лошади, конечно, в кюветы, телеги перевернулись, ребята разбежались. Когда он улетел, собрались, никто не пострадал.

Приехали в Мичуринск. Там шло формирование. Нас расспросили, где работал или учился. Поскольку я в Москве до войны окончил школу автолюбителей, то меня определили в первое Горьковское танковое училище, находившееся в знаменитых Гороховецких лагерях. Вот там, в полуземлянках, прожил девять месяцев.

Чему учили? Материальной части танка Т-34. Прежде чем посадить на Т-34, давали поездить на тракторе, автомашине, и только потом сажали на танк. Причем ничего записывать не давали. Говорили, что это связано с секретностью, а на самом деле просто не было бумаги — не на чем было писать. Тем не менее мы материальную часть знали великолепно. Бывало, едешь, где-то чуть-чуть застучало, уже знаешь, что полетела какая-нибудь шайба правого торсиона. Помню, лежали в землянке, мечтали о будущем. Один говорит: «Вот приеду домой. У нас есть дядя Вася, мастер по тракторам. Я его за пояс заткну!» Действительно, по сравнению с трактором танк сложная штука.

Что об училище сказать? Кормили неплохо — и сливочное масло, и хлеб давали, но мало — все время преследовало чувство голода. Мы же молодые, все время на воздухе, все время в движении. Зимой, помню, привезли картошку, и не успели ее убрать. Она замерзла. Охранять громадные бурты поставили часового — все равно воровали! По-пластунски подползали или договаривались с часовым. Мороженой картошки напихаем в карманы, кто сколько может, и у себя в землянках на печках ее, перемерзшую, поджариваем. Много стреляли и из танкового оружия, и из ручного — пулеметов, автоматов. Бросали гранаты из танка — отрабатывали оборону остановившегося танка от пехоты.

Окончили училище, присвоили звание «лейтенант», поскольку учился на «отлично». Те, кто имел троечки, четверочки, получали звание «младший лейтенант». А одному парню дали звание «младший лейтенант» за неуважение к технике. Когда сдавали экзамены, было холодно. Его спрашивают: «Где ведущее колесо?» Он пнул его ногой: «Вот!» Ну и снизили звание. И это несмотря на то, что шинельки были паршивенькие…

Так вот после окончания училища отправились в Сормово получать танки и экипажи. Я воспитывался в патриархальной семье. Дедушка у нас был довольно строгий. Если ребенок или юноша встретил на дороге старшего по возрасту, то он обязан первым поздороваться со встречным. И боже упаси, если ему кто-то скажет, что я прошел и не поздоровался. Он такой нагоняй задаст! Бить никогда не бил, но я его очень боялся. И вот стали комплектовать экипажи. Стоит строй свежеиспеченных офицеров, строй механиков-водителей, командиров башни, стрелков-радистов. Объявляют: «Экипаж танка 119. Командир танка лейтенант Шишкин!» — выходишь. «Механик-водитель старший сержант такой-то!» — выходит. А он с такого же года рождения, что мой отец! Для меня это… я совсем пацан, тепленький, маменькин сынок, прямо скажем. И вдруг мне в подчинение дают этого бывалого солдата, механика-водителя! Он стоит по струнке, смирно, а мне неудобно — как же я буду командовать человеком, который старше меня?! Нужно было быстро переломить себя.

Пришли на завод, а там пацаны работают по 12–15 лет. Буквально дети! Крышка моторного отделения прикручивается к заднему борту громадными болтами. Они ключ-то вставят, повиснут на нем, а провернуть не могут — не хватает силенок. И вот мы вместе с ними стали собирать себе машины. Собрали. Получили запасные триплексы, нож, часы Первого часового завода, которые крепились к приборной доске, — в пластмассовом футляре, громадные и тяжелые. Мы их откручивали и носили в кармане. Потому что без часов нельзя. Надо сказать, что на фронте первый, самый лучший трофей — часы. Немецкие часы, они штампованные. Ходили, правда, очень точно, но недолговечные.

Совершили пятидесятикилометровый марш, постреляли, погрузились на платформу и двинулись в Ломинцево Тульской области на формирование. Я попал в 118-ю отдельную танковую бригаду. Командовал ей грузин Шалва Бригвадзе. А командиром батальона был геройский мужик, осетин Петр Газмурович Джемиев. Наша бригада не входила ни в какую армию, а была в резерве командования фронтом. Нас бросали туда, где создается критическая ситуация — или немцы наметили прорваться, или наши наступают. За год, что я воевал, пришлось побывать и в 10-й армии, и в 22-й армии, и в 3-й ударной.

По дороге, надо ж такому случиться, мой механик-водитель заболел куриной слепотой. Вначале думали, что, может быть, шутит или притворяется. Ничего подобного, совершенно ничего не видел в темноте. Доложил фельдшеру. Он объяснил, что эта болезнь лечится каротином. Нужно много морковки или свежей печени. Морковку где возьмешь? А печень… воинский эшелон: товарные вагоны, платформы — двигался по степи. На нем танки под брезентом. Под этим брезентом вся наша жизнь протекала. И вот остановились на каком-то полустанке. Долго стояли. Смотрим, гонят на восток коров. Мы к пастуху. Объяснили, что нужна печенка. Он говорит: «Нет, я не могу отдать вам корову. Я же должен сдать их по счету». — «Мы тебе дадим расписку». — «Хорошо». Написали на бланке нашего батальона, печать поставили. Забили эту корову, вырезали печенку. И стали давать ему эту сырую печенку — чуть-чуть посолит и ест. И представь, пока доехали, болезнь прошла!

Постояли в Ломинцево — крупной узловой станции в Туле. Я в то время исполнял обязанности начальника поезда. Моя обязанность была на станциях подойти к военному коменданту, узнать маршрут следования, продолжительность остановки, передать это начальству и донести его распоряжения до личного состава. Вдруг меня вызывают командир бригады с замполитом. Прихожу, сидят: «Военный комендант доложил, что наши танкисты вскрыли и ограбили вагон с копченой свининой. Срочно проверить! Не дай бог будет проверка! Найдут — тебя же и расстреляют». Я, конечно, перетрусил. Собрал своих коллег, лейтенантов, объяснил задачу. К себе прихожу, залез в танк, посмотрел во всех закутках — ничего нет. Поехали дальше на фронт, никакой проверки не было. Кто будет воинскую часть проверять?! Надо сказать, кормили паршивенько — бульон из гороховой муки. А тут на второй или третий день после этого случая приносит мне командир башни, сержант, котелок: «Лейтенант, обед». Я опустил ложку, а там кусок копченой ветчины. Думаю: «О! наконец-то начали кормить. Видимо, подъезжаем к фронту». Потом узнаю, что другим ничего не давали. Я так и так — молчат. Спрашиваю: «Японский бог! — Мы тогда в выражениях не стеснялись. — Откуда это?!» — «Лейтенант, да все прошло уже, мы уехали». — «Покажите, где вы спрятали? Я искал, не нашел». Так они что, мерзавцы, сделали?! Они из снарядных ящиков вытащили часть снарядов и разложили их в ниши. Ветчину положили на дно ящиков и прикрыли ее снарядами. Оказывается, все танкисты бригады так сделали! Ладно. «Как украли-то?! Там же каждый вагон охраняется!» — «Мы подошли, спросили: „Ты откуда будешь-то?“» — «Да я ивановский». — «А, ивановский, а у нас есть ивановский! Петь, подойди сюда». — «Какой район?» — «Да елки-палки, я тоже с этого района». Короче говоря, разговорили. А в это время сняли пломбы, открыли двери. И несколько тушек копченой свинины свистнули…

Приехали на фронт под Невель. Это уже конец лета — начало осени 1943 года. Ехали к передовой ночью, устали, конечно, страшно. Видно только синий огонек впереди идущей машины, потому что фары зажигать нельзя. Вокруг какие-то вспышки, осветительные ракеты летят… Расположились. А танк, когда приезжаешь на место, он же теплый — махина большая. На моторное отделение брезент накинешь — там и в морозы благодать. Вот уже позже, зимой, пока танк едет, нарочно закрываешь жалюзи, чтобы он нагрелся до предела. Приезжаешь, брезент на моторное отделение, края прикидываешь снегом или землей. И там кайф! Можно до гимнастерки раздеться! Только задремали, вдруг вызывают командиров танков моего взвода к командиру батальона: «Утром идет в наступление батальон пехоты. Ваша задача поддержать этот батальон, вырваться вперед, подавить огневые точки. Пройти, проутюжить немецкие позиции, чтобы наша пехота могла двинуться дальше. По данным разведки, у немцев в обороне несколько пулеметов и рота автоматчиков».

Выехали рано утром, чуть-чуть начало светать. Открыл люк башни, высунулся, чтобы ориентироваться, потому что опыта особого не было — надо же видеть, куда едешь.

Шоссе, вдоль которого шло наступление, поднималось на бугор, по которому шли немецкие траншеи. Движемся. Видим огонек — из пулеметов строчат — туда снарядик, еще заметил огневую точку — туда снарядик. Настроение боевое. Да еще воспитали нас в том духе, что наши танки вообще неуязвимы. Только мы вышли на бугор, меня по башне как трахнет! И все. Лампочки в танке погасли, рация от сотрясения перестала работать. Механик поворачивается: «Лейтенант, пушка!» А во взгляде такая надежда, что лейтенант все знает… Куда там! Но не дай бог показать экипажу, что ты струсил или ты не понимаешь, что делать. И вот первый снаряд… Поскольку мы только выбрались на бугор, он срикошетил, хотя орудие было всего метрах в семидесяти от нас. Дурак дураком был — маленький еще, а все-таки быстро сообразил, что другого выхода у меня нет. Кричу: «Вперед!» Механик жеманул на полной скорости. Второй снаряд оторвал шаровую установку на лобовой броне. Третий выстрел, и сразу треск, стук, танк намертво встал. Сразу пошел дым. Потом я уже разобрался — у нас внизу лежало несколько дымовых гранат, которые и загорелись. Командую: «К машине!» Выскочили. Вдоль дороги лежали срубленные ели — немцы боялись партизан и вырубали лес вдоль дорог. Мы выскочили и под эти поваленные деревья забились. Командир башни Колесников должен был взять автомат, который всегда был в танке. Вижу, он залез под соседнюю кучу, спрашиваю: «А автомат?» — «Забыл, лейтенант». Я зарылся, уже не смотрю на него. Потом оглянулся. Он, чтобы исправить свою ошибку, залез в танк, вытащил автомат, а у него изо рта дым — наглотался. Короче говоря, лежим. Смотрим, немцы идут цепью вниз. Ну, думаем, нас захватить. Первый раз я решил стреляться. Почему? Потому что они танкистов и летчиков не щадили. Про издевательства мы вначале наслушались, а потом и насмотрелись. Так что это уже как закон был — в плен попадать нельзя. И вот знаешь, интересное чувство. Перед глазами протекает все, что помнил, все, что пережил. Причем с фотографической четкостью. Вот сестренка … как я ее отлупил. Вот школа… Уже приставил наган, а потом смотрю, они бегут, а сами стреляют не вперед, а назад. Я понял, что единственную пушку я раздавил, а два танка, что шли за мной, подходят, и те драпают. Немцы пробежали. Сижу я под валежником, смотрю, наши бегут — пилоточки со звездочкой, наши автоматы. Стреляют. Напряжение большое. Страх смерти присущ каждому человеку. А у меня еще дурости много было. Прямо из-под этой елки кричу: «Ура, ребята! За Сталина!» Тот боец, что ко мне ближе всех был, как направит на меня автомат. То ли закончились у него патроны, то ли заел автомат — повезло, а то бы скосил запросто. Пробежала пехота, проехали наши танки. Я подхожу к своему. Он колоссально дымит — в нем штук 10 дымовых шашек загорелось. Оказывается, что ствол орудия ударил в приоткрытый люк механика-водителя, сорвал его и влез в танк. Шашлычок такой получился. Тут я вспомнил, что что-то меня ударило под сиденье. Видимо, это был ствол орудия. Обошел танк — в лобовой броне хорошая дырка. Влез внутрь, включил вентилятор — заработал. Танк оказался исправным. Дали задний ход, съехали с пушки нормально. Я в этом столкновении не пострадал, механику-водителю ободрало щеку. Осколки попали в коленку командиру башни — его отправили в госпиталь, а оттуда в училище, откуда он вернулся к нам командиром танка. Кстати, танк у нас огнеметный был. Хорошо, что не загорелся бак с горючим, иначе не было бы нас в живых. Вообще, эти огнеметные танки не любили. Конечно, блиндаж какой-нибудь спалить или вдоль окопов струю пустить хорошо, но все равно, гораздо эффективнее просто гусеницами поработать. Короче говоря, заменили заряжающего и поехали за другими нашими танками. Видим, танк Цибенко Ивана, моего друга, сгорел. Сам он ползет по кювету в нашу сторону. Одна нога на штанине держится. Выскочили, хотели помочь, но что мы там могли сделать… Поехали дальше. Дошли до речушки. Задача пехотного батальона была оседлать мост и не дать немцам отойти. На другой стороне реки, вижу, идут несколько немецких машин с пехотой. Скрылись в какой-то низинке. Я разворачиваю башню, жду. Появилась — бах! Как на стрельбище, как в кино. Только каски подлетают вверх метров на пятьдесят. Несколько машин подбили. Двинулись дальше. Смотрю, стоят пушки, которые расстреляли танк моего друга, ведут огонь по пехоте. Я туда снаряд. Хорошо попал.

Закончили мы эту атаку… танк у меня забрали, потому что в башне была трещина, а в корпусе дырка. Получил новый танк. 1 сентября, я еще подумал, что ребята сейчас в школу пошли, выстраивают бригаду: «Лейтенант Шишкин за проявленное мужество и героизм в бою… награждается орденом Красной Звезды». Это для пацана тогда… я же помню по школе, когда орденоносец приходил — это было событием! А тут и мне орден дали! Ну, вообще! Конечно, детство еще было. Помню, когда из училища выпустили, портупею дали, наган. Бывало, в туалет идешь, вытаскиваешь его и начинаешь в руках крутить и так и эдак! Дети! Хотя все это в себе приходилось давить, да и прошло довольно быстро. В общем, этот бой был самым запоминающимся. Во-первых, потому что первый, а во-вторых, довольно драматичный.

Пошли дальше. Расскажу такой эпизод. Через некоторое время после того боя меня назначили комсоргом роты. Это не освобожденная должность, не дававшая никаких привилегий — просто комсомольское поручение. Наступаем, продвигаемся за немцами. Заходим в одну деревню — только трубы стоят, еще головешки дымятся. Выпрыгнул из танка, заглядываю в печку, а рядом ниша такая, где ухваты и кочережки лежали. Смотрю, а там две книги. Я их вытаскиваю кочергой — Ветхий и Новый Завет в кожаном переплете. Это же ценность какая! Я их к себе в танк. И на досуге почитывал. Ребята, естественно, знали. В этом отношении на фронте было полнейшее доверие и искренность. Теперь, когда надо сделать ребятам замечание, говорю: «В стихе седьмом Евангелия от Матфея сказано… Поделись с другом последним куском хлеба». И всякий раз я ссылался на Библию: приходят, просят закурить, или поссорятся — все равно ссылался на Библию. И как-то все приняли эту игру. Как что-то: «Ну-ка пойдем посмотрим, что там в Священном Писании сказано». Сидишь с таким важным видом и что-нибудь выдаешь. Вот такая была игра. И вот уже в Белоруссии зашли в какой-то хуторок, затерявшийся в болотах. Причем туда ни наши ни немцы до этого не заходили. Домики там целые были. Расположились на ночь. Офицеры в одной избе, постелив себе соломы на земляном полу, легли спать, а солдаты и сержанты — в другой. Наша хозяйка-старушка — в чуланчике. Легли во всем, только сапоги сняли, чтобы ноги отдохнули. Вдруг посреди ночи меня дергают за ноги. Смотрю, а это наша хозяйка. Думаю: «Может быть, что-то подозрительное». Быстро надел сапоги, кобуру застегнул и за ней — она раз — и в чулан к себе. Захожу. На столе стоит коптилка из гильзы и на тарелке гора блинов. Она мне: «Кушай, сынок». Меня, после армейских-то харчей, уговаривать не надо — нажимаю. А блины были хорошие, с маслом! Потом думаю: «А что это она меня выбрала? Медалей у меня не больше, чем у других, и по годам я ничем не выделялся…» Она сидит, прямо в рот смотрит. Знаешь, как эти деревенские? А потом говорит: «Ты офицер, командир, а бога-то не забываешь!» Она слышала, когда мы общались, и я ссылался на Луку или еще кого. Видимо, посчитала, что я глубоко верующий человек, да к тому же с Библией.

Как-то нам объявляют, что приезжает с инспекцией начальник БТМВ фронта генерал-лейтенант Чернявский. И раньше приезжали с инспекциями: выстроят нас, в штабе о чем-то поговорят с высшими офицерами, потом выходят: «Благодарю за службу, за боевые заслуги!» — «Ура-ура!!» Уезжают, мы расходимся. А тут приехал этот генерал, сразу шинельку сбросил, а под ней комбинезон. Я был командиром первого танкового взвода. Мой танк, естественно, стоял первым. «Откройте». Мой экипаж свое дело знал. Я был спокоен, что у меня все нормально. Смотрю, через некоторое время появляются эти две книги, и он влезает. Все ребята замерли. А ведь не надо забывать, что я был комсоргом! И вдруг в моем танке такая литература! Если на дурака попадешься, и из комсомола тебя, и за Можай загонят. Генерал подзывает нашего комиссара: «Поинтересуйтесь, почему в танке такие книги». Потом подошел ко второму танку, но уже туда не залезал. Просто днище посмотрел, обошел строй: «Благодарю за службу!» — «Ура-ура». Сел в машину и уехал. Стоим все по стойке «смирно». Все ждут, что будет. Как потом мне признавались ребята, перетрусили больше они, чем я. Комиссар: «Старший лейтенант Шишкин!» Я выхожу, он, ни слова не говоря, отдает мне эти книги. «Разойдись!» Сам повернулся и ушел. Умница какой был!

Зимой стояли в обороне. Наш танк поставили в засаду прямо на переднем крае. Выкопали капонир, поставили машину, закидали ее соломой и ветками. Только ствол торчал поверх земли. Требовалось не обнаружить себя и ждать команды по рации. Мы там дней сорок просидели, завшивели все! А какие вши на фронте были! Это кошмар! Как только становится трудно, они как будто откуда-то зарождаются. Ладно… Не в этом суть. По ночам мы танк прогревали. Днем нельзя — заметят. Однажды механик недосмотрел, да и я тоже. От искр из выхлопной трубы загорелся брезент, от него занялись солома, ветки. Сверху стояли запасные бачки с горючим. Мы выскакиваем из земляночки, которую вырыли рядом с танком. Машина горит. В небоевой обстановке потерять танк — это страшная штука. Начал сбрасывать ветки, загорелась бочка с топливом, раздулась, из нее, как из пульверизатора, огненные брызги — вот-вот взорвется, и хана танку. В горячке, как схватился за эту бочку, чтобы скатить, обжег ухо и правую руку. В общем, кое-как потушили.

У нас в бригаде было два Героя Советского Союза. Они застряли в болоте на немецкой территории, просидели 13 суток, но танк не сдали. 22 декабря послали два танка их выручать. Ехало нас вместе с техниками двенадцать человек. Меня послали просто «за компанию», поскольку после пожара лечился в санбате. Двигались лесом по просеке. Я ехал на втором танке. По данным разведки, эта территория была свободна от немцев. Смотрю, вырыт свежий окоп. Чуть-чуть еще проехали. Справа два орудия сбрасывают камуфляж — один выстрел и второй выстрел. Мы не успели даже сообразить… Короче говоря, нас расстреляли в упор. У командира башни голова буквально к ногам свалилась. Механик-водитель только высунулся из танка, его сразу скосили. Я выскочил и под танк. Лежу. Черный дым горящих танков низко стелился в сторону немцев. Прикрываясь им, я пополз в сторону немецких позиций. Решил для себя, что отползу немножко в сторону, дождусь, когда стемнеет, и тогда стану к своим пробираться. Прополз, смотрю — окопы, заглянул, вижу свежие следы, но никого в окопах нет. Запрыгнул в окоп. Рядом река Великая, на другом берегу наши. Я по этому окопчику продвинулся поближе к берегу. Окоп заворачивает. Заглянул за угол, а там немец — в годах, с усиками. Смотрит на меня. Я выстрелил, но поскольку стрелял с левой руки (правая была обожжена во время пожара) — промахнулся… Промахнулся, хотя стрелял хорошо и расстояние было небольшое, но напряжение такое… Он как застрочит из своего автомата, у меня перед глазами песок сыпется. А потом патроны закончились, он перестал стрелять. Я выглянул и выстрелил. Он упал. Я быстро на берег, снял полушубок и в одном комбинезоне спустился вниз к реке. Немецкий берег крутой, поросший соснами, а наш — пологий и совершенно без леса. Сообразил, что если я сейчас реку переплыву и вылезу, то меня с крутого берега запросто снимут. Я вдоль берега пошел вниз по течению. Чуть подальше лес на нашем берегу углом подходил к самой реке. Думаю: «Там и переплыву». Иду по берегу, льдинки скользят, кажется, что гром гремит, сейчас услышат. Меня спасло то, что в танках стал рваться боекомплект, и, конечно, внимание немцев было отвлечено. Я подхожу, смотрю, у берега сосна лежит — ствол, сук от него большой и между суком и стволом голова немца. Смотрит в сторону нашего берега. Или разведчик, или еще кто. Аккуратненько целюсь, стреляю, смотрю — упал. Я быстро к берегу, переплыл реку, вваливаюсь в окоп, там наши сидят, смотрят на меня: «Это ваши танки?» — «Да». До штаба бригады километров семь. Так и пошел во всем мокром — натер себе ноги и еще кое-что. Хотя стоял крепкий мороз, но мне всю дорогу было жарко. На следующий день хоть бы насморк был! Прихожу. Комбат, осетин Джемиев, спал. Разбудили, докладываю. Спросонок ничего не понял. Пришлось еще раз рассказать. Он: «Ух, как же так! У вас же было задание выручить Героев Советского Союза. Пошли к комдиву». Комиссар дал мне свои сухие валенки, кто-то дал шинель, а комбинезон так и остался мокрый. Приходим к комдиву — здоровому грузину. А для меня, для старшего лейтенанта, полковник — это царь и бог. Он: «Не может быть! Вы офицер! В карте разбираетесь?!» — «Так точно». — «Покажите, где это было». Показываю. «Что вы мне говорите?! Вот донесение разведки! Там нет немцев!» Вызывает начальника разведки, капитана: «Разведайте! Чушь какая-то получается». Капитан берет двух автоматчиков и меня в придачу, чтобы я показал это место. Идем. Смотрю, первая траншея, к которой мы подъехали. Говорю: «Дальше идти нельзя». — «Да брось ты!» Буквально еще два-три шага сделали — как дали по нам из пулемета. Мы бежать, этот капитан первым. Прибежали, доложили. Тут мне уже водки стакан дали, накормили как следует. Лег и уснул. Просыпаюсь голым под шинелью. Все мои шмотки висят около пышущей жаром бочки. С утра меня в Смерш. А мы с нашим контрразведчиком приятельствовали, я еще подумал, что сейчас начнет мне сочувствовать. А вместо этого он ко мне обращается на «вы»: «Я должен снять с вас показания». — «Да ладно тебе!» — «Расскажите, как вы…» Все еще раз повторил.

Новые танки приходят. Обычно их стараются заполнить опытными экипажами, а прибывших отправляют обратно. А мне не дают! Раз прибыло пополнение, второй раз — мне не дали. Обидно! Стыдно перед друзьями, товарищами! Я же не виновен! Вот так в течение двух недель примерно. Меня назначили офицером связи. Пакет отвезти в штаб армии, фронта. Хоть и был под подозрением, но не под таким, чтобы совсем не доверяли. И на лошадке скакал, и на мотоцикле, как придется. Как-то, помню, вез пакет, произошел обстрел. И вот на поляночке две девчонки из медсанбата. Ревут страшно. Я подхожу. Они: «Как вам не стыдно! Уйдите!» Одной из них осколок попал в ляжку, в мягкое место. Ничего страшного нет, только мякоть задета. «Что за шутки?! Вы где находитесь? Забыли, что ли?!» Поднял юбчоночку, перевязал.

Потом, когда это место, где нас расстреляли, освободили, осмотрели танки, нашли погибших, тогда дали мне танк.

Кстати, кроме вот этого эпизода мне еще только раз приходилось применять личное оружие. Летом 1944 года мы шли рейдом по тылам немцев. Дорога проходила мимо небольшого сарайчика. Смотрю, немец из леска бежит к этому сарайчику. Думаю: «Как выскочит из-за него, я его и скошу». Проехал уже этот сарайчик, а он и не думал выскакивать. Какое-то сработало подсознание, что он может быть на танке. Достал наган, приоткрыл люк, а он уже на танк вспрыгнул. Мне ничего не оставалось, как застрелить его.

Последний бой я принял под населенным пунктом Освея 10 июля 1944 года. Немца мы гнали здорово. По данным разведки получалось, что они снимаются с позиций и отходят, чтобы не дать им отвести тяжелое вооружение, требовалось оседлать мост через реку. Батальону было приказано прорваться к мосту и держать его до подхода наших войск, которым оставалось пройти километров пятнадцать. Шли прямо через лес, давя танками деревья. На шоссе вырвались перед самым мостом. Оно было забито повозками, телегами, машинами. Давить! Что интересно: бежит немец от танка, потом повернется посмотреть и замирает, стоит как вкопанный, не соображает. Когда его танк накрывает, тогда он уже трепыхается… Короче говоря, танки были все в крови. Подъехали к мосту. Тут немцы спохватились. Смотрим, один снаряд разорвался, другой. Мы начали взад-вперед ездить. Связь со штабом бригады была потеряна. Смотрим, один танк загорелся, другой танк загорелся, третий танк. У нас был уголовник — бандит из бандитов. Начальник Смерша мне рассказывал, что этот Володька Сомов сидел за разбой и бандитизм, несколько раз пытался бежать. В училище, потом и на фронт он попал прямо из тюрьмы. Был командиром танка, мы с ним подружились — отличный парень. Помню, когда его в партию принимали, он все матерился: «На х… мне это нужно!» — «Володь, брось. Теперь ты завязал». Короче говоря, он как был бандитом, так им и остался. Но у него замечательная черта — неимоверная надежность. Ему было можно доверить все самое сокровенное. Раз просыпаемся, смотрим, нет Володьки. Думаю: «Может, сбежал». Такие случаи бывали, но редко и не в нашей части. Вдруг является. Сидор чем-то набит. Оказывается, на нейтральной полосе была деревушка, куда он сбегал, чтобы чего-нибудь раздобыть съестного.

Такой еще был случай. Бывало, к нам приходили девушки из медсанбата. Сразу появлялся аккордеонист, песни, танцы — пофлиртуешь с этими девчонками, и легче становится. И вот я вернулся из боя, слышу, гармошка играет. Где же мои шерстяные более-менее парадные бриджи? Туда-сюда, посмотрел в рюкзаке — нет. Думаю: «Может быть, по ошибке в другой рюкзак положил?» Все рюкзаки перешуровал. Там это не считалось зазорным — было в порядке вещей. Володька лежит, спит. Проснулся от шума, спрашивает: «Ты чего?» — «Да вот штаны ищу». — «Не ищи, я их пропил». Вот удивительное дело: фронт, стрельба идет, ни одной живой души в округе. Чуть-чуть успокоилось, смотришь, откуда-то дети вылезают, старики, женщины. Начинается мирная жизнь, самогончик появляется. И вот он кому-то спустил мои штаны.

Воевал он, кстати, отлично. Как-то раз действовали в немецком тылу. Немцы в основном по дорогам и по большим населенным пунктам сидели, они в лесах боялись находиться, а мы там хозяйничали. Раз едем по лесу, смотрим, этот Володька с основной просеки свернул вправо и поехал. Без приказа! Думаю: «Ну, все! Не дай бог что случится, расценят как побег к немцам». Могут расформировать часть, отобрать знамя. А это опять новая часть, новые знакомые — для фронтовика хуже быть не может. Через некоторое время слышим взрыв, видим столб дыма. Мы приглушили танки, не знаем, что делать. Что говорить? Командир танка в боевой обстановке сбежал, предал! Вдруг является. Оказывается, он увидел свежие следы гусениц немецкой самоходки, которая прошла по просеке перпендикулярно нам, и рванул за ней. Догнал и расстрелял. Орден Красного Знамени получил.

Так вот в этом нашем последнем бою его танк загорелся. Немцы уже окружают. Он влез на башню, из нагана шесть выстрелов по немцам, последнюю пулю себе. Вот тебе и бандит!

Подбили и мой танк. Осколок брони перебил мне правую руку — она повисла на одной кожице. Кость об кость как заденет… боль страшная. Вот тут я решил стреляться. Мне же 18 лет, а я уже калека. Как с этим жить? Меня спасла сестра. Я когда уходил на фронт, ей был всего годик. Подумал: «Вырастет, ей будут говорить, что у нее был брат… Нет, застрелиться я успею, в конце концов, надо посмотреть, как оно будет», — отбросил наган. Надо сказать, к лету 44-го я уже был старожилом в бригаде. Из тех, кто в 43-м начинал, никого, по сути, и не осталось. Начальство ко мне относилось хорошо, поэтому, когда меня ранило, мне выделили танк, чтобы отвезти меня в медсанбат. Во время боя это большое дело! На этот танк положили, и он через лес, ломая все кусты и деревья, повез меня в тыл… Госпиталь — палатка, метров на сто длиной. В ней громадный стол. С одной стороны на носилках санитары вносят раненого, кладут на этот стол. Хирург стоит, фартук в крови, и только чикает. Сделал операцию, перевязали и с другого конца стола положили на носилки и унесли… Вот так для меня война закончилась.

— Какое было отношение к противнику?

— В нас воспитывали ненависть. Я недавно был в Германии… Если бы тогда узнали, что я буду с ними чаи распивать да в кафе и ресторанах сидеть, честное слово, убили бы. Вначале я думал, что рассказы про их зверства — это просто агитация. Что такое война? Это кто кого первым убьет. А для того чтобы убить, надо очень сильно ненавидеть. А ненависть надо воспитать. Потом в одном селе мы наткнулись на кирпичный сарай. Дверь его была подперта снаружи бревнами, крыша сгорела и провалилась внутрь. Мы туда заглянули, а там несколько десятков обугленных скелетов. Кроме того, повешенных тоже регулярно видели. Тут уже стало понятно, что это не только пропаганда…

Но конечно, с немцами воевать — это не с девочками плясать. Настоящие вояки были! Заставляли уважать себя. В бою старались уничтожить их как можно больше, а после боя… Вот ведут пленных, а у нас, может, и друзья только что погибли, а все равно кто махорочки им даст, кто сухарик вытащит. Я помню, наши танки в лесу остановились, а по просеке вели большую колонну немцев. Им организовали привал. Дошло до того, что раскурочили НЗ и угощали немцев. Одному я отдал пачку папирос «Казбек» и два хороших вкусных сухаря. Потом смотрю, этот немец что-то заерзал и достает из кармашка маленький пистолетик и патроны. Отдает мне. Я, чудак, расхвастался. Комбат увидел: «Шишкин, подари мне». А отнимать трофейное нельзя было, никто не имел права. Но как ты не подаришь комбату? Вот до сих пор жалею…

До той станицы, откуда меня призывали, немцы не дошли, но пленных через нее гнали часто. Бабушка моя потом рассказывала, что выходила вся станица (а в станице было три (!) церкви). Совали немцам кто картошку, кто молоко. Моя бабушка дала немцу краюху хлеба, а наш конвоир заметил и прикладом ей в бок. До самой смерти все у нее бок болел. Наверное, ребро сломал. Когда она мне потом рассказывала, я говорю: «Бабушка, ну как же так?! У тебя трое сыновей погибли! Может быть, вот этот, кому ты сунула хлеб, их и убил?!» — «Не знаю… может, и наших пленных там ведут, там тоже матери есть».

Какое сейчас отношение к немцам? Самое радушное. Я с уважением к ним отношусь.

— Как выстраивались взаимоотношения в экипаже?

— Взаимоотношения были братскими. В землянке офицера сержанты могли спокойно разыграть командира. Смеялись все, но стоит только офицеру встать, сказать: «Все! Хватит!» — смех прекращался. Все прекрасно понимали, что он офицер. То есть, с одной стороны, полное доверие, с другой, понимание, кто главный.

Питались и солдаты, и офицеры из одного котла. Питание было хорошим, всего было вдоволь. Нам, офицерам, еще полагался доппаек, в котором были рыбные консервы, галеты, папиросы «Казбек», сливочное масло, сахар, печенье. Но чтобы офицер это один съел, боже упаси! Все на всех! И не было такого, чтобы офицер лег спать, не позаботившись о своем экипаже. Иной раз приезжаешь после боя, усталый, как черт. Бой — это же дикое напряжение, и физическое, и нервное. Хочется плюхнуться хоть в лужу какую-нибудь, только чтобы тебя никто не трогал. Но ты не можешь лечь, не побеспокоившись, чтобы был экипаж устроен. Орешь на них, заставляешь обустроить себе логово. Зимой, например, елок нарубить или соломы натащить. И только когда убедишься, что они не замерзнут, тогда сам идешь спать. Это святая святых!

Если ты так к экипажу относишься, то и они к тебе будут так же относиться. После боя спали по 25 часов в сутки и не высыпались. На кухню ты не идешь. Тебе еду принесет кто-нибудь из экипажа. Будят: «Старшой, завтрак». Полопаешь, опять спать. Потом обед. Полопаешь и опять спать.

В обслуживании танка, если можно было обойтись без меня, я не участвовал. А вот, например, капонир рыть — это все вместе. Ты попробуй зимой выкопай яму три метра шириной, шесть метров длиной и почти два метра глубиной?! То-то! А бывало, только вкопаешь танк, команда: «Заводи машину!» Переезжаем на другое место… Копаешь на другом месте.

Иерархия? Много зависит от механика-водителя. Но я бы не сказал, что он пользовался какими-то привилегиями. Так же ходил в наряды, работал вместе со всеми. Просто его роль в экипаже более весомая.

— Вы требовали от своего экипажа взаимозаменяемости?

— Обязательно. Уметь водить танк должны были все. Конечно, опыта вождения у стрелка-радиста или заряжающего нет, но завести, тронуться с места, проехать они должны были уметь.

— С немецкими танками приходилось встречаться?

— Да. Приходилось. Но борьба с танками — это не наша задача. С танками борется артиллерия. У меня подбитых танков на счету нет.

— Водку выдавали?

— Давали. Вот с этой водки многие гибли. Кстати сказать, я перед боем никому не давал. Главное, кругом все выпивают. Саперы начинают: «Эй вы, чернопузые, что же вам не дают?!» Вначале ребята обижались, а потом поняли, что я для них стараюсь. После боя сколько хочешь пей, а перед боем ни в коем случае! Потому что дорога каждая минута, каждая секунда. Оплошал — погиб! Сколько таких было случаев, когда буквально из-за пустяка гибли!

Как-то привезли бочонок спирта, а выпивать боятся. Я, к счастью, не участвовал в этом деле. Идет военфельдшер. Ему говорят: «Попробуй». Попробовал. «Можно, ребята». Двое погибло, пятеро ослепло, остальных еле откачали. Отравление метиловым спиртом…

— Как относились к потерям?

— Удивительное создание человек — ко всему привыкает. Вот у меня друг был. Спать ложишься, когда холодно, шинелью накроешься, прижмешься друг к другу, чтобы теплее было. Чтобы табачком не поделиться или письмо, полученное из дома, вслух не прочитать?! Такого быть не могло! И вдруг возвращаюсь с какого-то задания: «Лешку не видел?» — «Лешка накрылся… На фугас налетел». На следующий день не то что забыл, а успокоился. Вроде как в порядке вещей. Перед боем понимаешь, что тебя могут убить. Письма или там кобуру (с кобурой в бой не пойдешь — будешь выскакивать, зацепишься. Наган за пояс или в карман. Кобура у меня была хорошая, кожаная, а не обычная брезентовая — жалко) отдавали комсоргу батальона Прибыткову, молодому парнишке, на хранение: «На. Я пока еду, потом отдашь». Перед боем еще адресами обменивались, чтобы написали, если что… Вроде и понимаешь, что убить могут, а бывало очень страшно. Приказ: «Наступление 12.00». Сидишь в танке, танк закрыт. Осталось 5 минут — начинает брать дрожь, четыре минуты, три минуты — уже зубы стучат, коленки дрожат, как у самого последнего труса. Главное, не показать это экипажу. Трешь подбородок, как будто он у тебя чешется, чтобы не показать, что у тебя губы дрожат. Как только пошли в бой, как-то страх проходит. Голова холодная. Прекрасно все рассчитываешь, и все мысли только о том, как бы только не пропустить опасность, где побыстрее проскочить, где помедленнее, где вправо, где влево, каким снарядом — осколочным или фугасным. Короче, работаешь. Или вот движется колонна в наступление. Знаем, что дорога минирована, а разминировать было некогда, надо двигаться. Головные танки менялись через каждые 15 минут. И вот наступает твоя очередь. Думаешь: «Елки-палки, те прошли, а повезет ли мне?» А потом пятнадцать минут колоссального напряжения. Повезет — не повезет…

— Женщины на войне нужны?

— Без них не обойдешься. Меня выходили две сестрички. Видимо, от потери крови, я совсем потерял аппетит. Не было никакого желания есть. И эти две сядут: «Гришенька, хоть ложечку съешь». А я не могу — отвращение к еде. Сколько они со мной мучились, буквально слезы у них на глазах. Потом одна из них принесла чеснок. Немножко поел его, и сразу проснулся аппетит.

Что касается разговоров про ППЖ… У командира бригады была. Когда стояли в Туле, он познакомился с девушкой. Причем та влюбилась в него страшно. Родители приходили, жаловались на него в партийные органы, а она говорила: «Я поеду с ним». Короче говоря, она вырвалась из дома. По сути дела, украл с ее согласия. Хорошенькая, ласковая, веселая, жизнерадостная девушка. Не красилась, не мазалась. Такая естественная, не шалава. К ней уважительно относились, хотя, конечно, понимали, что она ППЖ. Говорили, что после войны он много трофеев ей оставил, а сам уехал к своей жене в Тбилиси… Как без женщин на войне? Девчонок убивали, как и нашего брата. Вот у нас была Маруся Маловичка. Маленькая кнопка, а в быту матом строчила, как пулемет. На наших глазах подбили танк. Из него выскочил танкист, а тут немцы. Мы видели, но ничего не могли сделать — стрелять не будешь. Его сразу в блиндаж. Так она что? У нее помощником был парень. Она этому парню отдала свою санитарную сумку, взяла его автомат… Слушай, если бы я не был этому свидетель, не поверил бы — по-пластунски поползла туда. Расстреляла охрану, ворвалась в блиндаж, расстреляла всех немцев, вывела этого танкиста и привела к нам. Дали ей орден Красного Знамени. К таким женщинам отношение было уважительное. Хотя за спиной, конечно, всякое говорили: «Воздух» или «Рама». Вроде того — женщина появилась, значит, прячься. Мужики вольно себя чувствовали в разговоре, но как только появлялись женщины, старались быть повежливей. Они нас облагораживали. В соседней бригаде решили женщин сажать стрелком-радистом. Просуществовала эта идея недели две — не женское это дело, в экипаже воевать.

Меня два раза свои чуть не расстреляли. У нас был случай в соседней бригаде. Колонна двигалась на Пушкинские Горы. Дорога шла через болото. И вот один танк сел. А что значит танк сел в болото? Это каждую минуту его засасывает все глубже и глубже. Тут уже и бревно не поможет. Через какое-то время приезжает «эмка» с командиром стрелковой дивизии, которую также перебрасывали по этой дороге. Кричит: «Приказываю срочно убрать танк с дороги или расстреляю!» Генерал уехал. Что может сделать этот лейтенант? Только ждать своих ремонтников. Через некоторое время возвращается, ни слова не говоря, вытаскивает наган и стреляет в этого лейтенанта. Сел в машину и поехал. Экипаж не растерялся, разворачивает башню и снарядом вдогон. Экипажу трибунал, но оправдали их. И вот у меня такая же история. Точно по такому же сценарию. Увяз. Подъехал генерал: «Приказываю… Расстреляю!..» Уехал. Через некоторое время смотрю, едет легковая машина. Я скомандовал: «В машину!» Люки закрыли. Сидим. А генерал-то пехотный, видать, забыл, что у танка главный — командир танка. Он кричит: «Водитель, водитель! Откройте! Я приказываю!» Стучит рукояткой нагана. А мы сидим. Уехал. Потом наши приехали, вытащили.

Второй раз командир бригады… Я-то потом за этот эпизод получил орден Отечественной войны II степени. Шли мы в наступление. Моему танку командир бригады поставил задачу, двигаясь по дороге, выйти к селу, проутюжить окопы. Дорога шла между двумя холмами. Я сообразил, что немцу надо быть дураком, чтобы не пристрелять эту ложбинку. Я доехал до этих холмов, повернул направо и в объезд этих холмов вышел немцам в тыл. А там как раз батарея противотанковая стояла. Пошел бы прямо — сгорел. А я с тыла заехал, батарею эту проутюжил и поехал дальше. Мне потом ребята рассказывали, как командир, видя мой маневр, бесился, бегал, кричал: «Расстреляю сукина сына!» Возвращаюсь — победителя не судят.

— Танки каких заводов вы получали?

— Сначала сормовские были, потом вперемешку и сормовские и тагильские. У тагильских башня была побольше, поудобней. А так почти одно и то же. Одно время пришли «Валентайны». Когда узнали, что американские танки к нам прибывают, все начали бегать к зампотеху с жалобами на танк — то одно барахлит, то другое — начали всякие поводы искать, чтобы пересесть на американский танк. Пришли они к нам… Ой, как посмотрели, что это за танк… Наши-то танки были грубо отделаны внутри, там и окалина, и от сварки могли наплывы сохраниться. А тут влезешь в него — мягкая кожа, золотыми буквами везде написано — «вход», «выход», «огонь». Но бензиновые моторы — горят, как свечка. Гусеницы у «Валентайнов» были резинометаллические. Для парада они были хороши, а в условиях боя, чуть-чуть крен, и она слетает. Володька Сомов, про которого я уже говорил, как-то взял кувалду, залез на танк, как врезал по броне, и кувалда вошла миллиметров на двадцать! Оказывается, как нам потом объясняли, у них вязкая броня. Снаряд ее пробивает, а осколков нет. Пушка слабенькая. Абсолютно были не приспособлены к этой войне. Потом пожгли эти танки, по-моему, умышленно. Подо мной такой танк сгорел… Нет, воевать на нем плохо. Садишься в него и уже боишься. Никакого сравнения с Т-34.

Вообще за год я поменял пять танков. Один раз мне снаряд сбоку пушку пробил, другой раз прогорел металл в выхлопной трубе и двигатель загорелся. Ну и подбивали…

— Какой боекомплект с собой брали?

— Сколько влезет. Стараешься, конечно, побольше брать. На пол впереди, где стрелок-радист, с десяток положишь, потому что они пригодятся. Снаряды были осколочно-фугасные, бронебойные, подкалиберные. Одно время поступили снаряды цилиндрической формы, голубого цвета, картонные. Я думаю: «Елки-палки, дожили! Картонными снарядами стрелять будем!» Потом разобрались, что это шрапнель. По пехоте — самое милое дело, особенно в лесу. Но их дали только один раз.

— Как вы расцениваете надежность Т-34?

— Очень надежные были танки, я бы даже сказал, что сверхнадежные. Ну мы, конечно, хитрили, подкручивали ограничитель оборотов двигателя, что категорически запрещалось делать. Конечно, двигатель портился быстро, но ведь и жизнь танка была недолгой. А так бывало, на учениях в горку взлетаешь пулей, а те, кто только что прибыл с новыми танками, — еле-еле забираются. Мы им: «Учитесь, как за танком надо ухаживать!»

Часто гусеницы соскакивали. А так, пожалуй, больше ничего не скажу… Мотор нормально работал. Надежность работы фрикционов зависела от механика-водителя. Если правильно пользоваться, то он надежно работал.

— Как вам рация?

— Рацией, как правило, и не пользовались — она часто подводила. Да и запрещали ей пользоваться. Потому что немцы прослушивали переговоры. Работали только на прием. Вообще там существует замечательный прием: «Делай, как я!» Танковым переговорным устройством тоже не пользовались. Механиком управляли ногами. Вправо, влево — по плечам, в спину — быстрее, на голову — стой. Заряжающий рядом — через казенник пушки. Ему можно и голосом, и руками.

— Были случаи преднамеренного выведения танка из строя?

— У меня был. Как-то раз надо идти в бой, а танк забарахлил. Ожидался прорыв немецких войск. Все двинулись, а мой танк стоит. Механики бегают вокруг него, ничего не могут сделать. Ой, боже мой, от стыда сгореть можно! Твои друзья поехали в бой, а ты остался. Но хорошо, тогда бой не состоялся, так что отлегло, а так, представляешь, если все там были бы, погибли бы, а тебя не было? Может быть, ты мог бы как-то помочь, твои товарищи не погибли бы. Так вот, в бой мы не пошли, потому что механик-водитель засунул спичку в топливный насос. Это дело обнаружили, отремонтировали. Механика мне заменили. А этого куда-то отправили, но не судили — сами разбирались.

Был такой случай. Танк застрял в болоте на нейтральной полосе. Что-то двое или трое суток экипаж просидел в этом танке, а потом взорвали его и вернулись. Не в боевой обстановке уничтожили танк — это трибунал. Трибунал рассмотрел дело, учитывая молодость лейтенанта, а также то, что они танк уничтожили, а не сдали, дали ему возможность в бою отличиться и загладить свою вину.

— Не было такого, что экипаж выскакивал из танка, а танк продолжал ехать в атаку, но без экипажа?

— Нет. Это анекдот такой рассказывали для молодых: «Сижу в танке, экипаж отдыхает. По радио передали, что пошла пехота, надо поддержать огнем. Я выстрелил, смотрю, а мой танк поехал. Педали никто не трогает, а танк едет вперед! Потом разобрался. Оказывается, снаряд в стволе застрял, а силища-то у него о-го-го! Вот он пушку за собой потянул, а за ней весь танк и поехал». Некоторые клевали на это дело.

— Какие у вас награды?

— Все эти награды, медали, они же, по сути дела, каждому индивидууму не принадлежат. У меня есть 4 ордена. Что значит орден? В наступление идет батальон. Первый танк повернул где-то, его расстреляли. Я вижу, откуда стреляли, подавил эту пушку, продвинулся дальше. Но он-то погиб, а я остался жив. После боя награждают, а если бы его не было, может, меня подбили бы. Так что сказать, что награда принадлежит одному, ни в коем случае нельзя.

— Трофеи брали?

— Мы часто действовали в тылу у немцев. Помню, нарвались на армейские склады — громаднейшие бараки. Танком стенку отвернули — боялись, что дверь заминирована, — а там тюки, вискозное белье (у нас еще такого не было. На нем вши меньше заводятся), шоколад, консервы, сардины из Голландии. Железные бочонки со сгущенным молоком, вино, шнапс… В первую очередь брали что пожрать. Вот эти сардины мне очень нравились. Шоколад плохой у них. Большие плитки, но плохой. Вино я старался не брать, поскольку к алкоголю не было пристрастия. Брали белье вискозное, чтобы вши не так водились.

— Люки в бою закрывали?

— Люки в бою по уставу требовалось закрывать. Но, как правило, я не закрывал. Потому что потерять ориентировку в танке очень легко. Время от времени надо смотреть, намечать ориентиры. Механик-водитель, как правило, оставлял люк приоткрытым на ладонь.

— Скорость в атаке какая?

— В зависимости от местности, но небольшая. Километров 20–30 в час. Но бывает так, что надо быстро промчаться. Если видишь, что по тебе пристрелялись, то стараешься маневрировать. Тут скорость пониже. Если есть подозрение, что заминировано, то стараешься быстро проскочить, чтобы мина за танком взорвалась.

— Танки красили?

— Зимой наносили пятнистый камуфляж. Можно было сделать какую-то надпись, но этим не увлекались. Зачем привлекать к себе лишнее внимание?

— Потери от немецкой авиации были?

— У нас нет. Один раз нас свои обстреляли. Бригада двигалась на запад. Смотрим, летит эскадрилья наших «илов». Вдруг самый крайний отваливает от общего строя, разворачивается, выходит на нашу колонну и пускает PC. Правда, попал не по танкам, а по нашей мотопехоте. Были потери.

— Как наших убитых хоронили?

— Если была возможность, то со всеми почестями. И могилу выкопают, и салют дадут, и памятничек поставят. А когда бой идет, а потом вдруг отступать надо… или где-нибудь в лесах, в болотах, кто там будет хоронить? А иногда и хоронить было нечего. Вот когда Лешка Сенявин на фугасе подорвался, чего там хоронить? Нечего… А так с полным уважением относились к мертвым.

— Как часто мылись?

— Всяко бывало. Иной раз целый месяц не моешься. А иной раз нормально, раз в 10 дней помоешься. Баню делали так. В лесу строили шалаш, покрывали его лапником. На пол тоже лапник. Собиралось несколько экипажей. Один топит, другой дрова рубит, третий воду носит. Ты заходишь мыться, тебе сразу воду подносят, намылишься, веничком еще постучат, мочалочкой потрут, обольют тебя, иногда нарочно ледяной водой. Помылся, оделся, заступаешь в наряд, другие идут. Чудесно! И никто не болел.

— Как принимали инвалидов в тылу?

— С негативным отношением я не сталкивался. Отношение было уважительное, внимательное. Помню, привезли нас в Осташков. Эшелон остановился. Нам объявили, что транспорта нет. Тот, кто может идти, пожалуйста, пешком идите, а на телегах повезут тех, кто ранен в ноги. И вот двинулись. У меня была страшная потеря крови. Только-только операцию провели. Шел еле-еле, присаживаясь на каждой скамеечке. А на скамеечках бабки сидят, судачат: «Вот немец проклятущий, все время поверху бьет. Только в голову или руки попадает».

— Экипаж был постоянный или сменялся?

— Постоянный. Менялись, только когда убьют или ранят. Иногда механиков-водителей меняли, но про это я уже рассказывал. Удивительное дело. У меня было пять танков. Каждый раз кого-то или убьют или ранят, а мне везло. Может, потому что я Библию читал? Вот такая петрушка…

Шлемотов Александр Сергеевич

(интервью Максима Свириденкова)

Родился я 24 ноября 1918 года в городе Переславль-Залесский Ярославской области. Семью мою можно назвать рабочей. В то время существовали так называемые «красные директора», и отец мой Сергей Федорович был как раз из таких. Образование у него было какое? Церковно-приходскую школу одну окончил, но в механике хорошо разбирался. А в то время многие даже читать и писать не умели. Вот и работал мой отец директором на городской фабрике «Красный вышивальщик».

Правда, несмотря на должность отца, мы не отличались от своих сверстников, а то и беднее выглядели. Дело в том, что семья у нас была очень большая. Тринадцать детей! Так получилось. У матери моей Прасковьи Алексеевны уже было двое детей, когда она вышла за Сергея Федоровича. А у того от предыдущего брака также осталось восемь сыновей. Потом вместе они еще троих детей нажили.

Хорошо хоть жили мы, по тогдашним меркам, не очень тесно. У нас был большой деревянный дом с двумя пристройками, где можно было ночевать летом. Хотя и зимой не то чтобы совсем тесно было. Конечно, спали мы не по одному, как теперь, а по двое на одной кровати, а кое-кто даже на полу на матрасах. Но тогда все жили бедно. А у нас мать еще не работала, мать-героиня ведь! Ей и дома с таким количеством детей работы хватало, отдохнуть было некогда… Единственное, смогла она некоторое время походить в школу для неграмотных (причем ученицей у моего старшего брата оказалась) и там научилась немного читать и писать.

Через некоторое время страна уже подготовила кадры грамотных специалистов. Соответственно, отец стал теперь не директором, а перевелся главным механиком на фабрику № 5 «Фотокинопленка». И он, конечно, хотел, чтобы у всех его сыновей хорошее образование было, чтобы нормально в жизни устроились. Тогда это большую роль играло, чем какой-то там блат. Мой старший брат имел среднетехническое образование и работал техником на ТЭЦ фабрики № 5. Еще один из моих братьев учился в Московском горном институте (но на последнем курсе умер от осложнений после операции по удалению аппендицита), один окончил Тимирязевскую академию, еще двое — артиллерийское и автомобильное военные училища (причем эти двое братьев, окончив учебу, сразу воевать пошли). Вот и получилось, что в Великую Отечественную нас воевало семь братьев — и практически во всех родах войск, кроме авиации.

До войны многие из моих братьев также успели поработать на рабочих специальностях. И токари были, и электрики. Старшие братья постепенно разъезжались, младшие тоже уже начинали устраиваться на работу. И к моменту, когда я окончил неполную среднюю школу (младше меня было два брата и две сестры, а остальные все старше), нашей семье уже чуть полегче жилось. Да и жизнь во второй половине тридцатых годов постепенно налаживалась.

После школы я подал документы на поступление в фабрично-заводское училище. Я смог туда поступить и окончил его. В 1938 году был призван в армию. То есть на год раньше, в тот призыв ведь забирали родившихся в первой половине 1918 года, а я-то ноябрьский. Но сам попросил, чтобы меня призвали раньше. Не хотелось мне, чтобы получилось так, что я только на работе освоюсь, и тут же идти служить. К тому же мои друзья как раз все в армию уходили: Боря Коптев, рыжий Саша, Вася Овчинников, Вася Кузнецов. Мне хотелось с ними служить. Военный комиссар знал моего отца и пошел навстречу. Так началась моя служба.

Проходила она в погранвойсках. Попал я на Дальний Восток в 51-й Кяхтинский кавалерийский пограничный отряд и там прослужил до начала войны.

О том, что война скоро начнется, мы знали заранее. В погранвойсках тогда служили три года, но после первых двух лет был положен отпуск. И вот уже третий год идет, а нас не отпускают с нашей заставы. И разговоры везде ходят, что совсем скоро война. Мы думаем: как же так, перед войной и не побудем дома? Пригрозили, что жалобы будем писать во все инстанции. Тогда нам все-таки дали отпуск. Как раз накануне войны — в первых числах мая. Перед дорогой нас даже инструктировали, что мы должны делать, если война застанет дома или по дороге. Нужно было вне зависимости от обстоятельств возвращаться в свою часть. И только если это оказывалось невозможным, нужно было обращаться в военкомат, что в свою часть попасть не можешь, и тогда уж идти по их распределению. Однако мы успели вернуться. Тут и война началась.

Поначалу много шапкозакидательства было. Все думали, что немцев быстро разобьют. А потом сводки-то идут. Мы видим, что немцы везде бомбят, где только могут, наступают. Уже другие эмоции у нас пошли, начали готовиться к серьезной войне. Впрочем, в том, что победим, я никогда не сомневался. Но к трудностям был готов. И, как выяснилось, готовился не зря. Вы представьте только, мне ведь потом приходилось воевать и жить в танке в любое время года. В результате у меня сегодня хронический крестцово-поясничный радикулит — то затихнет, то опять дает о себе знать. А еще я горел в двух танках.

— Как вы, будучи пограничником, стали танкистом?

— С первых дней войны нас, всех, кто имел среднее образование, начали отбирать в училища. Профессиональных кадров не хватало. И вот нас с Дальнего Востока отправили в Ярославль. Там сразу направили в Ярославское пехотное училище. Но у многих-то наших ребят было техническое образование и опыт работы. Вот мы и зароптали, что нас определяют в пехоту. Поначалу нам пригрозили, что отправят солдатами на фронт, раз в это училище не хотим. Но мы ведь и не отказывались от фронта, а просто стремились в такой род войск, где могли бы принести для армии наибольшую пользу. В конце концов к нашим аргументам прислушались, наше зачисление отложили. А тут как раз организовывалось 2-е Горьковское мотоциклетное училище, и уже в начале июля мы были зачислены туда.

Надо сказать, что тогда, видимо, решили, что нужно перенять опыт у немцев, раз они так успешно врываются на мотоциклах в населенные пункты. Сначала мы учили мотоциклы в теории, потом поехали на автодром учиться вождению. К мотоциклам еще не все были готовы, многие еще на велосипедах даже не ездили. Мне было полегче, чем многим. У нас в семье был один велосипед, на котором сначала все мои старшие братья перекатались, потом я и младшие. В нашей семье все умели на велосипеде ездить, поэтому поехать на мотоцикле мне было легко. А многие из курсантов ходили с синяками, с шишками на лбу, с перевязанными руками: никак не могли мотоцикл освоить. Не они им водили, а он ими. Тогда их стали на велосипедах сначала учить.

Но вскоре стало ясно, что все решают танки, а не мотоциклы. И наше училище сначала перепрофилировали в автомобильное, а потом наконец и во 2-е Горьковское танковое училище. Учились мы в основном на Т-34, но были у нас и Т-26, Т-38 (плавающие танки), заграничных не было. Еще для практики, что ли, были маленькие танкетки Т-70. На них порою занимались те, у кого были сложности с освоением Т-34.

Учились мы много и охотно: понимали, что в таких условиях должны как можно быстрее подготовиться. Хотя в плане быта не очень просто все было. Зима выдалась очень холодной, а у нас форма хабэ с летним нательным бельем. Пока в классе высидишь, теорию послушаешь, кажется, что окоченеешь.

Зимой с 1941-го на 1942-й нам вообще туго пришлось. Продукты подвозили с перебоями. Дело в том, что дорогу от железнодорожной станции к училищу так замело, что ни пройти, ни проехать очень часто было нельзя. И дело даже не в том, что нельзя, а в том, что когда нас, курсантов, бросали на расчистку дорог, то получалось, что пока мы с одной стороны расчистим, начинаем расчищать дальше, а то, что мы расчистили, уже опять сугробами замело.

— Я слышал, что в такие периоды в ту зиму курсантам 2-го Горьковского пайку обрезали так, что вместо положенного хлеба давали сухари и кормили только свекольным супом.

— Насчет сухарей верно. А вот свекольный суп был не так уж часто. Мы стояли тогда, если мне память не изменяет, в Ветлуге, это Горьковская область, на свеклу она не богата. Кормили нас перловкой, капустными блюдами. А про свеклу я что-то особо и не помню. Была время от времени, но не более того.

Но, несмотря на холод и скудную кормежку, мы жили дружно, а когда отдыхали, самодеятельные концерты устраивали. Был у меня друг Виктор Горбунов, он очень хорошо пел. Мы пели с ним вместе в самодеятельности. А иногда к нам даже артисты приезжали.

Меня назначили помощником командира взвода курсантов. Через некоторое время (еще до того, как наше училище стало танковым) молодых лейтенантов, которые нами командовали, взяли на фронт. А командирами курсантских взводов выбрали восемь человек из курсантов. Я оказался в их числе. Затем, когда училище преобразовали в танковое, часть курсантов перевели в Челябинское танковое училище. Многие из младшего командного состава также были переведены туда. А меня командир 3-й танковой роты капитан Николай Сергеевич Глазков оставил в нашем Горьковском училище, назначив старшиной своей роты.

Училище мы окончили 25 мая 1943 года. Я был выпущен в звании лейтенанта на должность командира танкового взвода. А многие из моих однокурсников выпустились в звании младшего лейтенанта на должность командира танка Т-34. На экзаменах много предметов было. Основные — это материальная часть, тактика, топография, стрельба, вождение. И чтобы лейтенанта получить, нужно было их сдать на «отлично», в крайнем случае, по одному можно было «хорошо» получить. У нас большинство окончили командирами танков, и когда я следующий выпуск из моего же училища уже в боевой бригаде встречал, тоже большинство были командирами танков.

После экзаменов нас восьмерых, которые были командирами курсантских взводов еще во время учебы, оставили в училище на офицерских должностях. Но к этому времени я знал, что двое моих братьев погибли, а третий пропал без вести. Поэтому я обратился к начальнику училища генерал-майору Раевскому, участнику испанских боев, с просьбой, чтобы меня не задерживали в училище, а отправили на фронт. Генерал Раевский пошел мне навстречу, как и трем моим товарищам, обратившимся к нему с такой же просьбой. Мы получили направление в штаб бронетанковых и мотострелковых войск Брянского фронта. Оказавшись там, узнали, что на Урале формируется 30-й Уральский добровольческий танковый корпус. «Покупатель» нас сагитировал поехать в этот корпус. Я и еще несколько офицеров согласились воевать в нем.

Когда мы прибыли в корпус, меня и еще двух или трех офицеров направили в 243-ю Молотовскую танковую бригаду (тогда и город назывался Молотовым, это потом его переименовали обратно в Пермь), которая к этому времени только что передислоцировалась в подмосковную Кубинку. Помощник начальника штаба бригады капитан Александр Александрович Пилик представил нас начальнику штаба майору Сергею Александровичу Денисову. Последний поговорил с нами и распределил по батальонам. Я оказался в 1-й танковой роте 2-го танкового батальона, которым командовал опытный танкист майор Чижов. Меня назначили на должность командира танкового взвода.

Наши солдаты оказались преимущественно жителями Молотовской (Пермской) области, а вот офицерский состав был очень разношерстным. Командиром бригады был подполковник Василий Иванович Приходько, начальником штаба, как я уже говорил, майор Денисов — очень опытные офицеры. Таким же опытным был и остальной начальствующий состав, вплоть до командиров рот. А вот мы, командиры танков и взводов, в основном были только что выпустившимися из танковых училищ со всех уголков России и готовились к своим первым боям.

Что представляла из себя эта подготовка? Мы снова учили матчасть боевой техники, вооружение, занимались тактической подготовкой. Наши занятия в училище были интенсивными, но здесь, в Кубинке, отдыхать вообще не приходилось, особенно с прибытием танков Т-34, которые прислали нам уральцы. Тогда у нас сразу начались учения в обстановке, приближенной к боевой. Причем мы не только себя как танкистов совершенствовали и на стрельбища ездили, но еще и мотострелков своих «обкатывали» в траншеях и окопах, чтобы были готовы ко встрече с противником.

— Вы сами подобрали бойцов своего экипажа?

— Тогда еще нет. Как все формировалось. Сначала командир роты себе отбирает экипаж. Хорошего механика-водителя, хорошего радиста… А потом, если у него есть любимый командир взвода, то ему тоже хороший отдаст. А здесь ведь бригада только формировалась, все экипажи были расписаны штабом батальона.

Но мой первый экипаж был очень неплохой. Имен ребят не помню. Но потом, после Орловской операции, их временно забрали для усиления 29-й мотострелковой бригады. А когда они вернулись, то уже комбат их к себе в экипаж забрал. Тем не менее авторитет среди них завоевать мне было несложно. Это ведь молодые ребята — сразу после училища, а я с 38-го года в армии, многие военные специальности освоил, а не только что из-за парты пришел.

И вот, перед первым боем многие из нас в партию вступали, чтобы пойти в первый бой коммунистами. Сам я был тогда только кандидатом, а в партию меня приняли лишь 4 марта 1944 года. Это было для нас очень важно в ту пору, для меня важно и по сей день: мне до сих пор близка та идеология.

В двадцатых числах июля наш корпус передислоцировался ближе к фронту южнее Козельска. Наша бригада сосредоточилась в районе населенного пункта Середичи. Оттуда было уже недалеко до линии фронта и до первого боя.

— Каким вам запомнился первый бой?

— Мой первый бой был одним из боев Орловской наступательной операции. Конечно, он запомнился мне особенно. Тем более что это и были первые бои нашей бригады, нашего корпуса, он ведь был только что сформирован. А немцы, наоборот, были очень подготовлены. И в конце июля наша бригада получила приказ, действуя на правом фланге корпуса, наступать в направлении Лунево — Коноплянка — Рылово. А потом форсировать реку Орс и развивать наступление по направлению Руднево — Скородумка, форсировать реку Нугрь, после чего наступать в общем направлении на Злынь.

Немцы встретили нас во всеоружии, у них и танков было много. Когда мы вышли к Орсу, все мосты через реку были взорваны. К тому же несколько предыдущих дней шел проливной дождь, берега реки стали заболоченными. Я совершенно не представлял, как мы сможем ее форсировать. Конечно, и страшно было. Но малодушия при этом не было. К тому же сначала была иллюзия, что такую броню, как наша, невозможно ничем пробить. Это потом выяснилось, что немецкие снаряды очень даже хорошо ее пробивают.

Первым на северный берег Орса вышел батальон автоматчиков из Свердловской танковой бригады. Но немцы их встретили таким шквальным огнем: многие погибли, были ранены. А нам ведь тоже нужно было двигаться вперед, да еще переправиться на южный берег. Сначала 365-й самоходный артиллерийский полк провел хорошую артподготовку. А потом пошли мы. Поначалу выбили немцев из Лунева, потом наша бригада повела наступление на Коноплянку — Рылово. Наконец мы форсировали Орс. Эх, не самые плохие у нас были машины. Мы ведь и по заболоченным берегам прошли, и по илистому дну. В сравнении с немецкими танками, у Т-34 проходимость была, конечно, выше. Но в заболоченные места мы все равно не особо рвались.

Когда бой начался, бояться было уже некогда. Наши танки с десантниками вели огонь на ходу и шли вперед. Немцы, видимо, не ожидали, что мы развернем такую атаку. Поначалу они были растеряны, мы хорошо продвигались. Но потом фрицы пришли в себя. Выдвинули резервы. У них там и танки, и самоходки были, и бронетранспортеры. И вся эта техника открыла такой огонь по нам, что ничего не оставалось, кроме как отступить на северный берег. Но там мы уже закрепились, открыли огонь из танков, нас еще артиллерия поддержала. И не дали мы немцам окончательно вернуть утраченные позиции.

Бой постепенно стал стихать. Можно вроде и прийти в себя немного. Но отдыхать некогда. По немцам нужно было снова ударить, пока они не ждут.

Ночью реку плотный туман покрыл. Фрицы наверняка дремали, успокоившись, на своем берегу. А мы нет. Наши разведчики осмотрели побережье, саперы проделали проходы к реке. После чего нашу бригаду сосредоточили возле населенного пункта Бессоновский. И только забрезжил рассвет, мы начали атаку. Первыми Орс преодолели танкисты роты Ёлкина, а затем уже наша рота (ей командовал старший лейтенант Михаил Никандрович Бойко) и рота старшего лейтенанта Ивана Листопада.

И вот уже наши машины входят в прибрежную деревню. Там немцы, еще полураздетые, в панике выскакивают из хат, беспорядочно стреляют. Но так продолжается недолго. Вскоре фрицам удалось организовать оборону.

Что тут началось. Рядом с нами взрывались снаряды, аж комья земли в воздух взлетали! По нашей броне, как горох, стучали пулеметные, автоматные, винтовочные пули. Ух, как мы старались заводить танки за любые укрытия, использовать малейшие овраги, неровности местности. Но потом, гляжу, уже несколько немецких танков горит. На душе сразу как-то легче стало. Я понял, что мы с ними можем справиться.

А тут и другие наши танки переправились. Но фрицы, как всегда в подобных случаях, авиацию подняли. Стали нас еще с неба бомбить. Артиллерия и минометы фашистские по нам лупят, пытаются наших автоматчиков от наших танков отрезать. Но поздно уже было. Мы шли вперед. Наши автоматчики в немецких окопах вступили в рукопашную. А фрицы ой как не любили подобных боев. Отступать начали.

Но, отступая, они, конечно, всячески нам пакостили. Поджигали хаты, постройки разные, поля, на которых пшеница уже колосилась. Там все горело. Воздух был дымным, едким. Даже у нас в танке от дыма першило в горле, слезились глаза. Кроме того, от частых выстрелов пороховые газы скапливались. Их танковый вентилятор не успевал выбрасывать наружу. (По правде сказать, наши вентиляторы никогда не справлялись, если начиналась стрельба без перерыва.) И жарко было так, пот просто заливал глаза. Но все-таки врага мы отбросили.

Оставляя горевшие, подбитые танки, немцы отошли к Сурьянино. Мне думалось, что туда мы уже разом ворвемся. Но нет, фрицы до последнего бились. Наши танки уже к окраине села подходили, а враг с северо-восточной его окраины на нас свою технику бросил — штук пятьдесят танков и самоходок. Контратаку немцы начали. Тут уж и мы их били, и они нас. Несколько наших танков немцам удалось поджечь, в том числе танк командира третьей роты Ивана Листопада. Пришлось нашему комбату Чижову обращаться к командиру бригады за артиллерийской поддержкой. К нам тут же целую батарею направили, да еще роту ПТР (противотанковых ружей) перебросили. Совместными усилиями мы оттеснили немцев в глубь села. Но уже сумерки наступили, и полного разгрома фрицы избежали.

— В ночное время бой прекратился?

— Поначалу мы собирались его продолжать. Вечером к нам в батальон приехал помощник начальника штаба бригады старший лейтенант Храмов. Он передал приказ комбрига вести наступление в направлении села Однощекино, на подходе к которому немцы оказали упорное сопротивление первому танковому батальону и самоходчикам. Однако когда мы приблизились к Однощекино, то пришлось отказаться от атаки с ходу. У нас не было разведданных о противнике, а в темноте уже было ничего не видно. Из прикрепленного к нам мотострелкового батальона автоматчиков отправили пешую разведку. А мы, командиры танков, вместе с нашими механиками-водителями также отправились на рекогносцировку местности перед селом. Все готовились к атаке, которая должна была начаться рано утром.

И всю ночь шла перестрелка. Мы сами вызывали огонь противника, чтобы разведать, каковы его силы и огневые средства. Спровоцировать немцев в ту пору было уже легко. Они боялись, что мы начнем атаковать их, не дожидаясь рассвета, и открывали беспорядочный огонь после каждого выстрела нашего танка или артиллерийского орудия.

А утром короткая артподготовка была, и мы вместе с частями 197-й танковой бригады и 30-й мотострелковой бригады пошли в атаку. В этот день нам удалось овладеть селом Колонтаево, выйти к реке Нугрь. И вот так мы весь август, весь сентябрь фашистов гнали.

Впрочем, по-разному случалось. Однажды — не помню, возле какого населенного пункта — во время танковой атаки немцы открыли шквальный огонь по нам. Многие танки загорелись. И мой тоже. Мы выпрыгивали из них. Немцы вели ружейно-пулеметный огонь. И некоторым, как и мне с моим экипажем, повезло спрыгнуть за танки, а потом в окопы, которые рядом. А многим повезло меньше. Погибли они.

Но так или иначе, враг отступал. И наш боевой труд оценили.

26 октября весь наш личный состав выстроили на поляне и объявили, что приказом наркома обороны наш корпус и бригады удостаиваются звания гвардейских. То есть корпус теперь назывался 10-м гвардейским Уральским добровольческим танковым корпусом, а бригада — 62-й гвардейской Молотовской танковой. Нам торжественно вручили гвардейские значки. Наша бригада к тому моменту была на пополнении. В боях мы временно не участвовали, но знали, что скоро опять погоним фрицев с родной земли.

С таким настроением мы готовились к празднованию очередной годовщины Октябрьской революции. Самодеятельность у нас была. Красавица Роза Нотик, певица из корпусной группы самодеятельности, перед исполнением песен сказала, что посвящает свое выступление нашему геройскому разведчику Коле Девочкину (это был такой молодой, подвижный и симпатичный парень, один из лучших в разведвзводе). Мы все ему из-за этого ужасно завидовали в тот день. А еще к нам приехали с подарками пермские рабочие. Мне достался полный табака кисет, на котором было вышито: «Лучшему танкисту». А в нем лежало письмо от жительницы Кунгура Евгении (ее фамилия, если не изменяет память, была Кучер). Она желала успехов в борьбе с немцами бойцу, которому достанется кисет. А еще нам подарили баян. Для нашей бригады это была очень большая радость. Нам очень не хватало такого инструмента. А после этого даже Новый год встречали под аккомпанемент баяна. Пели о родной стороне, о родных городах, мечтали как можно скорее прогнать врага.

— Следующей важной вехой вашего боевого пути были бои за Правобережную Украину?

— Да. В середине января мы начали готовиться к передислокации ближе к фронту. Имущество свое грузили на автомашины. А 20 января наконец и сами выехали на железнодорожную станцию Брянск-1 и эшелонами направились к месту назначения.

Приехали 1 февраля. Разгрузились и сосредоточились в районе станции Васильково-2 Киевской области. Наша бригада расположилась в большом украинском селе Лип-Скиток. Там мы готовились к предстоящим боям и ждали, когда нам подвезут боевую технику и снаряжение.

К середине месяца маршевые роты доставили нам танки — Т-34, сделанные на Урале. На этот раз на них были 85-миллиметровые пушки и нормальные прицельные приспособления. А то ведь до этого мы дальше восьмисот метров немецкие танки не доставали — не могли вести прицельный огонь на большую дальность, а они по нам издалека лупили!

Кроме танков к нам прибыло пополнение. Это были в основном добровольцы из городов и сел Пермской области, бывшие рабочие. Большинству из них было по 18–20 лет. Так, ко мне в экипаж попали кунгуряки Георгий Удод, Вася Орлов и Диамидов.

Теперь мы подчинялись 1-му Украинскому фронту. И в последних числах февраля нас вместе с техникой по железной дороге перебросили к фронту. 28 февраля наша бригада сосредоточилась в районе деревни Сурож. До передовой от нее оставалось всего около десяти километров.

И вот, когда к 5 марта части 60-й армии прорвали оборону немцев, наша бригада вошла в прорыв, обойдя Ямполь с востока. И тогда нашему корпусу была поставлена задача вести наступление в направлении Волочиска и отрезать отступление на запад немецкой проскуровской группировки.

Что запомнилось. Весна тогда началась рано, земля была мягкой, и большому количеству танков двигаться по грунтовым дорогам было очень трудно. Первые две-три машины еще нормально по одной колее проходили, а последующие буквально пахали днищами землю. По низинам мы вообще проехать не могли, их объезжать приходилось. Дело здесь еще и в том, что наши танки были страшно загружены: на каждой машине горой возвышалось по 16 ящиков со снарядами, да еще на бортах по две бочки с горючим. А все почему? Тылы наши из-за бездорожья безнадежно отстали, вот и приходилось идти на такие ухищрения…

Наш Гриша Удод умел танк водить. Мы поначалу с ним горя не знали. Но потом началась у него так называемая «куриная слепота». Только начинало смеркаться, он практически переставал что-либо видеть. Приходилось подменять его за рычагами управления, а это в экипаже мог сделать только я. Либо управлять им по внутренней связи, которая, по счастью, для этих целей нормально работала.

Так или иначе, мы вышли к населенному пункту Антонины и быстро овладели им. Немцы сопротивлялись, но не могли противостоять напору танковой бригады. Там наш комбат майор Красильников организовал охранение и распорядился дозаправить танки и пополнить боекомплект.

А меня, как командира взвода, и командира одного из моих танков младшего лейтенанта Лихолитова вскоре вызвали в штаб бригады, который разместился в одном из домов. Там в небольшой комнате над картой-склейкой, разложенной на столе, сидели наш командир бригады полковник Денисов (он занял место бывшего комбрига Приходько, который погиб в ходе Орловской операции), начальник штаба майор Макшаков и наш комбат. Они поставили нашему взводу задачу выйти к северо-западной окраине города Проскуров. Нам нужно было разведать маршрут движения, состояние дороги и выяснить силы немцев.

Мы выехали из Антонин еще в сумерках и до темноты шли на больших скоростях. Потом, конечно, замедлились. Двигались мы, как приказал комбриг, по проселочным дорогам, в обход населенных пунктов. И только где-то за час до полуночи, когда до Проскурова оставалось километров пять-восемь, остановились в небольшой деревушке из нескольких домов.

Конечно, рев наших танков разбудил местных жителей. Они стали осторожно выходить из хат. Расспросив их, мы узнали, что немцев в деревушке нет. Фрицы и раньше к ним заглядывали только наездами, чтобы поживиться чем съестным или домашней живностью. Я доложил по радио, что задачу выполнил, и получил приказ возвращаться к основным силам. А ведь до этого слышал по радиосвязи, что остальные танки следуют по нашему маршруту. Вот меня и озадачило, что мы возвращаться должны. Но от начальства же не будешь требовать разъяснений. Поехали мы назад.

Ситуация прояснилась где-то через час-полтора нашего движения. Я получил приказ выйти к перекрестку шоссейных дорог около населенного пункта Чернелевка. Там мы встретились с танками охранения бригады. Оказывается, командующий фронтом временно переподчинил нашу бригаду 7-му гвардейскому танковому корпусу. А перед этим корпусом стояла задача перерезать шоссейную дорогу Староконстантинов — Проскуров. Нашей бригаде в рамках этого задания отдали приказ наступать в направлении Красилов — Западинцы, перерезать железную дорогу, оседлать автомагистраль западнее Западинец и лишить немцев возможности подбрасывать подкрепления гарнизону Проскурова.

В два часа ночи мой взвод, а также танковые взводы лейтенантов Бастрыкина и Ельчанинова получили задачу разведать подходы к городу Красилов, а также по возможности выявить огневые средства врага. Соответственно взвод Михаила Бастрыкина выходил к северо-западной окраине города, я со своим взводом двигался вдоль шоссейной дороги, а взвод Ивана Ельчанинова — на юго-западную окраину.

Разведка далась нам нелегко. Рельеф местности был таков, что Красилов находился как бы в огромной чаше и почти со всех сторон прикрывался крутыми отрогами.

Тем не менее мы управились за два часа и доложили комбригу о выполнении задачи. Основываясь на наших данных, он приказал батальонам к пяти часам утра сосредоточиться на западной окраине города и быть готовыми к атаке.

В 6:00 по сигналу красной ракеты танки на больших скоростях устремились вперед. Наша рота первая ворвалась в город. Взвод Николая Барышева наступал на правом фланге вдоль дороги, по центру взвод Михаила Бондаренко, а мой — на левом фланге.

Первый танк из взвода Барышева сразу подорвался на фугаске. Башню взрывной волной на несколько десятков метров отбросило. А немцы как открыли огонь! Но они не смогли удержать нас. Вскоре мы овладели домами на западной окраине города. Основные огневые точки противника оказались в досягаемости пушек наших «тридцатьчетверок». И мы как начали лупить по ним, продвигаясь к центру! Фрицам даже пришлось выводить свои танки и самоходки из укрытий, которые у них были заранее подготовлены.

Тогда немцы усилили огонь по левому флангу. Подбили танк из взвода Бондаренко. Но мне удалось засечь место, откуда вело огонь одно из вражеских орудий. Я выстрелил по нему два раза, и оно замолчало. Следом за мной подбили и второе немецкое орудие. Между тем наши танки, наступавшие на правом фланге, прорвались к центру города. Мы тоже двинулись вперед. Немецкие танки и самоходки укрывались за домами вдоль дороги, а их противотанковые средства — на левом фланге. Ох, как они по нам палили! Через некоторое время уже весь центр города был в наших руках, а накал боя не ослабевал. Тогда наш комбриг ввел свой резерв, и немецким танкам пришлось отойти по дороге в направлении села Западинцы. На восточной окраине города у фрицев, конечно, остались некоторые силы. Мы не могли туда продвинуться на танках из-за отсутствия надлежащих дорог и распутицы. Но и без танков наши автоматчики к десяти утра следующего дня очистили город от немцев.

У нас была передышка. Мой взвод ведь практически без отдыха пять суток действовал в разведке и боевых операциях. И комбат дал мне с ребятами некоторое время передохнуть.

Мы разместились в просторном доме на окраине. Вокруг него был большой сад, а рядом проходило шоссе на Западинцы. Мы прямо на пол постелили брезенты с танков и завалились спать, даже не раздеваясь. Настолько усталыми были…

Нас еле-еле растолкали вечером. Нужно было продолжать наступление: с ходу овладеть Западинцами и перерезать Проскуровское шоссе, чтобы немцы не могли использовать его для переброски техники, боеприпасов и солдат в Проскуров.

Мне комбат поставил задачу действовать в боевом разведывательном дозоре. Для этого он даже передал мне в подчинение еще один экипаж — танк лейтенанта Белова. В восемь вечера мы начали движение. А за нами на удалении около двух километров двигались основные силы батальона.

Сначала все шло как по маслу, пока на нашем пути не появилась небольшая речушка с деревянным мостом через нее. Танк Белова проскочил по нему, но сразу за этим мост развалился у нас на глазах. Не только настил, но и половина столбов не выдержала тяжести танка. Брод найти не удалось. Но через реку нужно же было как-то перебираться. Я решил разобрать мост и сделать гать в пятидесяти метрах справа. Там берега были не особо заболоченными. Пока мы работали вместе с автоматчиками, сооружая гать, танк, прорвавшийся на другой берег, прикрывал нас на гребне высоты. Наконец мы переправились. Я сразу увидел, что вдали, где находилось село Западинцы, горели дома. Мы поспешили туда. Тем более что остальные танки бригады уже чуть ли не наступали нам на пятки.

На подступах к селу немцы открыли огонь из танков и самоходок по нашим машинам. Однако эти выстрелы не принесли нам особого вреда — слишком темно было, чтобы вести прицельный огонь. Достигнув окраины села, мы продолжали двигаться по дороге, которая проходила как бы по желобу, то есть как бы в овраге. С одной стороны, это мешало нам поражать цели справа и слева. И фактически вести огонь могли только первые три танка, да и то по целям прямо перед собой. Но, с другой стороны, желоб служил хорошим укрытием для наших автоматчиков. Они, спешившись, двигались за нашими танками. Причем наступали мы без сопровождения артиллерии: противотанковая батарея бригады отстала еще до Красилова.

Однако немцы все равно не приняли ближний бой и отошли за гребень высоты, которая разделяла село на две почти равные половины. При этом, скрывшись за гребнем, они прекратили вести огонь и ничем себя не обнаруживали. Меня это очень насторожило. Я связался с нашим комбатом. Он отдал приказ направить вперед машину Белова, чтобы он ворвался в другую часть села на большой скорости, ведя огонь с ходу. А остальные танки должны были оставаться на месте, поддерживать его огнем и засекать огневые точки противника.

Через несколько минут Белов достиг гребня высоты. И раздался взрыв. Его танк охватило пламя. Никто из нас не видел вспышки выстрела и не слышал его звука. Мы все решили, что немцы заминировали участок дороги, а от взрыва мины сдетонировал боекомплект танка, потому машина и загорелась. Я связался с комбатом. Он поручил лейтенанту Лихолитову обойти танк Белова справа. И вот, когда Лихолитов почти поравнялся с машиной Белова, снова раздался взрыв. Тогда комбат по рации поставил мне задачу выйти на рубеж горящих танков и под их прикрытием засечь и уничтожить огневые средства противника.

Оглядываясь назад, думаю, что, успей я осуществить этот приказ, не разговаривал бы сейчас с вами. Но, когда я уже готовился двинуться вперед, ко мне подбежал командир танка комбрига. Он передал приказ всему моему экипажу, кроме механика-водителя, немедленно прибыть на КП батальона. Мы вылезли из танка и побежали туда (в этот момент боя командный пункт находился непосредственно в танке комбата). Возле него уже находился наш командир бригады Денисов и другие экипажи. Денисов рассказал нам, что за домами слева от дороги и справа за горящими постройками немцы расположили свои танки и самоходки. Они простреливали всю местность перед ними. Потому и сгорели сразу два первых наших танка. Двигаться танкам по прямой дороге было нельзя, а обходного пути не было.

И что придумал Денисов… Мы, танкисты, все спешились и вместе с автоматчиками, саперами и другими обслуживающими подразделениями должны были наступать по правой и левой сторонам дороги. «Под ружье» поставили каждого, кто мог держать винтовку или автомат. Экипажам комбрига и комбата было поручено поддерживать наступление своим огнем. А сами Денисов и Красильников возглавили группы, которые наступали по правой и левой сторонам дороги соответственно.

Я со своим экипажем попал в группу Красильникова. Мы наступали, используя для прикрытия дома, деревья и кюветы. Немецкие автоматчики палили по нам без конца, но их огонь не был прицельным. А мы стреляли только по целям, когда они появлялись.

Продвигаясь, мы брали занятые немцами дома. Поначалу делать это приходилось буквально штурмом. Фрицы пользовались тем, что уже наступила ночь. Они прятались на чердаках и в огородах рядом с домами. А потом открывали огонь нам в спину. Чтобы бороться с ними, наш комбат сразу выделил несколько небольших групп автоматчиков. А мы продолжали движение вперед. Когда прорвались к нашим подожженным танкам, то увидели за домами две немецкие самоходки. Они вели огонь по нашим автоматчикам, наступавшим по правой стороне дороги. Мы обошли дома справа, двумя группами бросились на самоходки и захватили их. Оставшиеся в живых немцы стали отходить к центру села, отстреливаясь из автоматов.

От домов, возле которых были самоходки, хорошо просматривались зажженные немцами постройки в еще не освобожденной нами части села. Из-за пожара дорога до подбитых танков была очень хорошо освещена. Благодаря этому немцам и удалось так точно подбить две наши машины. И если бы комбриг вовремя не узнал от разведчиков об их замысле, еще не один наш танк они бы там спалили. Мой был бы как раз третьим. У меня тогда аж дыхание перехватило, когда я осознал, насколько был близок к смерти.

Наше продвижение временно остановилось. Фрицы отошли за гребень высоты. Было ясно, что у них там заранее подготовлены позиции. Они оттуда могли обстреливать всю близлежащую местность.

А мы ведь двух танков лишились, да и в автоматчиках потери значительные… Пришлось закрепляться на достигнутом рубеже. Комбриг организовал круговую оборону на освобожденной половине села. А нам приказал пополнить боекомплект, дозаправиться и похоронить погибших.

Я оставил своего механика-водителя Удода и радиста-пулеметчика Орлова дозаправлять танк, а сам с заряжающим отправился к подбитым машинам. Не поверите, где-то в глубине души даже жила надежда, что кому-то удалось спастись. Первым мы обследовали танк Лихолитова. В нем все были мертвы. Механик-водитель сжимал обеими руками рычаги, пулеметчик лежал рядом, скрючившись, а на боеукладке, притулившись к моторной перегородке, на корточках сидел заряжающий. Командира в танке не оказалось. Его мы нашли за кормой Т-34, в колее. Но он тоже не спасся. Мы положили Лихолитова на накидку, стали рассматривать тело. Оказалось, что одна из пуль попала ему как раз в сердце. Во втором танке живых тоже не было. Мы выкопали общую могилу справа от дороги, чуть ниже гребня, где стояли подбитые танки.

На следующее утро, еще до рассвета, меня вызвал к себе комбат и приказал мне с моим экипажем идти в разведку боем. Мы должны были выявить огневые средства противника и захватить плацдарм на дороге, пересекающей село, в том месте, где располагались хозяйственные постройки.

Мы начали движение вперед с первыми лучами. Мой танк сопровождали два взвода автоматчиков. Правда, сформированы они были в основном из химиков, саперов и бойцов других подразделений управления бригады.

По нам сразу же открыли огонь немецкие танки и самоходки. Лупили бронебойными снарядами. Причем резко пересеченная местность позволяла им хорошо маневрировать. Сделав несколько выстрелов, они меняли позицию. Плюс к тому, как выяснилось, за ночь фрицы успели вырыть окопы в половину человеческого роста. Из них они открыли такой огонь, что нашим автоматчикам пришлось прижаться к земле. Но я знал, что делать. Мы начали палить осколочными снарядами по немецким окопам. Фрицы стали выскакивать оттуда и короткими перебежками уходить по садам, прятаться за дома. Но и оттуда они продолжали вести огонь. А если танк приближался к строениям, то фрицы с чердаков бросали на нас гранаты. Приходилось каждый чердак обстреливать из спаренного и лобового пулеметов, а потом уже подходить под прикрытие дома.

Бой продолжался часа два. Мы вышли к хозяйственным постройкам. Продвигаться дальше не могли. В пулеметах кончились патроны, да и снарядов осталось считаные единицы. Я доложил по рации комбату. Он приказал удерживаться на занятом рубеже и ждать подвоза боеприпасов.

Мы решили, что, пока будем ждать, всем экипажем постараемся засечь, откуда ведут огонь противотанковые орудия и боевая техника врага. Однако это было непросто. Немецкие автоматчики несколько раз начинали атаку. Мы стреляли по ним осколочными снарядами, и они откатывались к домам. Но танки и самоходки пехоту не сопровождали, а хаотично постреливали из глубины села, где у них были замаскированные позиции. Конечно, благодаря этому нам было легче удерживать рубеж. Но мы не могли узнать, сколько же боевой техники у противника. Нужно было как-то вызвать их ответный огонь на себя. И мы, хотя снаряды и были на исходе, маневрируя среди построек, стреляли по наиболее подозрительным местам в глубине села. Но так и не засекли огневые позиции.

Наконец к нам на танке с разорванной пушкой привезли снаряды с боеприпасами. А мне передали приказ, чтобы я на этом танке явился на КП бригады. Я оставил за себя заряжающего Диамидова, приказал пополнять боекомплект, а сам поехал на КП.

Командный пункт располагался в доме на левой стороне дороги. В комнате, куда меня привел офицер связи, находились командир и начальник штаба бригады, командиры батальонов. Я доложил о ситуации. Комбриг после короткого обсуждения приказал, чтобы на рубеж, занятый моим танком, выдвинулись еще три «тридцатьчетверки». А потом мы должны были с ними вместе атаковать противника. Два танка должны были наступать в направлении гумен, глубоко обойти окраину села и атаковать правый фланг немцев. Еще один танк должен был наступать слева на отдельные дома. А мне на своем танке было приказано наступать по центру села. То есть было задумано, что наши танки, наступающие справа и слева, отвлекут на себя противника, а я с автоматчиками стремительным броском преодолею пространство до домов в садах. И тогда мы вместе должны были овладеть второй половиной села и оседлать Проскуровское шоссе.

На практике получилось, конечно, совсем не так гладко. Когда я выдвинулся из-за хозяйственных построек, то сразу попал под обстрел немецких танков. Мы развили максимальную скорость, какую могли, чтобы побыстрее проскочить до занятых немцами домов. Я, чтобы улучшить обзор, поднялся и уселся на спинку сиденья. Приоткрыл люк над головой и смотрел через получившуюся щель. Мне стало видно, что немецкие танки используют углубленные дороги, пересекающие село. Они выходили к центру дорог и, сделав выстрел, снова скрывались в этих естественных укрытиях. Оттуда же палили и противотанковые орудия.

Я скомандовал заряжающему зарядить пушку бронебойным и стал ждать очередного их выхода. Как только показался первый танк, я сделал по нему два выстрела. Он задымился. Я приказал механику-водителю на большой скорости двигаться вперед. Достигнув садов, около одного из первых домов мы укрылись за погребом, обложенным дерном. Я увидел противотанковое орудие и выстрелил по нему. Оно замолкло. Мы дожидались, пока подойдут наши автоматчики, и вели огонь из пулеметов по немецкой пехоте. Фрицы отходили в глубь садов, где также были дома.

Но вот наши автоматчики подтянулись. Я скомандовал водителю двигаться дальше. И тут по низу башни нашего танка внезапно ударил снаряд. Ее заклинило. Не успели мы опомниться — второй удар. На этот раз по люку механика-водителя. Снаряд пробил его, срезал голову Георгию Удоду и, пройдя меж моих ног, попал в мотор, который сразу заглох.

Наш танк остановился. От моторного отделения потянуло дымом. Мы с заряжающим вытащили механика-водителя на боеукладку и попробовали завести мотор. Однако ни стартер, ни сжатый воздух не проворачивали коленчатый вал. А из-за того, что заклинило башню, у нас не было обзора, и мы не могли вести огонь из пушки и спаренного с ней пулемета.

Немецкие танки продолжали нас расстреливать. Третьим снарядом сорвало люк механика-водителя, четвертый продырявил правую звездочку с гусеницей. Огнетушители, как ни странно, сработали. Хотя срабатывали они далеко не всегда. Но все равно в танке становилось дышать все труднее и вскоре стало невозможно находиться.

Я приказал радисту-пулеметчику снимать лобовой пулемет. А мы с заряжающим стали стрелять по немцам из автоматов. Фрицы ведь увидели, что наш танк потерял боеспособность, к нам бежали… Наши очереди заставили их немного отступить. И тут по нашему танку снова как ударило. В ушах зазвенело, думали, что конец, но пришли в себя. Видим, по левому борту сварка разошлась, щель шириной больше ладони. Хорошо, наш радист Орлов уже снял пулемет. Я приказал ему выпрыгивать из танка и прижать наступающих немцев к земле пулеметным огнем. А сам с заряжающим давал очереди из автоматов по приближающимся фрицам.

Выбираться из танка мы решили все через верхний люк от заряжающего. Наш танк стоял так, что нижний люк упирался в кочку, и выбраться через него было невозможно. Оставался единственный шанс — спрыгнуть через люк на моторное отделение и быстро скатиться с него на землю, а потом укрыться за погребом. Однако Орлов замешкался, вылезая из люка. Его изрешетили пулями, и он упал обратно в танк прямо на руки заряжающего Диамидова. Тот уложил его рядом с Удодом, взял его пулемет и рывком выбросился на моторное отделение. Ему повезло. Он скатился за погреб и открыл огонь из пулемета по немецким автоматчикам, которые были уже рядом с нашим танком. Я быстро забрал документы и оружие убитых товарищей и также выскочил из танка.

Мы лежали рядом с заряжающим и непрерывно стреляли. Но долго так продолжаться не могло. По счастью, тут подтянулись и наши автоматчики. Без них нам, наверное, пришел бы конец.

Совместным огнем мы заставили немцев отойти от дома. Наш разбитый танк остался как бы в нейтральной полосе. Я видел, что через жалюзи и открытые люки уже пробивался черный дым. Но еще можно было спасти его корпус и ходовую часть, если отбуксировать танк в безопасное место. Я послал заряжающего на КП батальона за тягачом. А сам в это время стал выполнять роль командира автоматчиков и вместе с ними удерживал занятый рубеж.

Через некоторое время Диамидов возвратился на танке с разорванным стволом пушки. Этот танк подошел вплотную к нашей «тридцатьчетверке». Они через свой люк зацепили ее тросами и задним ходом стали медленно отходить за укрытие. Отойдя за наш рубеж, Диамидов вместе с несколькими автоматчиками вытащили через люк тела Удода и Орлова и отнесли их в безопасное место. А танк в конечном итоге спасти не удалось. Вскоре из его жалюзи показались языки пламени. Тогда его оттащили немного в сторону. И он сгорел на наших глазах. Это было тяжело, все-таки мы воспринимали танк как свой дом. Только гибель товарищей далась еще тяжелее. Сейчас я даже не вспоминаю о моих товарищах, а они вечно у меня стоят перед глазами, те молодые ребята, которые так и не стали стариками. А на поле боя мы не то что о друзьях, мы о своей жизни не думали, только о том, как уничтожить больше вражеских сил. Это на самом деле так. И многие ветераны вам скажут то же самое. Наверное, именно в нашем поколении надо было родиться, чтобы это полностью понять.

Бой продолжался. Я с заряжающим получил приказ командира батальона прибыть на КП. Там комбат поручил нам привести в боевую готовность одну из захваченных самоходок, чтобы с помощью нее отражать атаки вражеской пехоты. Но это не удалось сделать. Самоходка оказалась без горючего, а из ее пушки был вытащен клин затвора, который не удалось нигде найти. Несолоно хлебавши мы возвратились на КП. Тогда комбат приказал мне явиться в распоряжение начальника штаба бригады майора Макшакова. Тот возложил на меня обязанности офицера связи и приказал уточнить место нахождения трех танков, участвующих в атаке. А также выяснить обстановку в районе их действий.

Сначала я решил двинуться по маршруту танка, который наступал слева от меня. Когда достиг садов и вышел к домам, автоматчики показали на горящий танк. Пока они объясняли мне, что да как, справа из-за домов показалась кучка солдат. Они вели под руки обгоревших командира танка и радиста. Я вернулся с ними на КП бригады, доложил начальнику штаба обстановку и пошел к дежурному по штабу, чтобы узнать хоть что-то о танках, наступавших справа. Но он сказал только, что последнее сообщение от них было, когда они вышли на окраину села. Ребята докладывали, что встретили сильное сопротивление, а больше связи с ними не было. Радист танка комбрига также не сообщил мне ничего нового: у него тоже внезапно порвалась связь с ними. Однако тут на КП появился радист-пулеметчик одного из этих танков и рассказал, что машины подожжены. В живых остались только он и механик-водитель его танка, раненный в живот. Но тот не мог идти с таким ранением, и радист-пулеметчик спрятал его в подвале одного из домов. (Потом ночью его удалось забрать оттуда и принести на КП. Он оставался жив, его отправили в Красилов в медсанбат.)

Вот и считайте, продвинулись мы в глубь второй половины села всего на полторы-две сотни метров, а потеряли несколько танков…

У нас сложилась очень сложная ситуация. 1-й танковый батальон вел бой в селе Баглайки, а мы ведь рассчитывали, что его перебросят к нам в Западинцы. А тут еще такие потери техники. Положение надо было как-то спасать. Наши командиры бросили на восстановление танков все ремонтные силы — заместителей командиров рот по технической части, танковых техников, ремонтников, механиков-водителей. Запасных частей к танкам не было, а из-за распутицы получить новые было нельзя. Поэтому занимались теми танками, где не нужно было ничего особо заменять. В результате к ночи они вернули в строй два танка. Комбриг поставил их в оборону на участке, где сгорел мой танк.

Ночью у нас то и дело возникали короткие перестрелки с немцами. Они постреливали из пулеметов, автоматов, их осветительные ракеты постоянно освещали наш передний край. Видимо, боялись фрицы, что мы по темноте пойдем в атаку. А у нас даже техники для этого толком не было. Надеялись, что 1-й батальон к ночи закончит бой за Баглайки и подойдет к нам на подмогу. Не тут-то было! Фрицы там тоже упорные попались и не спешили сдавать село.

Однако к утру у нас наступило затишье. Мы надеялись, что немцы все-таки оставили вторую половину Западинцев. Но едва наши танки чуть выдвинулись из-за своих укрытий, несколько снарядов ударилось в землю возле их бортов. Причем одна из болванок отрикошетила от земли и уже на излете угодила в начальника штаба батальона старшего лейтенанта Петра Ивановича Осипова. Его пришлось эвакуировать в медсанбат, но он остался жив. А вот комбата своего мы через несколько часов потеряли.

Во второй половине дня на КП прибежал его ординарец и рассказал, что они с комбатом ходили в разведку. Пробрались к домам, занятым немцами, а когда попытались перебежать от одного дома к другому, раздалась автоматная очередь. Красильников упал. Ординарец перевязал ему рану и оттащил к нашим автоматчикам. А на КП прибежал за носилками, чтобы доставить комбата сюда. Командир бригады крепко выругался, услышав о такой «самодеятельности» комбата, но носилки за ним сразу отправил и врача вызвал. Когда врач раздел Красильникова, оказалось, что пуля вошла в него чуть выше пупка и осталась в животе. Спасти комбата могла только операция. Но операцию могли сделать лишь в медсанбате. Но его туда доставить не успели. Когда за Красильниковым пришел танк, вышел врач и сказал, что комбат скончался.

В командование батальоном вступил его заместитель — капитан Алексей Рябых. А погоревать о Красильникове мы не успели. На КП прибежал связной от автоматчиков, которые прикрывали северо-западную окраину села. Оказалось, что на их участке наступает до роты немецкой пехоты. Ее продвижение поддерживается минометным огнем.

Комбриг приказал немедля поднять в ружье весь штаб бригады. На окраину села нас вывел сам начальник штаба майор Макшаков. Немцы к тому времени успели подойти уже почти вплотную. До них было 600–650 метров. Их пулеметчики вели прицельный огонь по нашим огневым точкам. А у нас ведь были только автоматы и карабины. Хорошо, Макшаков тогда отдал приказание, чтобы один из танков, прикрывающий центр села, переместился сюда и помог отразить атаку немцев.

Пока танк шел к нам, фрицы подбирались все ближе и ближе. До них оставалось уже не более трехсот метров, когда появился наш танк. Он с ходу открыл огонь по наступающей пехоте. И фашисты начали беспорядочно отступать, неся потери.

Но только отбили мы эту атаку, а нам тут же донесение: немцы атаковали наших в центре и на другой окраине села. Соответственно танк свою работу выполнил — его обратно в центр. Нас тоже всех перебросили, только охранение оставили.

На другой окраине атака немцев успеха не имела, а вот в центре у них большое численное превосходство было, и они сумели потеснить наших автоматчиков. Фрицы обошли танки и почти вплотную продвинулись к штабу нашей бригады. Но ничего, вместе со штабистами, связными, писарским составом мы остановили атаку. Ручные гранаты в немцев бросали. А тут еще наши танки подошли. Отбросили мы фашистов общими усилиями.

Ночь прошла такая же, как перед этим. Немцы время от времени беспокоили пулеметным огнем, пускали осветительные ракеты. А под утро к Западинцам от Красилова подошли подразделения 23-й мотострелковой бригады. Один ее батальон вошел в село. Уже полегче нам на душе стало. А еще через пару часов наша бригада пополнилась несколькими отремонтированными танками. Пришел и 1-й танковый батальон. Баглайки они освободили. С такими силами мы уже и взяли село окончательно.

Вскоре после этого нашу бригаду вернули в ее родной корпус. Мы после Западинцев наступали в направлении Черный Остров — Волочиск, и под Волочиском уже в начале двадцатых чисел марта соединились с частями корпуса.

Тогда уже наступали в направлении Скалат — Гусятин — Каменец-Подольский. Не думаю, что стоит обо всем рассказывать подробно. Единственное, мне хотелось бы прочесть несколько строк из стихотворения поэта Михаила Львова «У входа в Скалат». Оно посвящено начальнику штаба нашего корпуса полковнику Лозовскому:

Полковник, помните Скалат,

Где «тигр» с обугленною кожей

И танк уральский в пепле тоже

Лоб в лоб уткнулись и стоят?

Полковник, помните, по трактам

Тогда и нас водил сквозь смерть

Такой же танковый характер —

Или прорваться, иль сгореть.

— А со своей женой вы в период тех же боев познакомились?

— С Екатериной Антоновной я познакомился, как раз когда мы освободили город Гусятин. После этого больше полутора лет переписывались, а 4 декабря 1945 года расписались. Уже идет 63-й год нашей совместной жизни.

— Что из войны помнится ярче всего?

— Очень многое. К примеру, вот один момент, который повторялся периодически. После боя мы собирали своих погибших ребят. Обычно сразу не было возможности их похоронить, и мы складывали их тела в прихожей занятого дома — прямо на пол, устланный сеном. А живые уже шли спать в дом. Мы же, командиры, о своих подчиненных в первую очередь беспокоились, о нашей боевой технике. Поэтому последними ложились спать. И очень часто места в хате для нас не оставалось. Вот и укладывались в сенях рядом с нашими погибшими ребятами. И знаете, никакого страха при этом не было, никаких таких мыслей. Это же наши друзья были, с которыми мы в этот же день еще вместе ели, пели, жили.

— А непосредственно из боевых эпизодов?

— Их было очень много. Но столько лет прошло. Но, конечно, особенно запомнилась Берлинская операция. Тогда ведь до победы было уже рукой подать.

Я тогда был уже старшим лейтенантом и начальником штаба нашего батальона. Мог стать и комбатом, причем не раз. К примеру, при форсировании Одера погиб наш тогдашний комбат Павел Павлович Шотин. Меня начальство хотело поставить на его место. Но я поставил условие, чтобы они тогда дали мне начальника штаба. Одному ведь в тех условиях управлять батальоном было очень непросто, и не рискнул я на себя ответственность такую взять. Поэтому остался начальником штаба (майорская должность).

Но вернусь к Берлинской операции. Перед нею у нас сменился командир бригады. 4 апреля наш комбриг Денисов попал в аварию на автомашине, когда следовал на совещание в штаб армии. Он получил серьезную травму и не мог больше осуществлять командование. Вместо него командиром бригады назначили Героя Советского Союза полковника Ивана Ивановича Прошина. С ним мы дальше и воевали.

Вечером 15 апреля командиров батальонов и нас, начальников штабов, вызвали к комбригу. Там мы получили приказ: ночью выйти на исходные позиции и к утру 16 апреля быть готовыми войти в прорыв.

И вот утром после мощной артподготовки наша бригада, усиленная мотострелками 29-й гвардейской Унечской мотострелковой бригады и тяжелыми танками 72-го гвардейского отдельного танкового полка, форсировала реку Нейсе и вступила в бой. Так началось наше участие в Берлинской операции.

Мы тогда овладели Черницем, Геберсдорфом. Немцы бросили против двух наших усиленных бригад танковую дивизию «Охрана фюрера» с учебной танковой дивизией «Богемия». Но нам удалось разгромить до двух полков хваленой «Охраны фюрера». А 1-й танковый батальон нашей бригады вместе с мотострелками даже захватил в плен ее штаб. Там в том числе были найдены важные документы, которые мы использовали, чтобы громить немцев на рубеже рек Нейсе и Шпрее.

Вот так мы и продвигались дальше, занимая населенные пункты. А на рассвете 22 апреля бригада в составе главных сил корпуса вышла на Берлин. Наш 3-й танковый батальон оставили в Луккенвальде с задачей совместно с артиллеристами и общевойсковыми частями не дать немцам прорваться из лесов восточнее города.

Утром перед выходом батальона в район предполагаемых боевых действий к нам приехали пуховцы (так мы называли ребят из 13-й гвардейской армии генерала Н. П. Пухова). У них был с собой фотограф. И мы сделали несколько снимков на память.

А уже утром 23 апреля наша бригада, усиленная подразделениями 29-й гвардейской Унечской мотострелковой бригады, развила наступление в направлении Зармунд — Гютерготц — Штансдорф. Перед нами стояла задача форсировать канал Тельтов и овладеть юго-западной окраиной Берлина.

Вечером 24 апреля наша бригада, преодолевая жесточайшее сопротивление немцев, вышла к южной окраине Берлина. Там вообще жесточайший бой шел. На улицах везде баррикады, за ними замаскированные зенитные орудия. В подвалах и дворах — фаустники. Однако уже к вечеру следующего дня мы взяли железнодорожный вокзал, овладели районом Лихтерфельде.

Самое интересное, что вести уличные бои нам очень помог один берлинский инженер, русский по национальности. Он хорошо знал Берлин и грамотно рассказал нам о расположении улиц, об обстановке в городе. Это многим нашим ребятам жизни спасло.

26 апреля наша бригада овладела районом Шмаргендорф и во второй половине дня вышла в район Шарлоттенбурга. А вечером в тот же день наша бригада получила приказ развернуться на 180 градусов и наступать в направлении Потсдама.

На следующий день мы вышли к обводному каналу Тельтов севернее населенного пункта Ной Бабельсберг. Но здесь нас контратаковали фашисты. Мы чуть ли не двое суток отражали их контратаки, пока они не выдохлись. И мы продолжили движение к острову Ванзее, где сосредоточилась крупная группировка немцев. Переправиться и закрепиться на острове было очень непросто. 1 мая немцы попытались вырваться из окружения. Для этого им нужно было прежде всего выбить нас с острова Ванзее. И они атаковали штаб нашей бригады. В который раз пришлось на отражение атаки мобилизовывать всех солдат и офицеров. А когда почти не осталось минометчиков, начальник штаба бригады подполковник Макшаков сам начал вести огонь из миномета. Он был уже тяжело ранен, но продолжал руководить боем. Атаку мы отбили.

А ночью наш комбриг Иван Иванович Прошин в последний раз предупредил немцев, что их группировка будет уничтожена, если не капитулирует к утру. На рассвете немецкие парламентеры сообщили о готовности их командования к капитуляции. Вы не представляете, какой бесконечной казалась колонна из пленных, потянувшаяся с острова через переправу. И вид у немцев был совсем не геройский. Ну а каким еще он мог быть тогда?

— Однако на этом война для вас не закончилась?

— Да, она закончилась для меня только 16 мая. Наша бригада ведь еще и Прагу освобождала. После капитуляции немцев на острове Ванзее в ночь на 2 мая нас начали выводить на юг Берлина. 3 мая мы уже ночевали в Штансдорфе, там же провели и четвертое мая. А в ночь на 5 мая нам приказали пополнить боекомплект, заправиться горючим и ждать приказа. Но мы еще не знали, куда именно придется двигаться.

5 мая в полдень мы услышали по танковым радиостанциям сообщение, что в столице Чехословакии Праге началось вооруженное восстание ее жителей и они обратились за помощью к советскому правительству. И вот мы двинулись в путь. Представляете, от Берлина до Праги на танках своим ходом!

Рано утром на следующий день наша бригада вышла к Эльбе. А там уже были американцы. Переправа через Эльбу была в их руках. На другой стороне реки стояли их бронетранспортеры. Я не помню сейчас, были ли танки. Но встретили они нас не очень дружелюбно, переправа была закрыта. Мы стали у переправы.

Через какое-то время на «Виллисе» подъехал наш командарм Дмитрий Данилович Лелюшенко. Он оригинально одевался тогда: в желтоватый американский летный костюм. С рапирой всегда в руке. Иногда кое-кому ей перепадало за нерадивость. Я ему докладываю. Он спросил, есть ли у нас кто-нибудь, кто переводить разговор сможет. У нас были такие ребята. Он направился с адъютантом и тремя офицерами к американцам. Переговорил с ними и через некоторое время сам лично подал нам команду: «Заводи! Вперед!»

У Праги мы оказались только в ночь на 9 мая. Там рудные горы были по пути, их оказалось преодолеть не так просто. Мы вышли к северо-западной окраине города. Прага тогда была вся забаррикадирована. И нам сразу пришлось остановиться: танки не могли двигаться дальше. Но вскоре появилось несколько человек военных чехов. Они мобилизовали население на разбор баррикад. Дальше чехи также сопровождали нас, когда мы вели бои на улицах.

Надо сказать, что местные жители встречали нас очень дружелюбно. Старались нам всем услужить, пищу готовили, стремились остановить, чтобы побеседовать. А у нас ведь был приказ — только вперед! Даже пищу мы принимали только во время движения на танке. Но чехи, чтобы пообщаться с нами, разные ухищрения придумывали. К примеру, перекрывали дороги красными полотнищами. Волей-неволей приходилось останавливаться и объяснять, что к чему.

Немцам мы здорово намяли бока в Праге. Президентский дворец от них освободили и много эсэсовских городков разгромили. Мне даже довелось быть парламентером при сдаче одного из таких городков.

Как получилось. После освобождения президентского дворца весь двор рядом с ним был завален стрелковым оружием. Я поглазел на это некоторое время. А когда мы уже стали выходить оттуда, немцы начали обстреливать нашу колонну. Оказалось, там эсэсовский городок поблизости был, и вся местность хорошо простреливалась. Как немцы начали стрелять, наши все разбегаются. Но я остался с сержантами. В моем распоряжении был танк, сопровождавший меня. И я приказал обстрелять этот городок. Надо сказать, что мы несколько ограничены в боевых действиях были: нам было запрещено вести артиллерийский огонь, только из пулеметов и стрелкового оружия. Однако после обстрела, произведенного нашим танком, немцы прекратили огонь. То ли мы подавили их огневые точки, то ли просто испугались они.

Вскоре пришли их парламентеры. И наш комбриг Иван Иванович Прошин поручил именно мне идти в городок принимать капитуляцию немцев. Оказалось, что в городке было где-то 1500–1800 немецких солдат и офицеров. Мы выстроили их в колонны и повели к президентскому дворцу.

Уже к обеду яростные бои в городе начали затихать. Мы вышли к Вацлавской площади, а дальше нам и задачу не успели поставить, куда двигаться. Мы волей-неволей остановились. Впрочем, к этому времени в городе уже и чехословацкие военные активно действовали (они и на танках с нами были). Именно чехи и отвели наши танки в сквер, организовали охрану. А местные жители подошли к нам. Все они очень хотели, чтобы каждый из нас был у кого-то из них гостем. Наши экипажи стали расходиться по квартирам. Мы с командиром отряда капитаном Сергеем Владимировичем Введенским, конечно, были обеспокоены ситуацией. Не хотелось нам оставлять боевую технику почти без присмотра. Поэтому мы приказали остаться нескольким механикам-водителям и командирам танков.

И что интересно. Мне, Введенскому и его заместителю по технической части в какой-то мере можно поставить в заслугу сохранение национального музея Чехословакии. Мы ведь к жителям не пошли, нам нужно было танки видеть. И нам как раз предложили заночевать в этом музее, а из него весь сквер просматривался. Наверное, не без умысла нас туда поселили. А то без нас вдруг бы кто позарился на его экспонаты. Мы спали в зале, где были чучела разных животных — оленя, медведя… И нам даже маты постелили и простыни где-то нашли. Вот так мы и освобождали Прагу.

— Сколько немецких танков вам удалось уничтожить за войну?

— За время войны я сбил 1 тяжелый танк, 3 средних танка и более десятка артиллерийских орудий. Участвовал в боях по освобождению Правобережной Украины, Львова, прошел от Вислы до Одера, воевал в Нижней Силезии, в Берлине, освобождал от немцев Прагу. Среди моих наград орден Боевого Красного Знамени, орден Отечественной войны 1-й степени, два ордена Отечественной войны 2-й степени, 2 ордена Красной Звезды, орден Богдана Хмельницкого 3-й степени, чешский орден «Военный крест 1939 года» и около 20 медалей, полтора десятка благодарностей Сталина. Но, знаете, лучше бы той войны не было, чем иметь все эти награды. Конечно, я ими горжусь, но очень дорогой ценой они достались.

Деген Ион Лазаревич

(интервью Григория Койфмана)

Я родился в 1925 году в Могилеве-Подольском Винницкой области, городке, расположенном на старой государственной границе. В то время моему отцу было уже 62 года — это был его второй брак. Маме же было всего 26 лет. Отец работал фельдшером, был блестящим специалистом, и у него перенимали опыт многие дипломированные врачи. Умер он, когда мне было всего три года, — в 1928 году.

Мать работала медсестрой в больнице. Хорошо помню голод в 1933 году…

В 12 лет пошел работать помощником кузнеца. Кузнец, дядька Федор, человек с двухклассным образованием, но знающий несколько языков, относился ко мне как родной отец. Детство мое было голодным, на одну материнскую зарплату медсестры было очень тяжело прокормиться.

Увлекался зоологией, ботаникой, литературой. На станции юннатов получил три участка, делянки по 10 квадратных метров, выращивал на них каучуконосы.

Рос юным фанатиком, беззаветно преданным коммунистическому строю.

В нашем городе также дислоцировалась 130-я стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Вижгилина. Мы, подростки, постоянно пропадали на территории местного 21-го погранотряда. К 16 годам я уже мог стрелять из всех видов стрелкового оружия, включая пулемет ДП, хорошо ездил верхом, разбирался в гранатах.

Одним словом, я начал войну хорошо подготовленным красноармейцем. 15 июня закончил девятый класс и сразу приступил к работе вожатого в пионерском лагере, который располагался рядом с железнодорожным мостом через Днестр. В ночь на двадцать второе июня, будучи дежурным вожатым, я видел, как по мосту в Германию прошел тяжело груженный состав. Ранним утром люди стали говорить по секрету: «Началась война!» Уже днем наш город впервые бомбили. Милиционеры стреляли из наганов по немецким бомбардировщикам — «замечательная картинка»…

Я прибежал в горком комсомола, оттуда — в военкомат, но со мной нигде не хотели разговаривать. Я сотрясал воздух возгласами о долге комсомольца, о защите Родины, о героях Гражданской войны. Я выстреливал лозунги, которыми был начинен, как вареник картошкой. Ответ был коротким: «Детей в армию не призываем!» Но уже на десятый день войны при горкоме комсомола был организован добровольческий истребительный батальон, состоящий из учеников девятых и десятых классов школ города.

Наш взвод состоял из девятиклассников, почти все 1924 года рождения, и только трое — 1925 г. р. Тридцать один человек во взводе, из них — двадцать семь евреев. Через два дня нам выдали обычное армейское обмундирование и всех добровольцев-истребителей влили в кадровые стрелковые роты 130-й СД. Присягу мы не принимали. Мы получили карабины, по 100 патронов и по четыре гранаты РГД. Во взводе был пулемет «максим», который я быстро освоил, и меня назначили первым номером пулеметного расчета. Красноармейских книжек мы не получили. Единственным документом, удостоверяющим мою личность, был комсомольский билет, который я пронес завернутым в вощеную бумагу через все окружения сорок первого года. Я и сейчас помню его номер — 12800789.

Боевое крещение приняли где-то в районе Вапнярки.

Лето 41-го — это страшное время. Непрерывные бои. Даже отразив все немецкие атаки, мы почему-то отступали. Стрелковые роты таяли на глазах, и не только из-за тяжелых боевых потерь. Началось повальное дезертирство. Постоянные немецкие бомбежки, небо в те дни осталось за немцами. Только один раз я стал свидетелем трагического боя наших летчиков. Девять самолетов И-16 были сбиты двумя «мессерами»…

Уже на второй неделе боев нас перестали снабжать боеприпасами и продовольствием. Кухня со старшиной не появлялись на наших позициях. Нас скупо пополняли красноармейцами — призывниками и кадровиками из разбитых частей. Комсостав разбежался, я даже не видел ротного командира или политрука. Меня выбрали командиром взвода. Кадровики не возражали. Рядом погибали мои одноклассники, семнадцатилетние юноши. Для меня это было потрясением. Я с трудом сдерживал слезы, когда мы хоронили убитых товарищей. В начале августа наш взвод поджег гранатами и бутылками с КС два немецких танка…

Между Уманью и Христиновкой наша дивизия попала в окружение. Началось самое страшное. Ощущение беспомощности. Солдаты-запасники стали разбредаться по окрестным селам. Но мы, остатки истребительного батальона, твердо решили прорываться на восток. Тяжелораненых несли с собой. Но вскоре мы, видя состояние двух наших товарищей, вынуждены были оставить их у колхозников, показавшихся нам надежными людьми. После войны я пытался узнать судьбу этих ребят, но даже следов не нашел.

Мы постоянно нападали на небольшие группы немцев. Несколько раз дело доходило до рукопашной схватки — «стенка на стенку». В такой схватке я как-то огрел прикладом по каске немецкого фельдфебеля. Вскоре он очнулся. Здоровенный немец держался высокомерно, чувствовал себя победителем, нагло смотрел на нас, вид у него был такой, словно он нас взял в плен, а не мы его. Начали его допрашивать, но немец молчал. А потом крикнул: «Ферфлюхтен юде!» Я его тут же застрелил. Все равно нам некуда было девать пленного. Мы выходили из окружения. Забрал себе «на добрую память» его пистолет «парабеллум»…

Остатки нашей роты упорно пробивались к своим. Все уже воевали трофейным немецким оружием, но я с напарником продолжал тащить пулемет «максим». В один светлый вечер из всего взвода осталось двое — Саша Сойферман и я. Экономно отстреливались от наступающих немцев. Вдруг я почувствовал сильный удар по ноге. Посмотрел и увидел, что течет кровь. Пуля прошла навылет через мягкие ткани бедра. Саша перевязал мне рану. Стрельба раздавалась уже позади нас. Патронов не было. Вокруг нас валялись пустые пулеметные ленты. Утопили затвор пулемета в выгребной яме и поползли на восток. Девятнадцать дней, с упорством фанатиков, мы выходили вместе с Сашей из окружения. Шли ночами, в села не заходили. Знали, что в плен не сдадимся ни при каких обстоятельствах. Питались зелеными яблоками и зернами пшеницы, что-то брали на заброшенных огородах. На третий день рана стала гноиться. Саша срезал мох, посыпал его пеплом и прикладывал к ране. Только трижды за эти недели мне удалось постирать бинты. Нога распухла и уже не гнулась. Мы начали терять ориентацию во времени. Я сделал себе палку, но основной моей опорой при ходьбе было плечо Саши. Где-то в районе Кременчуга дошли до Днепра. Река в этом месте очень широкая. Спустились по крутому откосу. Моросил мелкий дождь. Вечер. Тишина. Мы бросили в воду оружие и сняли с себя сапоги. Понимали, что с таким грузом нам Днепр не переплыть. Жалко было расставаться с трофейным пистолетом…

Левый спасительный берег выглядел черной полоской на фоне быстро темнеющего неба. Мы плыли молча, медленно, в основном на спине, стараясь экономно расходовать силы. В воде утихла боль в раненой ноге. Сильное течение сносило нас. На середине реки судорога стянула мою ногу. Я был готов к этому. К клапану кармана гимнастерки была пристегнута английская булавка. Стал покалывать ногу, и судорога отпустила меня. Оглянулся. Саши рядом не было. Забыв об осторожности, в панике и в отчаянии кричал: «Саша!» Но над рекой царило молчание… Я понял, что Сойферман утонул. С трудом выбрался на берег и, обессиленный, растянулся на мокром песке. Я не был в состояния сделать и шагу. Дрожа от холода, решил ждать рассвета. Но вдруг на фоне ночного неба увидел два силуэта с касками на головах и услышал немецкую речь. Я затаился, вдавил себя в песок… Немцы прошли на север, против течения Днепра, в нескольких метрах от меня, не заметив моего присутствия. И тут я заплакал… Ни боль, ни потери, ни страх не были причиной этих слез. Плакал от осознания трагедии отступления, свидетелем и участником которой мне пришлось стать, от страшных мыслей, что все наши жертвы были напрасны… Я плакал оттого, что у меня даже нет гранаты взорвать себя вместе с немцами. Плакал от самой мысли, что немцы уже на левом берегу Днепра. Как такое могло случиться?! Где фронт? Идет ли еще война? Зачем я существую, если рухнули моя армия и страна? А ведь нам все время внушали, что уже на третий день войны мы ворвемся в Берлин, где нас с цветами встретят плачущие от счастья немецкие пролетарии… Не знаю, как нашел в себе силы поползти по тропинке туда, откуда пришли немцы. Сквозь заросли камыша увидел окраину села. Добрался до ближайшего дома. В этом доме, как выяснилось, жили Федор и Прасковья Григоруки, люди, которым я обязан своей жизнью. Они раздели меня, промыли мои раны. Поняли, что я еврей. В селе стоял немецкий гарнизон, и всех сельчан уже предупредили, что за укрывательство евреев и коммунистов их ждет расстрел. Григоруки накормили меня мясом с картошкой. Федор отрезал огромную краюху хлеба. В жизни я не ел ничего более вкусного. Где находится фронт — они не имели ни малейшего представления. По селу шли слухи, что немцы уже давно взяли Полтаву. Никто толком ничего не знал. Сказали, что в село вернулось несколько дезертиров из РККА, утверждавших, что немцы отпустили их из плена. Прасковья испекла в печи большую луковицу, разрезала ее пополам и приложила к ранам, укрепив половинки белой чистой тряпкой. Меня отвели на чердак.

Я проспал почти двое суток. А еще через пару дней Григорук переодел меня в гражданскую одежду, посадил на подводу и повез в соседнее село, к родне. Там меня снова спрятали в крестьянском доме, а утром пересадили на другую подводу. Такая «эстафета» продолжалась еще четыре раза. Добрые украинские люди спасали меня. Я даже не заметил, как очередной возница перевез меня через линию фронта.

Вскоре я оказался в полтавском госпитале.

Летом 1949 года поехал в это село поблагодарить Григоруков за свое спасение. Но на месте села были только развалины, заросшие бурьяном…

Забегая вперед, скажу, что из нашего взвода добровольцев выжило на войне только четыре человека. Все инвалиды. После войны встретил Якова Ройтберга. Дефект в височной кости после тяжелого ранения. Несросшийся огнестрельный перелом правого плеча. Сейчас Яков профессор-математик. Но самая неожиданная встреча произошла в июне 1945 года. На костылях меня выписали домой из кировского госпиталя, дали сопровождающего солдата. Еще до Киева сделали две пересадки. В Киеве, до начала посадки в вагон для раненых, проводница пропустила меня внутрь. Занял полку для сопровождающего, положив на нее костыли. Посмотрел в окно и обомлел. На перроне на костылях, без ноги, стоял мой одноклассник Сашка Сойферман, с которым мы вместе выходили из проклятого окружения в сорок первом году. Сойферман все эти годы думал, что я утонул во время нашей переправы через Днепр. Он выбирался к своим в одиночку. В 1942-м, под Сталинградом, в бою Саша потерял ногу.

— Что испытывал шестнадцатилетний мальчик Ион Деген, убивая в бою своего первого врага?

— Ликование. Когда увидел, как после моего выстрела упал убитый немец, я был очень рад! Потом мне часто приходилось убивать. Делал я это спокойно, без лишних эмоций и сантиментов. Шла война на уничтожение, и на этой войне не было места сомнениям или жалости, перед тем как нажимался курок. Но подобное сильное эмоциональное ощущение радости мне довелось испытать еще только один раз, летом сорок четвертого года. Большая группа немцев толпой убегала от танка по пологому склону холма. Можно было спокойно достать их из танковых пулеметов. Но почему-то скомандовал своему заряжающему поставить шрапнельный снаряд на картечь. Человек тридцать разорвало в клочья. В это мгновение я поймал себя на мысли, что испытываю то самое незабываемое ощущение, которое испытал в начале войны, когда застрелил «своего» первого немца.

— Для вас лично 1941 год является самым тяжелым периодом войны?

— Нет. Для меня лично самый страшный период войны — это наше отступление на Кавказе. И хоть я до сих пор не могу полностью осмыслить катастрофу сорок первого года, но тогда за моей спиной была огромная страна и вся Красная Армия, и вера в нашу победу покинула меня только один раз, когда я, раненый, лежал на днепровском берегу. А на Кавказе я неоднократно был свидетелем массового бегства с поля боя. Передовая полностью обезлюдела. Как-то, когда бронепоезд нашего дивизиона, в котором я служил командиром отделения разведки, остановился на полустанке Северо-Кавказской железной дороги и я увидел столб — «До Ростова-на-Дону — 647 километров», мне стало жутко… До Ростова 647 км, а сколько еще от Ростова до Берлина?.. Я четко понял, что вот он, край пропасти. И на какой-то момент меня охватило отчаяние…

— Сколько времени вы находились в госпитале?

— Почти пять месяцев. Еще в Полтаве меня осмотрел военврач третьего ранга, грузин, и сразу же заявил: «Ногу надо немедленно ампутировать!»

Я категорически отказался. Перспектива в 16 лет остаться безногим инвалидом была для меня неприемлемой. Я опасался, что меня усыпят, сонного приволокут в операционную и отрежут ногу. Боялся, что мне подбросят снотворное в еду, и поэтому менялся едой с соседом! Но все обошлось. Вскоре меня отправили в тыл, в Саратов, оттуда на теплоходе в Куйбышев. Дальше меня отправили в уральский госпиталь, на юг Челябинской области. Относились ко мне, шестнадцатилетнему пацану, в госпиталях очень уважительно. Седьмого ноября сорок первого раненым выдали в честь праздника по 100 грамм водки. Впервые в жизни попробовал ее. Водка мне тогда ужасно не понравилась. 21 января 1942 года меня выписали из госпиталя, со словами: «Жди призыва». Стояли пятидесятиградусные морозы. Чтобы не околеть зимой в старенькой шинели б/у и в таких же кирзовых сапогах, я подался на юг, в теплые края. В Актюбинске, на вокзальном продпункте, меня окликнул по имени капитан-пограничник. Это был Александр Гагуа, служивший до войны в погранотряде в Могилеве-Подольском и хорошо помнивший меня с той поры. Услышав мою «одиссею», он не колеблясь велел мне поехать в Грузию, в его родное село Шрома Махарадзевского района. Там же, на вокзале, он написал письма своему отцу Самуилу Гагуа и председателю колхоза села Шрома Михако Орагвелидзе. 16 февраля прошел пешком от станции Натанеби до Шромы 13 километров. Самуилу Гагуа к тому времени уже было 76 лет. От меня он впервые узнал о сыне, о котором не было сведений с начала войны. Меня очень тепло встретили в селе. В те дни я на всю жизнь влюбился в Грузию и в грузинский народ. Стал работать трактористом на тракторе СТЗ-НАТИ, вспахивал поля. 15 июня 1942-го, узнав, что на станции Натанеби стоит бронепоезд, я снова прошел 13 километров. Добро, нога к этому времени была почти здоровой. Грузины подарили мне на память красивый старинный кинжал. На станции стояли бронепоезда «Сибиряк» и «Железнодорожник Кузбасса». Я выяснил, где находится штабной вагон, и вскоре уже разговаривал с командиром 42-го отдельного дивизиона бронепоездов майором Аркушей, человеком невысокого роста, одетым в форму танкиста. Доложил ему о себе и попросил о зачислении в часть. Аркуша поинтересовался: «А карту знаешь?» Услышав мой утвердительный ответ, он велел нанести на «километровку» не очень сложную обстановку, которую тут же продиктовал. Посмотрел на карту и сказал: «Хорошо, малец! Беру тебя к себе адъютантом». Я ответил, что, если бы хотел быть адъютантом, то спокойно бы дожидался призыва. Майор улыбнулся: «Так чего же ты хочешь?» — «Воевать хочу!» Аркуша возмутился: «А я что, выходит, по-твоему, не воюю?» На мой ответ: «Майоров в бою ни разу не видел», командир дивизиона Аркуша улыбнулся и сказал: «Пойдешь в разведку!»

Что представлял собой отдельный дивизион бронепоездов? Дивизион был сформирован из добровольцев-железнодорожников. Большинство личного состава были бывшие танкисты, успевшие принять участие в боях на Хасане и Халхин-Голе. Боевые действия дивизион начал осенью 1941 года под Москвой. В дивизион входило два бронепоезда — «Сибиряк» и «Железнодорожник Кузбасса» и штабной поезд из пяти пассажирских вагонов. Боевой задачей дивизиона осенью 1942 года было — прикрытие направления на Моздок и Беслан. В январе 1943 года 42-й отдельный дивизион был переброшен в Иран и больше не принимал непосредственного участия в боевых действиях.

Бронепоезд выглядел так. С двух сторон бронепаровоза располагались по две бронеплощадки — бронированные вагоны с вращающейся башней, в которой установлено 76-мм орудие. На каждой бронеплощадке — 4 танковых пулемета, по два на каждом борту. По обе стороны бронепоезда две обычных железнодорожных платформы, на которых установлены 37-мм зенитные пушки и пулеметы ДШК. На каждой бронеплощадке экипаж из 16 человек. Личный состав бронепоезда 80–90 человек.

Когда я пришел в отделение разведки, в нем было 12 бойцов. Все вооружены автоматами ППД и ППШ, финками или кинжалами, и у каждого уже были трофейные немецкие пистолеты. Отделение формально было подразделением взвода управления. На задание разведчики брали по три запасных диска к автомату и по четыре гранаты Ф-1. Разведчики ходили в обычном обмундировании, но иногда надевали сверху танковые комбинезоны. У разведчиков было две основные задачи — разведка немецкого тыла и корректировка огня. Нам не поручали захват «языков» и не требовали от нас вступать в бой в немецком тылу. Единственный раз разведчикам поручили специальное задание: пройти к станции Муртазово вместе с радисткой и выйти на связь с нашей диверсионной подпольной группой.

Когда сложилось тяжелейшее положение на перевалах осенью 1942 года, именно разведчики дивизиона составили костяк сводного отряда, который и задержал немцев на нашем участке.

В разведке служили замечательные ребята, сибиряки — Степан Лагутин, Гоша Куликов, Коля Трубицын, Коля Гутеев и другие. Я смотрел на своих товарищей с восторгом и удивлением. Они умели все. Взобраться на телеграфный столб и подключить связь, заранее договорившись с дивизионом — какие провода будут задействованы. Умели выполнить любую работу железнодорожника — от стрелочника и сцепщика до машиниста паровоза, умели разминировать и устанавливать мины. Могли быстро заменить колеса бронеавтомобиля на железнодорожные и воевать на бронедрезине. Все умели ребята! В течение нескольких недель мне пришлось освоить их профессии. Но вот чему я никогда не научился у своих друзей — так это навыку потомственных охотников. Даже корректировать огонь бронепоезда они умудрялись инстинктивно, и моя грамотность, так мне казалось, была им вовсе не нужна. И то, что я смог заслужить любовь и уважение этих замечательных ребят, является для меня самой главной наградой, полученной на войне. Я горжусь, что воевал рядом с этими людьми!

Лагутин стал мне родным отцом. Двухметрового роста, ушедший в армию из Бийска, бывший алтайский охотник, носивший сапоги 46-го размера, молчаливый Лагутин был настоящим русским богатырем. Он мог спокойно выпить за день два литра водки и выглядеть совершенно трезвым, как стеклышко. При своем весе в сто тридцать килограмм и огромном росте он мог бесшумно пройти по хворосту.

В июле 1942 года дивизион вступил в бои под Армавиром. Здесь погиб командир разведчиков. И меня, «за грамотность», назначили командиром разведки вместо убитого. Все корректировали огонь по попаданиям, а я умел еще корректировать по азимуту. У нас не было рации, и вся корректировка шла только по телефонной связи. Вдоль железной дороги шли столбы с проводами. Так вот, провода телефонного аппарата накидывались на два таких провода и у бронепоезда подключались к этим же проводам…

Бои на Кавказе были самыми тяжелыми, в которых мне пришлось участвовать. Многие десятки немецких танков перли тараном на наш бронепоезд, оставленный без прикрытия пехоты и авиации. В небе над нами с утра до вечера висела подлая немецкая «рама» и наводила на нас шестерки «юнкерсов», которые беспрепятственно пикировали на нас. От бомбежек экипажи бронепоездов несли тяжелые потери. Редко удавалось сбить немецкий пикировщик.

На моих глазах как-то зенитчик с «Сибиряка» сбил из 37-мм зенитки самолет Ю-88 и почти сразу погиб. Нас бомбили постоянно! Четырьмя орудиями 76-мм и приказом «Ни шагу назад!» трудно было остановить немецкие танки. Молодцы паровозники! Они все время отлично маневрировали. Однажды бронебойный снаряд, выпущенный немецким танком, попал в сухопарник паровоза. Техник-лейтенант Тыртычко, обжигаясь, забил пробоину деревянным брусом. Под станцией Прохладной развернулись танковые сражения. Мы массово использовали «ленд-лизовские» танки, бросая их в контратаки на верную погибель. Всего несколько раз я видел танки Т-34. Видел, как довольно успешно пытались остановить немецкие танки с помощью дрессированных собак с противотанковыми минами на спине. Нашу авиацию мне удалось увидеть только один раз, и то не в воздухе, а на земле. Неподалеку от нас сделал вынужденную посадку подбитый штурмовик ИЛ-2, вооруженный эрэсами. У самолета стоял летчик, молодой парнишка, в звании лейтенанта, и крыл весь белый свет матом. Мы постепенно откатывались к Чечне. Местное население относилось к нам весьма недружелюбно. Жрать нам было нечего, так мы брали провиант у местных, иногда даже угрожая оружием. В Грозном, еще по пути на фронт, ко мне, сидящему на первой платформе, подошел пожилой чеченец и сказал: «Солдат, продай автомат! Я тебе семьдесят пять тысяч дам!» Я послал его подальше… Каждый выход на разведку на Кавказе был неимоверно тяжелым. В начале сентября положение стало критическим. Мы прибыли на станцию Докшукино, сейчас уже не помню, это юго-восток Кабардино-Балкарии или уже северо-запад Северной Осетии. Мы должны были поддержать огнем наши пехотные части. Но на станции и рядом с ней — вообще не было никаких пехотинцев. Тишина страшная. Абсолютная. Тишина перед немецкой атакой, которую у нас не было шансов сдержать. Я даже сейчас не понимаю, как нам удалось выжить в тот день. Немцы обошли станцию. Находясь на перроне, мы попали под огонь своих «катюш». Спасались на полу станционной уборной. Ты представляешь себе станционную уборную во время войны? Пришлось снять с себя все обмундирование. К своим по Тереку шли в одних трусах, но с оружием. Несколько дней казалось, что не отмоем с себя эту дикую вонь. В сентябре 1942-го сводный отряд дивизиона бронепоездов, 44 человека, был брошен на оборону перевала на высоте 3000 метров над уровнем моря. От звука выстрела сошла лавина. Огонь мы вели только снайперский, а немцы заваливали нас минами. На какое-то время нас просто забыли на перевале. Кончились продукты. Начался голод. За каких-то три дня я полностью сжевал ремешок танкошлема, а потом в течение двух дней во рту не было ни крупинки.

Когда спустились с перевала в долину, я еще долго переживал, почему не съел второй ремешок шлема, надо было только срезать металлическую пряжку.

Против нас стояли немцы, оказавшиеся в аналогичной ситуации, им тоже нечего было жрать. Немцы к такому не привыкли. На пятый день около роты немцев, во главе с капитаном, сами пришли сдаваться к нам в плен. Случай для сорок второго года очень редкий, но голод — не тетка. В плену немцы держались с достоинством. А перевал мы все же тогда удержали. Когда нас сменила на перевале стрелковая рота старшего лейтенанта Цховребова, то из нашего сводного отряда в живых оставалось только 19 человек. Попросили у Цховребова сахара. Командир роты ответил, что внизу нас накормят, а им тут еще до третьего пришествия сидеть.

За бои на перевале я получил медаль «За отвагу», но покрасоваться с ней на гимнастерке довелось всего два дня. Почему? Долгая история… Ладно, слушай. Хоть я и старался во всем походить на своих старших товарищей-разведчиков, и даже научился пить на равных с ними, но все равно оставался подростком-сластеной. Дивизион вышел из боя, и нас отвели на формирование в Беслан. Кто-то сказал, что рядом с вокзалом находится паточный комбинат, который собираются взорвать перед ожидаемым приходом немцев. Там стояли цистерны с патокой, похожей по виду и вкусу на липовый мед. Сначала на комбинат пошел комиссар дивизиона со своим ординарцем и принес два полных ведра патоки. Сходили и мы с Лагутиным разок. Принесли ребятам ведро патоки. Решили сделать еще рейс.

Пошли без оружия, ведь до немцев было 15 километров. Вышли с проходной на пустынную улицу. Какая-то женщина подошла к нам и предложила четверть араки за ведро патоки. Лагутин потребовал еще бутылку. Внезапно появился невысокий кавказец в плаще, в полувоенной фуражке и шевровых сапогах. Наглая и самодовольная физиономия. «Спэкулируете?!» — закричал он. Мне показалось, что эта, начальственного вида, тыловая крыса намекает на мою национальность. Я психанул и хлестнул его наотмашь по лицу. Он только качнулся в сторону и сразу выхватил из-под плаща пистолет ТТ. Лагутин среагировал моментально и врезал кавказцу своим огромным кулаком. Кавказец неподвижно распластался на тротуаре. Я подобрал отлетевший в сторону ТТ. Под распахнувшимся плащом мы увидели у кавказца над левым карманом френча орден Ленина и значок депутата Верховного Совета. Мы испуганно посмотрели друг на друга и стали помогать подняться с земли приходящему в себя депутату. Вернули ему пистолет без обоймы. Депутат сразу вытащил из недр плаща запасную обойму, вогнал ее в пистолет и пронзительно заорал: «Ведяшкин! Взять их!» Из-за угла возник маленького роста толстый младший лейтенант с автоматом ППД на груди. Рядом с ним еще два автоматчика. Нас погрузили в кузов старенького «газика», депутат залез в кабину, а Ведяшкин и его команда разместились рядом с нами. Привезли в селение Брут. Депутат с Ведяшкиным зашли в какое-то каменное здание, и минут через десять нас завели в просторную комнату. У стола стоял огромный детина, ростом почти со Степана. Он был одет в шерстяной свитер и синие диагоналевые галифе. Сверкающие хромовые сапоги. На спинке стула висел китель. Петлицы с синим кантом с тремя «кубиками». Нам сразу стало ясно, куда мы попали. Тогда это звание называлось старший сержант НКВД. Детина подошел к Степану и внимательно стал его разглядывать, словно удивляясь тому, что на свете есть кто-то крупнее его самого. А потом резко ударил Лагутина в голову. Степан отлетел к стене. Энкавэдист начал орать: «Что?! Спекуляции вам мало?! На первого секретаря обкома партии руку подняли! Ничего, вас трибунал быстро к стенке прислонит! У-у, бляди, девяти грамм на вас даже жалко! Я бы вас без всякого трибунала, своими руками бы удавил!»

Отвели нас в другое помещение. Выпотрошили карманы, забрали документы и кисеты с табаком, сняли ремни и сорвали петлицы. Чьи-то ловкие руки сняли медаль с моей гимнастерки.

Недалеко от входа сидел солдат и чистил пистолет. Прогремел выстрел. Кто-то сказал: «Ты что… твою мать! Куда ты в пол стреляешь, мать твою?! Там же люди!» Служивый ответил: «Будя тебе… Люди… Их все равно всех уже списали. Да я что, нарочно?» Нас впихнули в подвал, шесть ступенек вниз. Смрад немытых тел и прелых портянок. Голодные, серые, изможденные лица. И здесь нам объяснили, что мы попали в особый отдел 60-й стрелковой бригады. В подвале 21 человек, приговоренные к смертной казни и ожидающие исполнения приговора. Один из расстрелянных был старший политрук, споровший с рукава гимнастерки комиссарскую звезду при выходе из окружения. Был еще лейтенант, командир пулеметной роты. Его бойцы отступили, бросив четыре пулемета на оставленных позициях. Помню младшего лейтенанта Исмаила Садыкова из Кировобада. В августовских боях он, контуженный, попал к немцам в плен. Сбежал к своим при первой возможности. По возращении из плена был обвинен в измене Родине и приговорен трибуналом к расстрелу. Уже в первую мою ночь в подвале Садыков подсел ко мне и сказал: «Вы не из нашей бригады, вы здесь случайно, и скорее всего вас не убьют. Я не боюсь смерти, уже столько раз умирал, что мне уже не страшно. Но если моему отцу сообщат, что его сын изменник, он этого не перенесет. А меня в трибунале даже слушать не стали. Во имя Аллаха, если ты выберешься отсюда живым, напиши моему отцу, как все было на самом деле». Он несколько раз повторил адрес отца. На следующий день его вызвали на расстрел десятым… Я несколько раз пытался написать отцу Садыкова, но так и не смог начать письмо. А как надо было начинать — «Уважаемый товарищ Садыков» или «Уважаемый отец Исмаила. Ваш сын расстрелян…»?.. Но я помнил о своем обещании. Из госпиталя в Орджоникидзе меня повезли дальше в тыл, и я оказался именно в Кировобаде. Дом Садыкова находился недалеко от госпиталя. Нашел отца Садыкова и рассказал ему о трагической судьбе сына. Старый Садыков мужественно выслушал меня. На прощание он сказал мне: «Спасибо тебе, сынок. Может быть, когда ты сам станешь отцом, ты поймешь, какое великое дело ты сейчас сделал. Да благословит тебя Аллах!»

А в этом подвале… Утром на завтрак дали по крошечному кусочку хлеба и манерке жидкой бурды на троих. Многие из сидящих в подвале уже потеряли человеческий облик. К бурде со Степаном мы не прикоснулись. А потом стали по одному человеку выдергивать на расстрел. В этот день расстреляли десять человек. Мы слышали залпы и истошные вопли. Расстреливали людей неподалеку, за уборной, на заросшей бурьяном площадке возле каменного забора. Мне казалось, что эти выстрелы гремят прямо над самым моим ухом, и дикий животный страх сковывал мое сердце. А на следующее утро выводящий распахнул подвальную дверь и выкрикнул: «Которые тут из 42-го дивизиона бронепоездов, на выход!» Так вчера вызывали на расстрел… Мы со Степаном молча кивнули головой остающимся в подвале. Я помню, с каким трудом, с каким неимоверным усилием воли я оторвал ноги от грязной соломы и сделал по ступенькам шесть шагов вверх. Рядом с верзилой-энкавэдистом стоял особист из нашего дивизиона. Он незаметно подмигнул нам, и в это мгновение будто многотонные путы мигом свалились с ног. Наш особист пожал руку своему коллеге из 60-й стрелковой и страшным голосом пообещал жестоко наказать нас, мерзавцев! Мы залезли в кузов грузовика, и только когда селение скрылось за поворотом дороги, особист заговорил с нами: «Ну и работенку вы нам задали. До самого командующего пришлось добираться, чтобы выцарапать вас отсюда». Я спросил у него: «А медаль возвратили?» Особист выругался: «Ну и дурак же ты! Скажи спасибо, что тебя живым возвратили! О медали он вспомнил!» Через четыре дня меня тяжело ранило в ночной разведке. Я лежал в госпитале в Орджоникидзе и пытался не вспоминать жуткий день и две ночи, проведенные в смрадном «смертном» подвале. В преисподней…

— Боям на Кавказе посвящено ваше замечательное стихотворение:

Воздух вздрогнул.

Выстрел. Дым.

На старых деревьях обрублены сучья.

А я еще жив.

А я невредим.

Случай?

— Неужели в те дни даже не оставалось надежды выжить?

— Вам трудно будет представить, что там творилось в те дни и что мне довелось лично увидеть… На наших глазах рассыпался фронт. Люди были полностью деморализованы. Мне пришлось даже увидеть своими глазами, как представитель Ставки лично расстрелял командира стрелковой роты за то, что его рота три дня где-то шлялась и грабила по селам, вместо того чтобы занять рубеж обороны. А многие просто драпали без оглядки. Вот вам пример. Четыре разведчика вынесли на дорогу двух раненых товарищей. Пытаются остановить хоть какой-нибудь транспорт, идущий в направлении тыла, чтобы побыстрей отправить истекающих кровью товарищей в госпиталь. Все машины проносятся мимо. Силой оружия останавливают грузовик ЗИС-5. Рядом с водителем сидит тыловой полковник. В кузове ППЖ, чемоданы, узлы, ящики и кадка с фикусом! Спасает «дорогой товарищ начальник» свою шкуру. Торопится в тыл с круглыми от страха глазами. На просьбу захватить раненых полковник разразился матом и «праведным начальственным гневом», мол, как вообще его посмели остановить, сплошное «пошли вон!» и «вашу мать!». За кобуру на заднице начал хвататься. Полковника сразу пристрелили, а ППЖ сама сбежала в сторону гор. Выкинули фикус и чемоданы из кузова, а туда положили своих товарищей. Посмотрели документы у водителя и сказали: «Теперь мы знаем, кто ты и что ты. Если кому-то проболтаешься о том, что сейчас увидел, мы тебя из-под земли достанем и убьем! Понял?! Тогда гони в санбат!» Я помню даже число, когда это произошло, и фамилии троих товарищей, бывших со мной рядом в ту минуту…

Пятнадцатого октября при возвращении ночью из разведки в немецком тылу я был ранен. Целью этой разведки было — засечь расположение немецких резервов и приготовить координаты для стрельбы нашего дивизиона.

Пошли вчетвером — Лагутин, Гутеев, радистка Люба, не помню ее фамилии, и я. В тыл мы прошли относительно легко. А на следующую ночь назад к своему переднему краю было невозможно пробиться. Вся долина, примыкающая к Тереку, была забита немецкой техникой. Чтобы проскользнуть у самой кромки воды, надо было «снять» двух часовых. Подползли к ним вместе с Лагутиным и одновременно кинулись на немцев. Мне впервые пришлось убивать ножом, и по неопытности я всадил свой кинжал сверху вниз над ключицей часового. Фонтан липкой крови брызнул мне в лицо. Меня стошнило. Лагутин бросил своего уже бездыханного немца и закрыл мне рот своей огромной лапой. Но было поздно, немцы услышали, что кто-то блюет, и окликнули нас… Мы уже шли по реке, когда по нам открыли огонь и стали освещать передовую ракетами. Пуля попала в ногу, а уже на подходе к нашей траншее мне достались осколки по всему телу. Раненый Лагутин вынес меня и убитую радистку. А тело Гутеева вынести не удалось… Степан спас мне жизнь в ту ночь. Что стало с Лагутиным? О его судьбе так никто ничего не узнал. Он попал в другой госпиталь. После войны Степан в Бийск не вернулся. Выжил ли он…

В 1946 году случайно встретился с бывшим старшиной Филиппом Соловчуком, замполитруком из взвода управления нашего дивизиона бронепоездов. Единственный, кстати, из политработников 42-го ОДБ, бывший лично непосредственно в бою. Он рассказал, что в декабре сорок второго года дивизион сняли с фронта и в январе 1943 года перебросили в Иран, и что Лагутин после ранения к ним не вернулся. Рассказал, как ребята-разведчики долго ждали моего возвращения, хранили мои вещи и оружие, а наш комиссар дивизиона Лебедев, невероятная сволочь и дерьмо, выкрал из моих вещей кинжал, подаренный мне еще в Шроме…

Выписали из госпиталя вечером 31 декабря 1942 года. Новый год я встретил в одиночку, трясясь в вагоне поезда, идущего в Тбилиси. Меня направили в 21-й учебный танковый полк, расположенный в захолустном грузинском городке Шулавери. Этот полк на скорую руку «испекал» танковые экипажи для маршевых рот. Состав полка был смешанный — фронтовики после госпиталей и призывники. Танки всех типов. Патриотизм и желание побыстрее вступить в бой с врагом стимулировали в этом УТП весьма садистским способом — нас почти не кормили! Давали только какое-то варево из заплесневевшей кукурузы. От голода люди в полку разве что не пухли. Через несколько дней меня вызвали в штаб полка и объявили, что направляют в военное училище. Я отказался. Но мне сразу «вправили мозги», резко объяснили, что приказы в армии не обсуждаются, а выполняются! Собрали команду будущих курсантов, 150 человек из бывших фронтовиков, выдали сухой паек — соленый рыбец без хлеба, и отправили из полка. Через Каспий переправлялись на большом пароходе, который пришлось брать в буквальном смысле — штурмом. На пароход набилось почти четыре тысячи человек. Шли по Каспию три дня. Штормовая погода. Холод, мокрый снег, у многих началась морская болезнь. Мы с другом отлеживались под брезентом в шлюпке. С нами, танкистами, плыла большая группа раненых моряков. На палубе под охраной стояли две огромные бочки с портвейном. Договорились с часовым, связали его и начали содержимое этих бочек активно употреблять. На туркменском берегу нас уже ожидала «торжественная встреча» представителей войск НКВД. Но когда «встречающие» увидели, что им придется иметь дело с танкистами и ранеными моряками, то они просто отошли от трапа… Никто не рискнул с нами связываться. В Красноводске организовали баню, выдали для мытья по три котелка воды. Получили паек на дальнейшую дорогу — пшенка в брикетах. Эти брикеты моментально сгрызли сухими. Прибыли в 1-е Харьковское танковое училище, дислоцированное в Чирчике. Из фронтовиков была создана одиннадцатая курсантская рота. Рассчитывали, что попали в училище только на полгода, но наша учеба растянулась на долгие тринадцать месяцев…

Училище было большим — 16 курсантских рот, по 125 курсантов в роте… Почему-то сейчас не хочется долго и подробно рассказывать об училище. Обучали нас на старых танках БТ и на Т-34. В начале 1944 года, незадолго до нашего выпуска, в училище пришли новые танки — Т-34–85. Вождение отрабатывали на танках БТ-7, для чего на каждый взвод выделялась одна такая машина. За все время учебы я всего лишь три раза стрелял из танка. Жесткая дисциплина, муштра, хотя нашей 11-й «фронтовой» роте делали определенные послабления в плане дисциплины. Нам чаще давали увольнительные в город. Кормили по 9-й «курсантской норме», основным блюдом был «плов на машинном масле», но я не могу сказать, что мы мучились от голода. Если у многих курсантов к вечеру, после интенсивных занятий оставались силы, желание и время для занятий боксом и тяжелой атлетикой, значит, не так уж плохо мы питались. Иногда ходили в окрестные сады и огороды, набирали виноград, дыни, получался «дополнительный паек». Большую часть занятий мы проводили в полевых условиях. Жара дикая, и привыкнуть к ней мы так и не смогли… Гимнастерки напоминали «географические карты» от выступавших на спине разводов соли. Утром, перед выходом на занятия в пустыне, каждому выдавали флягу воды, а вечером старшина проверял, не дай бог, кто хотя бы глоточек отпил. Нашим взводом командовал лейтенант Осипов, хороший парень. Ротой командовал капитан Федин, строгий службист и строевик, с нами он держался очень сухо, на дистанции, но внушал уважение и доверие. Командовал батальоном майор, еврей с типичной фамилией, сейчас точно не вспомню ее. Летом 1943-го он ушел из училища на фронт. Встретил его случайно в 1945 году в Черновцах в синагоге. Пришел туда в Судный день. Майор потерял руку на фронте, и пустой рукав его гимнастерки был заправлен за ремень. Он меня сразу узнал. Прекрасными преподавателями были техник-лейтенант Коваль и полковник Кузьмичев, преподававший нам тактику. В нашей роте подобрались хорошие ребята, мой близкий друг Мишка Стребков, Володя Вовк, Саша Голобородько, Вася Юбкин — славные ребята. Был у нас в роте и бывший инженер, интеллигентный парень Ростислав Армашов, который пришел в училище с «гражданки». Его возненавидел наш старшина роты, Градиленко, человек с двухклассным образованием, ненавидевший всех, кто умнее или удачливее его. Выдавал себя за «крутого» фронтовика, хотя несколько курсантов знали старшину еще по фронту, где он служил на складе ГСМ. Градиленко мастерски выслуживался перед начальством, и, несмотря на полную безграмотность, умудрился попасть в список отобранных в училище, и уже в Чирчике был назначен на должность старшины роты. Типичный мизантроп, бывший сверхсрочник из кадровиков, завистливая тупая сволочь и подлец. Градиленко возненавидел Армашова и громогласно заявлял ему: «Я из тебя вышибу интеллигента!» Прошло немало времени, пока этого Градиленко заставили «успокоиться»… В начале весны 1944 года мы сдали выпускные экзамены в училище. Какие экзамены? Тактика, топография, техника, вооружение, вождение танка. Экзамены по огневой подготовке были теоретическими. Получили погоны младших лейтенантов. Мне вручили удостоверение — «окончил с отличием», и вскоре я оказался уже в Нижнем Тагиле, где мне предстояло получить свой танк и сформировать экипаж.

Танк с конвейера ждали где-то дней десять. Мы сами участвовали в сборке своих машин. На конвейере самоотверженно работали женщины и подростки, почти дети. Вручили мне танк Т-34–85, часы, складной нож. Дали экипаж, четыре человека. Через пару дней, в конце мая 1944 года, погрузили танки на платформы, получили боекомплект, к платформам прицепили два мощных паровоза, и наша маршевая рота, 30 танков, одним эшелоном выехала на фронт. Личное оружие мы получали уже в бригаде.

— Кто был в вашем первом экипаже?

— Весь экипаж был необстрелянным, никто из ребят ранее на фронте не был. Стрелок Вася Харин. Погиб в первых боях. Командир орудия Вася Осипов, уралец. Оба Васи были славными парнями. После ранения Осипов попал в другой батальон бригады, и я не знаю, дожил ли он до конца войны. Механик-водитель Борис Макаров, был также ранен в первых боях, после госпиталя вернулся в бригаду и снова попал в мой экипаж. Пока он был в госпитале, я потерял два экипажа. После возвращения в батальон Боря всегда был со мной вместе. Верный друг. Погиб в конце января 1945 года. Еще одним членом экипажа был Саша Белов, кубанский казак, несколько месяцев проживший под немецкой оккупацией и имевший некоторое представление о войне. Белов сгорел в танке. Все ребята были в возрасте 19–20 лет.

— Как вы оцениваете подготовку экипажа к боевым действиям?

— Нулевая. Экипаж в танковом УПе здорово поморили голодом, но мало чему научили. Не было претензий только к командиру орудия — этот стрелять умел. Механик-водитель имел всего восемь часов вождения танка. Но тут даже дело не в профессиональной подготовке. Экипаж был физически истощен. Я с тоской смотрел на своего башнера и думал, как такой доходяга будет в бою, в неописуемой тесноте, на ходу танка заряжать орудие пятнадцатикилограммовыми снарядами? Где он силы возьмет вытащить снаряд из чемодана? Я постоянно думал — как накормить экипаж? Перед погрузкой увидел на эстакаде пустой запасной бак для горючего. Подобрали этот бак и залили его газойлем. У кранов с газойлем не существовало никакого контроля и ограничений. Спрятали этот бак под брезент, дав ему торговую марку — «керосин». И благодаря этому «керосину» мой экипаж наконец отъелся. Всю дорогу до фронта мы меняли газойль на сметану, творог, молоко и хлеб. Ребята ожили, у них появился интерес к жизни.

За четыре дня наш эшелон проделал путь до Москвы, дальше поезд пошел на Смоленск. Там нас разгрузили, и колонна маршевой танковой роты своим ходом пошла на Богушевск. Несколько дней мы кочевали вслед за фронтом, и за это время я смог подтянуть экипаж в плане боевой подготовки. Всю дорогу мы тренировались. Механик нарабатывал часы практического вождения. Перед отправкой в бригады нам устроили тактические занятия и боевые стрельбы, мы неплохо отстрелялись, и я был доволен своим экипажем.

Попали мы во 2-ю отдельную гвардейскую танковую бригаду, которой командовал подполковник Ефим Евсеевич Духовный. Эта бригада на фронте была знаменитой. Она была фронтового подчинения и не входила в состав какого-то определенного танкового корпуса. В составе бригады было 65 танков в трех танковых батальонах, мотострелковый батальон, батарея ПТА, рота связи, разведчики, санвзвод и множество других различных мелких подразделений. В батальоне две роты по десять танков и 21-й танк комбата. Сто пять человек в экипажах и еще примерно 30–35 человек во вспомогательных тыловых и ремонтных подразделениях батальона.

Бригада использовалась исключительно «для прорыва» и несла огромные потери в каждой наступательной операции. По сути дела, это была бригада смертников, и пережить в ней два наступления для рядового танкиста было чем-то нереальным. После того как я выжил в летнем наступлении в Белоруссии и Литве, меня все в батальоне называли за живучесть — Счастливчик. Но новичкам в бригаде никогда не говорили, в какую «веселую» часть они попали. Зачем людей лишний раз расстраивать… Это позже новички понимали, что их будущим займутся только два наркомата — «Наркомзем» и «Наркомздрав»…

— Как происходил прием пополнения в бригаде? Проводились ли подробные инструктажи для нового пополнения?

— Десять экипажей из нашей маршевой роты прибыли во 2-ю гвардейскую ОТБр. Многие экипажи сразу же «перетасовали». Приходили командиры рот и набирали себе в старые экипажи «новичков». Могли и старый танк «махнуть», поменять на новый. В этом аспекте не было каких-то строгих правил. У кого радиста не хватает, у кого механик убит. Лишних «безлошадных» танкистов отправляли в «пеший резерв» при батальоне. Там же находились «безлошадные», вернувшиеся в батальон после госпиталей и еще не распределенные по другим экипажам. Знаете, как у танкистов? Танки летом чаще горели, а зимой танкистов чаще подбивали. Так летом не хватало танков, а зимой — людей в экипажах. Но мой экипаж по прибытии в бригаду не тронули и не «разобрали на запчасти». Попал во взвод лейтенанта Бородулина, который был через несколько дней тяжело ранен. Инструктаж новому пополнению всегда давался поверхностный. В воздухе звучали в основном две фразы, первая — «Война научит», и непосредственно перед боем говорили: «Делай как я!»

Моим танковым батальоном командовал майор Дорош. Неплохой парень. Доброжелательный и симпатичный человек, украинец из Днепропетровска, всегда выдержанный, ироничный, покровительственный. Сам Дорош в танковые атаки почти никогда не ходил, и его «21-й танк» мы считали резервным. Замполитом батальона у нас был майор Смирнов, редкая пакость, мародер, увешанный до пупа орденами. Никогда в бою Смирнова никто не видел. Его ненавидели все танкисты, называя замполита, чуть ли не в лицо, кратко и ясно: «Говно». Про этот «выдающийся экземпляр рода человеческого» попозже расскажу подробнее. Начальником штаба батальона — адъютантом старшим — был хороший человек, который испытывал чувство вины, когда отдавал приказ «безлошадным» танкистам, только что потерявшим машину, пересесть в другой танк. Жалел нас… В батальоне еще был заместитель по строевой, зампотех, зампотылу (он же начпрод), начбоепит и так далее.

Первый бой я принял в самом начале белорусской наступательной операции. Прорыв между Витебском и Оршей. Дошли до рубежей западнее Борисова. Наши тылы отстали за Березиной, мы остались без горючего и боеприпасов. И когда бригаде дали приказ повернуть на Вильнюс, то жалких остатков снарядов и горючего в обескровленной бригаде хватило только на то, чтобы экипировать три танка, один взвод. Этим взводом мне и пришлось командовать, представляя нашу бригаду в июльских боях за Вильнюс. Предоставили «возможность отличиться»… В качестве офицера связи с нами вызвался поехать парторг батальона старший лейтенант Варивода, хоть политрук, но порядочный человек, полный антипод дурака и труса Смирнова. По грунтовым дорогам и песчаным проселкам прошли без привалов более двухсот километров, сжигая резиновые бандажи катков и выгоняя всю душу из дизелей и из людей. Остановились возле штаба стрелкового корпуса, расположенного в каком-то литовском фольварке в шести километрах от Вильнюса. Пошли с парторгом в штаб. Варивода, будучи старше меня по званию, доложил комкору, генерал-лейтенанту, о прибытии передового отряда 2-й гвардейской танковой бригады в составе трех танков.

Генерал-лейтенант, кажется это был Крылов, критически оглядел меня с ног до головы и, указывая на меня подбородком, сказал: «И это и есть знаменитая 2-я гвардейская, которая должна обеспечить мне взятие города?» Мы молчали. Генерал продолжил с улыбкой: «Ну что ж, бригада так бригада. Отдыхайте, ребята. Утро вечера мудренее. Можете кино в штабе посмотреть». А внизу, в Вильнюсе, грохотал бой. Мы с Вариводой растерянно переглянулись и не могли ничего понять.

Утром, восьмого июля, я получил приказ проследовать в распоряжение командира одного из полков 144-й стрелковой дивизии. Проехали мимо кладбища и в районе вокзала нашли командный пункт. Меня проводили к комполка. Этот подполковник с замашками полководца сказал, что у противника держат оборону всего человек сто пехоты, пара немецких танков и несколько орудий, раз-два и обчелся. Мол, плевое дело тебе, лейтенант, поручаю, давай быстро разгони немцев, долго с ними не цацкайся. И мы, три танка, поползли по городским улицам, не видя друг друга. Обещанные подполковником два немецких орудия, видимо, размножались неполовым делением, по нам стали бить из орудий со всех сторон.

Едва успевали их уничтожать. Перебило правую гусеницу. Механик-водитель включил заднюю передачу, и машина по крутой дуге, оставляя разбитую гусеницу, вползла в палисадник, оказавшийся по счастливой случайности в нужном месте. Снаряд искорежил ленивец и передний каток. Я оставил экипаж ждать ремонтников, поскольку своими силами с таким повреждением мы не могли справиться. Пошел разыскивать другие танки.

Один из танков взвода, без признаков жизни, прижался к многоэтажному зданию. Экипаж был на месте, и я залез в этот танк. Командиру танка приказал отправиться к моей подбитой машине, занять круговую оборону и ждать с экипажем ремонтников. Бой с немцами в городе, кроме советских подразделений, активно вели поляки с красно-белыми повязками на руках (подчинявшиеся польскому правительству в Лондоне) и большой еврейский партизанский отряд. У них на рукаве были красные повязки. Группа поляков подошла к танку. Я соскочил к ним и спросил: «Помощь нужна?» Командир, кажется полковник, чуть ли не со слезами на глазах пожал мне руку и показал, откуда по ним наиболее интенсивно стреляют немцы. Оказывается, накануне их оставили один на один с немцами без поддержки. Вот почему генерал-лейтенант оказался таким добрым к нам…

Тут же прибежал лейтенант, уже виденный мною в штабе полка, и передал просьбу от командира — поддержать батальон в том же направлении, на которое мне только что указали поляки. Нашел в полуподвале НП комбата. Комбат ознакомил меня с обстановкой и поставил задачу. В батальоне у него оставалось семнадцать человек… Я усмехнулся, ну, если три танка считаются танковой бригадой, то почему 17 бойцов не могут быть батальоном…Батальону была придана одна 76-мм пушка. У расчета осталось два бронебойных снаряда. Это был весь боекомплект. Орудием командовал молоденький младший лейтенант. Поддержать огнем батальон артиллеристы, естественно, не могли. Их головы были забиты одной мыслью, что они будут делать, если по улице пойдут немецкие танки?! Я нашел третий танк своего взвода, которым командовал мой друг и однокурсник Ваня Соловьев. Ванюша поддерживал штурм соседнего батальона. На следующий день Соловьев сгорел в танке вместе с экипажем. Мы похоронили его прямо на той же улице. В семидесятых годах военкомом города стал один из танкистов нашего батальона Алексей Клопов. Он воевал башнером в соседней роте, а после ранения служил в штабе батальона. Подполковник Клопов помогал мне искать место захоронения экипажа Соловьева. Могилу мы не нашли. Но благодаря Клопову на памятнике воинам, погибшим за освобождение Вильнюса, высекли имена экипажа гвардии младшего лейтенанта Ивана Соловьева. Начиная с девятого июля мой танк трое суток не выходил из боя. Мы полностью потеряли ориентацию в пространстве и времени. Снаряды мне никто не подвозил, и я был вынужден тысячу раз подумать, прежде чем позволить себе еще один выстрел из танкового орудия. В основном поддерживал пехоту огнем двух пулеметов и гусеницами. Не было никакой связи с бригадой и даже с Вариводой. Уличные бои — это настоящий кошмар, это ужас, который человеческий мозг не в силах полностью охватить. Рушащиеся здания. Трупы на мостовой. Истошные вопли раненых. Обрывки пересыпанной матюгами солдатской речи. И потери, дикие и жуткие.

Только и слышишь вокруг: «Вперед, мать вашу!.. Если через двадцать минут не возьмешь мне этот… дом, застрелю к … матери!» В батальоне, которому нас придали, уже на второй день никого не осталось. Пригнали в батальон из полковых тылов писарей, поваров, связных, ездовых. Вот эти люди в конечном итоге и брали Вильнюс. Двенадцатого июля я чуть было не распрощался с жизнью. Раздавили зенитное орудие, успевшее выстрелить по нам. К счастью, снаряд только чиркнул по башне. Метнулись на другой перекресток, чтобы не попасть под огонь соседней зенитки, выставленной на прямую наводку, и заблудились в лабиринте улиц. Обычно я не закрывал заднюю крышку своего люка. Чтобы открыть его, надо было одной рукой потянуть вниз ремень, прикрепленный к двум защелкам, а другой рукой толкать вверх довольно тяжелый люк. Но в городе, когда в тебя стреляют сверху, нельзя было люк оставлять открытым. Чтобы не закупоривать себя, я стянул защелки ремнем. Таким образом, люк был только прикрыт. Я рассказываю это так подробно потому, что сквозь рев дизеля и грохот траков почувствовал, как что-то скребет по крыше башни. На корму взобрались два немца, которые пытались открыть люк. Я ухватился за ремень и приказал Васе перерезать его.

Так я оказался в положении, не очень приятном для танкиста. Не знаю, сколько времени мы метались по улицам. И тут я увидел церковь, наш старый ориентир. Мы выскочили под прямым углом к месту, где стояло наше одинокое 76-мм орудие с двумя снарядами. Артиллеристы с лихорадочной быстротой стали разворачивать орудие на танк! До пушки оставалось метров сорок, когда Борис, остановив машину и открыв свой люк, выдал такую матерную тираду, что, наверное, от стыда и смущения покраснели все улицы Вильнюса. Артиллеристы сразу поняли, что этот танк — свой. Немцев на корме мы привезли уже мертвыми. Их расстреляли пехотинцы из соседнего дома. Мы кинулись обниматься с артиллеристами. Тринадцатого июля в городе прекратились бои. Немцы группами сдавались в плен. Помните, о каком количестве немцев предупредил меня подполковник? Сто человек. Так вот, только пленных немцев оказалось пять тысяч. Зато двух танков тоже не было. Почему-то именно ко мне бойцы подвели немецкого офицера-танкиста в звании гауптштурмфюрера. Из танкового батальона дивизии СС. Мне никто не давал полномочий допрашивать немца, но, «мобилизовав все свои обширные знания» в немецком языке, я стал беседовать с «коллегой по роду войск». Пленный офицер сказал, что он австриец, учился в свое время в Венском университете. Один из первых австрийских национал-социалистов. На мундире солидные ордена. Держался гордо, с достоинством, и даже не побоялся «прочитать мне лекцию» о том, что нет разницы между национал-социализмом и коммунистическими идеями, и что мы, по большому счету, патроны из одной обоймы, и неважно, какого цвета химера, красного или коричневого. Он добавил, что честным людям и евреям не будет места ни при каком строе — ни при коммунистическом, ни при фашистском. Время от времени я хватался за пистолет. Но австриец только снисходительно улыбался. Грешен, у меня невольно возникла к нему симпатия. Я не стал в него стрелять. Приказал отвести его в штаб полка. Уже сделав несколько шагов, он вдруг остановился и сказал: «Лейтенант! Это вам от меня на память», и протянул мне автоматическую ручку удивительной красоты — красную, с вкраплениями перламутра, с изящным золотым пером, с золотым кольцом вокруг колпачка и таким же держателем. Эта авторучка стала моим талисманом. В утро перед своей последней атакой я потерял авторучку. Тяжелое предчувствие. Я знал, что меня ждет…

— Ветераны из 184-й СД вспоминают один бой в конце июля 1944 года, уже на подходе к литовско-прусской границе. В этом бою немцы потеряли тридцать танков. И решил исход боя один танковый взвод 2-й гвардейской танковой бригады. И командовали этим взводом вы. Расскажите об этом уникальном бое.

— За Неманом, в районе Германишки — Жверждайцы, батальон выдержал тяжелейший ночной бой, который сложился для нас крайне неудачно. Это было просто побоище. Мы попали в танковую засаду. Немцев не видели и стреляли по танкам противника наугад по вспышкам орудий. Немецкая пехота подошла вплотную к танкам нашего батальона, и пехотинцы осветительными ракетами указали цели своим «пантерам». В освещенные ракетами Т-34 немецкие «пантеры» гвоздили болванками одну за другой. Мне крупно повезло в этом бою. Я догадался в темноте обойти немцев с фланга и сжег две «пантеры» в борт. На фоне наших горящих танков силуэты «пантер» оказались отличными мишенями. Но от нашего батальона после этого страшного боя осталось на ходу три машины. Три танка Т-34, лейтенантов Сердечнева, Феоктистова и мой, укрылись в разбитом фольварке. Танкисты с трудом приходили в себя… Утром на мотоцикле к нам прикатил адъютант старший батальона и сообщил радостную весть — бригада выведена из боя и нам предстоит переформировка. Нам даже не верилось, что на какое-то время для нас прекратится война, и мы получим передышку, и еще немного поживем на белом свете. Стали завтракать и выпивать вместе с остатками танкового десанта, бойцами штрафного батальона, которые давно заменили погибших наших «штатных» мотострелков. Вдруг мой башнер сказал: «Лейтенант! Ты что, не слышишь? Танки!» Мы посмотрели на лес, откуда доносилось тягучее нытье немецких моторов. На опушке показались танки. Тридцать «пантер» неровной линией выползли на поле и, стреляя с коротких остановок, пошли на батарею 76-мм орудий, которая окопалась справа и сзади от фольварка. Густая стена пыли вставала за танками, застилая опушку леса. Это поле не было участком обороны танкового взвода и нашей заботой, да и вообще, мы смотрели на происходящее как наблюдатели, ведь бригаду уже вывели из боя!.. Артиллеристы открыли огонь, но что могли сделать их снаряды с такого расстояния лобовой броне «пантеры». Артиллеристы дрогнули. Расчеты убегали от орудий… И так бывало, даже на четвертом году войны. Вместо того чтобы, как их учили, стрелять по гусеницам, забрасывать танки гранатами, сражаться и умирать с честью, отбиваться, пока на батарее есть еще хоть одна живая душа, артиллеристы бросились в тыл. На тачанке на поле выскочил командир дивизии генерал-майор Городовиков. Чудак-калмык. В ту пору уже никто из генералов не ездил на тачанках. Кроме того, храбрец Городовиков, как рассказывали, лично водил полки в атаки, что никто из начальников его ранга не делал даже в 1941 году. Вокруг тачанки рвались снаряды. Комдив носился по полю за драпающими артиллеристами, хлестал их нагайкой, пытаясь вернуть на огневые позиции. Но это не помогло. Тачанка комдива на бешеной скорости неслась к нашему фольварку. Городовиков подскочил к нам. Его глаза были полны слез отчаяния. Он крикнул: «Братцы! Танкисты! Выручайте! Остановите танки! Всех к Герою представлю!» И хоть и хотелось мне ответить генералу, что бригада наша уже не воюет, и вообще это не наш участок обороны, что нам не нужны никакие Звезды, нам жить охота, что ни хрена три танка Т-34 этой своре немецких танков не сделают, и он пусть сам со своими трусами-артиллеристами разбирается, и еще много чего хотелось сказать… но я крикнул: «По машинам! Огонь с места!» — и добавил несколько крепких слов. Немцы шли по полю, подставив нам борта своих «пантер» как мишени на танковом полигоне. Мы вели огонь из-за высокого каменного забора фольварка. Над забором торчали только башни. И началось… Когда артиллеристы увидели, как горят немецкие танки, а уцелевшие развернулись и стали отступать к лесу, они вернулись к орудиям. Кормовая броня «пантер» уже была им по зубам. Итог боя — мы сожгли 18 немецких танков, каждый экипаж по шесть «пантер», артиллеристы вывели из строя — 6 танков. В том же бою произошло еще одно неординарное событие. Экипажи шести «пантер», увидев, как один за другим загораются танки их товарищей, бросили свои машины целыми и побежали в лес. Пехота моментально «оседлала» брошенные танки, которые еще несколько минут назад внушали пехотинцам только животный ужас, обложила соломой и стала поджигать танки. С немецкой стороны по нам даже не стреляли! Видимо, и там все обалдели от увиденного. На своем танке я успел доехать до пехоты и «отбить» у них одну «пантеру». На этом «трофее» мы катались целый день, рискуя схлопотать от своих бронебойный снаряд. Сразу после боя снова на тачанке прикатил Городовиков, он обнимал и целовал нас.

— Почему этот бой так и остался малоизвестной страницей героизма советских танкистов? Мне рассказали о нем ветераны 184-й СД задолго до знакомства с вами. Но почему, по вашему мнению, в «танковой исторической» литературе не уделено внимание такому выдающемуся боевому достижению?

— Ну, допустим, подвиги танкистов роты Колобанова из батальона Шпиллера или отдельных экипажей Коновалова, Павлова — все же стали известны и нашли свое отражение в исторической и мемуарной литературе. Но кто знает о Луканине, который на ИС-2 вместе с напарником сжег на Сандомире 17 немецких танков? Кто слышал о самоходчике Зиновии Зусмановском, подбившем в одном бою семь немецких «тигров» и «пантер» под Кауши в 1945 году? В 1942-м, в бою под Прохладной, я лично видел, как экипаж танка Т-34 уничтожил семнадцать немецких танков. После войны выяснилось, что нигде про этот геройский бой танкистов и не слышали… Даже на войне все зависело от «пиара»… Когда в 1994 году мой друг, редактор журнала «Голос инвалида войны», воевавший на фронте командиром полка САУ, ныне покойный Аркадий Тимор, привез мне из Москвы из ЦАМО фотокопии моих наградных листов, и я впервые увидел свой наградной за этот бой и описание самого боя, то вдруг понял, что скорее всего все танки, уничтоженные моим взводом, просто «расписали» на всю бригаду, чтобы — «ордена дали всем», а не только трем экипажам. В моем наградном листе фигурировало всего три танка вместо шести, которые я подбил, и то эти танки «раскидали» по разным дням недели. А, что зря говорить, вот копия, читайте сами.

— Так сдержал Городовиков свое слово или нет? За этот бой вас представляли к званию Героя?

— За этот бой, судя по наградному листу, меня представляли к ордену Красной Звезды, а дали медаль «За отвагу». Поверьте, мне сейчас все равно. А представил меня комдив или нет — я не знаю. В основном танкистов нашей бригады представляли штабы стрелковых корпусов, которым наша отдельная бригада была придана. А насчет обещания Городовикова… Это был единственный случай, когда речь шла о «мотивации наградами» непосредственно на поле боя, и я не знаю, как развивались события далее в этом «геройском вопросе». В нашей бригаде никаких наград заранее не обещали. Но когда наградные оформляли непосредственно в бригаде, то штабные бригадные писаря, народ осведомленный, сразу «шептали на ушко», кого представили, и на какой орден, и что там дальше происходило. Например, когда комбат гвардии майор Дорош заикнулся в штабе бригады, что лейтенант Деген за Вильнюс заслуживает Звезду Героя и он, комбат, просит разрешения на заполнение наградного листа на ГСС на мое имя, писаря мне сразу сообщили, что наш замполит Смирнов «лег костьми поперек стола», чтобы не допустить подобного представления, да еще весь политотдел бригады подключил к «борьбе за чистоту геройских рядов от всяких там Дегенов». А тут все было на уровне слухов.

— Но мне ваши сокурсники по медицинскому институту рассказали, что в 1948 году в передаче Всесоюзного радио о танкистах долго рассказывали о Герое Советского Союза лейтенанте Дегене.

— В День танкиста 8 сентября 1948 года я пришел в институт. Мой друг, однокурсник Семен Резник (сейчас он профессор-хирург, живет в Рамат-Гане, то есть израильтянин, как и я) сказал, что утром в радиопередаче слышал рассказ танкистов об их погибшем товарище Герое Советского Союза гвардии лейтенанте Ионе Дегене. Зная любовь Сеньки к розыгрышам, я не обратил внимания на его треп. Дома меня ждала телеграмма от племянника с вызовом на телефонный переговорный пункт. Мой племянник начал разговор следующими словами: «Скромность, конечно, украшает человека. Но скрыть от родственников, что ты Герой…» Я объяснил, что это ошибка. На следующий день мой друг и однокурсник Захар Коган, тоже бывший танкист, лейтенант, потащил меня в облвоенкомат. Военком, полковник, Герой Советского Союза, очень славный человек, сказал, что слышал накануне передачу по радио и уже направил запрос в наградотдел Президиума Верховного Совета. Примерно через месяц, во время случайной встречи на улице, он сказал, что получен ответ: «Ждите Указа Президиума Верховного Совета». Указа не дождались. Но в 1965 году, к 20-летию со Дня Победы киевский областной военкомат снова запросил наградотдел. Ответ: «…поскольку И. Л. Деген награжден большим количеством наград, есть мнение не присваивать ему звание Героя Советского Союза». Текст передал вам примерно. Но смысл точный.

— Танки 2-й отдельной танковой бригады имели свои опознавательные знаки и свою нумерацию?

— Да. На башне был нарисован белый круг, вверху которого была звезда, от нижних лучей которой отходили две линии, образуя латинскую цифру II. В моей роте были танки с четными номерами — 26, 28, 30, и так далее. Позывные для связи часто менялись, то «Тюльпан», то «Роза». Постоянными оставались только сигналы для взаимодействия в бою, например сигнал «111» означал: «Атака! Вперед!»

— Танки бригады вели огонь на ходу?

— От стрельбы с ходу толку почти никакого. Постоянно тренировались в стрельбе с короткой остановки. Командир танка давал команду: «Короткая!» Механик-водитель останавливал машину ровно на две секунды, за это время успевали произвести более-менее прицельный выстрел. И, не дожидаясь команды командира на продолжение движения, механик срывал машину с места. Этот маневр был отработан до автоматизма. А вообще, мы даже в атаке «лоб в лоб» открывали огонь только с дистанции 500 метров.

— Как танкисты относились к своим боевым машинам — «все равно сгорит!» или как к «живому и родному человеку»?

— Отношение экипажей к танкам было любовное, за машинами следили. Таких разговоров — «да гори эта железяка синим пламенем, все равно подобьют!» — я не слышал.

— Иерархия в экипажах соблюдалась строго?

— Нет. Дистанция между офицером, командиром танка, и сержантами экипажа строго не соблюдалась. Жили в экипажах как одна семья, автономия, хотя командиров уважали. Но если честно говорить, у нас почти не было экипажей, воевавших в одном составе больше 2–3 месяцев. Все погибали или были ранены… При всех своих сильных сторонах танк Т-34 был довольно уязвимым, и в «соревновании между снарядом и танком» нам часто не везло. 88-мм немецкая пушка насквозь прошивала лобовую броню Т-34. «Текучка кадров» из-за смертности в боях была страшной. Экипажи толком знакомились между собой только в обороне или на переформировке.

— Проводился ли «малый ремонт» танка на поле боя?

— Замена гусеничного трака всегда проводилась на поле боя. У меня при переправе через Неман немецким снарядом разбило гусеницу, так весь ремонт мы производили под немецким огнем, но нас хорошо прикрыла наша пехота и другие танки роты.

— Когда пополнялся боекомплект?

— Только после боя. На старой «тридцатьчетверке» боекомплект был 101 снаряд, на Т-34–85 всего 55 снарядов, 15 в башне и 40 в «чемоданах». Этого хватало, у нас в бригаде не брали снаряды сверх комплекта и никто НЗ не делал.

Я всегда следил, чтобы в танке кроме бронебойных снарядов было еще пять подкалиберных и пять шрапнельных снарядов.

— Когда шли в атаку, сколько топливных баков брали с собой?

— Шли в бой только с двумя бортовыми баками — этого хватало на 250 километров дороги. На каждый танк приходилось еще и три «запасных» бака — 270 литров горючего, но «запасные баки» в бой с собой никогда не брали.

— Танк Т-34–85 был намного комфортабельней простой старой «тридцатьчетверки»?

— Нет. Та же «консервная банка», только на пятерых. Трудно представить себе, как мы умудрялись в неописуемой тесноте спать всем экипажем. Вы зря полагаете, что за исключением пушки большего калибра танк Т-34–85 был удобней или чем-то лучше «старых» Т-34. Хоть и поставили на новом танке вентиляторы, но от них толку не было, мы все равно жутко задыхались от пороховых газов. Все проклинали командирское сиденье на пружинах. Чуть с него приподнимешься, и оно сразу же даст тебе под зад. А люк командирской башенки! Какой-то идиот спроектировал его!!

— Какие приборы наблюдения использовали в экипажах?

— Ну вы и выразились… Приборы наблюдения… Пользовались командирским биноклем, вот вам и все «приборы»… Дальномеров у нас не было. Через щели можно было с трудом увидеть, что творится только вокруг танка. Чуть лучше — командирский перископ. Прицел ТМФД-7, спаренный с пушкой. В атаку шли всегда с открытой задней крышкой командирского люка, а механики-водители в нашей бригаде люк не открывали, даже «на ладонь». Механики упирались налобником танкошлема в броню и через свой перископ видели происходящее на поле боя. Чуть лучше, чем новорожденные котята. Только в городских боях приходилось «задраивать» все люки танка. И это было опасно. Задний люк командирской башенки закрывался двумя защелками, связанными ремнем. Если тебя ранят, ты открыть не сможешь, сил не хватит. Поэтому ремень стягивали, чтобы защелки не закрывались. Я уже дал характеристику конструкции этого люка.

— Каким было личное вооружение танкистов в экипажах?

— В этом аспекте, как говорится, «возможны вариации». Никто особо не следил, с каким личным оружием воюет экипаж. У меня был пистолет «парабеллум», у ребят — наганы. В танке был автомат ППШ и два немецких трофейных автомата. Всегда набирали много гранат Ф-1. А вот автоматов ППС танкистам в нашей бригаде не выдавали.

— «Дисциплина связи» соблюдалась строго?

— Да. Связь шла на роту, далее на батальон. Я, например, не знал, на каких волнах работают рации штаба бригады, и все доклады по рации шли через комбата. Перед наступлением вводился «режим радиомолчания». У меня как-то, незадолго до атаки, болванка попала в башню и вывела рацию из строя, а я должен был идти головным танком, имея позади девять машин. В момент, когда снаряд ударил в башню, мы ели внутри машины. Я попросил разрешения проверить рацию. Не разрешили. В атаку пошел без радиосвязи.

— Как одевали танкистов? Не мерзли по ночам?

— Претензий не должно быть. Экипажи получали к зиме ватники и валенки, но днем приходилось менять валенки на сапоги. Офицерам еще давали меховые жилеты. Командиры в бригаде сначала ходили в обмундировании хэбэ, после всем выдали новую форму английского сукна. В танке зимой, конечно, мы мерзли. Зимой экипаж всегда возил с собой печурку. На длительных стоянках она устанавливалась под танком, чтобы поддерживать температуру масла не ниже 25 градусов по Цельсию. А дизель охлаждался антифризом. Ну а танкисты спиртом согревались, само собой.

— Как кормили танкистов во 2-й гвардейской бригаде?

— Неплохо, с пехотой не сравнить. Нас как-то наш заместитель по хозяйственной части капитан Барановский накормил овсянкой со свиной тушенкой, так мы стали возмущаться, чуть ли не бунтовать. А пехоту кормили баландой. Не верю рассказам о том, как пехоту кормили наваристыми борщами и кулешом с салом. Отъедались в пехоте только благодаря «трофеям». А в обороне… Хлеба дадут пехоте 800 грамм на день, они его утречком съедят, а дальше только ремень потуже затягивают. Но и мы, танкисты, всегда искали, где еще можно подкормиться. Когда нам выдавали перед операциями продовольственный НЗ — сало, галеты и т. д., то этот НЗ уничтожался моментально. Помню, в Литве на каком-то заброшенном хуторе «конфисковали» свинью. Девять пуль в нее всадил из «парабеллума» (у меня в патроннике всегда был девятый патрон), но она не хотела помирать. Добили свинью ножом.

Связали ноги, просунули жердь и с трудом унесли. Отрезали окорок, обмазали глиной, закопали в ямку, разложили над ней костер. Тут приказ: «К машинам! По местам!» Поехали. На корму в брезенте поместили недоготовленный окорок. Еще два раза повторяли эту операцию. Отличный получился окорок. Часто выручали трофейные продукты, очень мы «уважали» немецкие консервы, шнапс и шоколад, а вот немецкий хлеб хоть и был вкусным, но у многих вызывал сильную изжогу.

— Как был организован досуг танкистов во время фронтового затишья?

— Никакого организованного досуга у нас не было. Никогда к нам не приезжали артистические бригады или фронтовые ансамбли. Я не помню, чтобы к нам в бригаду приезжали писатели или корреспонденты центральных газет. Сразу после взятия Вильнюса мне довелось увидеть на расстоянии двадцати метров своего кумира тех лет, знаменитого писателя и публициста Илью Эренбурга. Ко мне подошел его сопровождающий, в звании капитана, и сказал: «Младший лейтенант, с вами хочет побеседовать товарищ Эренбург». Но я перед этим хорошо выпил, от меня разило спиртом за версту, и я постеснялся подойти к Эренбургу. Сказал, что мне приказали немедленно прибыть в бригаду. После дико сожалел о своей глупости. Эренбурга обожали все фронтовики. В бригаде была своя кинопередвижка, и пару раз довелось посмотреть кино. За несколько часов до начала январского наступления в Пруссии нам показали кинофильм «Серенада Солнечной долины». А перед демонстрацией фильма наш танкист Саша Малыгин прочитал ребятам наизусть поэму «Лука Мудищев». Понравилось. Но если честно, то у нас и не было много свободного времени. Во время затишья мы занимались своей техникой, тренировками, изучали район боевых действий и так далее. Да еще на нашу голову «сваливались» всякие замполиты, проводившие бесчисленные, никому не нужные партийные и комсомольские собрания. Появлялись комиссии из Политуправления, из штаба БТ и MB, из всяких ремонтных, технических и прочих служб. Отдыхать нам особо не приходилось. И когда у меня выпадали свободные часы, то я всегда уединялся, читал или писал стихи.

— Пили в бригаде много?

— Пили очень сильно, но, как правило, только после боя… Поминали погибших товарищей. Снимали алкоголем жуткое душевное напряжение. Психология смертников, что тут поделать… Но иногда пили и перед боем, особенно зимой. В свою последнюю атаку 21 января 1945-го я шел, крепко выпив. Это случилось на девятые сутки после начала общего наступления. Я не помню, что ел в первые восемь дней беспрерывного наступления в Пруссии в январе 1945-го. Может, съел несколько сухарей за все эти дни. Не помню… Мы были на грани полного физического истощения. Единственное желание — спать. Ночью, перед моим последним боем, был сильный мороз. Мы околевали от холода. На рассвете меня вызвал комбат Дорош. В тот момент, когда он лично налил мне стакан водки, я сразу понял, что за этим стаканом последует какая-нибудь гадость. Он поставил мне задачу возглавить сводную роту танков, прорваться и перекрыть шоссе Гумбинен — Инстербург, занять оборону и продержаться до подхода наших войск. Я понял, что пью последний раз в своей жизни. А после того, как в то же утро заметил, что потерял авторучку-талисман, в том, что сегодня случится большая беда, сомнений не оставалось… Это задание было гибельным, если не сказать преступным. Без поддержки артиллерии, без пехоты, без какого-либо взаимодействия с соседями — все на авось… И гвардии майор Дорош, наливая мне стакан водки, прятал свои глаза. Я не стал его ни о чем спрашивать. Мне все было ясно и без вопросов. Пошел к экипажу. Проходил мимо кухни, и тут наш повар предложил мне стакан водки и котлету. Я выпил еще 200 грамм. Два стакана водки согрели меня. Утихла боль в раненной накануне осколком левой руке. Экипаж уже получил завтрак, и лобовой стрелок, расстелив брезент на снарядных чемоданах, разложил еду. У нас водка была не только пайковой. Механик разлил всем водку из «трофейного» бачка. И я выпил еще двести грамм. Когда меня ранило в лицо, кровь дико воняла водкой. Я подумал тогда, что если выживу, то больше никогда не буду пить эту гадость.

— У танкистов в вашей бригаде были какие-то общие ритуалы, суеверия или приметы?

— Было, например, суеверие, что женщина не должна прикасаться к танку, иначе случится непоправимое. И когда я поймал Макарова с бабой в танке, то сразу был убежден, что наша машина стала «несчастливой» и много мы на ней не провоюем. Нам действительно вскоре «влепили» болванкой по башне и вывели из действия рацию. У меня было еще «свое личное» суеверие. Иду я и вижу тлеющий окурок. Продолжаю идти, не меняя темп шага и направление движения, а сам себе загадываю, если наступлю на окурок левой ногой — то в ближайшем бою подобью пушку, если правой — уничтожу танк, а если не наступлю, то пушка или танк подобьют меня. Каких-то «особых» общих ритуалов перед боем у нас не было. А вот насчет предчувствий… Многие безошибочно чувствовали, что сегодня их убьют. Перед последним боем, 21 января 1945 года, мой командир орудия, большой балагур, весельчак и любитель выпить Захарья Загиддуллин, когда мы разливали водку, вдруг закрыл ладонью свою кружку и сурово сказал: «Я мусульманин. Перед смертью пить не буду». Никто ничего ему не сказал в ответ. Мы понимали, что он не шутит и не ошибается…

— В бога на фронте верили?

— Перед атакой атеистов нет! Шепотом, перед боем, молились все. Ведь нет ничего ужаснее, чем ждать на исходной позиции приказа на атаку. Вокруг все замирает. Пронзительная, жуткая, сводящая с ума тишина… После боя спрашиваешь: «Сашка (или Петька), а ты что, молился перед боем?» — и все сразу начинали отнекиваться, мол, не было такого. Но молились все… В Литве как-то проезжали мимо распятия у дороги. Все командиры машин сидели на левом крыле танка. Смотрю, как по команде, все держат «равнение налево». Остановились. Я пристал ко всем с вопросом, как молились? Сперва все отнекивались. Но когда я пригрозил, что, если не признаются, молитва не будет услышана, все поведали примерно одно и то же: «Боженька! Помилуй и сохрани!»

— У поэта-фронтовика Семена Гудзенко есть строки: «Ведь самый страшный час в бою — час ожидания атаки». Как справлялись в эти минуты со страхом и с нечеловеческим душевным напряжением?

— Я мог контролировать свои эмоции перед атакой. И даже когда мне было очень страшно, научился искусно этот страх скрывать, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не заподозрил, что еврей — трус. Вы правы, нет ничего тяжелей этих последних минут перед боем…. Иногда, чтобы снять напряжение перед боем, кто-то из нас шутил: «Танк генерала Родина налетел на мину!» Все хохотали.

— Чем танкистам не угодил генерал-майор Георгий Семенович Родин?

— К Георгию Семеновичу Родину претензий у танкистов нашей бригады не было. Здесь речь идет о командующем бронетанковыми войсками 3-го Белорусского фронта генерал-полковнике Алексее Григорьевиче Родине. Говорили, что большего жлоба и самодура не знала вся Красная Армия. Он срывал звезды с погон полковников, громогласно отборным матом объявляя о том, что они разжалованы в майоры и подполковники. Мог просто сорвать погоны. Мог обматюгать любого генерала в присутствии подчиненных. Мог ударить любого офицера, не говоря уже о рядовых. Короче, «хороший» был человек и «настоящий советский» генерал. Мордатый и представительный Родин имел репутацию «зверя». Таким он и был. При этом помнил всех, с кем однажды столкнулся на войне, от рядового до генерала. Память у него была исключительной. Его «гениальные нововведения» поражали многих своим идиотизмом… В обороне танки стоят в вырытых окопах, на дне которых укладывались два бревна. Из брезента сооружались крыша и стены. Торец этого своеобразного «гаража» закрывался соломенным матом, в котором проделывалась дверь. Так вот, генерал Родин приказал, чтобы из каждого трака гусеницы тщательно выковыривалась грязь, трак протирался газолем до «зеркального блеска», а затем — насухо. Возвращаясь после каждого выезда, даже валясь с ног от усталости, мы ножами, отвертками, штыками выковыривали грязь из траков, мыли, терли и медленно, по сантиметрам, скатывали танк в окоп на бревна. В конце ноября 1944 года Родин приехал к нам в бригаду. Его «сиятельство» охраняла полнокровная рота мотострелков на БТРах. Понимаете, целая рота бездельников! А в это время на передовой младшие командиры не представляли себе, где найти хоть еще одного солдата, чтобы залатать очередную брешь в обороне. Родин первым делом прибыл в наш батальон, считавшийся ударным. Генерал оказался перед танками моего взвода и скомандовал: «Убрать маты!» Убрали. Родин подошел к моему танку, извлек из кармана носовой платок и протер им трак. Слава всевышнему, платок остался чистым. К этому мы были готовы. Но гроза все же разразилась. Приказал моему механику-водителю Борису Макарову расстегнуть комбинезон. Тут начался дешевый спектакль. «Где орден Красной Звезды?! Указ о награждении я подписал еще месяц тому назад!» — заорал командующий БТ и MB. «Еще не получил, товарищ генерал-полковник», — ответил ему Макаров. Родин гневно посмотрел на вытянувшегося по стойке «смирно» командира бригады и прорычал: «Почему не получил??!» Комбриг ответил: «Бригада еще не получила наградные знаки». И тут наступил «звездный час» товарища Родина: «Не получили?! Рас…и! Я тебе что, Суворов, ордена с собой возить должен?! Говно ты, а не полковник! Снимай орден с себя и отдай Макарову!» Тут взгляд генерала остановился на прожженной новенькой шинели молоденького мотострелка. Мотострелок-разгильдяй прожег шинель у костра. Родин пальцем поманил солдата. «Ну-ка, сынок, подойди сюда. Ты откуда попал в эту говенную бригаду?» Солдат ответил: «Из госпиталя, товарищ генерал-полковник!» Родин не унимался: «А до госпиталя где воевал?» — «В 120-й танковой бригаде, товарищ генерал-полковник!» Родин продолжил: «Ты возвращайся, сынок, в сто двадцатую. Здесь о тебе никто не заботится. Этому говнюку-комбригу наплевать на то, что у тебя дыра в шинели. Как же он будет заботиться о тебе в бою? Иди, сынок. Скажешь, что Родин тебя послал». Солдат потоптался пару секунд на месте, и, как только он скрылся за ближайшим «гаражом», кто-то из танкистов моментально накостылял ему по шее, чтобы не лез на глаза начальству в дырявой шинели. А генерал Родин тем временем продолжал бушевать. «Тревога!» — гаркнул он. Заработали моторы. Родин ткнул мне пальцем в грудь: «Почему не выезжаешь, мать-перемать?!» Отвечаю: «В моем распоряжении десять минут, товарищ генерал-полковник. Температура масла должна подняться до 55 градусов». Генерал скосил глаза в сторону стоявшего рядом с ним инженера-подполковника. Тот слегка кивнул. Через восемь минут мы выехали из окопа. Танки вытянулись в колонну на грунтовой дороге. Командиры поднялись на пригорок. Родин решил провести рекогносцировку. Обратился к командиру танка из моего взвода, лейтенанту Володе Иванову, высокому белокурому красавцу. «Доложи, что видишь», — обратился он к лейтенанту. Местность вокруг мы знали как свои пять пальцев, уже несколько недель торчали здесь. Каждый из нас, даже не глядя на карту, мог рассказать о любой детали местности между грунтовой дорогой и передним краем, до которого было одиннадцать километров. Володя вытащил планшет и четко начал: «Слева, на юго-западе, лес Шталупенен». Генерал Родин прорычал: «Какой к… матери лес?! Ты что, ослеп на хер? Роща Шталупенен, а не лес!» И Родин ткнул пальцем в свою карту. Не знаю, какая вожжа попала мне под хвост, но после целого часа матерных генеральских измывательств над нами и над комбригом обида за всех облаянных и униженных затопила меня и выхлестнулась наружу. Я сказал: «Разрешите обратиться, товарищ генерал-полковник?» — «Ну!» — «Какого года ваша карта?» Генерал взглянул на свой планшет: «Ну, 1891-го». «За пятьдесят три года роща могла превратиться в лес», — сказал я. «Что?!! — генеральский крик потряс морозный воздух. — Гнида! Да ты… Пошел, б…, отсюда к… матери!» Я четко приложил ладонь к дуге танкошлема и во всю мощь хорошо поставленного командирского голоса прокричал: «Есть идти к… матери. — И чуть тише добавил: — Вслед за генералом, который знает туда дорогу!» Чеканя шаг, я прошел мимо обалдевших офицеров. Родин орал мне вслед и топал ногами. Досталось и комбригу, и комбату, но этого я уже не видел, только слышал генеральский мат, оглушающий окрестности. Родин еще долго матом объяснял комбригу, что представляют собой он и его подчиненные… Комбат Дорош после спросил меня: «Тебе это надо было?» Ждали серьезных последствий. Но их не последовало, за исключением одного, мне не дали орден, к которому я был представлен. Но это мелочи. Вскоре мне вновь пришлось столкнуться с командующим БТ и MB фронта. Прошла пара недель, и вдруг всех механиков-водителей и командиров танков из нескольких бригад фронтового подчинения собрали в большом зале немецкого офицерского клуба. Несколько сотен человек. Никто из нас не знал причины сбора. В зал вошел генерал Родин. Все встали. Я находился крайним слева у прохода, по которому шествовал Родин. Он заметил меня и остановился. Презрительно глядя на меня, Родин сказал: «Я тебя не расстрелял. Ты мне еще понадобишься. Все равно погибнешь. Но ты у меня кровью смоешь вину! А пока не видать тебе ордена за прошлый бой!» Родин поднялся на сцену и остановился перед закрытым занавесом. Далее генерал Родин произнес следующую речь: «Все вы, сволочи, получили инструкцию, что у нас сейчас новый антифриз, этиленгликоль. Все вы, сукины сыны, были предупреждены, что это сильный яд. Но некоторые говнюки считают, что это только угроза, что антифриз прежний — спирт, глицерин и вода, который вы лакали, как свиньи, доливая вместо антифриза воду и замораживая моторы. Так вот вам, мать вашу, наглядная демонстрация. Приказываю, б…, всем смотреть на сцену и не отворачиваться, суки, пока я не подам команду!» Распахнулся занавес. На сцене лежали, умирая в муках, корчась и изламываясь и постепенно угасая, пять человек. Экипаж танка, отравившийся выпитым антифризом. Не знаю, сколько времени длилась агония экипажа и наши муки. Но генерал Родин и его порученцы лично следили за тем, чтобы никто не отворачивался от сцены… Хороший был генерал этот товарищ Родин…

— Но не все генералы были такими.

— Безусловно. А я и не обобщаю. В 1941–1942 годах я ни разу не встречал генералов. И даже удивлялся, когда узнавал из газет, что генералы все же где-то существуют. Первым увиденным мной человеком в генеральском звании был начальник 1-го Харьковского танкового училища, но лично пообщаться с ним мне, простому курсанту, не довелось. В последний год войны увидеть издалека генерала на фронте не было для танкистов делом экстраординарным. Мне пришлось на фронте три раза столкнуться с таким замечательным человеком и светлой личностью, как генерал армии Иван Данилович Черняховский. Первый раз на вручении наград в бригаде и два раза в Пруссии. Последняя встреча с Черняховским была двадцатого января 1945 года. Случайно, в «горячке боя», две машины, мой танк и танк старшего лейтенанта Федорова, оказались в тылу противника. То, что мы там натворили, было не результатом нашего героизма, а просто нам очень хотелось выбраться к своим. На «закуску» на опушке рощи мой экипаж сжег немецкий «артштурм». Все. Дальше немцев уже не было. За длинным кирпичным строением (оказалось — это конюшня, отсюда на следующий день я поехал в свою последнюю атаку) стояли наши танки. Я вылез из машины, и тут мне по руке на излете ударил немецкий осколок. В ту минуту я почти не почувствовал боли. Увидел перед собой командира нашей бригады и других старших офицеров, окруживших генерала. Это был генерал армии Черняховский. Я подошел с докладом. Но Черняховский сказал: «Отставить!» — и приказал перевязать меня. После перевязки я вновь обратился с рапортом: «Товарищ генерал армии, разрешите обратиться к товарищу гвардии полковнику?» Черняховский сказал: «Докладывайте мне». Я доложил. Черняховский сказал кому-то из своего окружения, чем наградить оба экипажа, сел в машину и уехал вместе с сопровождающими. Ровно через месяц, находясь в госпитале, я узнал о гибели командующего фронтом. Было очень горько на душе от такой тяжелой потери. Прошло тридцать лет. Незадолго до моего отъезда в Израиль я решил проститься с теми местами, где мачеха-родина питалась моей кровью и потом, и повез семью в Калининградскую область. Хотел показать им свою могилу. Осенью сорок четвертого года мой танк был сожжен. Вытащили месиво из сгоревшего танка и похоронили. Нашли мои обгоревшие погоны и решили, что я тоже погиб. Но это были мои запасные погоны… Наши ремонтники соорудили обелиск и на нем написали фамилии экипажа. На четвертый день обнаружилось, что я живой. Хорошо, что хоть похоронку на меня не отправили, просто я тогда не знал, где находится и жива ли вообще моя мама, а данных о других родственниках в моем личном деле не было. Когда я наткнулся на длинное здание конюшни, за которой я докладывал Черняховскому, то просто опешил. Не может быть! От опушки, где мы сожгли «артштурм», до конюшни было всего триста метров. Понимаете, командующий фронтом находился в трехстах метрах от немецких позиций! Многие комбаты не рисковали быть на таком близком расстоянии от противника, а тут командующий фронтом! И это была не безрассудная демонстрация бесстрашия перед личным составом. Просто Черняховский был действительно героический и порядочный человек, и его светлый образ хранится с любовью в памяти фронтовиков. А летом 1944 года мне пришлось пообщаться даже с маршалом Василевским. Мы застряли на восточном берегу Березины, и замкомбата, капитан, человек подленький по своей натуре, приказал мне найти переправу. Именно меня капитан выбрал не случайно. За два дня до этого он допрашивал немецкого пленного офицера и пнул его ногой. Я переводил капитану и все это видел. Я не выдержал и буркнул, что немцев в бою надо бить, а не отсиживаться в батальонных тылах, как это любит «глубокоуважаемый» товарищ капитан, которого в бою никто ни разу не видел. Капитан озлобился, но он знал, что я из бывших разведчиков, и решил промолчать в ответ. А тут такая возможность отыграться. Задание было невыполнимым. В Березине брода нет, а переправы по мостам тщательно регулировались, и кто бы мне, младшему лейтенанту, позволил нарушить очередность и порядок переправы… Я поехал к мосту в Борисове. Для описания того, что творилось на подступах к мосту, недостаточен даже самый полный словарь любой лексики. Шоссе было забито до невозможности. На наше счастье, в этот день над мостом так и не появилась немецкая авиация. Там один немецкий самолет мог устроить побоище… Но танку не нужно шоссе. Добрался до моста по обочине и остановился метрах в двадцати от регулировщиков. У въезда на мост регулировал движение офицер в звании полковника, а не девушка с флажками… Такого я еще не видел. Вложив все свое умение в строевой шаг, чтобы произвести на полковника благоприятное впечатление, я подошел к нему и пытался объяснить, что послан найти переправу для срочной переброски танков бригады на западный берег. Но высокопоставленный регулировщик даже не пожелал разговаривать со мной. «Танки? Не может быть и речи, пока не разгрузим шоссе от этого столпотворения». И тут свершилось чудо. Откуда-то сбоку появился маршал Василевский. Я сразу узнал его, он был такой же, как и на фотографиях, — круглолицый, с чубчиком, зачесанным набок. Василевский сказал: «Вы что, полковник, Белоруссию подводами собираетесь освобождать? Сколько танков?» — это он уже спросил меня. Отвечаю: «Двадцать один, товарищ Маршал Советского Союза!» — «Сколько времени вам понадобится, чтобы подойти к мосту?» — «Сорок минут, товарищ Маршал Советского Союза!» Василевский улыбнулся: «Пропустите их немедленно, полковник!» А потом Василевский подал мне руку для рукопожатия. От неожиданности и от накала переполнявших меня чувств, от радости, что сказочно и невероятно разрешилась проблема с переправой, я сжал маршальскую руку сильнее, чем следовало. Василевский сказал: «Ого!» — и сделал движение, словно стряхивает мое пожатие. «Давай, младший лейтенант, гони сюда свои танки». Я возвращался к батальону не в состоянии до конца поверить в свою удачу и в то, что сейчас лично пожал руку маршала.

— Кого танкисты, воюющие в экипажах, считали «тыловыми крысами»?

— Тех, кто находился в батальонных порядках, не дальше тыла батальона, «тыловыми крысами», «придурками», «шкурами» и «прочей нестроевой сволочью» не считали. И наш повар, и водители колесных машин, и ремонтники считались своими людьми и боевыми ребятами. Но это определение было достаточно условным. Ведь и патологический трус замполит Смирнов, и заместитель командира по строевой тоже находились в батальоне, но их не уважали, а майора Смирнова просто откровенно презирали. Великолепно относились к нашему начбоепиту капитану Вихрову и к ремонтникам, ребятам изумительной смелости. И даже ремонтники из СПАМа (сборный пункт аварийных машин), которые могли находиться и в пяти километрах от передовой, считались настоящими боевыми товарищами. Наш батальонный медик, военфельдшер старший лейтенант медицинской службы Иван Паньков был мужественным воином, на него надеялись, мы знали, что он не бросит в бою и вытащит из горящего танка. Наш кладовщик «продовольственник» старшина Карпухин и писарь Клопов были танкистами, занявшими «тыловые должности» по возвращении из госпиталей, после тяжелых ранений. Клопов был прежде башнером. Карпухин воевал до ранения стрелком-радистом. Уникальный был человек, просто феноменальный. Заслужил стойкую репутацию, что у него — снега зимой не выпросишь, но был при этом порядочным парнем. А вот к служившим в штабе бригады отношение у простых танкистов было негативным. Штабные находились от нас как бы на другом полюсе земли, мы их не видели, были во всех отношениях далеки от них. Штабные «придурки», составлявшие «ядро бригады», имели к настоящей войне такое же отношение, как я к китайской авиации. И появлялись они в батальоне крайне редко и только во время затишья или на переформировке. Их так и называли — «вечно живые», штабные почти не погибали. В нашей 2-й отдельной гвардейской бригаде изначально не могло существовать понятия «ветеран бригады». Мы были «бригадой прорыва», несли дикие потери, и продержаться живым и не покалеченным больше полугода было за гранью фантастики. Само понятие «старожил» действовало среди экипажей уже после третьей танковой атаки. Но в штабе бригады таких «ветеранов» было пруд пруди. Распевали штабные по пьянке «Марш 2-й гвардейской бригады» — «Лелюшенко, танкистов отец» — и ощущали себя, наверное, в те минуты самыми героическими людьми на всем советско-германском фронте. Был среди них один младший лейтенант, командир танка, уже второй год торчавший в штабе бригады вместе со своим экипажем в качестве охранника бригадного знамени. В боях он никогда не участвовал, и отношение к нему в нашей среде было ужасным. В зимнем наступлении, когда уже некому было воевать, этого лейтенанта, «ветерана бригады», прислали ко мне в сборную роту. Мы должны были пройти по заминированному шоссе, времени подождать, когда подойдут саперы, нам не дали. Мой танк пошел первым по самому краю болота. Приказал всем танкам идти точно по моей колее. А этот «знаменосец» сам сел за рычаги, сказал, что не ручается за своего механика-водителя. И специально посадил машину в болото. Потеряли драгоценное время, пока вытаскивали. Я врезал этому лейтенанту, хорошо хоть не пристрелил, и он, как пес с поджатым хвостом, побежал жаловаться Дорошу, а после него и самому полковнику Духовному. Но комбриг Духовный только передал через комбата, чтобы Счастливчик (то есть я) свои нервы для войны приберег. А лейтенант этот так и застрял с «фингалом» на роже в штабе бригады, увильнул все-таки, сволочь, от участия в атаке. А после войны, небось, в школах басни пионерам рассказывал, как он два года давил гусеницами своего танка фашистскую нечисть…

— Чем обусловлено крайне негативное отношение большинства простых танкистов к политработникам?

— Начнем с того, что политработники вообще были не нужны в танковых батальонах. Какой от них был толк? Какая польза? Что они делали? Ведь после 1942 года редко кто из политруков ходил в атаку в танках в составе экипажей. Я пришел на фронт фанатиком, свято верившим в справедливое дело ВКП(б). Но я помню свое потрясение, когда впервые столкнулся вплотную с комиссаром дивизиона бронепоездов Лебедевым, и долго не мог понять, как такая дрянь может быть коммунистом… А в танковой бригаде был замполит, майор Смирнов, невысокого роста, жирненький мужичок, кругленький, весь такой правильный и благообразный, сверкающий шевровыми сапожками и тщательно выбритой физиономией, после каждой операции бригады неизменно «ловивший на грудь» очередной орден БКЗ. Трус и доносчик. Вот вам пример, из самых «безобидных», характеризующий этого представителя коммунистической партии. Помню, как в бригаде снаряжали два «Доджа» в Смоленск, чтобы отвезти бывших партизан, прибывших к нам на пополнение в Белоруссии, на вручение медалей «Партизану Отечественной войны». Почему нельзя было вручить эти медали на месте, в бригаде? Семья Смирнова жила в Смоленске. И тут он начал активно действовать, собирая «посылку» своей семье. «Обложил данью» весь батальон, и с некоторых экипажей замполиту уже приволокли трофейные шмотки. У кладовщика он набрал продовольствия, и тот не возражал, зная, что многие семьи в тылу пухнут от голода. Но дальше Смирнов превзошел самого себя. Он начал рыться, без спроса и разрешения, в вещах танкистов, живых и погибших, которые хранились у старшины, и набирать себе все, что ему нравилось. А замполита бригады я видел близко всего один раз, перед началом зимнего наступления в Пруссии. На башню танка забрались комбриг Духовный и замполит-подполковник. «Там, где пройдет 2-я гвардейская, чтоб двадцать лет трава не росла!» — сказал нам комбриг. Замполит молча стоял на танке рядом с комбригом. Декорация…

— Работники особого отдела в вашей танковой бригаде оставили какой-то след в памяти?

— В экипажах старались не вести разговоры на политические темы, знали, что это дорого обойдется. Критиковали армейское начальство, и то только среди своих и только в пределах экипажа. А «особисты» попадались разные, но в основном в «органах» служила отборная сволочь, других там долго не держали. Один случай очень хорошо врезался в мою память. Это было в октябре 1944 года. Один экипаж из нашей роты успел выбраться из подбитого танка. Все пять человек благополучно добрались с поля боя до тыла батальона. Им принесли поесть. Экипаж сел под деревом, пытаясь как-то «отойти» от всего пережитого в бою. Уцелевшие раньше танкисты смотрели с сочувствием на своих товарищей. Появился батальонный «смершевец» в звании капитана, сопровождаемый двумя солдатами из его «конторы». Он остановился неподалеку от этого экипажа и послал своего солдата с приказом командиру танка: «Немедленно явиться к капитану!» Сам эти пятнадцать метров «их чекистское высокоблагородие» пройти не пожелал. Командир танка ответил посыльному: «Когда поем, тогда приду! По уставу, даже маршал не имеет права мешать приему пищи личным составом». «Особист» не успокоился и снова послал солдата с тем же требованием к лейтенанту. Разгневанный «особист» спросил командира экипажа: «Почему все сгорели, а твой экипаж полностью выжил?!» Лейтенант спокойно ответил: «А вы сами разок в атаку сходите, тогда поймете». Капитан достал ТТ из кобуры. Это и было его ошибкой. Мы, свидетели происходящего, набросились на него и здорово «обработали». Избитого унесли. Не скажу, чтобы мы сильно переживали в ожидании неминуемого наказания. Мы и так чувствовали себя «смертниками», и нам было глубоко плевать, где нас убьют, в танковой атаке в родной бригаде или в стрелковом строю штрафного батальона… Произошло нечто невероятное. Никто не сказал нам ни слова. Капитана мы больше не видели.

— Насколько были велики потери у танкодесантников бригады?

— Это были люди обреченные… Только ранение давало им шанс выжить. В моем последнем бою на броню посадили отделение танкодесантников, шесть человек со станковым «максимом», все они погибли. Иногда в качестве десанта нам придавали штрафников. Осенью сорок четвертого на танки сажали по пять-шесть человек, бойцов штрафбата, офицеров, освобожденных из плена. С ними была женщина-медработник. Она долго смотрела на нас, на танкистов, и вдруг сказала: «Ладно штрафники, но вам то за что такая доля?»…

— Какие ощущения испытывает экипаж танка, когда снаряд попадает в броню боевой машины?

— Становится страшно. Представьте, что вас закупорили в пустой железной бочке и по этой бочке со всей силы бьют кувалдой. И когда понимаешь, что эта «кувалда» могла тебя убить, то становится очень не по себе. Я уже не говорю о том, как ранит окалина брони после попадания снаряда… Или когда ты видишь, как у соседнего танка, «старого» Т-34, от попадания снаряда детонирует боеприпас и срывает башню. Ощущение — хреновое. Другого слова и не подобрать.

— Были в вашей бригаде случаи трусости танкистов в бою?

— За восемь месяцев моей боевой службы в танковой бригаде я о таких случаях не слышал. Никто из наших механиков-водителей сознательно свой правый борт под огонь немецких орудий не подставлял. Но… В моей последней атаке мне пришлось командовать сборной ротой из разных танковых частей. Шесть танков Т-34, четыре самоходки 152 мм, два танка ИС-2. И скажу честно, что эти танки, «приданные от соседей», в атаку на верную смерть не пошли! Не пошли… Остались на исходной позиции…

— Когда танкистам разрешалось покинуть выведенную из строя боевую машину? Вам лично пришлось четыре раза выбираться из подбитых и горящих машин, и опыт у вас в этом деле хоть и смертельный, но огромный.

— Еще в училище постоянно проводились тренировки по покиданию боевой машины. На это экипажу отводилось шесть секунд. Нас также тренировали, как нужно эвакуировать раненых из подбитой машины. Эти тренировки проводились и на фронте. И мы относились к ним серьезно, от них напрямую зависела наша жизнь. А в бою не требовалось приказа командира покинуть горящий танк, тем более командир мог быть уже убит или ранен, и ждать команду не было смысла. Выскакивали из танка интуитивно. А если выскочить не успеешь… Обгоревшего командира соседнего батальона только по ордену Александра Невского удалось опознать. Часто хоронили одни угольки вместо экипажа. Но, например, нельзя было покинуть танк, если у тебя только перебита гусеница. Экипаж был обязан вести огонь с места, пока не подобьют.

— Ваше отношение к «фаустпатронам»?

— Мы их боялись. И если кто нарывался на «фаустника» — то пиши пропало. В начале наступления в Пруссии мой танк, укрываясь от артиллерийского огня, по ошибке заскочил во двор немецкого поместья. Увидели мальчишку-«фаустника» в двадцати метрах от нас. Пацан, на наше счастье, попался нерасторопный, и мы успели его застрелить из пулемета. Повезло…

— Как понимать выражение «траки в крови»? Буквально или…

— Нет, «траки в крови» это скорее образное выражение, танк идет гусеницами по земле, по грязи, там любая кровь быстро затирается. А вот корма танка в крови и в кусках человечины — зрелище для танкистов обыденное. Ко всему привыкаешь. И даже когда приходилось выгребать из сгоревших машин куски обуглившихся тел своих товарищей, обходилось без истерик. Просто каждый думал об одном: «А ведь и я сегодня мог быть на их месте». После такого очередного захоронения, находясь под впечатлением страшной увиденной мною картины, я написал стихотворение — «Зияет в толстой лобовой броне…» Из него вы почувствуете, какие эмоции я испытывал в те минуты… Или вот эти строки вам многое позволят понять:

На фронте не сойдешь с ума едва ли,

Не научившись сразу забывать.

Мы из подбитых танков выгребали

Все, что в могилу можно закопать.

— Приходилось ли участвовать в танковых атаках, как говорится — «через свою пехоту»? Некоторые танкисты рассказывают о подобном.

— Бог миловал. В таком участвовать не пришлось. Своих не давили и по ним не стреляли. Шли в атаку по проходам и в сопровождении своих мотострелков. Нет таких эпизодов на моей памяти.

— За время вашего участия в боевых действиях в составе 2-й гвардейской отдельной танковой бригады вашим экипажем уничтожено 12 немецких танков и 4 самоходных орудия. Насколько весомым считался такой боевой успех?

— Думаю, что это весьма неплохо. Тем более что на моих глазах погибли десятки танковых экипажей, так и не успевших перед своей смертью подбить хоть один немецкий танк… Война…

— Ваша национальность как-то влияла на отношение к вам со стороны боевых товарищей по танковой бригаде?

— В бригаде и в танковом училище — почти нет. В танковых частях в основном воевали молодые ребята, бывшие городские жители, в своей массе не обремененные расовыми предубеждениями. Да и сам я, думаю, производил впечатление человека, способного хорошо постоять за себя… В госпитале, в 1945 году, я лежал в офицерской палате. Из 16 тяжелораненых, находившихся в этой палате, выжило — ровно половина. И тут к нам поместили младшего лейтенанта Кононенко со сломанной ногой. Даже было странно, все лежащие в палате были раненные, покалеченные офицеры, а тут — сломанная нога. И начал этот Кононенко что-то гавкать на тему — «Жиды». Ходить я еще не мог, только хватило сил запустить в него графин с водой, который разбился о гипс на его ноге. Капитан Иванов, старший из нас по возрасту, пехотинец, родом из Ленинграда, сказал Кононенко: «Убирайся из палаты! Если до вечера сам отсюда не смоешься, то мы тебя ночью задушим!» А в танковой бригаде… Как-то комбат майор Дорош, находясь в подпитии, вдруг сказал: «Хоть ты еврей, а такой парень!» Потом, увидев мое сугубо уставное отношение к нему, он оправдывался, уверял, что в институте все его друзья были евреями. Не помню каких-то антисемитских высказываний в свой адрес и во время моей службы в дивизионе бронепоездов. Но состояние «перманентной войны» с антисемитскими предрассудками всегда обязывало меня первым идти вперед и соглашаться на любое гибельное задание. Этот пресловутый «еврейский комплекс» — мол, не дай бог кто-то скажет: «Еврей кантуется», заставлял меня быть бесстрашным в бою. Хотя я был обычным трусом и, как все, мечтал выжить на войне. А в нашей танковой бригаде антисемитам было очень тяжело открывать свое поганое хайло и орать: «Евреи в Ташкенте от фронта отсиживаются!» Комбриг — еврей, зампотех — еврей, командира лучшей роты звали Абрам Коган, одним из лучших механиков-водителей бригады был одессит Вайншток, да и во многих экипажах было как в песне — «кругом одни евреи». И этот список можно продолжить… Коган, Вайншток, Сегал, Ицков, Урманов погибли в 1944 году. И еще несколько ребят-евреев, с которыми я познакомился, из нашей и из соседней 120-й танковой бригады, тоже сгорели в танках. Но если честно, я тогда совсем не разделял людей на русских и евреев, украинцев и татар. Для меня было важно только одно — ходит человек в атаку или нет, а его национальность меня мало интересовала. Но что такое антисемитизм, в широком диапазоне — «от бытового до государственного», пришлось на своей шкуре хорошо узнать начиная с 1945 года.

— Некоторые танкисты из тех, с кем мне довелось встречаться, рассказывают, что во время рейдов по тылам врага все захваченные в плен немцы уничтожались на месте, и разными способами. Но эти же самые танкисты, кстати, все бывшие механики-водители, отказываются от включения подобных эпизодов в текст интервью для публикации, Я их понимаю. Не хотят люди оставлять подобную память о войне. А как в вашей бригаде обстояло дело с «этим вопросом»? Что вам ответить на ваш вопрос?

Вы зря думаете, что я чем-то отличаюсь от тех танкистов, с которыми вы уже беседовали. И мне не хочется откровенно рассказывать о подобных случаях. Единственное мое преимущество перед ними — наша бригада не участвовала в рейдах. Мы были бригадой прорыва. А в рейдах пленных девать, как правило, некуда. Разве что накормить и домой отпустить, или назад, на боевые позиции. Всякое случалось… Ствол у пушки на Т-34–85 длинный, и власовца повесить на стволе, чтобы продемонстрировать силу сидящего в танке перед подъемным механизмом пушки, могли спокойно… Право на месть у нас было. Но не было у нас заранее запланированного, осмысленного зверства по отношению к пленным солдатам вермахта. Не было «домашних заготовок». После обычного боя на передовой пленных немцев вообще не трогали. Могли только им «карманы облегчить», но не расстреливали. Один эпизод меня потряс до глубины души. В Белоруссии захватили в плен большую группу немцев и власовцев. Приехал комбриг Духовный и пошел вдоль строя пленных. Вдруг перед ним на колени упал немец и стал на чистом русском языке молить о пощаде. Побелевший лицом полковник Духовный достал пистолет и застрелил его… Комбриг обернулся к нам и сказал: «На Хасане я был командиром танка, а он моим механиком-водителем. На финской войне я командовал ротой, а он был у меня командиром взвода. Когда началась война, он был ротным в моем батальоне, но в 1941 году он „пропал без вести“. Он был мне другом, и я всегда переживал о его судьбе. И вот сейчас я встретил предателя!» Мы стали искать среди пленных других власовцев. Кого нашли — сразу прикончили. Немцам, возможно, тоже досталось по ходу… Вообще границы понятия «гуманность» на войне не были четкими.

— Каким было отношение танкистов к «трофейной» теме? Я не имею в виду «продуктовые и огнестрельные трофеи».

— В экипажах вообще не думали о серьезных трофеях. Искали только то, что можно было съесть или выпить. Я не помню, чтобы кроме немецкого оружия, авторучки и гармошки у меня были какие-то трофеи. В Литве в одной из немецких комендатур мы обнаружили ящик размером 40x40x40 сантиметров, набитый царскими золотыми монетами. Я не взял ни одной. По молодости лет, наверное, не понимал, что такое золотые рубли. Моя лейтенантская зарплата казалась мне богатством. Зачем же мне нужна была какая-то мелочь, пусть и золотая?

— Кого из своих павших боевых товарищей вы часто вспоминаете?

— Многих вспоминаю… Сколько друзей пришлось на войне потерять… Все мы, выжившие на войне, живем как в песне — «за себя и за того парня»… Вы даже не можете себе представить, как тяжело было мне вернуться в 1945 году в родной город и осознать, что почти все мои друзья и одноклассники погибли… Вспоминаю Степана Лагутина, Ваню Соловьева, Колю Букина, моего товарища по училищу, погибшего на фронте в 120-й танковой бригаде. Вспоминаю своего друга Петю Аржанова, чудесного человека, казавшегося мне пожилым дядей в его тридцать лет. Аржанов сгорел на моих глазах. Вспоминаю старшего лейтенанта, командира роты Сергея Левенцова, который был тяжело ранен и, возможно, выжил, вспоминаю погибшего лейтенанта Толю Сердечнева и многих других своих товарищей, перед которыми мы, уцелевшие, находимся в неоплатном долгу… Часто думаю о своем стреляющем Захарье Загиддуллине. Мы воевали с ним в одном экипаже меньше трех месяцев, но успели стать родными людьми. Он прибыл ко мне во взвод в начале ноября 1944 года. Похожий внешне на огромного медведя, с головой невероятных размеров, на которой танкошлем с трудом помещался на макушке. Он был нашим «бравым солдатом Швейком». Помню его доклад о прибытии: «Товарищ гвардии лейтенант! Доблестный сын татарского народа, гвардии старший сержант Захарья Калимулович Загиддуллин явился в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы! Вольно!» К нам он прибыл из запасного полка, куда попал после ранения и госпиталей. Это был феноменальный человек. Он стрелял из танкового орудия как бог. Снайпер-виртуоз, иногда даже не верилось, что из танка стреляет простой паренек, а не фокусник или кто-то в этом роде. С первого выстрела он попадал в телеграфный столб на расстоянии 800 метров. Был неутомимым выдумщиком и рассказчиком, неизменно заканчивая очередной рассказ фразой: «Славяне! Дайте закурить!» или другой «дежурной тирадой»: «Вот вернусь я в Аткарск с Золотой Звездой Героя на груди». 21 января 1945 мой друг Захарья погиб. Подбил немецкий «артштурм» в тот самый миг, когда «артштурм» выпустил болванку по нашему танку. Не знаю, были ли еще на войне подобные случаи. К счастью, наш танк не загорелся. Я был ранен в голову и в лицо, кровь заливала мне глаза. И тут услышал слабый голос Захарьи: «Командир, ноги оторвало». С усилием взглянул вниз. Захарья каким-то образом удержался на своем сиденье. Из большой дыры в окровавленной телогрейке вывалились кишки. Ног не было. Не знаю, был ли он еще жив, когда, преодолевая невыносимую боль в лице, я пытался вытащить его из люка. Но по нам полоснула длинная автоматная очередь. Семь пуль впились в мои руки, и я выпустил безжизненное тело своего друга, спасшего меня от остальных пуль очереди… Чуть больше двух месяцев мы были с ним в одном экипаже, и девять неполных дней в непрерывном бою. Небольшой промежуток для тех, кто не знает, что такое время на войне. Но это целая эпоха для тех, кому война отмеряла секунды в ударной танковой бригаде. Смерть Захарьи Загиддуллина и по сей день является для меня тяжелой утратой…

— Что происходило с вами в январских боях в Пруссии? Расскажите о вашем последнем бое.

— Наступление началось 13 января 1945 года. За всю войну не видел такой артиллерийской подготовки. Два километра фронта на участке нашего прорыва в течение двух часов безостановочно обрабатывали пятьсот орудий, не считая минометов и «катюш». Мы просто оглохли. Проходы в минных полях нам обеспечивал 21 танк-тральщик. А потом в атаку пошли 65 танков нашей бригады и два тяжелотанковых полка — 42 танка ИС-2 и еще 42 установки САУ-152. Задачу для такой армады поставили скромную — к вечеру захватить Вилькупен, прорваться вперед на 14 километров. Но в первый день мы смогли пройти всего два километра, но вскоре отступили на километр. Немцы ставили орудия в подвалах каменных домов. Между домами были натыканы доты с бетонными стенами двухметровой толщины. По нам вели дикий огонь. Доставалось еще от «фольксштурмистов», вооруженных «фаустпатронами». Дошли мы до этого Вилькупена только на пятый день, и только благодаря саперам-подрывникам. Танки блокировали «гнезда» дотов, саперы закладывали по полтонны взрывчатки и подрывали немцев. Но на девятый день наступления от всей нашей танковой махины осталось всего шесть танков Т-34, два ИС-2 и четыре самоходки. Из моей роты уцелел только экипаж старшего лейтенанта Федорова. И эти двенадцать несовместимых ни в каком сочетании машин согнали в одну сводную роту, и именно меня, не знаю за какие грехи, назначили командовать этой «сборной БТ и MB». И эту роту я был обязан повести в лобовую танковую атаку, без какой-либо поддержки. С экипажами Т-34 я еще справлялся, это были люди хоть из разных батальонов, но из нашей бригады, меня хорошо знали. Но командиры САУ ходили за мной по пятам и цитировали боевой устав, согласно которому они должны находиться не менее чем в 400 метрах позади атакующей линии танков. Утром 21 января 1945-го в 8.00 я получил по рации приказ на атаку и продублировал его экипажам. Все двенадцать машин завели моторы, и танкодесантники взобрались на корму машин. Открытым текстом скомандовал: «Вперед!» Никто не сдвинулся с места! Повторил команду, добавив с десяток крепких слов. Но машины с ревущими дизелями словно примерзли к земле. Немцы открыли минометный огонь. Десантники спрыгнули с машин и попрятались за стеной конюшни. Я только представил на мгновение, что сейчас думают обо мне комбат с комбригом, которые, безусловно, слышат все, что творится в эфире, и видят исходные позиции сводной роты. Схватил ломик, выскочил из башни и побежал к ближайшим танкам. Люки у всех закупорены наглухо. Я колотил ломиком по люкам механиков-водителей, сопровождая каждый удар отборным матом. Между минными разрывами перебегал от машины к машине и колотил бесполезным ломиком по броне. Никакой реакции. Я вернулся в свой танк, присоединил колодку шнура танкошлема, включил рацию и скомандовал: «Делай, как я!» Мой танк выскочил вперед. Успел заметить, что экипаж Федорова тоже рванул в атаку, а вот пошли ли остальные танки, я не успел увидеть… В трехстах метрах мы нарвались на «старый» немецкий 75-мм «артштурм». Я интуитивно почувствовал опасность впереди справа и успел скомандовать: «Пушку вправо! По самоходке! Бронебойным! Огонь!» Еще заметил откат моей пушки, и тут страшный удар сокрушил мое лицо. Только подумал, неужели взорвался собственный снаряд. Могло ли мне тогда прийти в голову, что случилось невероятное и два танка выстрелили друг в друга одновременно. Моя кровь, пахнувшая водкой, заливала лицо. На снарядных «чемоданах» лежал окровавленный башнер. Лобовой стрелок застыл на своем сиденье, вместо его головы я увидел кровавое месиво. И в это мгновение Захарья простонал: «Лейтенант, ноги оторвало…» Задняя створка люка была открыта. С огромным трудом откинул переднюю половину. И когда я уже почти протиснул Захарью из люка на башню, хлестнула очередь из автомата. Мой стреляющий упал в танк, а я на корму, на убитого десантника. Автоматы били метрах в сорока впереди танка. Не думая о боли, соскочил на землю и упал в окровавленный снег, рядом с трупами двух мотострелков и опрокинутым станковым пулеметом. Я пытался отползти, но руки не слушались меня. Из трех пулевых отверстий на правом рукаве гимнастерки и четырех — на левом сочилась кровь. Вокруг танка стали рваться мины. И тут я почувствовал удар по ногам и нестерпимую боль в правом колене. Ну, все, подумал, точно ноги оторвало. С трудом повернул голову и увидел, что ноги волочатся за мной. Не отсекло. Только перебило. Беспомощный и беззащитный я лежал между трупами десантников у левой гусеницы танка. Из немецкой траншеи, в сорока метрах от меня, отчетливо доносилась немецкая речь… Я представил, что ожидает меня, когда я попаду в немецкие руки. Типичная внешность, на груди ордена и гвардейский значок, в кармане партбилет. Решил застрелиться. Надо было как-то повернуться на бок, чтобы просунуть правую руку под живот и вытащить пистолет из расстегнутой кобуры… Потом окоченевшими от холода одеревеневшими пальцами снять пистолете предохранителя. Каждое движение отдавалось невыносимой болью в голове и лице, хрустом отломков костей в перебитых руках и ногах… И тут я вспомнил госпиталь. Постель. Подушка и простыни. Девять предыдущих суток я провел почти без сна. А в госпитале можно выспаться в постели… Потом я посчитал, что потерял сознание… Но ребята рассказали мне, что я даже подавал перебитой рукой команду танку Федорова, экипаж которого спас меня. Как я попал в санбат, помню смутно. А дальше начались госпитальные мытарства.

— Как долго вы находились в госпиталях?

— Полгода. Первое время я ощущал только одно — страшная боль по всему израненному телу и особенно дикие боли в области лица. Когда из переломанных костей моего лица врачи снова «сложили» челюсти, то мне немного полегчало. И когда весной 1945 года, находясь в госпитале, я понял, что буду жить, то мной, на какой-то период, овладело отчаяние. Закованный полностью в гипс, все время думал только об одном, что я буду делать после войны — инвалид на костылях, без образования и профессии. Но, видя благородный подвиг врачей, спасающих жизни раненых солдат, я решил тоже стать доктором. И о выборе своей профессии в будущем никогда не сожалел. Летом 1945 года досрочно выписался из госпиталя, съездил домой, а после был направлен в Москву, в отдельный полк офицерского резерва танковых войск. Там в 4-м «мотокостыльном» батальоне были собраны офицеры-танкисты, калеки, ожидающие демобилизации по инвалидности. После демобилизации из армии поступил в Черновицкий медицинский институт, после окончания которого в 1951 году работал в киевском институте ортопедии, далее — в казахстанской степи, в Кустанае, а позже вернулся на Украину, в Киев. Работал ортопедом-травматологом, стал профессором, доктором медицинских наук, дважды защитив диссертации в Москве. С 1977 года живу в Израиле. Но это уже другая часть моей жизни, не имеющая отношения к нашему сегодняшнему разговору о войне.

— Позвольте закончить интервью с вами знаменитым стихотворением «Мой товарищ», которое вы написали в конце 1944 года. Я считаю, что это одно из лучших стихотворений, когда-либо написанных о войне. И в этих замечательных, трагических и страшных восьми строчках, по мнению многих настоящих фронтовиков-окопников, и заключена вся жестокая правда о войне.

Мой товарищ, в смертельной агонии

Не зови понапрасну друзей.

Дай-ка лучше согрею ладони я

Над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони, ты не маленький,

Ты не ранен, ты просто убит.

Дай на память сниму с тебя валенки.

Нам еще наступать предстоит.

Маслов Иван Владимирович

(интервью Григория Койфмана)

Родился в ноябре 1918 года в городе Ахтырка Сумской области. В семье нас было шестеро детей — четыре сестры и два брата. В 1933 году я пошел работать, жили мы бедно, и надо было помогать родителям. В 1938 году призывали мой год в армию, и я многократно ходил в военкомат и просил военкома помочь с призывом. В 1938 году в РККА всех поголовно не призывали, существовали строгие критерии отбора и, видимо, был определенный лимит на количество призывников из каждого района. Я мечтал служить в Красной Армии. Говорил военкому: «У меня здоровья на троих хватит, я комсомолец, рабочий, хочу служить!» 9 ноября 1938 года я был зачислен в ряды РККА. Привезли новобранцев под Полоцк в поселок Боровуха-1. Там дислоцировалась 25-я танковая бригада БОВО. Сначала я закончил на отлично школу механиков-водителей, и был направлен во 2-ю роту 1-го батальона бригады. На вооружении бригады были танки Т-26. Летом 1939 года меня перевели в 1-ю роту 139-го отдельного танкового батальона (ОТБ), я уже был старшим механиком-водителем. Батальоном командовал майор Чечин, комиссаром у нас был Нестеров, а начальником штаба был мой однофамилец Маслов. Моей ротой командовал капитан Пермяков, дважды орденоносец, воевавший в Испании. В батальоне было три роты по семнадцать танков в каждой.

Красная Армия «довоенного образца» была очень хорошей — все по высшему классу. Без преувеличения. Железная дисциплина. Чуткое отношение к красноармейцам. От нас требовали досконально знать свою боевую специальность, матчасть и, что немаловажно, учили, как самостоятельно принимать решения в боевой обстановке. Не было у нас в бригаде атмосферы «тупого солдафонства». Именно тогда я приучил себя быть исполнительным и серьезным в любом деле. Танкисты до войны служили по три года. Все были хорошо экипированы, великолепно обучены, накормлены досыта. Кормили нас отлично, каждый день давали мясо, масло. Механикам-водителям, кстати, полагалась двойная норма масла. Я увлекался спортом, и даже играл в футбол за сборную танковых войск на окружных первенствах. К лету сорок первого я уже был старшим сержантом, готовился к демобилизации. Получал жалованье — 230 рублей, собирал себе деньги на гражданский костюм, да вот не получилось в 1941 году домой вернуться. Война…

— Ваша 25-я ТБр участвовала в «освободительном походе» на Польшу?

— Да, в конце лета 1939 года нас перебросили на границу с Западной Белоруссией и вскоре дали «отмашку»: «Вперед!» Никаких особых сражений там не происходило, но мне пришлось стать свидетелем и участником отражения атаки польской кавалерии на наш танковый батальон. И это не анекдот. И когда польские кавалеристы «лавой» с саблями наголо пошли на наши танки, мы подумали, они что, эти польские уланы или гусары, совсем охренели? Быстро их подавили и постреляли. Поляки побросали коней и оружие и разбрелись — кто к нам в плен, а кто-то побежал к себе домой, на запад. А потом пленные поляки нам рассказали, что перед атакой им объяснили, что у русских все танки из фанеры и никакой опасности они не представляют…

За весь «польский поход» был только один случай, когда мы столкнулись с открытой враждебностью, или, скажем так, с «подрывной» деятельностью. Остановились в каком-то маленьком городке. Один из наших танкистов пошел в парикмахерскую, расположенную в здании напротив. Получаем приказ на продолжение движения, а нашего танкиста до сих пор нет, не вернулся. Кинулись его искать и нашли его труп на заднем дворе. Кто-то из «западников» зарезал нашего товарища. Танком раздавили этот дом… Дошли до Вильнюса. Нас разместили в старых «николаевских казармах». Стояли там до ноября 1939 года. В ноябре два батальона бригады были возвращены в Полоцк на ремонт техники, а один батальон так и остался в Литве. В нем служило много моих земляков и товарищей по призыву. Весь этот «вильнюсский» батальон погиб в самом начале войны в полном составе.

— Как происходила отправка 25-й ТБр на финскую войну?

— В декабре 1939 года на базе нашей бригады был сформирован 25-й танковый полк под командованием майора Георгия Семеновича Родина. Меня назначили командиром танка. Три роты из этого полка попали воевать на Петрозаводское направление. Нас одели по первому разряду — у всех были валенки, подшлемники, ватные брюки. Нас прекрасно снабжали, кормили жирными борщами, да такими, что сверху «на палец» застывал слой жира. Танкистам выдавали шпик, колбасу, каждый день мы получали спирт. Не было проблем с махоркой и папиросами. Одним словом, снабжали нас великолепно.

Условия для танковой войны очень тяжелые. Кругом леса, холмы, бесчисленные озера, покрытые тонким льдом. Часто приходилось пилить лес и настилать гати для прохода техники. Даже на ночевках и долгих остановках через каждые полчаса прогревали мотор. Морозы под пятьдесят градусов. Да и финны были прекрасными вояками, отменными бойцами. Бои были очень тяжелыми. Многие там навсегда лежать остались… Нас очень донимали снайпера-«кукушки». Как-то, на перекрестке лесных дорог, мы попали в засаду. У нас были танки последнего выпуска, с зенитными пулеметами на башнях. Троих «кукушек» сбили из пулемета с верхушек деревьев. Финны неплохо действовали в нашем тылу. Проходили на лыжах через леса и устраивали нам кровавые «концерты». Был один случай. Для бойцов организовали баню в лесу. Поставили большую брезентовую палатку, натопили внутри, и бойцы заходили внутрь помыться. С пригорка на лыжах выскочили три финна с автоматами и убили несколько наших, мывшихся в этой «походной бане». Тяжелая была война… У нас как-то полностью погибла вторая рота. Это место, кажется, называется Суоярви. Мы вышли на заранее подготовленную укрепленную линию финских дотов. А там каждый дот как крепость. Толстый бетон. Только из тяжелой гаубицы можно было такой дот разрушить. Как всегда, нас сопровождала пехота. Танки выстроились в одну линию и пошли в атаку. Вторая рота нарвалась на минное поле и полностью там погибла. Те, кто не подорвался на минах, были добиты огнем финской артиллерии. Все семнадцать танков роты были уничтожены. Никто из экипажей этих танков не спасся. А в нашей 1-й роте потери были относительно терпимыми. У меня в экипаже (я уже был командиром танка) был прекрасный механик-водитель Саша Воронцов из города Иванова. Всегда приговаривал: «Етить-то сику мать!» Он несколько раз спас экипаж от гибели.

— Страшно было в те дни?

— Не было лично у меня ощущения страха. Я не думал о смерти. Верил в судьбу и не боялся погибнуть. Делал свое дело, как должно и как учили, и не забивал себе голову «глупыми мыслями». Тут еще многое от характера зависит. Я когда рос, был хулиганистым парнишкой. Где только драка намечалась — «стенка на стенку», «улица на улицу», там я всегда первый был. И поэтому приобрел бойцовский характер. И перед каждой атакой чувствовал кураж и желание показать этим… кто чего в бою стоит.

— После окончания Финской кампании ваш полк остался в Карелии?

— Нет, но и в Белоруссию нас не вернули. Сначала полк вывели в маленький карельский городок под названием Шуя. Здесь мы приводили себя и свою технику в порядок. Награды на нас дождем не посыпались. Зампотеху дали орден Красной Звезды, одному взводному лейтенанту дали медаль «За отвагу», и все… Наш комполка майор Родин сразу получил звание полковника. В мае 1940 года нас погрузили в эшелон и отправили в Азербайджан. Прибыли в Кировабад. Там находился огромный гарнизон, но до нас в нем не было танковых частей. Здесь на базе бывшей 24-й кавалерийской дивизии и нашего «финского» 25-го ТП развертывался новый танковый полк, получивший название — 24-й отдельный ТП. После финских лютых морозов мы попали в рай. Теплый климат, кругом фрукты. Но гоняли нас здорово. Танкисты даже преодолевали марафонскую дистанцию — 41 км, в сапогах, с личным оружием и противогазами. В этом марафоне я занял второе место в дивизии. Здесь произошла замена командного состава. К нам прибыл новый командир полка, некто полковник Лебеденко, бывший преподаватель в военной академии. Тупица невероятный, полный ноль — и как командир, и как человек. Он потом наш полк, в Крыму, быстро угробил, и не поперхнулся даже. Вдруг исчез из полка командир взвода, лейтенант по фамилии Плесаков, пошли разные слухи, то ли он дезертировал в Иран, то ли направлен на задание по линии разведки. Вдруг у нас «забрали» начштаба Садульского, говорили, что он арестован. Но никто толком никаких деталей не узнал. Атмосфера была довольно нервозной. Я готовился к демобилизации, меня перевели на должность инструктора учебной машины. На ней я готовил танкистов, обучал новобранцев и «старые» экипажи стрельбе и вождению. Здесь я вдоволь настрелялся из танковой пушки и достиг в стрельбе определенных высот. Умение отлично стрелять отчасти спасло меня на фронте от неминуемой гибели.

— Что происходило с вашим танковым полком после объявления о начале войны?

— Уже в конце июня 1941 года наш полк перебросили в Степанакерт. Нас пополнили «запасниками» из закавказских республик. Неделю мы простояли в лесу, потом нас погрузили в эшелоны и привезли на границу с Ираном. И когда поступил приказ на вторжение в Иран, мы пересекли речку Зульфа и дошли до города Ардебиль. Но никто нам не оказывал серьезного сопротивления. Кавалерия ушла в горы. Мой танк шел первым. Уже за городом нас атаковали три самолета, обстреляли из пулеметов и даже сбили очередью антенну на танке. Двинулись дальше, увидели справа две автомашины с прицепами, развернулись к ним. Дали пару выстрелов из пушки. Водители бросили свои машины и сбежали. Подъезжаем, а в прицепах арбузы. Вот и все наши боевые действия в Иране. Дошли до Тавриза, а позже мы стояли в пригородах Тегерана. В Тегеране был устроен совместный парад английских и советских войск. Меня и командира танка Ковалева отобрали от нашей части на этот парад. Парад состоялся на стадионе, возле дворца иранского шаха. Представители Красной Армии прошли колоннами спокойно, а английские войска местные жители забросали камнями. Контакты с местным населением были ограничены, а то у нас началось дезертирство азербайджанцев и армян к местной родне. Так что о своих «приключениях на восточных базарах» и про прочий «местный колорит» мне много рассказывать нечего. Из Тегерана нас вернули в Грузию. В Тбилиси на 13-м танково-ремонтном заводе мы привели свои машины в порядок, и нас перебросили в Новороссийск. В конце декабря мы стали готовиться к высадке в Феодосии. Танки погрузили на баржи, и вечером 31 декабря 1941-го вместо Феодосии нас высадили на берегу в Керчи. Высадка десанта шла под непрерывным огнем противника. Так для меня лично началась война с немцами.

— С каким настроением высаживались в Керчи?

— Настроение у танкистов в экипажах было боевым. Не забывайте, что мы были кадровой частью, а такие подразделения всегда имели более высокий боевой дух в сравнении с частями, сформированными из «запасников». У меня лично было огромное желание побыстрее «намылить немцам холку» и здорово им «по шее накостылять». Хотел также и брату помочь. Мой младший брат Владимир, 1921 г.р., был моряком, служил на ЧФ и во время осады Севастополя воевал в бригаде морской пехоты. Володе посчастливилось выжить в последние дни обороны города, его, тяжелораненого, вывезли из погибающего города на корабле. С войны Владимир вернулся инвалидом на костылях. На его живот посмотришь, и становилось жутко — сплошной рубец…

— Что из боев в Крыму наиболее запомнилось?

— Мы довольно быстро прошли с боями до района Первомайска и Семиколодзей. Дошли до Владиславовки, это в 15 километрах от Феодосии. Был тяжелый ночной бой. Вышли на рассвете из боя, нам привезли завтрак, ребята «закусили» крымским вином, которое нам выдавали вместо «наркомовской» водки. Тут появляется наш «полководец», товарищ Лебеденко, и снова нас гонит в бой. Решил наш полковник отличиться, проявил инициативу. А мы-то — все пьяные. Его попросили отложить атаку на час, но куда там. Пошли в атаку. А я даже прицел не могу точно поставить, координация нарушилась, ориентируюсь с трудом. И сказал себе в эту минуту, если сегодня выйду живым из боя, никогда больше не буду пить перед атакой. 50 % танков мы потеряли в этой атаке. Очень хорошие ребята погибли в этот страшный день. А этому Лебеденко хоть бы хны. Все из себя стратега корчил, даже впоследствии комбригом стал, но как командир был полной бездарностью и показал себя с самой худшей стороны. Нас немцы бомбят, а он из пистолета по самолетам стреляет — снайпер хренов. Но ни с кого тогда не спрашивали за неоправданные потери и не интересовались, а как же ты, товарищ командир полка (или бригады), все свои танки угробил? 13 марта 1942-го мой танк был подбит. Во время атаки, прямо рядом с передовой немецкой траншеей, немецкий снаряд попал в моторное отделение. Я выскочил из танка и залег рядом с подбитой машиной. Немцы решили меня взять живьем в плен. Застрелил пятерых из пистолета. Повезло… Один из немцев попал мне пулей в правую кисть. Прорвался с последним патроном в пистолете. Упал на землю на «нейтралке», даже ползти сил уже не было. Лейтенант-военфельдшер вытащил меня с поля боя. Вывезли на мотоботе в Новороссийск, оттуда попал в госпиталь в Кисловодск. Выписался в первой декаде мая. Вернулся на Тамань, переправился через пролив в Керчь, и пошел к фронту искать свой танковый батальон. А там уже… наши драпают, «в полный рост». Обстановка ужасная. Кругом повальное бегство, горящие машины. Паника… Немцы прорвали оборону на участке 44-й армии, а потом… и соседние части были выбиты с позиций. Батальоны со «славянским костяком» еще держались, а остальные… Было очень много ненадежных частей, сформированных из среднеазиатских нацменов, кавказцев и крымских татар. Эти части бежали первыми. Проглотит такой «воин» кусок мыла или стрельнет себе в руку, и его сразу десять односельчан волокут на плащ-палатке в тыл, с визгами, стонами и криками… Я не хочу никого оскорбить по национальному признаку, но так было в эти дни в Крыму. В деревнях, заселенных крымскими татарами, нам никто двери не открывал и даже воды попить не давали… Я метался вдоль линии фронта и пытался найти свой батальон, но все мои усилия были тщетными. Нарвался на заградотряд. Командир «заградотрядовцев» остановил отступающих в панике красноармейцев и приказал: «Занять оборону!» Я подошел к нему: «Товарищ командир, я кадровый танкист, дайте мне танк. Я же из винтовки в жизни всего пару раз стрелял». Он ответил: «Танкист? Отойди в сторону, останешься с нами». Несколько дней я провел в этом «заградотряде». И то, что мне довелось увидеть и испытать за эти дни, я вам не хочу рассказывать даже сейчас, хоть и прошло уже 65 лет с того страшного мая сорок второго. Сил нет передать, что там творилось… Слов не подобрать… Это действительно была катастрофа. Трагедия… Я даже видел генерала, который в полном одиночестве сам строил себе плот на крымском берегу… А как происходила переправа через пролив… Под непрерывным минометным обстрелом и непрекращающейся бомбежкой с воздуха солдаты пытались на плотах, на автомобильных покрышках и просто вплавь переправиться на восточный берег. Течение сильное, почти всех утаскивало в море. Там такое творилось… Все спасались, кто как может. Не было даже намека на организованную эвакуацию войск на таманский берег. Поверьте, лучше вам все это не знать… Я многое прошел на фронте, и очень многое мне пришлось увидеть, но нет в моей памяти ничего страшнее этих майских дней… 21 мая 1942-го я решился вплавь переправиться на наш берег. И когда уже казалось, что все — каюк, мне удалось зацепиться за борт последнего катера, уходящего от керченских берегов. Катер был жутко перегружен, меня сначала не хотели даже поднимать на борт… На Кубани всех уцелевших «отфильтровали» по роду войск. Танкистов собрали отдельно и отправили в какой-то колхоз. Мы помогали колхозникам косить траву, отъедались на колхозных харчах, попивали парное молоко и пытались отойти от страшных переживаний, которые пришлось испытать в дни «крымского поражения». Из нас был сформирован 125-й отдельный танковый батальон — ОТБ. Кроме танков Т-26 в батальоне уже появились танки Т-34. За сутки мы разобрались в этих машинах. Прислали к нам лейтенантов, после ускоренного выпуска из училища. Я смотрел на них и думал, ну чему могли научить этих парней за шесть месяцев в училище. Меня в полковой школе только почти год готовили на механика-водителя, а этих желторотых лейтенантов, без малейшего фронтового опыта, сразу ставили на командование взводами и ротами… Вскоре наш батальон перебросили на Дон. Наше сопротивление в донских степях было упорным. Да, мы несли огромные потери, но войска сражались. Но один раз, после череды наших неудачных и кровавых атак, остатки нашего батальона вышли к переправе через Дон в районе станицы Морозовская. А там лавиной идут немецкие танки и прочая техника. Все небо было закрыто немецкими самолетами. Создавалось такое ощущение, что шасси немецких пикировщиков задевают башни наших танков. Пехота наша неорганизованно стала отходить под огнем. Комбат, майор Данилов, приказал и нам отойти от переправы без боя. Он понимал, что через пару минут от нас ничего и никого здесь не останется. Отходим через казачьи хутора, а там уже местные накрывают столы белыми скатертями и выставляют закуску. Немцев приготовились встречать… Врезали по этим столам из пулеметов, только щепки в сторону полетели… Мы зацепились на позициях в районе городка Зимовники, это в Ростовской области. Стояли на пригорке. Мимо нас в нескольких километрах день и ночь шли сплошным потоком на Сталинград колонны немецких войск и техники. Но нам не давали приказа на атаку, там у нас не оборона была, а сплошное решето. Утром слышу крик: «Товарищ командир, немцы!» Прямо на нас двигалась группа мотоциклистов и БТР. А стрелял я всегда с гарантией. Попал точно, никто не ушел. А на следующий день на той же дороге появились два БТРа, длинная легковая машина и грузовая автомашина с «будкой». И накрыл я всю эту колонну из своего танкового орудия. Пошли сразу с комендантским взводом проверять, что там и как. И взяли в легковой машине живого немецкого генерала, начальника штаба корпуса, вместе с кипой оперативных карт и важных штабных документов. Вы представляете, что значит взять в плен в 1942 году немецкого генерала. Я слышал, что есть список немецких генералов, попавших к нам в плен. Можете проверить, кто попал к нам тогда под Зимовниками. Вскоре понаехала «серьезная публика» из разведотдела и штаба армии. Жали мне руку, обещали звание Героя, а некоторые сразу поздравляли с высшей наградой. Я им не поверил, и правильно сделал. А через несколько дней мой танк был подбит. Экипаж уцелел. Стоим все вместе возле нашего танка — я, механик-водитель Нестеренко, заряжающий Иван Бабенко, родом откуда-то из под Киева, и радист, сейчас не вспомню точно его фамилию. И вдруг Бабенко нам говорит: «Давайте разойдемся. Все равно нам немцев не одолеть». Хотел его сразу застрелить, но сдержался. Сказал ему: «Пойдешь, сука, рядом со мной. Шаг в сторону сделаешь — сразу убью, сволочь!» Приказал снять с танка пулеметы, забрать диски. Рядом с нами и позади нас уже не было никаких организованных красноармейских частей. Хаос… И мы пошли на восток, к своим, через безводные и безлюдные степи. Когда выбрались, нас послали на переформировку. И уже в ноябре 1942 года я вместе со своим батальоном после разгрузки на станции Калач принял участие в нашем наступлении под Сталинградом. Там же мне присвоили офицерское звание. Вызвали меня к себе командир роты Фирсов и политрук Кобзарев и объявили о присвоении звания лейтенанта, «за героизм в боях». Здесь я уже командовал взводом танков. И когда все закончилось, нас перебросили на харьковское направление, на ЮЗФ, в район Барвенково, выручать 3-ю танковую армию, попавшую во «второе харьковское окружение», в котором сгинули десятки тысяч красноармейцев. Только танков в том окружении мы потеряли больше семи сотен. Но мы не смогли деблокировать наши окруженные армии. Там, кстати, несколько раз пришлось вступать с немцами в крупные танковые бои, шли друг на друга — лоб в лоб. И застряли мы на этом харьковском направлении на целых полгода. Все время предпринимались попытки прорвать немецкую оборону. Об этом историки стараются умолчать. Бои были очень тяжелые, немцы нас все время отбрасывали назад. Я помню, как весной под Изюмом мы бились с власовцами, державшими оборону на высоте 181,1. Мы пошли в атаку, но половину танков власовцы сожгли на подходе. После нас на эту высоту кинули в атаку целую стрелковую дивизию. Через два часа от дивизии ничего не осталось… И нас снова послали в атаку на эту проклятую высоту… Ничего из этого не получилось… И так было часто… Дойдем от Мугуева до Малиновки или до ХТЗ и снова назад откатываемся. А 28 августа в бою под селом Малая Камышеваха мой танк был подбит. Мне в правую часть груди попал большой осколок и застрял в легком. Из танка я смог вылезти сам, а дальше меня уже унесли с поля боя. Попал в госпиталь № 3185 в Пятигорске. На операцию хирурги не решились, так этот осколок по сей день во мне сидит. Пришлось тогда заодно и курить бросить. Пролежал в госпитале почти три месяца. Хотели меня комиссовать, я отказался. Признали негодным к строевой службе и отправили меня в Рязань, командиром учебного танкового взвода в 28-й учебный танковый полк, готовивший танкистов для 2-го Украинского фронта. О пребывании в этом полку у меня сохранились самые неприятные, скверные воспоминания. Почему? Прибыл в полк. Посмотрел, а там худющие офицеры в заштопанных и заплатанных галифе. Голодно. Среди командного состава подобралось немало мелких «мутных» людишек, которые просто «ховались от войны» в этом учебном полку. Мне жутко там не нравилось. Несколько раз ходил к командиру полка и упрашивал его отпустить меня на фронт, но он не соглашался. Особенно меня доводил командир нашего учебного батальона майор Феоктистов, сволочной тип, туповатый службист, который меня просто достал своими вечными мелкими придирками. Я пару раз высказал ему прямо в лицо все, что о нем думаю, а на следующий раз не выдержал… и ударил этого майора по морде. Сразу пошел слух, что меня собираются отправить в штрафную часть. Меня вызвал к себе командир полка и начал «воспитывать»: «Да я тебя в штрафбат! Да я тебя на передовую!» Отвечаю ему: «Да я с радостью, хоть в штрафбат, хоть к черту на рога, лишь бы от вас, „тыловых шкур“, подальше!» Комполка посмотрел на меня и спросил: «Маслов, ты что, серьезно, жить не хочешь? Помирать торопишься? Ты что, не понимаешь, что в нашем полку тебе жизнь гарантирована?» — «А мне жить неохота, мне воевать хочется!» И комполка проявил порядочность и благородство. Он замял дело с трибуналом и отпустил меня из полка. Из фронтового резерва БТ и MB меня направили в маршевую роту. Но до фронта я в тот раз так и не доехал. На одной из станций в Винницкой области наш эшелон с танками попал под бомбежку. Я находился на платформе рядом с танком. Осколки бомбы попали мне в правую ногу, перебили бедренную кость и обе кости голени. Привезли в Умань, в госпиталь. Врачи сказали, что ногу надо срочно ампутировать. Я дал согласие на ампутацию. Но, уже лежа на операционном столе, представил себя на костылях и подумал, нет, так легко не сдамся. И отказался от операции. Подписал бумагу, что если помру, то с врачей спроса не будет. Меня погрузили в санпоезд и повезли в глубокий тыл. Вскоре я оказался в Орске, в госпитале № 3640. Пролежал там с весны до ноября 1944 года. В конце осени меня выписали из госпиталя и дали направление в Москву, в полк офицерского резерва бронетанковых войск, располагавшийся в районе метро «Сокол». И когда у меня в этом резерве в первый же день украли шинель, я взмолился: «Боженька! Дай быстрее на фронт попасть! Там хоть людей порядочных больше!» В начале декабря я прибыл в 3-ю танковую армию и получил назначение на должность командира 1-й роты 1-го батальона 52-й гвардейской танковой бригады. На знамени бригады было пять орденов.

Встретили в новой части очень душевно и уважительно. Понимаешь, в чем тут дело. К сорок пятому году на передовой фактически не осталось «спецов» кадровой довоенной выучки, обладавших большим боевым опытом. И когда я прибыл в бригаду, все быстро узнали, что к ним пришел профессионал, опытный боец старой закалки, начинавший воевать еще в «польском походе» и в Финскую кампанию. На таких, как я, смотрели открыв рот и показывали пальцем. Понимаете, к тому времени почти все «кадровики» погибли в боях, а редкие счастливчики, выжившие в «мясорубке» первых лет войны, служили в штабах и во вспомогательных подразделениях. Их старались уже сберечь, да и сами они войны и лиха нахлебались уже досыта. И когда такой «профи», умелый и опытный, прошедший «огонь, воду и медные трубы», пять раз горевший в танках, появлялся в передовом батальоне, то отношение к нему было весьма почтительным. Маленький пример. Из двенадцати офицеров роты только командир первого взвода сибиряк Иван Русаков и командир второго взвода лейтенант Аркадий Васильев находились на фронте больше года. Все остальные офицеры были недавние выпускники танковых училищ. А боевая подготовка таких «выпускников» недотягивала до фронтовых критериев и требований. Помню, пришли как-то на пополнение пять-семь таких молоденьких лейтенантиков в батальон, их раскидали по экипажам. Проходит всего лишь неделя-другая, и они все уже сгорели в танках. Каждую свободную минуту я вдалбливал в головы ротной молодежи премудрости танкового боя, и очень надеюсь, что мне это удалось. Самые малые потери в бригаде в 1945 году понесла именно моя рота, которая успешно прошла даже весь ад городских боев в Берлине. Я учил своих ребят, как надо сражаться, побеждать и выживать.

— Вы на войне шесть раз ранены, несколько раз горели в танках и несколько раз выбирались из подбитых и подорвавшихся на минах танков. Уже осенью 1943 года вы могли бы уйти «на гражданку» по инвалидности, но вы все время рвались назад на фронт, возвращались на передовую, всегда в 1-ю роту 1-го батальона, которая по традиции была во всех танковых бригадах ударной, и именно 1-я рота всегда была впереди в ГПЗ (головная походная застава). Неужели вы действительно не боялись погибнуть?

— Не надо делать из меня героя или «суперпатриота». Я вам сейчас объясню свое отношение к подобному вопросу. Отвечу предельно честно. Возвращаясь на фронт, я всегда надеялся, что выживу. Я не верил в приметы и суеверия. Я не верил искренне в бога, хоть в нашей семье и отмечали все религиозные праздники. Даже в самых тяжелых боях старался не вспоминать имя господне всуе и первый раз на войне перекрестился, когда мой танк уже в Берлине переправился через Тельтов-канал, и в ту минуту я сказал вслух: «Я в Берлине!» Я верил в свою судьбу. Был убежден, что знания и опыт заранее определяют, кто победит в танковой схватке. А опыта мне было не занимать… Никогда не боялся смерти, знал — «чему быть, того не миновать». Не считал про себя, а сколько раз меня уже подбивали, и не думал об этом… Я относился к войне как к своей работе, как к своему ремеслу, меня никогда не мучили «книжные» вопросы — «кто виноват?» или «что делать?». Пусть то, что сейчас я скажу, возможно, и прозвучит для вас с долей бахвальства, но я могу о себе заявить с гордостью — я был на войне профессионалом. Не каким-то Терминатором киношным, а конкретно — грамотным специалистом по ведению танкового боя. Опыт меня к этому обязывал. Я никогда не занимался подсчетами, сколько танков я подбил, сжег, и сколько немцев на тот свет отправил. Я и так знал, что за моей спиной уже есть — «моими руками созданное» — солидное кладбище для солдат, для танков и другой техники противника, но такой хреновиной, как разбираться после боя, кто сколько подбил, тоже брезговал. Это война или соцсоревнование? За каждый уничтоженный немецкий танк кто-то из наших товарищей платил своей жизнью. Так чем тут кичиться?.. У меня, например, из всего, что я на войне уничтожил, есть два «особо любимых мной» немецких танка, но мне и в голову не приходило рисовать звездочки за каждый подбитый танк на стволе своего танкового орудия, как это иногда делали другие. Я на станции Барут с двумя танками роты уничтожил почти десяток немецких танков, прямо на платформах. Так что мне после этого, звезды надо было на корму танка наносить… Ствола бы уже не хватило, хоть он у Т-34 довольно длинный. Никогда не ждал ни от кого наград, похвал, подачек, восторженных отзывов, благодарностей, никогда не был «любимцем штаба» или «пай-мальчиком». А просто воевал, делал свою работу по высшему разряду. Уничтожал фашистских захватчиков, врагов моей Родины. За семь лет, проведенных в танке, ты чувствуешь его как живого человека, танк становится частью тебя, а ты становишься частью танка. Есть еще один нюанс. У меня выработалось хорошее чутье на опасность, на засады. И обладание подобным качеством тоже придавало мне уверенности, что выживу всем смертям назло, ну а если нет, то хоть отдам свою жизнь в бою не зря. Не обессудьте, если я сейчас слишком высокопарно выразился, но ответил вам от чистого сердца.

— Но, например, 26 апреля 1945-го в Берлине вас ранило, а 29 апреля 1945-го вы сбежали из санбата и вернулись в роту, продолжив участвовать в берлинских боях.

— У меня почти не было таких мыслей, мол, раз я войну в сорок первом начинал, так непременно должен первым до Рейхстага дойти. Просто я знал, что нужен сейчас своим ребятам, своей роте, и от меня тоже зависит, уцелеют ли они на берлинских улицах или их всех там сожгут. Я мог бы еще 16 апреля 1945-го выйти из боя. Шестьдесят танков бригады переправлялись через Нейсе, из района Бунцлау. На глазах у командарма Рыбалко, в считаных метрах от переправы, мой танк подорвался на мине. Рыбалко стоял на переправе вместе с группой комбригов в ста метрах от места подрыва. Я вылез из танка, вроде целый, но контузило здорово. Подбегает ко мне какой-то капитан и приказывает: «Немедленно к командарму!» Слегка пошатываясь, подошел, откозырял Рыбалко. Он спросил: «Кто командир танка?» — «Я, командир роты, старший лейтенант Маслов!» — «Давай, Маслов, пересаживайся на другой танк. Мне ротные командиры в Берлине нужны», — сказал мне Рыбалко. Сел в танк № 217. Помню свой экипаж, с которым вместе заканчивал войну в Берлине. Радист Тюрин. В Берлине он был ранен, вместо него ко мне пришел Максим Росляков, который после войны стал кадровым офицером. Командир орудия Иван Мовчан, погиб… Механик-водитель Михаил Лапин. Ваня Мовчан в Берлине сильно переживал, нервничал. Сидел с поникшей головой, предчувствуя свою смерть. Он сам «похоронил» себя заранее… Его убило 28 апреля. Я сбежал из санбата, вернулся к экипажу, а Вани уже нет… Через несколько месяцев, когда мы уже находились в Чехословакии, возле нас остановился эшелон, увозящий на Родину бывших «ост-рабочих», угнанных в Германию с оккупированных немцами территорий. К нам подошла молодая женщина из репатриируемых и спросила: «Ребята, вы танкисты? А может, кто-то из вас знает Ивана Мовчана, он мне родня». И я рассказал ей, что нет уже в живых танкиста Мовчана. Вот такое печальное совпадение… В Берлине я командовал штурмовой группой. Пять танков, взвод автоматчиков и взвод саперов. Шли медленно вперед, прижимаясь к стенам домов, чтобы хоть один борт уберечь от «фаустников». Кто на середину улицы выезжал, того сразу поджигали. Дошли до большого перекрестка, а из-за углового дома — сплошной огонь. Убийственный. Пехота залегла, а танки под «фаусты» и зенитки я не имел права бездумно пускать. Взял автомат, вылез из танка и пошел на разведку, а потом, вместе с пехотой, полез немцев из здания выкуривать. Первый этаж отбили, а на втором этаже мне пулей прошило ногу насквозь. Кость не задело. Оттащили меня назад, занесли в какой-то дом, там перевязали. Кто-то из наших сказал, что это дом, в котором до войны жил фельдмаршал Паулюс. Два дня в санбате отдохнул «на больничном», а потом похромал обратно в роту, без всяких там сентенций, мол, не дай бог погибнуть в логове врага, за мгновение до Победы. И не было у меня никакой жалости к себе, или страха смерти. И когда нас кинули из Берлина на Прагу, я пошел головным танком в бригаде. Первым в ГПЗ должен был идти ГСС старший лейтенант Крайнов. Но я видел, что Крайнов «нервничает», понимал, что тяжело ему на смертельный риск идти, уже после Берлина, и вызвался пойти вместо него. А наш бросок к Праге не был «бескровной прогулкой». Все дороги были минированы, немцы постоянно нас долбили со всех сторон. Но судьбе было угодно, чтобы я уцелел в майские дни 1945 года.

— О захвате станции Барут в пригороде Берлина написано во многих мемуарах, включая воспоминания маршала Жукова. Но станцию брали непосредственно вы с танками из вашей роты. Что там произошло?

— Я не «брал» станцию, я просто первый со своей ГПЗ на нее ворвался и устроил там немцам «изумительный концерт по заявкам». Тремя танками я бы такую большую станцию не удержал, да мне и не давали такого приказа. Это был прорыв в районе Цоссенского укрепрайона, 20 апреля 1945-го. До этого мы прошли почти без боя километров тридцать. На станцию заехали, смотрим, справа от нас останавливается эшелон. Я подумал, наверное, наши, и вдруг до меня дошло, какие к черту наши, тут же рельсы другие, не как у нас. Развернули башни и врезали по эшелону. В вагонах пехота. Долго их крошили, убили очень много немцев. Сколько мы там немцев положили… Будто сама смерть с косой прошла… Сотни трупов… Рядом на платформах стояли восемь новых немецких танков. Их тоже «в капусту». Вроде все вокруг уничтожили. И моя ГПЗ двинулась дальше. Но немцы позже смогли организовать оборону станции, и ее окончательно брали силами двух бригад, нашей 52-й гвардейской ТБр и 53-й гвардейской ТБр генерала Архипова. Там еще пару часов шел тяжелый бой.

— Почему за Барут вам не дали звания Героя Советского Союза?

— А почему вы мне этот вопрос вообще задали? Откуда я могу точно знать, «почему не дали»?.. Сначала сказали, что как минимум пять человек из моей роты, включая меня, обязательно получат Звезды Героев, конкретно за бой на станции Барут и за дальнейшие городские бои в Берлине. Мол, наградные листы уже оформлены и посланы на утверждение к Рыбалко. А потом… на эту тему никто больше ничего не говорил. Нам вообще никогда не сообщали, кто к какой награде представлен и какова дальнейшая судьба наградных реляций. За Берлин мне вручили орден Александра Невского, как говорится — и на том спасибо… А могли бы и вообще «забыть», как нередко бывало. Лет через тридцать после войны была встреча ветеранов 3-й танковой армии в Гродно. Цветы, пионеры, собрание в актовом зале, все как заведено и положено в те годы. Вдруг кто-то из ветеранов, из другого танкового корпуса, поднимается с места и спрашивает у нашего комбрига Людвига Куриста: «А за что вас удостоили звания Героя?» Комбриг замялся, бедный, не знает, что в ответ промычать, ведь в зале полно танкистов из его бригады сидит, сбрехать не получится. Наступила пауза. Я встал и сказал: «Курист не знает, за что он получил звание Героя, так же, как танкисты моей роты не знают, а почему они этого звания не получили». Я не считаю, что поступил жестоко. А то привыкли начальники на крови простых танкистов себе карьеру делать и грудь орденами обвешивать… Надеюсь, хоть в ту минуту Курист о своей совести вспомнил…

— А как проявил себя Курист в должности комбрига?

— Не так просто ответить на этот вопрос, поскольку мне есть с кем сравнивать… Подполковник Курист, эстонец из Ленинграда, но выросший на Урале, был неплохой штабник и организатор, но как танковый командир он был «среднестатистическим». Всю войну он провел на должностях комбрига. Есть поступки, которые ему можно поставить в заслугу, но общее впечатление — звезд с неба не хватал, но на грудь Звезду Героя «словить» — сподобился.

— Кто из танковых командиров пользовался доброй славой в экипажах?

— Безусловно, наш командарм Рыбалко, комкор Митрофанов, генерал Новиков, комбриг Драгунский. Маленькая ремарка. Танкисты «со стажем» неплохо разбирались, кто из командиров чего стоит, и могли дать трезвую оценку действиям своих командиров… Я и так о многом сегодня вынужден умолчать, поверьте мне…

— Расскажите о командном составе бригады, об офицерах вашего батальона.

— Как я уже сказал, комбриг — Курист Людвиг Иванович. Замполит бригады Лесной Михаил Лукьянович, ничем мне особо не запомнился. Зампотех бригады по фамилии Дикий, был родом из Харькова и оставил о себе очень хорошее впечатление. Свое дело он знал отлично. Зампотылу у нас был майор Пивоваров Александр Григорьевич, к нему претензий нет, мы всегда были сыты, одеты и всем обеспечены сполна. Начальником службы ГСМ у нас был Егоров, прекрасный парень и умница. Начальником штаба бригады был подполковник Гольдберг, а после его гибели в конце января 1945 года на эту должность пришел Василий Иванович Баренцев, очень приятный и культурный человек. Замом по строевой был майор Баутин, убит в Берлине. Запомнились еще из штабных офицеров — заместитель начальника политотдела Скопинцев и капитан Сергей Аргеландер, ветеран бригады, состоявший при комбриге в качестве офицера связи и «для особых поручений». Мы с ним много общались в Харькове после войны. Мотострелковым батальоном командовал майор Кузьмин, пожилой и солидный. Танковыми батальонами командовали Голомидов, харьковчанин с четырьмя орденами БКЗ на груди, и Шапаров, но я их плохо запомнил. А моим 1-м батальоном командовал Степан Гусев, родом откуда-то с Севера, по-русски говорил с каким-то непонятным акцентом. Его командирские качества, скажем мягко, оставляли желать лучшего, и комбриг мечтал от него избавиться. Весной сорок пятого комбриг «сплавил» его на отдых во фронтовой санаторий, а назад потом в бригаду не принял. На его место был назначен Ваня Соболев, умный и смелый офицер, родом из Белоруссии. Был у нас еще хороший, толковый парень, заместитель комбата. Погиб он глупо в самом конце войны. Начальником штаба батальона был Иван Кузьмич Пех, а замполитом у нас был капитан Дроботов. Редкий был политрук, смелый, грамотный. И человек душевный и порядочный.

— Кроме Дроботова хороших политруков на войне не довелось встретить?

— Да вот почему-то не везло мне на комиссаров. Часто был с ними в конфликте. Возможно, тому причиной и мой прямолинейный характер. Всегда говорил людям в лицо все, что о них думаю, дипломат из меня никудышный, хвостом вилять перед комиссарами жизнь так и не научила. Помню своего политрука роты во время службы в Иране. Полуграмотный человек, по фамилии Бердников. Ни на один наш вопрос толком ничего ответить не мог. Так кто бы такого политрука уважал? Сам я в партию вступал за час перед боем, под Сталинградом. Но я и без партийных агитаторов знал, за что я воюю, и всегда верил в нашу победу. Даже в самые страшные дни в 1942 году. Верил! Там же, зимой, произошел один эпизод с замполитом батальона. В районе села Покровское комбат поставил мой взвод в заслон. Появляется комиссар и отдает мне приказание: «Поменяй позицию, переставь танки». Отвечаю ему: «Без приказа комбата свои танки из заслона не отведу!» Он начал меня материть, угрожать, достал пистолет из кобуры и на меня его направил. Я с башни спрыгнул, с маленьким ломиком в руке, и этой железякой огрел комиссара по кисти руки. Пистолет упал на снег. Я забрал его оружие и сказал: «Вали отсюда на… дорогой ты мой товарищ политрук». Он побежал жаловаться комбату Данилову. Майор Данилов лично пришел ко мне забирать «комиссарский» пистолет и сказал: «Молодец, Маслов. Правильно все сделал». Прислали как-то нового замполита. Появляется во время затишья: «Маслов, мы хотим тебя к ордену представить». — «Не за ордена воюю». — «Ну так сиди без награды». — «Вы, товарищ комиссар, главное, себе не забудьте очередной орденок на грудь прицепить». — «Ты, Маслов, за меня шибко не переживай». А что за него переживать. Он получил свой орден, а мне дали, как бы в насмешку, медаль «За боевые заслуги». Напрашивается вопрос — кто из нас двоих ходил в атаки и горел в танке, а кто в теплой штабной хате лозунги выкрикивал? Судя по врученным наградам, комиссар воевал, а я на гармошке в тылу поигрывал… Справедливо… Или вот случай под Харьковом. Мы воевали в Двухречном районе, возле совхоза № 10. Один молодой лейтенант выскочил целым из подбитого танка, и его, чтобы малость оклемался от пережитого, перевели в тыл батальона. Все равно на тот момент «безлошадных» танкистов было намного больше, чем «свободных вакансий» в экипажах. То ли померещилось лейтенанту, то ли нервы у него сдали, но вдруг он начал кричать: «Немцы! Танки!» Началась паника. Тут появляется наш комиссар и начинает «борьбу с паникерами». Отдает приказ комендантскому взводу под командованием пожилого мужика Воробьева расстрелять лейтенанта-танкиста. И ведь расстреляли… Ни за «хрен собачий». Просто так. Для «наглядности». И не «особист» приказ отдал, а наш замполит… Так что вы от меня хотите, как я должен к ним после этого случая относиться? Я и без кнута от комиссаров-соглядатаев спокойно воевал. Любил свою Родину и жизни ради нее не жалел.

— В вашей бригаде пытались каким-нибудь образом сохранить в живых боевых танкистов, ветеранов бригады?

— Не могу ответить точно. И да, и нет… Опытные люди очень нужны в бою. В соседнем батальоне был экипаж Куперштейна-Грабского, полностью составленный из Героев Советского Союза, получивших это звание за Киев, еще осенью 1943 года. Так мне кажется, что они этим экипажем до конца войны все вместе и довоевали. У нас, например, был Герой Советского Союза механик-водитель танка Мацак. Чтобы дать ему хоть какую-то возможность выжить, его приказом перевели водителем на ремонтную «летучку».

— Перед атакой танкисты пили?

— В моей роте нет. Я это запрещал и за этим строго следил. Слишком много народу «по пьянке», по-глупому, погибло на моих глазах. Пьяный человек не может успешно вести танковый бой, а если еще и экипаж неопытный, то их поджигали моментально. Я вам уже рассказал случай под Владиславовкой в Крыму в начале 1942 года. Чем не пример. Я уже лежал в госпитале, в Кисловодске, как мне сообщили о гибели моего механика-водителя Вани Михайленко. Совсем мальчишка, ему еще и семнадцати лет от роду не было. Доброволец, сам из Смоленской области. Его послали эвакуировать с поля боя подбитый танк. Он выпил для храбрости. Даже до танка не дошел. Убило его… С тех пор я возненавидел тех, кто пил перед атакой. Если у кого-то поджилки трясутся перед схваткой, так иди, сволочь, и тихо застрелись в сторонке, а не водкой себя разогревай… Я все понимаю, можно было выпить на переформировке, на отдыхе, но перед боем…

— Каким было отношение к гражданским немцам в Германии?

— В нашей бригаде никаких эксцессов с гражданскими немцами не было. По крайней мере, я о подобном не слышал. Отношение к немцам было корректным. Как сейчас вижу перед глазами, поле боя на берлинской улице. Перед нами бегут гражданские люди, вижу среди них женщину с ребенком. Сразу дал приказ: «Не стрелять!» Наши танки стоят и молчат, а немцы продолжают вести огонь вдоль улицы, не разбирая, где наступает «Рус Иван», а где бежит «его родная фрау»… 1 мая 1945-го бой стал затихать. Остановился возле большого бомбоубежища, поделенного на отсеки. Взяли автоматы, спустился с переводчиком вниз. За нами двинулись еще ребята из штурмовой группы. На входе стоит двухметрового роста немец с горстью часов в руках и говорит нам: «Битте! Ур!» Я сразу своим танкистам и сопровождающей нас пехоте отдал команду: «Часы не брать! Немцев не трогать!» И мы пошли дальше в бой.

— Вы сказали, что обладали особым чутьем на засады, на возможную опасность. Чем вы такой феномен можете объяснить?

— Никакими сверхъестественными, мистическими способностями или даром предвидения я, конечно, не обладал. Предугадать заранее, где притаилась в засаде наша главная проблема — немецкая самоходка, очень трудно. Но чутье на опасность несомненно было. И, конечно, опыт выручал и быстрая реакция. И еще одна важная деталь — надо было иметь смелость в «сомнительных ситуациях» послать подальше всех начальников, взять на себя ответственность и действовать согласно своему чутью и интуиции. Приведу пример. На подступах к Берлину получаю приказ от замкомбата по фамилии Грунин: «Маслов, давай! Вперед! Жми!» Передо мной болото, есть какие-то проходы, но чувствую, что все впереди заминировано. За болотом шоссе. Вроде тихо, немцев не видно. Но неспокойно на душе. Всем нутром чувствую, что здесь нас сейчас всех пожгут. Я передал по рации в батальон, что этот приказ выполнять отказываюсь и вперед, напролом, не пойду. Развернул роту, прошел несколько сотен метров левее и без потерь вклинился во фланг к немцам. Подбил в борт две «пантеры». На шоссе держали оборону молоденькие немцы, курсанты первого курса военного училища, отряд истребителей танков, «фаустники». Они мою роту с левого фланга не ждали. Всех их подавили и поубивали. А если бы я сунулся в лоб? Что бы от моей роты осталось? Танковый командир обязан быть способным на свободный маневр, на импровизации при выполнении боевой задачи, не обращая внимания на окрики штабных начальников. И даже если его действия были основаны только исключительно на интуиции. Я насмотрелся на «лобовиков», тупо шедших вперед, подчиняясь гибельным приказам. И себя гробили, и подчиненных… Потери у нас никто никогда не считал… Вот еще пример. Там же, в Германии, в весеннем наступлении. Прорвались в немецкий тыл. Пехоты с нами не было. Приказ был двигаться только вперед, без малейшего промедления. Вижу перед собой лес и крупное селение, которое не отмечено на карте. Странно. Мне это не понравилось, что-то тут было неправильно. Надо было принимать решение, что делать дальше. Идти в лоб? Послать танк в разведку боем? Повел своих в объезд, сделали приличный крюк, обошли это селение и с тыла ворвались в него. А там «законспирированный» немецкий завод по производству «фаустпатронов». Охрану частично побили, а часть — сами разбежались. И что самое интересное, перед заводом стояли две немецкие батареи зениток и одна пушечная батарея на прямой наводке, как раз на том направлении, с которого мы теоретически должны были появиться, если бы не решились на обход. Немцы не успели развернуть свои орудия, мы их раздавили. Каждый экипаж всадил в этот завод по 15 снарядов, и когда мы поняли, что эта «контора» больше никогда не заработает, то с чистой совестью двинулись дальше на запад.

— Вы иногда задавали себе вопрос, каким чудом выжили на войне?

— Везло мне, почти всегда… Сколько машин и экипажей поменять пришлось… Второго мая, когда в Берлине затихли уличные бои, меня переполняло чувство радости и гордости, что я дожил до этих дней, что, может, я один из всего 24-го ТП выжил на войне и дошел до немецкого логова. А позже я задал себе вопрос — почему я, танкист, уцелел в этой мясорубке, почему меня судьба сохранила? Долго анализировал все, что со мной произошло за эти годы, и пришел к выводу, что выжить мне позволили следующие факторы. Сейчас я их перечислю. Прозвучит это сухо, как текст передовицы газеты «Красная Звезда», но так все на самом деле и обстоит. До войны я занимался исключительно боевой подготовкой, настойчиво учился только тому, что пригодится на войне. Получил хорошую огневую подготовку, умел быстро стрелять на поражение, хорошо читал карту и мог молниеносно рассчитать данные для стрельбы, был ответственным и требовательным по отношению к себе и к подчиненным. Да плюс к тому — везение. Только благодаря этому и выжил.

— Я много встречался с танкистами. И по моему мнению, вы полностью подходите под определение — идеальный танковый командир. Почему вы не остались после войны в армии?

— Я хотел служить дальше. Мне, даже невзирая на мое неполное среднее образование, сразу после войны предложили поступать в Бронетанковую академию. Экзаменов я не боялся, успел бы подготовиться по «форсированному методу». Но я понимал, что после шести ранений у меня нет никаких шансов пройти медицинскую комиссию при поступлении в академию. У нас несколько ребят из корпуса уже пробовали поступать туда, но их «срезали» на медкомиссии, так и не допустив к экзаменам. Я продолжал служить в танковых частях. Но сразу после войны стали резко меняться армейские «правила хорошего тона» и постепенно исчезали привычные простые фронтовые отношения между людьми. Появились «у руля» вальяжные «тыловые баре» в полковничьих погонах, перед которыми мне не хотелось фальшиво улыбаться, прогибаться и рассыпаться в комплиментах. Характер, понимаешь… Что я умел после войны? Командовать ротой и батальоном да хорошо и безжалостно убивать врага. А мне хотелось учиться, чего-то еще достичь и узнать в жизни, я хотел развиваться как личность. И я решил демобилизоваться. Ушел на «гражданку». После войны закончил два института, получил два высших образования и даже, «на десерт», закончил Высшие экономические курсы при Харьковском государственном университете. Но фронтовая командирская закалка мне очень пригодилась в мирной жизни. Долгие годы я работал заместителем директора мелькомбината, а позже директором комбината хлебопродуктов. В моем подчинении было свыше полутора тысяч человек. И умение руководить людьми, понимать их чаяния и находить общий язык с рабочими — во многом я приобрел еще в армии.

— Война часто вспоминается?

— В последние годы особенно. Вспоминаю своих товарищей, погибших на войне. Вспоминаю тех, кто покинул этот мир в последние годы. Наше поколение уже постепенно уходит… Нас так мало уже осталось… И, вспоминая войну, я часто спрашиваю себя, а все ли я правильно на войне делал, чиста ли моя совесть и не придется ли моим внукам за меня краснеть. И снова прокручиваю в памяти многие боевые эпизоды. И понимаю одно, я честно сделал все, что мог, все, что было в моих силах, чтобы приблизить нашу Победу.

Никонов Иван Сергеевич

(интервью Артема Драбкина)

Я родился 27 октября 1923 года в крестьянской семье. Жили мы в селе Топь Лев-Толстовского района Липецкой области. В 1940 году окончил 10 классов средней школы. Подал документы и поступил в Куйбышевский инженерно-строительный институт, но учиться война не дала. 29 октября 1941 года, на второй день после своего восемнадцатилетия, был призван. Колонну призывников, человек сто, пешим строем повели на восток от линии фронта. Нас, юнцов, решили не бросать с ходу в бой. Сначала как-то подготовить, дать возможность стать воинами. Хотя мы воинским мастерством овладевали в школе. Допризывная подготовка была хорошая — мы знали отравляющие вещества, сдали нормативы «ворошиловского стрелка», имели хорошую физическую подготовку.

От призывного пункта протопали более ста километров. Сначала нас, наиболее образованных ребят, хотели направить в Саранск в авиационно-техническое училище. Но в Мордовии был объявлен карантин. Нас в вагоны и… аж на Дальний Восток, на станцию Пограничная, в 5-й стрелковый полк 59-й стрелковой дивизии 72-го стрелкового корпуса! Начались солдатские будни — стрельбы, тактика. Одновременно готовили район к отражению атаки японцев. Рыли блиндажи, окопы. Вгрызались в сопки, делали, на наш взгляд, неприступную оборону. Грунт там скалистый, кайлом, как мотыгой, пройдешь, сантиметр щебенки соберешь и снова…

Поскольку у меня было среднее образование, стал отличником боевой и политической подготовки. Кроме того, на первых стрельбах я из трех патронов выбил 29 очков. Меня избрали секретарем комсомольской организации стрелковой роты. На одном из комсомольских собраний подошел комиссар полка: «Ну что, красноармеец Никонов, хочешь в училище?» — А кто не хотел выбраться снова на запад?! Все переживали, что мы вот тут в тылу сидим, а там уже воюют. — «Хочу!» Тут же оформили документы, и буквально через пару недель, в марте 1943 года, я оказался в Ташкенте, в Харьковском военно-политическом училище имени В. И. Ленина. В июне нас должны были выпустить ротными политруками, но поскольку должность эту упразднили, то все училище отправили в Чарджоу, в 3-е Харьковское танковое училище. Учили нас больше года.

Учебный процесс был очень интенсивный. Мы обучались на легких танках Т-60. Завершающий цикл практических занятий проходил на Т-34–85. На них же мы сдавали экзамены.

В октябре 1944 года присвоили звание «младший лейтенант» и аттестовали на командира взвода, а в декабре мы прибыли в Нижний Тагил за танками — заводские нары, заводская столовая, где выдавали пшенный суп, в котором, как мы смеялись, пшенинка за пшенинкой гоняется с дубинкой. Выгнали предназначенный мне танк, назначили экипаж, проверили комплектацию, ротой совершили марш с боевой стрельбой — и на погрузку. Погрузку производили заводские механики-водители. Танки заводили с торца эшелона и гнали к паровозу. Боже мой! Они летели на второй или на третьей передаче! Платформы шатаются, грохот! Вот какими виртуозами были эти механики-водители. Личный состав погрузили в теплушки, прицепили вагон боеприпасов для танков — и вперед.

Нас привезли под Будапешт. Разгрузились, раздали боеприпасы по экипажам. Патроны мы погрузили в танк, а ящики со снарядами пристроили на корме танка. Совершили ночной марш и часам к 10 утра прибыли в пункт Херцег-Фальве, где должны были войти в состав 181-й танковой бригады 18-го танкового корпуса. Там нас покормили. После обеда построились в колонну для выдвижения на исходную линию. Ехали по дороге. С левой стороны была опушка леса. Вдруг впереди загорелся танк, колонна остановилась. Один… другой… третий. Я стою в люке, слышу, мимо меня со свистом пролетела болванка. Быстро привел танк в боевое состояние, а это значит, надо освободить МТО от ящиков со снарядами, которые прикручивали, чтобы они не упали. Повернуть башню в сторону, откуда противник ведет огонь, сделать несколько выстрелов. Смотрю, стрельба противника прекратилась. Видимо, в засаде стоял немецкий танк «тигр» или «пантера». Он подбил шесть наших Т-34. Один экипаж сгорел полностью. Ребята только с платформы, после завтрака, а их уже не стало… Вот такое боевое крещение. Снова возвратились в Херцег-Фальве, где расположились на ночлег. Все пошли отдыхать, а меня вызвал командир батальона, боевой командир, майор Рассихин, воевавший от Сталинграда и к тому времени уже награжденный орденом Ленина: «Никонов, ко мне! Заводи танки, вставай в засаду». Расставил танки. Люди отдыхают в тепле, а мы на холоде. Зима, январь, завести мотор нельзя. Так дрожали, что казалось, что и танк дрожит! Утром рассвело, засаду сняли, покормили. И вот тут мы пошли в бой.

Нас построили. Вышел полковник Затылкин, командир Тысячного самоходного артиллерийского полка, вооруженного здоровенными ИСУ-152. Расстегнул бушлат, а там иконостас: «Танкисты! Вот как воевать надо! По местам!» Выстроили оставшиеся четырнадцать танков батальона в линию. Справа шел в атаку еще один батальон. Поддерживали нас самоходки полковника Затылкина. Пошли по кукурузному полю. Ведем огонь из пушек и пулеметов. По обнаруженным целям сосредотачиваем огонь взвода, а иногда и роты. Прорвали оборону противника и вышли мы к железнодорожной станции. Вдруг минут через тридцать пришло несколько наших «илов». Начинали нас поливать из пушек и пулеметов, ПТАБы на нас сбросили. Что мы только не делали, какие опознавательные ракеты не пускали! Ничего не помогло! Сделали по нам два захода и улетели. Потери были небольшие — ранило одного командира взвода, да на танках побиты брезенты, бачки. День прошел. Ночью снова вызывает меня комбат: «Никонов, в засаду». Третью ночь подряд не спать! Опять дрожать, трясти танк, выживать. Выжили.

На следующий день выясняется, что немцы закрыли пробитую нами брешь в своей обороне. Пять суток мы находились в окружении. Кухонь нет, спишь в танке… На пятые сутки комбат (чем я ему понравился, не знаю) ставит задачу: «Никонов, давай на своем танке проведи разведку в сторону Секешфехервара». Скачками от укрытия к укрытию километра два прошли вперед. Везде тихо, немцев нет. Доложил командиру батальона. Он говорит: «Ладно, возвращайся». На следующий день получили приказ выходить из окружения. Опять командир вызывает меня. Открывает карту, показывает на местность: «Будем выходить в этом направлении. Разверни взвод и иди в головной походной заставе». Стемнело. Начали движение. Свет не включали. Тихо. Только снежок падает. Везде все бело. Спустились в лощинку. Пытаемся подняться наверх, а танк сползает юзом вбок. Кое-как выцарапались наверх в поле. Продвинулись метров на 500, встали. Я слышу разговор. Прислушался, вроде русская речь. Кричу: «Кто впереди?» — «А вы кто?» — «Давай встретимся, узнаешь, кто мы». Оказался командир артиллерийской батареи стрелкового полка, капитан. «Вы откуда?» Мы же со стороны немцев вышли. «Оттуда. А почему вы не стреляли, раз мы от немцев к вам вышли?» — «Боялись себя обозначить. Вы бы нас гусеницами подавили». Он, может быть, прав со своей стороны. Что он своими пушками мог сделать, когда выдвигалось четырнадцать танков нашего батальона и шесть танков соседнего, который тоже находился в окружении. «Что у вас впереди?» — «Стрелковый полк в боевых порядках, в окопах, перед населенным пунктом. Три дня атакуем, а взять не можем». Командир батареи повел нас к командиру полка: «Танкисты, братцы, помогите, три дня атакуем населенный пункт, не можем взять. Танков нет, артиллерии мало. 70 % офицеров уже потеряли». Обращается к комбату: «Комбат, помоги». Майор Рассихин принял решение помочь. Поставил задачу развернуться в боевую линию и по сигналу ракеты — вперед, ведя огонь с ходу из пушек и пулеметов. Ночная атака! Ничего не видишь! Стоим в люке по пояс. Главное, чтобы руки были крепкие, чтобы удержаться за люк, чтобы не выбросило. А там погреба, воронки, ямы, канавы! Я не знаю, как голова не оторвалась?!

Ворвались в населенный пункт. Я только видел, как метались по нему очумелые немцы в нижнем белье. Прошли на противоположную окраину. Командир полка нас поблагодарил.

Вышли в расположение бригады, подъехала полевая кухня. Ложкин — командир орудия и заряжающий Вася Овчаров взяли котелки и пошли за пищей. Принесли кашу, а в другом котелке на два пальца спирта. Запомнил я только то, что сделал глоток спирта, что-то в рот положил зажевать и провалился. Сколько ночей не спал! Через короткое время меня Ложкин толкает: «Младшой, младшой, тебя комбат вызывает». Я выскакиваю, как очумелый, не пойму, в чем дело. Смотрю, все офицеры уже около командира батальона. Не убедившись, на месте я или нет, он ставил опять задачу взводу лейтенанта Никонова. Как будто я был единственный: «Никонов, тебе ясна задача?» Вот ты смеешься, а мне было не до смеха! Все крутят головой: «Где Никонов?» Тут я подхожу. Он чуть не с кулаками на меня: «Твою мать! Что ты делаешь?! — А что я делаю, пацан?! Ничего не делаю. Сколько ночей не спал, просто задремал! Сразу надо было уточнить, есть на месте младший лейтенант Никонов или нет. — Да я тебя!..» Ладно. Повторил задачу еще раз. По какому маршруту в какой район выдвигаться. Выстроились, начали движение. Впереди метрах в ста протекала речка с перекинутым через нее узким мостиком. Механик-водитель правой гусеницей чуть-чуть не попадает на мост. Танк, дойдя до середины, завалился набок и упал в воду. Вода стала заливать боевое отделение. Вылезли. Думаю: «Все, комбат меня расстреляет. Задачу поставил, а я танк утопил». Подъехал, не ругается. Вызывает механика другого танка Сашу Баклага: «Давай, Саша, переводи танки через этот мост». Парень ушлый, прошел от Сталинграда, все мог делать. Перевели танки через этот мостик. Комбат пересадил меня на другой танк, выполнять ту же задачу, которую поставил. От места, где кувырнулся мой танк, проехали еще метров пятьсот. Вдруг мой танк садится в болото. Механик вперед, назад, а вода уже через его люк заливает. Мы выскочили, как зайцы. Что делать? Подцепили троса к сзади идущему танку, хотели вытащить назад. Тот танк тоже провалился. Чем ты их подвинешь? Ничем. Ну, думаю, совсем капут. Слева немцы метрах в пятистах услышали, что мы ковыряемся, и давай в нашем направлении из крупнокалиберного пулемета трассирующими стрелять. Я уже за танк не прячусь, наоборот! Хожу в промежутке между танками. Думаю: «Лучше пусть немцы расстреляют, чем свои». Свой танк утопил и еще два в болото загнал! Ужас начинающего лейтенанта…

Я хотел организовать эвакуацию и провалился по пояс. Снял сапоги, выжал портянки и мокрые намотал. Мокрые портянки начали примерзать к ногам. Опять подходит командир батальона. Думаю, сейчас расправится по закону военного времени. А он спокойно говорит: «Ты оставайся с тремя танками. Придет ремонтно-эксплуатационная группа бригады, вытащат. Приведешь эти три танка в батальон. Свяжешься со мной по радио». Пока выбирали маршрут движения, я залез на трансмиссию его танка, ноги под брезент. Отогрелся. А так мог остаться без ног. Мороз.

Ночь провели в сарае неподалеку. Просидели, подремали. Утром решили посмотреть, что в танке, сколько воды. Взял свою полевую сумку, там были документы, фотографии, и пошел. Видимо, немец меня заметил. Как начал минометный обстрел! Я выбираюсь из танка — и бежать к своему экипажу, который залег метрах в пятидесяти от меня. Качнуло голову. Я не придал этому значения. В кирзовый сапог ударил осколок, эта боль была ощутимой. Подбегаю к экипажу, они все лежат в кювете: «Лейтенант, у тебя щека в крови». Оказывается, осколок попал в бронеколпак наушника. Целиком не пробил, а сделал дырку и острием впился в висок. Шлемофон спас. Иначе бы лежать мне в венгерской земле… Мы лежим на одной стороне, а мой заряжающий Овчаров лежал около маленького деревца на той стороне дороги. Я ему кричу: «Овчаров, что ты там один? К нам беги!» Он встает, пробегает два с половиной метра через эту дорожку, успевает лечь в кювет. На том месте, где он только что лежал, — разрыв мины, нас осыпает землей. У механика-водителя на ремне была продовольственная сумка, а в ней булка хлеба — разорвало вдрызг. На мне был полушубок — как собака порвала. А нас никого не задело. Заряжающий спасся за несколько секунд до этого разрыва. Это судьба. Столько таких моментов было, трудно передать. Утомил тебя? Понимаешь, это все вспоминается, как будто вчера происходило…

На второй день пришла ремонтно-эксплуатационная группа. У них трактора и танковый тягач. Зацепили троса. Сначала вытащили те танки, которые в болоте увязли. Привели их в боевую готовность. А тот танк, который с моста кувырнулся, зацепили, а вытащить не могут. Но ребята — они асы своего дела. Что они делают? Параллельно речке копают неглубокую канаву. В нее одной гусеницей загоняют танк. Перпендикулярно этому танку впритык, как бы буквой «Т», ставят второй. У него разъединяют гусеницу и на ведущее колесо цепляют троса. Получилась фактически лебедка. Вытащили танк, поставили на гусеницы, завели.

Связался по радио, получил задачу от комбата, куда, в какой район прибыть. Повел танки по шоссе. Вдруг меня обгоняет генерал на «Виллисе»: «Стой, танкист! Откуда?» Пистолет он уже достал. «181-я бригада, 2-й танковый батальон». — «Куда идете?» — «В расположение батальона, получил задачу». — «Вон видишь внизу деревня». — «Вижу». — «Спуститесь туда сейчас тремя танками, вас встретит старший и поставит вам задачу». Опытный танкист чихал бы на этот пистолет и на машину, а я остановился. Потом уже узнал, что это был командир 1-го гвардейского механизированного корпуса генерал-лейтенант Руссиянов. Я принял решение выполнить его указание. Обозначить спуск к населенному пункту, а он же не будет ждать, уедет, а я пойду к своим. Я так и сделал. Спустился по склону, деревня внизу. И какую картину я там увидел? Возле деревни находились тылы какой-то части. Немецкие летчики сделали из них кашу. Думаю: «Мне искать тут начальников не придется». Повернул танки и пошел в свой батальон. Мой командир роты старший лейтенант Леонид Петрович Смелков записал, что за короткий промежуток времени рота раз тридцать с лишним ходила в наступление и занимала оборону. Наш корпус находился в резерве 3-го Украинского фронта, и его бросали с направления на направление, как пожарную команду.

С середины февраля до начала марта мы стояли в обороне. Обстановка была почти мирная. Мы готовили рубежи обороны для отражения контрударов противника с трех разных направлений. Что значит подготовить? Провести рекогносцировку с направления возможного контрудара противника, выбрать позицию для каждого танка, отрыть для него капонир. Жили в одном из господских дворов, занимая домик для прислуги. В нем также жила одна мадьярка по имени Елонка, остальные куда-то делись. Помню, приехали откуда-то на машине, не успели выйти, а Иван Писарев, мой однокашник по училищу с Украины, кричит: «Елонка, крупли пуцонить». Крупли — это картошка. Пуцонить — чистить. Она: «Иван, а жир?» Раз картошку чистить, надо жарить. Он ей: «Елонка, чердак». Ей ничего не остается делать, как взять нож, полезть на чердак и отрезать шматок сала от туш, что там хранились. Нажарила картошки.

Эти оборонительные рубежи мы готовили до 5 марта 1945 года. Немцы с запада перебросили танковые соединения и 5 марта после артиллерийской подготовки в 6 часов утра нанесли контрудар. Нас подняли по тревоге. И мы вышли на один из первых рубежей в район Шаркерестес. Там мы день отражали наступление противника. Он отказался от наступления на этом направлении. Нас на второй день перебросили на другое направление. Там тоже шли тяжелые бои — они атакуют, мы из капониров огнем всех танков отражаем атаки, сжигаем их. Наша главная задача — не дать прорываться через наши оборонительные рубежи. Особо запомнился бой на третьем оборонительном рубеже, между озером Виленце и озером Балатон.

Мы стояли на высотке в капонирах. Три танка своего взвода я расположил так: два чуть впереди, слева лейтенанта Корченкова, справа Ивана Писарева, а мой немного сзади. Загнали танки задом, чтобы можно было быстро выехать, развернули башни, ждем. Впереди нас находилась одна из стрелковых дивизий. Как только рассвело, немцы перешли в наступление. Смотрю из люка, как мимо танка отходит пехота, сорокапятку катят. Появились танки. Я даю команду: «Подпустить поближе». Мы старались на 500–600 метров подпускать. Начался бой. Они с пушек по нам, мы по ним. Особенно у меня отличился наводчик орудия Вася Ложкин. Я ему командую: «Цель — танк. Давай, Вася, что ты ждешь?» — подгоняю. «Лейтенант, не торопитесь, а то промахнусь!» Я управлял боем, высунувшись по пояс из люка. Ни разу не пригнулся и не закрылся в танке. Ведь какова задача командира? Перед боем подготовить танк, а в бою верно оценить обстановку, правильно выбрать наиболее угрожающую тебе цель, то есть управлять огнем. Перед бруствером капонира моего танка все было изрыто недолетевшими снарядами. Мимо меня пролетало несколько снарядов… Бой длился до самого вечера. Два танка моего взвода сгорели, но взвод уничтожил 14 танков, из них мой экипаж — шесть.

Утром к танку подбегает начфин батальона: «Никонов, куда перевести деньги за подбитые фашистские танки?» А нам за каждый подбитый танк давали 500 рублей. «Матери в Липецкую область».

За этот бой я был представлен к ордену Красного Знамени, который мне вручил командир корпуса генерал Говоруненко на параде под Веной 1 мая 1945 года. Механик-водитель и наводчик орудия получили ордена Отечественной войны I степени, а радист и заряжающий ордена Красной Звезды.

Мы продолжали оставаться в этом окопе — ждали новых атак. В один из солнечных дней подползает к танку старшина: «Белье менять будете?» Механик-водитель Сашка Баклаг, ставропольский парень, на него матом: «Убирайся отсюда». Почему он так? Как только появлялся хоть один человек, немцы тут же начинали минометный и артиллерийский обстрел. А я не выдержал — вши заели. Говорю: «Старшина, комплект оставь на борту». Вылез и между стенкой капонира и танком встал, сбрасываю с себя все. Взял белье, успел надеть рубашку и кальсоны, но не успел завязать завязки, как немцы начали долбить по танку. Одной рукой схватив в охапку обмундирование, другой держа подштанники, чтобы не свалились, рыбкой прыгнул в люк механика-водителя. В танке закончил одеваться. Закончился обстрел. Механик говорит: «Слушай, дождя вроде не было, а что-то впереди блестит земля». Начали смотреть, оказалось, что снаряд или осколок пробил бачки с маслом и горючим, стоявшие рядом с тем местом, где я переодевался. Это произошло буквально через несколько секунд после того, как я прыгнул в люк. Опять повезло…

Немцы так и держали нас под прицелом. Находимся в танке с экипажем. Вдруг выстрел нашего танка, откат орудия, казенник срывает лоток заряжания. Не поймем, что произошло. Оказалось, немецкий снаряд попал в маску пушки и произошло замыкание электроспуска. Второй снаряд попал в маску сбоку, оставив вмятину, как будто ложкой сливочное масло кто-то брал, а третий расколол лист крыши башни, и мы стали наблюдать небо. Через сутки нас сняли, комбат вызвал меня к себе: «Вот тебе танк, давай становись в строй, и пошли в наступление».

После Балатонских боев в батальоне оставалось три танка. Мы уже решили, что нас в бой не пошлют, а тут зампотех приводит еще две отремонтированные машины. Командир бригады Индейкин сразу ставит комбату Рассихину задачу на наступление. Пять танков выстроились в боевую линию — и вперед! Один танк гусеницей попал в немецкую траншею, другой был подбит. Осталось три танка. Смотрим, командир танка выскочил, потом вернулся, встал на крыло, наклонил голову в люк заражающего, и все — так и повис. Комбат говорит: «Никонов, проверь, что случилось». Я подбегаю к нему, а он мертвый. Сняли, положили около танка. Я в это время находился в резерве. Рассихин говорит: «Давай, Никонов, выполняй задачу вместо него. За тобой пойдут самоходки Су-76». Мы их «тигрята» называли, а другие звали: «Братская могила» или «Прощай Родина» — броня тонкая, крупнокалиберный пулемет пробивал, два спаренных бензиновых мотора. Вот таких три или четыре машины шли за мной. Почему-то я остался впереди. Два других танка попали под обстрел или в траншеях застряли. Не знаю. Я иду один в атаку. Слева канал, впереди бегут немцы, человек двадцать. Наводчик по ним из пулемета, потом осколочными снарядами — разогнали эту банду. Проезжаем мимо — кто стонет, кто убитый валяется. Оглянулся, «тигрят» нет, пехоты нет, я один. Как вырвался вперед! Почему они все встали? Вдруг мне один снаряд в танк, другой, третий — три снаряда всадили. Разбили направляющее колесо. Один снаряд попал в трансмиссию, сбил стартер, танк остановился, задымил и начал гореть. Экипаж успел выскочить. А уже метров 800 мы прошли. Надо возвращаться к своим. Где ползком, где перебежками. Вернулись. Докладываю командиру батальона: «Танк сгорел, экипаж со мной». — «Молодцы!» — «Почему отстали „тигрята“?» — «Встретили упорное сопротивление». Вот так я один проскочил, а они все встали.

Вышли на границу Венгрии и Австрии, и только под Веной мы получили передышку, потому что у нас все танки кончились.

— Как выстраивались взаимоотношения в экипаже?

— Все понимали, кто командир, кто подчиненный. Основными членами экипажа являются командир, механик-водитель и наводчик. Но мы говорим, экипаж — это дружная семья. Неважно, кому какая должность досталась, факт один — семья есть семья. Если она хорошо сколочена, если в этой семье на высоком уровне принципы взаимопонимания и взаимозаменяемости, то этот экипаж непобедим. И он всегда выполнит задачу.

Я всегда умел управлять экипажем. Строил отношения на взаимном доверии и взаимопомощи. Спокойно учил каждого из членов экипажа своим обязанностям. И это давало результат.

Вождение танка — это основа успеха. Если ты кричишь: «Вправо, твою мать! Влево, твою мать!» — а он еле-еле выполняет — это не водитель. Вот у меня первый, который танк утопил, таким был. Мне его после нескольких боев заменили на Сашу Баклага. Вот я слежу за ним, как он ведет танк. Думаю: «Сейчас надо было туда, правее, взять. Тут можем вляпаться». Не успеваю ему скомандовать, как он сам выполняет маневр. У него настолько выработано чувство управления, где проскочить, где повернуть и как проехать, что я за ним, как за родной матерью. Был такой случай. Вышли, на рубеже постояли. И вдруг получаем команду: «Отойти на другой рубеж». Все танки развернулись, в том числе и мой танк. Грунт начал уже оттаивать. Танк забуксовал. Еще чуть, и увязнем. Он выскакивает, за собой тащит радиста и заряжающего, кладет бревно перед танком, специальными тросиками цепляет, и мы выехали. А если бы проковырялись на этом месте? Немцы могли перейти в наступление. Поэтому хороший механик-водитель — это девяносто с лишним процентов успеха. Кроме того, наводчик должен хорошо стрелять. Вот, например, Вася Ложкин — шустрый парень и очень хороший наводчик. Я понял, что он подготовлен, что на него не надо давить. Он умело пользовался прицелом, пушкой, подъемным и поворотным механизмами. Все у него ладилось.

Как правило, заряжающим назначали работягу, который мог быстро поднять снаряд из боеукладки и зарядить пушку. Ну а радист — пятый член экипажа, приставленый к лобовому пулемету, — сидел рядом с механиком в углу. Его задача — быть членом экипажа и по курсу движения поливать из пулемета, как из шланга. Радиостанция налажена. Я сам настраиваюсь, сам ловлю, кого мне нужно.

Я заканчивал войну на третьем танке, когда мы встретились с американцами. Вену мы освободили с ходу — красивый город. После Вены наше наступление на запад продолжалось. 8 мая, когда до встречи с американцами оставалось километров тридцать, мы услышали вечером по радио, что подписан акт о капитуляции. Фашисты сдались. Сразу было трудно поверить, но радость была неописуемая. Я лично узнал о победе вечером в 23 часа. Мы остановились в одном доме. Спали на полу, и там тоже расположились офицеры корпуса. Я не знаю, на каких они были должностях, но они получили звонок из штаба фронта о немецкой капитуляции. Утром встали рано, заняли свои места в машинах. Танк облепили со всех сторон — он превратился в непонятное зрелище. Это неописуемая картина! Получили команду: «Марш, вперед!» Справа, слева брошенные машины, танки, пушки, пирамидой сложенное оружие. Все стреляют в воздух из ракетниц, автоматов, винтовок. На реке Энс возле города Штейр произошла встреча с американцами. Доложили по радио, сразу подъехал комбат Рассихин, комбриг Индейкин и начали с ними разговаривать. Мы, маленькие чижики, в сторону.

Наутро получили официальную команду, встать по линии встречи. И так мы стояли неделю. После этого получили приказ сдать участок пограничным войскам. Наш корпус, и в том числе штаб бригады, вывели в район дислокации город Хааг.

В Австрии мы находились до августа 1945 года. Боевой подготовкой практически не занимались. Что учить танкистов, которые победили?! Водить танки?! Зачем?! Жили в готовности, если потребуется, снова выйти по боевой тревоге.

— Шли разговоры, что может начаться война с американцами?

— Ничего такого не было. В июле 1946 года мы выехали на Родину.

— Посылки домой посылали?

— Да. Я только одну посылку отправил, и то уже после войны. В основном посылали высшие офицеры — батальонное звено, штаб бригады, а нам нечего было высылать. В одном городишке захватили кожевенный завод. Замполит у нас был, Гребенюк, он столько посылок кожи отправил в Одессу! Мы все его ругали, обзывали хапугой.

— Как вам танк Т-34?

— Танк действительно был сделан на уровне, очень продуманно. Он практически не ломался, а если что-то выходило из строя, то быстро ремонтировался агрегатным способом. Экипаж, который получает такой танк, не должен сомневаться и бояться. В войну у меня не было случаев неисправности из-за конструктивных недоделок в танке. Он довольно скоростной, маневренный. На пересеченной местности до 50 километров можно было на нем идти, а по шоссе и 70 километров.

— Кормежка на фронте нормальная была?

— Когда как. Когда в окружение попали, то 5 суток ни сухарика, ни каши, ни сала — ничего. Из окружения вышли — ешь от пуза. В Венгрии столько скота, коров особенно, бродило по полям… Пускали бродячую скотину на питание солдатам, если была необходимость.

— Как складывались отношения с мирным населением в Венгрии, Австрии?

— Был приказ население не трогать, не мародерничать. Этот приказ очень хорошо, даже пристрастно, контролировался нашими командирами, начиная от командира бригады и кончая политотделом и Смерш. За время боев не было ни одного случая, чтобы кто-то из нашего батальона совершил такой поступок, который бы расценивался как отмщение.

— Пехоту часто возили?

— Как только пошли в наступление, зачем бежать солдату за танком, когда он может пристроиться на броне? Но как только прозвучал первый выстрел со стороны противника, оглядываешься, а танк-то голенький. Ну что пехота? Ты прополз, увидел ямку, туда голову засунул, и тебя нет. А куда я денусь? У меня три метра высоты, я же не могу сразу в кусты убежать. Жизнь танкиста очень тяжелая… и не только на фронте, но и после войны. Вот я дослужился до командира полка. Проводим учения. Танки выгонят в поле, отрабатывать маневренность, управляемость танков. Закончились учения, они всегда завершались парадом, прохождением техники мимо руководителя учений. Пехота чик-чик шомполом автомат, она готова пройти маршем. А танкисты? Танк должен быть чистый, гусеницы, пушка продраена. Как с этим справиться после тяжелого, напряженного учебного похода? В хороших полках, где есть пехота и танки, умные командиры давали пехотинцев на усиление танкистам, чтобы привести материальную часть в порядок.

— Где в основном ночевали во время войны?

— В танке. Места хватало. На сиденье сел, на голове танкошлем, привалился к башне, и хорошо. Либо на боеукладку брезент постелешь и на нем. Когда благоприятные условия, на трансмиссию под брезент залезть — во! Самая лучшая постель!

— В бою механик-водитель открывал свой люк или шел всегда с закрытым люком?

— Мой механик что делал? Он делал какое-то устройство из ремней, которые удерживали люк закрытым. Стоило только их снять, как люк открывался. Для чего? Если ему надо было сделать побольше сектор наблюдения, когда нужно было преодолеть ров, глубокую воронку, траншею, то в этом случае он быстро открывал и закрывал его, но постоянно открытым не держал.

— Пружины с защелок на люках снимали?

— Пошли в атаку. В мой танк сел зампотех, старший техник-лейтенант Назаров. Он увидел, что я веду атаку с закрытым на защелку люком, а защелка подпружинена. Он говорит: «Что ты делаешь? Никогда так не ходи в атаку — сгоришь. Выброси эту пружину, сделай ремешок и там его зацепляй». Так я и сделал.

— Танковое переговорное устройство хорошо работало?

— Нормально.

— Стреляли с ходу или с коротких остановок?

— И с ходу и с коротких остановок. Вот во время ночной атаки вели огонь с ходу, просто чтобы деморализовать противника. А если огонь на поражение, тогда с короткой остановки.

— Чувство страха возникало, и если да, то когда?

— Возникало. Однажды остановились, вышли из танков. Боя не было. И вдруг начинается минометный обстрел. Вот, думаю, можно погибнуть, не ведя бой. Вот тут страх берет. Никакого страха, когда вел бой против атакующих танков, я не испытывал и не думал, что меня могут убить. Я только думал, как мне лучше выполнить задачу. Думаю, что так было у каждого. Если ты струсил в бою, так ты первым погиб…

Вот при этом минометном обстреле у нас погиб механик-водитель — накрыло прямым попаданием в траншее, где он прятался. Мы когда только прибыли на фронт, разгрузились, он сбежал из батальона. Его мы нашли в дивизионе «катюш». Вернули в батальон. Не стали расстреливать, хотя могли осудить за дезертирство. А тут мина… как он ни боялся за свою жизнь, а смерть его нашла.

— Суеверия, предчувствия были?

— У меня лично не было. Я только после войны подумал: «Наверное, меня мать спасла». Я в 45-м когда в отпуск пришел, она сказала: «Я за тебя так молилась».

Шипов Константин Николаевич

(интервью Артема Драбкина)

Я родился в 1922 году в Оренбурге, куда мама специально ездила рожать к своим родственникам. Мой отец был партийным работником, и в 1933 году он был направлен в село Росташи Саратовской области. Голод 33-го года я на себе не ощутил, поскольку отец получал продовольствие по партийной линии, но видел его своими глазами. Помню барак в совхозе, где мы жили. На завалинке сидит опухшая голубоглазая девочка лет десяти и ни на что не реагирует. Дальше картинка: очередь. По пыльной дороге едет телега, на которой стоит бочка с бардой. Люди просят: «Дай, дай». Возница отказывает. Кончилось тем, что эту бочку переворачивают в дорожную пыль, а потом начинают собирать эту грязь и ведрами несут к дому…

Мои родители хотели, чтобы я играл на пианино, но мы рассудили, что пианино не потянем. Тогда купили балалайку. Я начал на ней играть. Учился у трех дедов разным мелодиям. Потом, видя мои успехи в игре на балалайке, мне купили гитару. Организовали оркестр. Выступали с концертными номерами в клубе, но на танцы не оставались, потому что будет выпившая молодежь. Много занимался спортом.

Три года мы прожили в деревне, а в 1937 году перебрались в город. В городе деревенские увлечения хоккеем и футболом не пропали даром. Я пошел играть в местный клуб «Крылья Советов» и вскоре стал капитаном футбольной команды. Кроме того, я занимался в хореографической студии. Танцевал трепак, «яблочко». Жили мы не плохо. Мясо покупали на рынке. У меня был велосипед, приемник, который мы сдали в начале войны. За свою активность я был награжден поездкой в Артек в 1938 году. Там же я сдал нормативы ГТО.

Коснулись ли моей семьи репрессии? Нет, но то, что творилось вокруг, я видел. Все были насторожены. Все время шли разговоры, что ночью кого-то забрали. Правда, ни у меня, ни у моих друзей не было ощущения давления со стороны государства. Мы очень активно участвовали в общественной жизни: создали в школе струнный оркестр, на праздники ставили танцевальные номера, проводили велосипедные поездки на 200 километров, занимались в кружках. В 1939 году попытался поступить в аэроклуб, но не прошел по росту.

Когда немцы напали на Польшу, пошли разговоры о том, что скоро будет война.

Мы уже немного представляли, что это такое, поскольку у нас были встречи с ветеранами боев на Хасане, Халхин-Голе, с теми, кто побывал в Испании. В Саратове было несколько госпиталей, где лечились раненые. Поговорив с ребятами, пришли к выводу, что надо идти в училище, не дожидаясь окончания десятого класса. Тем более что военное дело мы уже знали — изучали в школе винтовку, гранаты, уставы. Саратов — город танкистов. Перед войной в нем было два танковых училища, во время войны — три, а сейчас ни одного… В начале 1940 года во 2-е Саратовское танковое училище был досрочный набор, поскольку несколько рот курсантов ушли на Финскую.

Сдали экзамены, прошли мандатную комиссию, приходим на медицинскую — все ребята рослые, солидные. Я, как самый малорослый, иду последним. «Сколько вам лет?» — «Скоро 18». — «Вы очень хорошо сдали экзамены, все на „отлично“, но танкист — такая нагрузка. Знаете, сколько весит винтовка?» — «Я же охотник с 12 лет. Сдал ГТО первой ступени. Да еще капитан команды. Вон вчера ваших в хоккей придавили. Занимаюсь балетом». — «Что еще умеешь?» — «Принимайте, а там разберемся, что я умею». И меня приняли условно под ответственность врача первого ранга Тарачкова.

15 февраля 1940 года я подошел к маме и сказал: «Я иду на проводы». — «Какие проводы?» — «Я поступил в танковое училище. Уже сдал экзамены. Приду поздно, вы ложитесь спать». Вернулся последним трамваем в три часа ночи. Конечно, они не спали. Стали меня отговаривать: «Ты же хотел в Бауманский институт». — «Мама, война будет». Короче говоря, на следующий день я уже был курсантом — стал казенным человеком.

В училище брали с семилетним образованием, поэтому мы, семь одноклассников, практически закончившие десятилетку, на фоне остальных выглядели почти профессорами. Какова судьба моих одноклассников? Сергея Чернова сразу отчислили по зрению. У него было плохо с правым глазом. После окончания училища летом 1941 года Гена Чепотуркин и Валя Петров поехали получать танки. Гена попал в московскую операцию и погиб. Валя Петров сражался в Крыму — погиб. Боря Фролкин воевал на юге, дошел до Румынии и пропал без вести. Коля Беленовский остался в училище, был преподавателем. А потом занимался приемкой танков, поступавших из Ирана по ленд-лизу. Володя Пугачев стал командиром взвода, потом преподавателем топографии в училище. Женился, у него сразу двое детей родилось. Всю войну так и оставался в училище.

Так вот, 16 февраля была баня. Нас подстригли, одели в б/у, и мы пришли в расположение взвода. Кто-то командует, кричит. Для нас это странно, мы-то еще школяры, не обвыклись, стоим как прибитые. Пошли пообщаться с другими. Двухъярусные кровати. Один парень точит об кровать коньки. А буквально за неделю до этого мы на хоккейной площадке случайно встретились с тренировавшейся командой этого училища. Ну и воткнули мы им! В училище пришло четыре хоккеиста из нашей команды. Буквально на следующий день поверка: «Курсанты Шипов, Петров, выйти из строя. К комиссару, шагом марш». Мы приходим: «Вы будете играть в ближайшее воскресенье за сборную училища. В субботу последним трамваем едете домой, переодеваетесь в гражданское. В воскресенье приходите в ДК. Играете там. А потом также в гражданском уходите и в форме последним трамваем приезжаете в училище. Боже упаси, чтобы вы патрулям попались». Так я начал играть за училище. Кроме того, участвовал в самодеятельности, поставил несколько танцевальных номеров… Естественно, это все шло помимо основной нагрузки — учебы.

Когда мы поступали, обучение еще было двухгодичным. Но буквально через месяц — отпуска долой. Программу поменяли — французский язык долой, теоретическую механику долой, общие сведения по электричеству долой, физику долой — оставили пять-шесть дисциплин: тактику, топографию, курс боевых машин, вождение, огневую подготовку всех видов. Вот это назвали «сокращенная программа». Нам отвели полтора года на ее освоение. Учили матчасть тяжелых танков Т-28, знакомились с Т-35. Т-28 мне нравился — уютная, хорошо управляемая машина. Но дай бог, чтобы час занятий на нем набрался. В основном практику вождения и стрельбы нарабатывали на Т-26 и БТ. Когда уже нас одели в командирскую форму, пошли дополнительные занятия по танку Т-34. Их, накрытых брезентом и под охраной, стояло три штуки.

Очень серьезные были физические нагрузки. Перед ужином 10 километров на лыжах, а в воскресенье 20 километров с полной выкладкой — вещмешок, противогаз, лопатка. Увеличилось количество стрельб. В 1941 году напряженность, конечно, нарастала, но вместе с тем у нас продолжались соревнования по футболу. Я стал капитаном училищной команды. В мае мы выиграли первенство среди училищ, обыграв в финале летчиков из Энгельса. После этого на базе нашего училища решено было сформировать гарнизонную команду. Мы уже стали тренироваться, готовиться к первенству Приволжского военного округа. Но… настало воскресенье 22 июня. Надо сказать, что в начале июня нас выпустили лейтенантами и 15 июня я принял взвод. У меня еще кубиков не было. Только 5 августа пришел приказ о присвоении звания… Когда я стал командиром, мне папа подарил часы.

Так вот, в субботу я поехал домой к родителям. Они снимали дачу на окраине города. Утром спал. Поднялся, хорошо покушал, оделся в форму. Около полудня решил поехать к ребятам. Сел на трамвай. Кто-то из пассажиров меня спрашивает: «Товарищ военный, что вы думаете по поводу начала войны?» — «Перестаньте вести такие разговоры. У нас договор с немцами!» — «Как?! Вы не знаете?! Немцы напали на нашу страну!» Я быстрее на выход и сошел с трамвая. Бегом в училище. Все ребята-футболисты разъехались по своим училищам. Объявили тревогу, раздали шинели, оружие. Часов до одиннадцати вечера просидели в казарме. Потом отбой. Разговор шел примерно в таком ключе: «Вот суки, дорвались! Сейчас мы вам покажем!» Перешли на казарменное положение. Начали рыть щели, усилили охрану, караульную службу. Хотелось ли на фронт? Мы не задумывались. В армии учат выполнять приказы — где приказано, там и будем. Других мнений не было. Я лично хотел попасть на фронт, но не любой ценой…

Как воспринималось отступление нашей армии? Близко к сердцу. Завели карту, отмечали линию фронта. Видели, как каждый день синие флажки все ближе, ближе подходят к Москве. Причем чем дальше продвигались немцы, тем тревожнее становилось, тем мы становились злее. А потом мы уже вросли в эту напряженную обстановку. Безразличия не было, но и остроты переживаний тоже. Готовы были в любой момент, если надо, пойти туда. Да, мы были готовы, у нас не было трусости или боязни. Причем это было не только среди нас, молодежи, но и среди преподавательского состава. Конечно, чтобы весь преподавательский состав вдруг пошел и потребовал отправки на фронт — такого не было. Но на базе училища были в разное время сформированы в первом случае штаб танковой бригады, а во втором — батальон в полном составе со своим штабом и материальной частью. Напряжение, понимание, что идут на фронт, было — люди живые, но отказников не было.

Вот еще пример. Был у нас такой Боря Генин, еврей по национальности — нос с горбинкой, акцент. Он учился вместе с нами, перед тем окончив первый курс какого-то института. Конечно, первокурсники и мы, десятиклассники, были уровнем выше остальных курсантов. Он отлично учился, бегал, стрелял, играл в футбол и после окончания был оставлен командиром взвода в училище. Работал как командир взвода, вкалывал, как все. Женился. В 1942 году я был у начальника штаба адъютантом. Он ко мне подходит: «Помоги мне на фронт уехать». — «Ты что?! Только женился!» — «Не могу! Еду в трамвае: „Вот наши воюют, а ЭТИ в тылу прижились“. И так каждый день! Каждый день! Больше не могу!» А я знаю, что у него мама, сестра, отец парализован. Жалко отправлять… Но когда я с мамой поговорил, оказалось, она тоже его поддерживала. Он извелся совсем. Я тогда пошел к комбату, а потом и к комиссару. Отправили. Через два месяца пришла похоронка…

Осенью 1941 года отец ушел в армию. Сначала он был зенитчиком, но в конце концов он стал начальником шифровального отдела на Закавказском фронте. Первая зима была очень тяжелой. Фактически на моем содержании остались сестра и мать. Мы были на довольстве в Военторге. Тогда ходила такая шутка, мол, стоит ли эвакуировать Военторг, когда наступают немцы? Лучше его оставить, пусть они подавятся им. Все посмеивались, но в шутке была доля истины. Командиров и преподавателей кормили хуже, чем курсантов. Вот тебе меню: в обед первое — щи с капустой. На второе тушеная капуста с рыбой. На третье компот, конечно, без сахара. Все! А у курсантов — каша с маслом, кусочек мяса, котлеты. Вот когда пойдешь в караул, тогда наешься, потому что ребята принесут на весь караул, и тебя накормят. В субботу я шел домой, отоваривая в Военторге талоны. Получал капусту на хлопковом масле, кусочек прогорклой рыбки, хлеб. Утром в воскресенье приходил за завтраком, в обед за обедом, и в ужин за ужином. 5 километров пешочком — итого 30 километров. Но в результате дома кастрюля капустных щей, сколько-то рыбы и хлеба для моей мамы и сестры. Плюс хлеб, который они получат по карточкам. Это единственное, что давали, а все остальное или не отоварят, или заменят незнамо чем. Например, мясо заменяли яичным порошком. Но, во всяком случае, концы с концами как-то сводили. Все понимали, что трудно, но праздник будет — винегрет сделаем. Праздничным блюдом было винегрет и котлеты на каждого — это предел мечтаний. Буханка хлеба и бутылка водки стоили одинаково — 400 рублей. При всем при том ходили в кино с танцами. Все старались пораньше прийти на очередной сеанс, чтобы потанцевать, послушать музыку. В Татищеве, что в 40 километрах, формировались поляки Андерса. Вот эти поляки приезжали на поезде в Саратов и тоже ходили в кино. Были очень внимательны к женщинам и пользовались определенным успехом, потому что у них всегда банка тушенки, галеты, можно немножко подкормиться. Кончилось это тем, что в один прекрасный момент этих поляков выдворили из кинотеатра и избили. После этого они стали вести себя скромнее. Но до самого их ухода они все время толкались по рынкам и магазинам.

Забегая вперед, надо сказать, что с конца 1942 года нашим питанием занялись. Нас отлучили от Военторга и поставили на армейское довольствие. Стали получать паек со склада — хлеб, мясо — все как положено. Но с зарплаты удерживали пайковые деньги.

Во взводе у меня было 30 человек, и все саратовцы — механики, художники, фотографы, бухгалтеры. Из них 70 % женаты, а у 40 % дети, а у некоторых и по двое. Выходной день. Увольнение. Командир роты, старший лейтенант Огольцов: «Так, на взвод три увольнительных». — «Как мне делить три на тридцать?» — «Хорошо, три в субботу, три в воскресенье». Это всего шесть. Когда же он семью увидит?! А дрова наколоть нужно?! С женой поспать нужно?! Я иду к комиссару батальона — мне дали еще два. Итого восемь. Как-то зашел в подвал нашего учебного корпуса. Смотрю, есть пустующее помещение, но окна обшарпанные. А у меня во взводе столяр был, Вдовин. Спускаемся в подвал. Спрашиваю: «Можно что-нибудь порядочное сделать?» — «Стены прочные, рамы прочные. За столярку я отвечаю». Был и маляр. Я и его сводил. Пошел к старшему преподавателю по боевой подготовке, сводил его в этот подвал. Решили там сделать класс огневой подготовки. Мой взвод стал строителями, и у всех до конца, до выпуска был решен вопрос увольнения. Причем я обещал, что троек не будет, и троек не было. Уже после того как я их выпустил, с ними остались отличные отношения. Они частенько приходили ко мне домой. Как-то на Новый год принесли елку. Из-под Сталинграда привезли подарок — ППШ, два магазинных диска, банка патронов и 12 гранат с запалами. Меня не было, оставили маме: «на случай, если заварушка начнется». В городе не стреляли, но ракетчиков было много. Были и налеты начиная с 17 июля 1942 года — пытались мост через Волгу вывести из строя.

Перед самым выпуском моего взвода меня назначили адъютантом старшим (начальником штаба) батальона. Мои ребята выпустились, я их проводил на фронт, в основном под Воронеж. А уже с сентября был назначен преподавателем тактики. Трубил, как положено — от зари и до зари — три взвода, 90 человек. Но мне нравилась преподавательская работа. Готовишься и отрабатываешь. В основном в поле пешими по-танковому. Иногда трактора дадут, а то БТ или Т-28. Основная работа командира — управление. Нужно довести отдачу распоряжений до автоматизма. Прибыли на место, нужно разместиться. Дается распоряжение на размещение. Здесь должно быть все предусмотрено — и поставить машину, и назначить охрану, и наблюдение вести, и техническое обслуживание обеспечить, и питание экипажа, и многое другое. Начинается выдвижение. Все распоряжения по подготовке к выдвижению должны быть точными и не упустить из виду ни одной мелочи — заправка ГСМ, боеприпасами, осмотр вооружения. В движении может быть нападение, воздушная атака. В этих ситуациях нужно уметь быстро и четко распорядиться. Дальше есть виды боя — наступление, оборона, разведка, охранение.

Чтобы успеть за световой день пройти программу, все перемещения только бегом.

Впрочем, если семь часов на улице зимой, то пробежаться — это не так и плохо. В общем, преподавательская работа у меня получалась, и на фронт, сколько я рапортов ни подавал, меня не пускали.

Я выпустил взвод и сделал два выпуска, работая преподавателем тактики. Всего 210 человек — хватит! И я своего добился. Нарушил дисциплину… им деваться было некуда, и они направили меня на фронт. Что я предпринял? Рассказывать я тебе не буду. Началась эта история в училище, а окончилась, когда я уже учился в академии после войны. Короче, была история, и неважно, какая, главное, что в феврале 1944 года получил направление, приехал в Москву в отдел кадров БТМВ на «Соколе». Две недели я ждал назначения. Разместился на квартире знакомых. Это были хорошие дни — днем я шел в кино, вечером в театр, зал Чайковского, в консерваторию. В марте месяце я получаю назначение на Первый Белорусский фронт, адъютантом старшим 267-го отдельного танкового батальона. 8 марта 1944 года я прибыл к начальнику штаба 23-й танковой бригады 9-го танкового корпуса по предписанию на должность адъютанта старшего. А должность занята. Пока заявка ходила, выдвинули своего офицера: «Поезжайте в штаб корпуса. Вам там что-нибудь подыщут». Я два года добивался, чтобы меня отправили на фронт, а теперь опять в резерв! «Какие должности у вас вакантны?» — «Есть должность командира роты». — «Никуда не поеду, назначайте командиром роты». — «Хорошо, а потом по возможности поставим вас адъютантом». Так я стал командиром роты.

Корпус находился на переформировке. Батальон, которым командовал Женя Дышель — отличный товарищ, скромный, симпатичный, располагался в роще. Ну как батальон? Всего человек 15 офицеров и человек десять солдат — все, что осталось после зимних боев. Потери за операцию всегда были большие. Вот, например, летом 1944 года на Друть мы вышли в составе 125 человек. А закончили на Буге — 25 человек офицеров, солдат, сержантов. Вот такая примерно текучесть…

Так вот, среди этих пятнадцати человек оказались ребята, что знали меня по училищу. Офицеры бездельничали — белок стреляли, самогончик травили, шли какие-то политические занятия, стрельбы. Буквально через несколько дней стал помощником начальника штаба. Подошел к командиру: «Я могу с офицерами тактикой заняться». — «Давайте, берите, занимайтесь». Я начал проводить занятия по тактике. Ребята с удовольствием занимались — им надоело уже бездельничать.

Провожу занятия. Тема: «Действия танкового взвода при наступлении в ночных условиях». Нарисовали на карте обстановку. Отыграли оценку обстановки, приказы отдали — все как положено. Противника обозначали солдаты, которые в двух километрах приготовили взрывпакеты, холостые патроны. Ребята с удовольствием отвечают на вопросы. Разбились по экипажам. Пошли. Отыграли, как нужно, на рассвете закончились наши занятия. Возвращаемся в расположение батальона мимо Минаевщины, где стоял штаб бригады. Там паника! Решили, что десант высадился! Поднялись по тревоге. Звонят в батальон: «Занимаемся боевой подготовкой, согласно расписанию, которое вам представлено неделю назад».

Ну, наконец получили танки Т-34–85. Стали заниматься сколачиванием экипажей, проводим занятия уже с машинами. Приходит время идти в наступление. Меня, как адъютанта, направляют в рекогносцировочную группу бригады. Наша задача выдвинуться в район следующей остановки на ночь. Провести там рекогносцировку, чтобы встретить танки и быстро расставить. Это очень напряженная работа — близко линия фронта, действует немецкая авиация. Сосредоточились. Приказали сделать карты — ящики с песком с изображением местности на ближайшую задачу. Мне это привычно по училищу. Прямо в грунте, обложив яму досками, я и пятеро солдат быстро сделали карту местности до Бобруйска. Штаб бригады делал себе отдельно. Когда увидели наш ящик — свой закопали, и весь офицерский состав бригады участвовал в рекогносцировке на нашем ящике. Я, конечно, ходил королем.

23 июня 1944 года была дана команда: «Вперед!» Я со штабной машиной, как положено. Основная работа заместителя начальника штаба — составление донесений. Каждый день в 19 часов кровь из носа, но в письменном виде донесение должно быть в штабе бригады. Никаких уважительных причин его отсутствия быть не может — сразу взыскание. Что в донесениях? Писали от руки: «Батальон вышел на такой-то рубеж, потери такие-то, успехи такие-то, захвачено столько-то трофеев». Подписать должен начальник штаба и командир батальона. Исходные данные для донесений добывал сам у командиров рот, командира батальона, связываясь с ними по рации. К концу дня я мог вызвать командира роты. Я же производил учет потерянных и подбитых вражеских танков, за которые платили деньги. Надо сказать, что на моей памяти конфликтов с выяснением, кто подбил, не было. Сказать, что много было подбитых, — нет. Не было массового уничтожения противника. Немцы не дураки. Они не стояли и не ждали, когда их подобьют. Да и потом, мы не авиация — там собьют самолет, и все бегают, просят акт подписать, что они сбили.

Итак, 23 июня начало атаки. Туман — авиация не действовала, работала только артиллерия. Пошли штрафники — никакого успеха нет. Мы должны были входить в прорыв. Мы не танки НПП. Но их танки побили, а успеха нет. Начали брать танки из нашего корпуса туда. Танки горят… Рассвело. Пошла авиация. С задержкой в один день мы двинулись, преодолели Друть, она не широкая, но глубокая речка. Короче говоря, мы вошли в прорыв. Через несколько дней наступления вышли к рокаде в районе Бобруйска, соединились с 11-м танковым корпусом и замкнули кольцо окружения. Фактически мы замыкали внутренний фронт окружения. Развернулись фронтом на восток. За нами река Березина. Батальон держал около четырех километров фронта! Танки курсировали по дороге. Штабную машину мы укрыли за шоссе, вырыли окопы. На рассвете немцы пошли в самую настоящую психическую атаку, как показывают в кино — пьяные в дым, с автоматами. Танки стреляют из пулеметов и пушек, а они все равно прут! Один немец вскочил на танк, пробежал по нему, спрыгнул — командир батальона его пристрелил. Мы из-за танков ведем огонь по тем, кто прорывается. Конечно, в тот момент никакого страха не было. Уже стало рассветать, и я вижу: справа какая-то группа движется — вроде наши. Точно! Пехота! Я ходу навстречу к ним. Выхватываю пистолет, стреляю вверх: «Стой!» Они настроены, мягко говоря, агрессивно… Кричу: «Всем лечь между танками». Совместными усилиями мы отбили немецкую атаку. Таким было мое боевое крещение.

Вышли к Бобруйску. Оттуда повернули на Осиповичи. От Осиповичей пошли на запад партизанским краем. Все дороги партизаны от немцев перегородили лесными завалами. Темп движения определялся саперами и партизанами, которые шли с пилами и пилили проходы в завалах на ширину танка. Пробьют коридор на километр, мы продвинемся. Было так, что горючее кончается, танк останавливается, и все — бензовозы не могут пробиться. Проезд занят танками, артиллерией. Бензозаправщик, не доходя до передних танков, заправлял ближайшие. Но за три-четыре дня этот район мы преодолели и вышли к Шацку. Ввязались в бой. Со мной радист, через плечо РСБ, наушники у меня, я разговариваю. Вдруг дают зашифрованный текст. Первая группа должна мне сказать страницу кода. Код бестолковый, и квитанцию не дают. Я не выдержал, говорю: «Проверьте первую группу». А в это время слышу — открытым текстом командир бригады: «Прекратить атаку, вернуться на исходные позиции». У командира батальона танк сожгли, он еле выбрался… Картинка. Пыльная дорога. По ней идет обгоревший танкист — весь обожженный, волосы сгорели, руки, как крылья, растопырены. Из ближайшего танка вытаскивают простыню, быстро выливают на нее спирт и ей оборачивают тело. И сразу под одеяло. Вот так выглядело оказание первой помощи…

Я здесь не воевал — у меня свои дела: связь, донесения, кто погиб, кто ранен, как там с боеприпасами. На подходе к Барановичам погиб начальник связи бригады. Меня забрали из батальона и назначили на эту должность. Посадили на «Виллис». И стал я бороздить по матушке Белоруссии из конца в конец — где на «Виллисе», а где ползком. Зато научился ходить через обстреливаемый артиллерией участок. Танки видно — вот они, в двух километрах стоят, а связи нет. Что делать? Танка нет. На «Виллисе» не проедешь. Значит, бегом туда. В первую воронку вскочил и слушаешь, как бьет. Четыре — значит, батареей, две — взводом. И в промежутке между залпами, раз — в следующую воронку перескочил. Вот так от воронки до воронки.

Так мы дошли до Буга. А перед тем как его форсировать, ранило заместителя командира батальона. Начальник штаба стал заместителем, а меня поставили на то место, на которое я приехал 8 марта 1944 года. Вот так закончилась Белорусская операция. Тут уже другая работа — комплектование личного состава, награждения, захоронение погибших и извещение родственников.

Вышли из операции — всех живых наградить обязательно. Я старался, чтобы командир роты написал наградные, но это же литература — не всем дано. Короче говоря, много пришлось писать самому. С комбатом мы как-то разговорились после Белорусской операции. Я говорю: «Женя, давай кого-нибудь поведем на полного кавалера ордена Славы? Три операции — три ордена». — «Давай! А кого? Это же три операции! Из танкистов никто не продержится». — «Давай нашего фельдшера». У нас фельдшером был татарин — мужик будь здоров! Человек неповторимого мужества. А санинструктором была женщина. Звали ее Сима. Когда она видела, что танк подбит, — она сразу сатанела, с ней разговаривать невозможно становилось. У нее каким-то звериным становилось лицо, и она, не обращая внимания, что по ней стреляют, бросалась к этому танку. Так что нам везло — беспокоиться о помощи, в случае если танк подбит и ты ранен, не приходилось. Короче, вот так решили и представили его к ордену Славы III степени. В дальнейших боях он получил ордена всех остальных степеней. Меня за эту операцию наградили орденом Красной Звезды.

Дальше захоронения. В ходе боев хоронили сразу под вечер. Старались сколачивать гробы и хоронить так, чтобы «привязать» могилу к местности — колодцу или тригонометрическому пункту. Составляли карточку захоронения с описанием расположения могилы. Когда вышли из боев, тогда обратным ходом с нашими карточками отправляли команду, которая будет откапывать, делать братские могилы. Никого потерять нельзя. Комплектование, захоронение и награждения — вот моя работа.

Формировка была длинная — с августа месяца по январь. Я Жене предложил: «Я считаю, что в бою без начальника штаба тебе плохо. Тебе достается, а я в течение дня бездельничаю — только слежу за теми, кто убит, ранен, эвакуирован. Я возьму себе танк». Так и сделал. Взял танк, начальника связи посадил, чтобы тот поработал с радиостанцией. Я еду в танке, а если он идет в атаку, то я выскакиваю, не мешаю людям воевать. Но, вспоминая своего предшественника, который тоже любил на танке ездить и при этом с ним никогда связи не было, я на штабную машину посадил помощника, хорошего парня, по фамилии Ухонь. Договорились держать с ним связь по кодированной таблице. Бригадную таблицу мы не имели права использовать, она секретная. Я нарисовал свою, где слова соответствовали цифрам. Только то, что нужно — противник, убитые, танки, подбитые автомобили и так далее. И когда мы вошли в Польшу и в день проходили по 40–80 километров, штабная машина не успевала за танками. Потому что она шла в составе колонны штаба бригады под охраной. Одиночные машины не пускали. А донесения кровь из носа нужны. Вот тут и пригодились и связь, и таблица.

В Польше война как шла? С утра выезжаем — свободно. Едем. В полях полно немцев, а мы едем спокойно и даже по ним не стреляем. Зачем? Они идут на запад. Куда они денутся?! Только боеприпасы тратить. Среди дня, может быть, появится одна засада, а к вечеру, как правило, что-то да объявится. Сбиваем заслон и становимся в ближайшем селе на ночлег. Танки нужно разместить, организовать круговую оборону, службу наблюдения и внутреннюю службу, обеспечить питание — ужин сегодня, завтрак до рассвета. Требуется уточнить задачу на следующий день. Комбат-то должен выспаться, в конце концов. Этими вопросами занимался я, а он утром встретится с командирами рот, уточнит им задачу, и все.

Опочно мы прошли. И вдруг ставится задача повернуть на север и через сорок километров выйти к какому-то городку и взять его. Ночью, в дождь, ничего не видно, батальоном взять город! Мы рванули. Ехали-ехали, куда-то приехали. Встали колонной в поле. Не поймем, где находимся. Дождь закончился, вышла луна. Я примерно догадался, где мы. Послали танк к какому-то домику. Вдруг пулеметная очередь — немцы. Говорю: «Женя, давай пошлем два танка. Через два-три километра они должны увидеть железнодорожный переезд». Рискнули — действительно переезд нашли. С рассветом прошли через лес, а там километр — и город. Батальонная колонна въезжает в город. Причем была дана команда орудия зарядить и быть готовыми к немедленному открытию огня, но не стрелять. Окраина. По периметру этого города несколько батарей 88-мм зениток. Из окраинных домов к ним, видимо после завтрака, не спеша идут расчеты. Когда увидели звезды на башнях, повернули и бегом назад. Мы спокойно ворвались в город. Появился народ, приветствуют нас, бросают леденцы. На рабочих окраинах люди на танк подавали своих детей, чтобы танкисты поцеловали, погладили ребенка. Когда прошли город и остановились в деревне, появился поляк, у него четверть и две рюмки. И вот он к каждому танку подходил, наливал себе, а вторую рюмку протягивал танкисту. Со всеми выпил.

Нас по линии политуправления все время дергали, почему мы не посылаем посылки домой. К фронту идут вагоны с боеприпасами, другими материалами, а обратно — пустые. Спрашивается, почему не разрешить солдатам, сержантам, офицерам посылать посылки? Вышел приказ, разрешавший посылать 10-килограммовые посылки. А у нас плохо — мы города берем, но в них находимся полчаса, час — нам некогда, а за нами пехота. Я как начальник штаба говорю Жене: «Давай соберем что-нибудь ребятам на посылки. Возьмем немецкий тягач, что они недавно захватили, нагрузим чем-нибудь из магазинов, а потом раздадим». Так и сделали. Нагрузили в него шерсть, кожу, шелк, обувь. Обувь раздали на все танки. А кожу и ткани решили в ближайшее время разрезать и раздать по 5–10 метров. А в это время застряла кухня. Поехали на этом тягаче навстречу кухне. Подъехали, подцепили, вытащили кухню из грязи. Проехала метров 200 — закончилось горючее. Пешком пошли. Отошли метров 300, оборачиваемся, а по тягачу уже казаки шуруют…

Наступление продолжается. На подходе к реке Друзь нас обстреляли. Меня оглушило. Я сидел в танке, когда по башне попали из «фаустпатрона». Броню не пробил, но вырвал кусок стали. Осколками были ранены пехотинцы, сидевшие на трансмиссии. Я, оглушенный, инстинктивно выскочил из танка. Пока приводили себя в порядок, колонна ушла. Догнал я ее у реки. На другом берегу пять танков, но не нашего батальона, ведут бой, а мост, по которому они переправились, — горит. И тут крик: «Комбата убило!» Женя, как все танкисты, торчал из люка. Вдруг откуда-то — никто не понял откуда — одиночный выстрел, и сразу насмерть. А у него была любовь с техником-артиллеристом Машей. Девчонка была отличным техником, хорошо знавшим оружие. Она, когда узнала, — в рев. Пока то да се, вдруг стрельба — Машка немцев гражданских бьет. Они бежали на своих фурах на запад и у населенного пункта скопились, поскольку мост сгорел. Маша, увидев Женю убитым, потеряла над собой контроль, схватила автомат и пошла их лупить. Я туда. Она увидела меня, кричит: «Женьку убили!» Я подбежал, взял за руку, она мне всю гимнастерку облила слезами… Сделали гроб и к утру похоронили. Так потеряли мы Женьку…

И тут началось… У него был заместитель, очень милый человек, деликатный. Он мне говорит: «Командуй!» Как это я буду командовать?! Пришлось. Был приказ двигаться на Калиш. Мост сгорел. Пошли искать брод. С трудом переправились. Так получилось, что утром к городу я подошел один на своем танке. У одного из домов стоят немецкие мотоциклы. Мы туда. Выскакивают два немца и на мотоциклы. Дали по ним очередь. Интересно, что это за дом. Рассвет, холодно, замерзли, есть хочется. Подъезжаем, вошли в дом. Накрыт стол. Жареное, пареное, закуска, выпивка. Оставили на танке двоих, а остальные пошли завтракать. По рюмочке выпили и поехали дальше.

Вошли в город и натыкаемся на танк заместителя командира бригады Морозова — мерзейшего человека. Зашел в дом, в котором он остановился. Представился, спросил: «Товарищ полковник, какая здесь обстановка?» Продвинулся вперед. Выехал на площадь, находившуюся на возвышенности. От нее шло четыре улицы. Четыре танка, причем не только моего батальона, стояли возле домов, прикрывая выходы на площадь с трех сторон. Я поставил свой танк на улицу, которая выходила к мосту через реку. За мостом, метрах в трехстах, виднелась колонна немецких повозок. Танки, что сюда пришли, ее обстреляли. Возницы поразбежались, а лошади стоят, хвостами машут. К нам вышли поляки, рассказали, что немцы близко и где-то в домах есть немецкий генерал. Стало понятно, что с трех сторон немцы и открыта только дорога, которой я приехал. Думаю: «Что мы здесь стоим?!» Пехоты у нас нет. Из приданной батальону роты автоматчиков дай бог четыре-пять человек и минометный расчет. От пехоты мы оторвались часов на 10–12. Она подойдет только к завтрашнему утру. Короче, голые танки.

Поехал к Морозову, докладываю: «Товарищ полковник, у меня предложение отсюда уйти. Выйти на окраину, дождаться, когда подойдет пехота, и с пехотой взять город. Или дождаться, когда немцы начнут контратаковать, а они начнут очень скоро, и сразу смотаться». — «Вы что?!!» — «А что?! Насмерть стоять?!» — «Если потребуется, будем стоять насмерть!» Чего с дураком разговаривать?! Хоть он и начальник… Я вообще не знаю, как он появился у нас в бригаде, такой жирный, толстый, с таким апломбом…

Как говорится, с чем пришел, с тем и ушел. Вернулся на место. Прошло буквально тридцать минут, и немцы пошли на нас со всех сторон. Что осталось? Вести огонь, стоять насмерть. Шла пехота при поддержке самоходок. Мне уже один раз попали, второй раз попали — все, башня не вращается. А пехота идет. Танки подбиты. Экипажи выскочили. Думаю, пора и мне выскакивать. А немцы уже мостик перешли. Выскочил я из танка. Плотный огонь. Увидел через дорогу калитку в заборе. Решил бежать к ней. Бегу и думаю: «Открыта или закрыта?!» Открыта! Вскочил во двор. Крыльцо. Дверь заперта. Забор около двух метров, поверху колючая проволока в три ряда, так что два метра с хвостиком. На улицу бежать поздно — немцы. Слышно, как они кричат: «Рус, рус!» Вижу, лежит бревно. Я его приставляю к стенке, разбегаюсь с крыльца, на бревно опираюсь, чтобы повыше прыгнуть. Дождь, слякоть, у меня сапоги скользят. Опять разбегаюсь, опять на это бревно, и рукавом полушубка на колючую проволоку. Подтянулся. Краем глаза увидел вбегающих во двор немцев, а я уже в соседнем дворе. Там были наши. В итоге собралось нас человек тридцать — с пяти танков, да плюс минометчики и пехотинцы. Танки все были подбиты, но ни один не горел. Соответственно и ребята целы. Я говорю: «Надо выходить. Двое вперед». Два человека говорят: «Мы будем выходить самостоятельно». — «Ну и дураки, вместе лучше». Но это окружение — агитацию тут проводить нечего. Пошли на восток.

Иногда натыкались на немцев, но в перестрелку не ввязывались. В сумерках заслышали шум двигателей «тридцатьчетверок» — танки бригады. Подошли, сразу заняли домик. Ребята куда-то сбегали, принесли ужин в котелках, фляжку нашли. Ложимся спать. Докладывать будем утром. Вдруг приходит наш батальонный «смершевец» капитан Дурноколенко. Заходит к нам в комнатушку. Я ему говорю: «Дурноколенко, ты хороший мужик, но я тебе советую сейчас убираться к чертовой матери. Мы все только из окружения. Какое у ребят настроение, насколько они себя держат в руках, я не знаю. Утро вечера мудренее. Единственное, что я тебе могу сказать, — по твоей линии все чисто. Было два парня, которые отказались с нами выходить, а так все в порядке». Он ушел. Наступает утро, ребята не расходятся. Приходит посыльный от командира бригады с приказом мне явиться в штаб. Я отправляюсь туда, вхожу. Сидит командир бригады, на столе пистолет: «Ну что?! Отдал немцам танки?!» — «Я сделал все, что мог. Вашему заму говорил, что надо уходить. Нас оставил, а сам удрал». — Он стал орать: «Шагом марш туда. Проверить, все ли танки на месте». Выхожу. Вся братва стоит: «Мы с вами». Вернулись к танкам. Они стоят немножко по-другому, а одного нет: «Неужели командир бригады прав?!» Даже мурашки по спине пошли. И вдруг появляется мальчик, воспитанник батальона автоматчиков, который был с нами в этом бою. Он вообще ко мне привязался и ходил за мной как хвостик. А в этой суматохе он потерялся: «Товарищ старший лейтенант, вы живой? Вас не убили?! Я видел, как вы перебегали». Он рассказал, что все это время провел в подвале дома. Видел, как немцы пытались завести танки, а потом решили их катить, и пятый танк у них укатился к реке. Как эти звери притащили двоих наших и разорвали их танком… Докладывать я никому не пошел — почта сработает. Танки эти восстановили.

Вошли на территорию Германии. До Берлина оставалось 70 километров, когда нас перебросили на север, в зону действий Второго Белорусского фронта. В первых числах февраля мы совершили стокилометровый марш. А ведь на этих танках мы шли с Вислы! Это по прямой 500 километров, а с боями — все полторы тысячи! Самая большая проблема — снабжение катками. Летели бандажи… Короче говоря, прошли по территории Польши и вошли опять в Германию. Надо сказать, что разница большая воевать на территории Белоруссии и Германии или Польши. В Белоруссии шли жестокие бои. Там и «власовцы» держались. Поляки — и вашим и нашим. Это несолидная публика. Поэтому на территории Польши хотя и были схватки, но не такие ожесточенные, а на территории Германии опять начались тяжелые бои — здесь их дом, жены, матери, дети. Кроме того, не стоит говорить о ненависти немцев к своему фюреру — этого мы не чувствовали никогда. Так что бои в Германии были даже пожестче, чем в Белоруссии, не говоря уж о Польше. Батальон сдал оставшиеся танки и отправился в Познань получать новые. Неделю сидели, ждали. Старшим от бригады был полковник Морозов, с которым у меня, понятное дело, сердечных отношений не было. Там мы занимались боевой подготовкой, изучали уставы. Ребята нашли машину и смотались в Познань, где еще шли бои. Притащили фляжки со сгущенкой, галеты, коробки с шоколадом. Получили мы танки, сформировались. Прислали нам и командира батальона — алкаша и любителя женских юбок, гонявшегося за немками. Мы с ним вообще не сошлись. Но у него свое дело, а у меня свое. По завершении формировки меня сместили с должности начальника штаба и поставили командиром роты в соседний батальон. Честно говоря, я был только рад этому. За работу штаба я не беспокоился — Ухань, парень, с которым я провел операцию, был готов меня заменить, а мне хотелось своими руками пострелять. Я к войне относился не как к службе в армии, а как к выполнению своего долга перед Родиной. Короче, это назначение я воспринял совершенно безболезненно.

Принял роту в третьем батальоне, которым командовал Степа Красовский. Ребята меня знают. Получили задачу овладеть городом Альтдам (Домбе), что рядом с Щецином. Но для начала надо было взять город Рейц (Реч). Командир батальона приказал выделить три танка в помощь стрелковому полку. Разведали пути подхода, попросили пехотинцев настелить гати через болотце. Пехота пошла вперед, мы ее поддержали огнем, а когда прошли болото, обогнали пехотинцев и вырвались вперед. Один из экипажей подбил немецкую самоходку, за которую потом получили деньги, молодцы.

Пошли дальше. Я иду со своей ротой, а этот Морозов все время рядом. Подошли к следующему населенному пункту — он горит. На его западной окраине ферма, из которой нас обстреляли. Решили переночевать перед населенным пунктом. Вдруг приехал Морозов: «Слушай, Шипов, давай на твои танки взвод пехоты, станковые пулеметы и через населенный пункт к этой ферме. Давай этих фрицев кончать!» Я говорю: «Товарищ подполковник, населенный пункт горит. Двигаться по нему невозможно — будут гореть люди и танки. Да и мы на том свете окажемся». — «Я что сказал?» — «Я жечь людей не буду. Но если вам очень хочется, я с танками объеду населенный пункт и обстреляю ферму из пушек». — «Ну, давай». Ему главное покрасоваться. Объехали, постреляли и вернулись. Наступает утро. Немцы ферму, естественно, оставили и без нас — они не дураки. Вытянулись в колонну и поехали. Он мне говорит: «Видишь, ферма-то не сгорела, ты ее не сжег». — «Главное — немцев-то нет! Ушли!»

Чем ближе подходим к Альтдаму, тем сильнее сопротивление немцев. Продвигаться нам становится трудно. В бригаде была оперативная группа во главе с командиром соседнего батальона, которая обеспечивала движение. В конце концов этот командир батальона погиб по-глупому. Со мной связывается командир бригады и назначает меня командиром группы по обеспечению движения. В подчинении у меня три-пять танков с десантом или без из второго или третьего батальона — первый батальон не трогают, берегут.

Задача простая — идти вперед, разведывать, обеспечивать маршрут движения. Каждое утро мы выезжаем и едем, пока нам что-то не помешает двигаться. Либо это разрушенный мост, либо какие-то противотанковые сооружения или серьезное сопротивление немцев. Если видим, что сопротивление серьезное, завязываем бой. Я вызываю артиллерию и авиацию. Тут важно хорошо ориентироваться на местности и уметь по карте точно определить свои координаты — это жизнь. Иначе свои же и убьют. Надо сказать, что большинство боялось так работать, а я не боялся, считал, что если не помогут, то и сам загнешься, и ребят погубишь. Я вызывал танк командира бригады. Командир танка, рядом с которым всегда были артиллерийский наблюдатель от «катюш» или тяжелой артиллерии и авиатор, принимал от меня координаты и передавал им — 15–20 минут, не больше, и ты уже результат ощущаешь.

С авиацией несколько иначе. Авиация в интересах моего взвода не полетит. И в интересах бригады не полетит. И в интересах корпуса не полетит. А в интересах армии полетит. Поэтому в интересах армии все время летят группы штурмовиков по три-девять самолетов. Наблюдатель передает координаты той группе, которая сейчас летит в моем направлении. Тот принимает запрос, а дальше уже зависит от меня. Когда они будут пролетать надо мной, я должен заблаговременно начать пускать ракеты в сторону цели. По моему указанию группа начнет работать. И вот под этим зонтиком парочку километров всегда выиграем. Вот так примерно неделю мы шли, пройдя километров 150.

Причем быстро вырабатываются тактические приемы. Например, у нас в стволе всегда был осколочный снаряд. Допустим, по тебе выстрелили, но с первого раза попасть сложно — промахнулись. Важно ответить, и не принципиально, видишь ты цель или еще нет, главное, не дать себя расстреливать. А дальше я начинаю маневрировать, вести наблюдение. Если засек цель, то начинаю лупить по ней. Если нет, то можно бросить дымовую гранату, обозначить, что горю, а потом уже думать, что делать. Это разведка. Тут кто кого.

Но самое главное, надо мной никаких Морозовых нет, никто не портит настроение. Я общаюсь только с командиром бригады, да и то через командира его танка. Только когда отзывают меня для смены маршрута, тогда с ним общаюсь напрямую. Помню, он все ходил с палкой, но до меня ни разу палкой не дотронулся, а мог… правда, он был не такой уж палочник, как командир корпуса Кириченко — тот беспощадно бил, когда его не слушались.

Однажды рано утром подъехали к населенному пункту. Возле него расположились солдаты — заспанные, мерзнут. Спросили, что за населенный пункт и почему они здесь, а не в нем. Сказали, что с вечера не смогли его взять. Мы развернулись, пошли вперед. Дали по паре выстрелов из пушек. Ворвались. Пехота пошла за нами. Взяли этот населенный пункт. До Альтдама оставалось совсем немного — три или четыре километра. Вечером получаю распоряжение от командира бригады Кузнецова утром вести бригаду. Ни свет ни заря поднимается бригада, танки вытягиваются. Мои три танка головные. Я толком не позавтракал, чувствую себя неважно. Стоим полчаса, час — приказа на движение нет. Где же перекусить? Все уже свернули. Макаранец! Точно! Зенитная батарея, которой он командует, свернется только после выхода бригады. Сейчас они на дежурстве. Я ходу к Макаранцу. Я ему говорю: «Ничего не ел». Он командует: «Валя, срочно пожарить картошки». Валя хватает картошку, начинает чистить. Смышленая девчонка, быстро все приготовила, уже несет мне тарелку. Я только рот раскрыл, и танки двинулись. А мои-то головные! Я с тарелкой бегом к ближайшему танку. Схватился за поручень, залез на трансмиссию, двигаюсь. Только остановились, перебегаю на следующий танк, опять на трансмиссию. В конце концов добегаю до своего танка. На моем месте сидит помощник начальника штаба батальона. Подбегает ко мне: «Товарищ старший лейтенант, было такое!» — «Ладно, слезай с танка». Сразу за радио: «Блестящий! Я — Орел. На месте». Все слова в мой адрес были высказаны. Оказалось, что приехал командир корпуса генерал Кириченко и Кузнецову говорит: «Ну, кто у тебя поведет?» — «Старший лейтенант Шипов». Начали меня искать — никто не знает, где я. Назначили другого… Короче, двигаемся в заданном направлении. Дорога идет по насыпи. Мост через небольшой ручеек. Ручеек несерьезный, но параллельно ему идет хороший противотанковый ров метра три-четыре глубиной, стенки которого укреплены бревнами. Мост перегорожен двумя бревенчатыми полузавалами, выполненными так, чтобы проезжающая машина или танк развернулись, подставив борт. Между завалами хорошо горит тяжелый танк ИС. Остальные стоят. Спустился с насыпи в ров. Там два десятка саперов под руководством начальника корпусной инженерной службы лопатами пытаются вырыть пандус. Этими лопатками можно долго копать. А ров этот полон солдат. Полон! Второй эшелон пехоты. Только начал с пехотой переговаривать, смотрю, подскакивает «Виллис». Оттуда бежит какой-то капитан: «Ты, Шипов? Чего здесь стоишь? Я старший офицер связи корпуса». — «Видишь, на мосту танк горит? Другие стоят. Нет, я туда не поеду. Сейчас ров сделают». — «От имени командира корпуса приказываю!» — «Пошел ты!..» Все. А сам думаю: «Сейчас доложит. Что делать?» Говорю: «Славяне, долго вы будете здесь пастись? Мы не можем проехать. Пока мы не проедем, и вы никуда не пойдете, а вас в этом рву минами положат». — «Чего надо делать?» — «Разбирайте бревна, которыми укреплены стенки, заваливайте ими ров». И пошли три «ручья» слева, три «ручья» справа, а саперы лопатками только насыпают грунт между бревнами. Хоть и не очень шибко, но все-таки засыпают ров. А нам нужно, чтобы хоть метра на два повыше — мы проедем. Клюнем, но выйдем на ту сторону, а не выйдем, один протолкнем, второй перетянем. Сделали. Три танка переправили и выскочили к населенному пункту. Тут и один или два тяжелых танка подошли. Огонь идет страшный. Вперед! Я иду вторым. Вошли в населенный пункт. По населенному пункту движемся, прижимаясь к домам. Противоположную сторону сначала пулеметом прочешешь, потом в подозрительные места, каменные дома и так далее — снаряд. Обстреляли, перескакиваем на другую сторону. Потихоньку продвигаемся. Прошли по центральной улице почти до середины. Потом она поворачивала, и на повороте немцы устроили завал. Только головной танк в этот завал сунулся, развернулся — бах, подбит. Я наблюдаю за ним. Вижу, выскочили из танка, ползут. Приползли двое. Уже вечереет. В это время зампотех батальона ко мне добрался. Он пополз к первому танку. Вернулся — танк исправен. Командира танка нет. Спрашиваю у ребят из его экипажа: «Где командир танка?» — «Он выскочил, когда подбили, а дальше мы его не видели». Я встал на танк и ору: «Путско!!!» Тишина. Технику: «Ладно, иди заводи танк». Связался по радио, доложил, что пехоты не вижу, стою на повороте, один танк подбит. Мне приказывают возвращаться, поскольку немцы пехоту отрезали и мы оказались в окружении. Я пошел первым, подбитый танк за мной, третий — сзади. Пушку перекинул влево. Наводчику приказал быть готовым открыть огонь. Только выходим на перекресток, а там стоит солдат с «фаустпатроном». Выстрелили мы одновременно, но, видимо, либо он плохо прицелился, либо волной его сбило. Снаряд прошел выше танка.

Вернулись. Ко мне «смершевец»: «А что Путско?» — «Его подбили». — «Он сюда прибежал. Сказал, что вас уже нет. Такую лапшу вешал. Когда с вами связались, все были просто удивлены, что вы живы». — «Знаешь, какие ощущения, когда танк подбили?! В шоке был, поэтому и убежал». Мы его танк привезли.

Переночевали. На следующий день с утра мне заменили подбитый танк. Пошли дальше. Населенный пункт прошли без боя. На выезде из него стояла брошенная немецкая пушка. Остановились. Я пошел посмотреть на нее. Рядом с ней лежал еще тлевший окурок. Думаю, что это была та самая пушка, что в предыдущий день подбила танк. Еще подумал, что хорошо мы ее выдавили из населенного пункта. Продвинулись чуть дальше, съехали с дороги влево, в низинку, и все наши три танка накрываются! Один за другим. Мне везло — успевал выскакивать. До этого мы сталкивались только с засадами, а тут уже идет организованная система обороны с огневыми позициями с пересекающимися секторами огня. Такие позиции должна подавлять артиллерия и авиация, а не отдельными машинами выскакивать… Счастье, что нас только подбили, но ни один танк не сгорел и ни один член экипажа не погиб.

Вместо того чтобы спокойно пойти в расположение бригады — войска-то у меня больше нет, — я пошел к тяжелому танку, который стоял недалеко за домами. Попросил ребят связаться с командиром бригады. А тот приказывает оставаться на месте и ждать три танка, которые идут на замену подбитым. Вот черт!

Ко мне подходят три танка. Командиры улыбаются — они уже сдохли со скуки волочиться в колонне. Они же танкисты…

Ставлю задачу лейтенанту Пузину — москвичу, красавцу-мужчине с густой шевелюрой: «Поедешь низинкой. По открытой местности не передвигайся. Прячься за кусты». Он обрадовался, что ему дают хоть какую-то задачу, — и вперед! Проходит минуты три, я еще остальным не успел поставить задачу, — столб огня. Его уже нет… Подошла рота пехоты — 15 человек. Я понял, что нам не проскочить. Примерно определил, что позиции немцев находятся в рощице, что метрах в пятистах левее. Вызвал туда артиллерию и авиацию. С командиром роты пехотинцев мы договорились, что они пойдут за нами цепью и с криком «Ура!». Проиграла артиллерия, накрыла эту рощицу, деревья валятся. Пришли штурмовики — добавили. Я двумя оставшимися танками вперед. Пехота развернулась цепью. И мы эти метров триста-четыреста прошли на одном дыхании, ни одного человека не потеряли. Перед нами небольшой косогор, за ним дома — пригород Альтдама. По косогору отступают немцы. По ним лупит все, что можно. Если бы я командовал, то, может, мы на их плечах и ворвались бы в город, но не я командую. Остановились.

Наступает ночь. Появляется Морозов: «Шипов, даю тебе еще три танка. Ночью пятью танками и ротой пехотинцев (рота! 15 человек!) ворвешься и захватишь крайние дома. Займешь оборону и будешь ждать подхода наших войск». Я думаю: «Каким ты был, таким остался!» И что ему говорить? Безграмотный и трус к тому же! Подошли танки со второго батальона. Добили наш, 3-й батальон, потом начали 2-й, а первый так в резерве и идет. Ладно, принял я их. Командир роты пехотинцев ко мне пришел: «Что будем делать?» — «Тянуть время. Мы что-то можем сделать, когда рассветет, в темноте мы ничего не сделаем. Это авантюра. А авантюрами я не занимаюсь».

Перед рассветом пошли. Танки колонной, пехота на танке, а командиры впереди пешочком. Начинает рассветать. Танки рассредоточил, решив, что захватывать мы ничего не будем, а просто проведем разведку боем, чтобы хотя бы огневые точки выявить. Стоило немножечко развиднеться, по нам начали лупить. Веду атаку, засекаю, откуда бьют. Бой шел в течение примерно часа. Потом зажгли один мой танк. Забрали раненых и под прикрытием огня отошли на исходные позиции. Конечно, систему огня я не раскрыл — пятью танками раскрыть ее сложно — они же выделили средств ровно столько, чтобы с этими танками рассчитаться, но те огневые точки, что обнаружили себя, на карту нанес. Я Морозову доложил, пошел в штаб бригады. Возвращаюсь. Морозов мне вдруг выдает: «В первом батальоне заболел командир роты, пойди, подмени его». Это же не биржа труда! Там 6 командиров взводов! Я говорю: «Никуда я не пойду». Пошел, сел в танк. Прошло какое-то время, бригада пошла в атаку. Вначале все шло нормально, но потом изменился режим огня. То шел огонь войсковой артиллерии, а тут мощность разрывов резко увеличилась. Я так думаю, стала стрелять либо береговая, либо корабельная артиллерия. Танки горят. Не обязательно, что все горят, но видно, 3–4 танка горят. Остальные встали.

Появился командир второго батальона капитан Купцов. За ним появился танк с номером 01. Бог ты мой! Кузнецов приехал, командир бригады. А мы под минометным огнем. На танке Купцова развернули знамя, и он пошел вперед, чтобы столкнуть танки. Слышу: «Шипов! — Родной писклявый голосок командира бригады. — Тебя Морозов на роту посылал? Почему не пошел?» — «Там что, своих офицеров недостаток?!» — «Ты видишь, где танки?» — «Вижу, но те, что стоят, — подбиты, а целых не вижу». — «Найди и толкни вперед. Войди в связь. И вперед!» Это значит связаться с его радиостанцией, а потом двигаться. Я ему нужен на веревочке. Это правильно. Сел в танк: «Блестящий! Я — Орел!» Связался. Я к тем танкам, что подбиты, не поехал — там искать нечего. Я еще утром, когда в атаку ходил, приметил, что левее есть лощины. Наверняка уцелевшие танки скатились туда. Устоять перед уничтожающим огнем такого калибра и в такой массе снарядов, это же просто невозможно. Надо обязательно уходить вправо, влево. Там трусов не было. В первую лощину сунулся — никого нет. У меня мурашки по спине. В наушниках крик командира бригады: «Куда ты пошел!!!» А я только отнекивался: «Понял, прием». Приезжаю во вторую лощину — вот они, красавчики, разбрелись по косогору. Только я встал, вижу, ко мне идет человек. Я узнал командира второго батальона, Купцова. «Шипов, это ты?» — «Я». — «Чего ты приехал?» — «Прислали вас толкать». — «Что тебе надо?» — «Два танка». — «Хорошо». Приказал. Один танк есть. Командир второго танка: «Я вам не подчиняюсь. Я не из вашего батальона». Времени у меня нет. Говорю: «Ты знаешь, что вчера „смершевцы“ забрали одного танкиста? Так ты будешь вторым». Парень поменялся в лице: «Буду делать то, что вы прикажете». Итак, у меня три танка. На бугор мы не полезем — атака в лоб ничего не даст. Возьмем левее. Они и без меня пробовали — на выходе из лощины догорал танк. Расставил танки на выходе из лощины. Вызвал артиллерию по соседним с ней домам. Перед собой вызвал авиацию. Приказал начать движение во время авианалета. Распределил цели между экипажами — не просто так сломя голову выскакивать, а все время стрелять. Наша первая задача была проскочить открытое пространство и спрятаться за домами, потом взять левее и по дороге выйти к Альтдаму. Купцов говорит: «А мне что делать?» — «А ты весь цыганский табор выстраиваешь и выдвигаешь, чтобы они могли огнем прикрыть наш правый фланг. Когда мы тронемся на ту сторону, вы делаете по одному-два выстрела по дороге. Это наша артподготовка». Итак, слева меня прикрывает артиллерия, спереди обеспечивает авиация, справа танки. Сам я тоже не сплошал. Все сработало на 100 %, и мы на один или два километра продвинулись. Подъехала колонна — десятка два танков, которую вел Купцов: «Что дальше делать будем?» — «Давай развернем атаку на Альтдам». Вышли немного вперед. Идем, разговариваем, я поворачиваюсь, а Купцова нет — лежит в нескольких метрах от меня, стонет. Ранило его. Не сильно, но выбыл из строя. Положили его на танк и повезли в тыл. В подвале дома развернул наблюдательный пункт, выставил охранение. Вперед решил пока не лезть. Вдруг шум, ругань: «Еще слово, и я стреляю!» — «Ладно, веди к старшему». Командир роты штрафников… У них тоже задача — Альтдам, но нет патронов к автоматам. Дал ему патроны и ящик гранат, запалы. Расположил впереди танков, в готовности атаковать Альтдам. Закрепил за танками. Если огонь будет слабый, то пойдут десантом, а если сильный — за танками. Прошло немного времени — опять кто-то там заворчал наверху. Оказывается, артиллерист с двумя пушками приехал. Разместил я их до кучи. Теперь артиллерия есть, пехота есть. В общем, все нормально. Вернулся танк, отвозивший раненого комбата, командир передал от него привет. Дело к полуночи. Приходит офицер связи: «Товарищ старший лейтенант, приказано все танки вывести в исходный район». Пригласил артиллериста и командира штрафников, сказал, что получил приказ. Вызвал своих командиров, рассказал, как вытянуть колонну, рации только на прием, ехать на пониженной передаче.

В роще меня фонариком останавливает командир бригады, обнимает — родной человек. Вывел я их всех, расставил, организовал службу, как положено. Наутро приехала кухня, все покушали. Приехал Морозов: «Ты пушки почистил?» — «Только встали». — «Так, сначала пушки чистят, а потом кашу едят!» На этом мы с ним расстались. Я приступил к обязанностям начальника штаба третьего батальона. Нас отвели, дали время привести себя в порядок и перебросили на юг, к Кюстринскому плацдарму. Разместились на восточном берегу Одера. Некоторое время стояли, ремонтировались, занимались боевой подготовкой. Новых танков нам не дают.

В один из дней вижу, идет командир бригады с девочкой-солдаткой. Мы, командиры, стоим на просеке, разговариваем. Подходит и, обращаясь к ней, говорит: «Кого ты выбираешь?» Она посмотрела: «Вот этого маленького». Командир бригады: «Так вот, Шипов, это вам радист. Между прочим, я тебя представил к ордену Красного Знамени». Ох, думаю, разговоров было по этому представлению… Я не думаю, что Морозов был в восторге от того, что меня представляют к ордену Красного Знамени, которого он сам еще пока не получал. Все-таки за 3 дня подготовить и провести пять атак! Мы выглядели неплохо на фоне танкового корпуса. Я не очень верил в это награждение, но раз сказал, то спасибо. Этой девочке говорю: «Давай в штабную машину, будешь радистом». — «Что?! Только в экипаж!» — «Ты что, с ума сошла?» Видать, она была из тех девчонок, что рвались на фронт. Она считала, что ее место в бою, в танке. Ее папа военачальником, в другом месте, видимо, попросил командира бригады пристроить… Ладно, в экипаж так в экипаж. Честно скажу, что она пришлась ко двору. Закрепилась в экипаже командира взвода лейтенанта Нуянзина. Бойкая такая. Она была старше, чем командир танка, — скажет, все сделают. А поскольку она сама трудилась, не отсиживалась, то имела уважение. И в экипаже изменилась обстановка — никакого мата, все с чистыми подворотничками. Около этого танка вечно куча народу — и солдаты, и офицеры, конечно, и из штаба бригады. И она, чтобы освободиться от них, приходила ко мне в штабную машину наедине побыть.

Вдруг приказ — бригада из трехбатальонной становится двухбатальонной. Меня назначают начальником штаба второго батальона. Новых танков мы получать не будем, а будем укомплектовываться за счет танков, приходящих из капитального и среднего ремонтов. Мы не успели укомплектоваться, как нас вывели на Кюстринский плацдарм, где мы продолжили получать танки. Танки приходят из ремонта, как правило, не с полным экипажем. Нехватка кадров была очень большая. Даже командиров танков, офицеров, недоставало. А где возьмешь танкистов? Запасных, учебных полков рядом нет. Делали так. Ну механик-водитель — механик-водитель, его никем не заменишь. Наводчики — из заряжающих, командиров танков — из наводчиков или из механиков-водителей, заряжающих и радистов — из автоматчиков, благо в бригаде был свой батальон. Они все время ездили на танках. Они большую часть времени на трансмиссии дремлют, а танк окопать или боеприпасы загрузить — это они делают под руководством членов экипажа. Короче, к началу операции мы успели укомплектоваться, провести стрельбы, отработать с экипажами действия при оружии, действия в составе экипажа, а с офицерским составом — рекогносцировку, работу с картой.

Вечером 15 апреля весь офицерский состав батальона собрали в землянке. Нам объявляют задачу на наступление. Брать Берлин! Обращение военного совета фронта заканчивалось словами: «На вас весь мир смотрит, вся страна! Вам заканчивать войну!» Ребята слезы глотали…

Где-то еще в утренних сумерках из-за Одера проиграли «катюши». Мы, 9-й танковый корпус, действовали в очень тесном, как никогда, взаимодействии с пехотой 3-й ударной армии генерала Кузнецова. Наша 23-я танковая бригада была придана 29-му стрелковому корпусу, а батальон в зависимости от задачи взаимодействовал непосредственно со 150-й, 171-й или 207-й дивизиями. Продвижение было не простым. Это не Польша, где по 40–50 километров в день шли. Нет! Дай бог, 10–12 километров. Оборонялись они хорошо — очень много каналов, препятствий, все заминировано. Но нас очень много. Нас просто очень много. Такого огня, количества выпущенных снарядов я не видел. Мы фактически шли за постоянным огневым валом. И конечно, был порыв, желание как можно скорее закончить с этой проклятой войной.

Был такой случай. Перед нами роща на высотке. Как ни ткнемся в нее, так несем потери. Увидели, что чуть правее нас к роще ведет лощина. Если в нее спуститься, то из рощи наши танки не простреливаются. Но нужно до этой лощины проскочить по открытой местности метров триста. Решили с командиром батальона, что он первым на своем танке проскакивает в эту лощину. Разогнался по просеке и помчался. Дорога под уклон, скорость километров под 60, дымит, пылит. Благополучно влетает в эту лощину. Моя задача всех поочередно туда выпустить. Танк за танком, перебросили батальон в лощину, а от ее выхода до рощи всего метров сто. Мы развернулись и ворвались в нее. Задачу выполнили. Лес был хорошо подготовлен к обороне. Возле дорог были вырыты окопы, лежали «фаустпатроны». Были сделаны специальные доски по ширине просеки с закрепленными на них минами и фугасами, которые пехотинцы должны были вытягивать на веревке перед танками.

Вошли в рощу, не торопясь ее заняли. Пошел я в кусты. Только сел, как рванет недалеко, потом еще раз!!! Я скорее на дорогу! Ребята увидели столько «фаустов» и давай их расстреливать по деревьям. Кто ж знал, что я там сидел!

Чем ближе к Берлину, тем больше чувствуется, что подходим к столице. 20-го числа вышли в зону дачных поселков — красивые рощи, коттеджи. Умели, собаки, и отдыхать, и строиться… За каждый метр приходилось сражаться…

Хорошее, прекрасное утро. До Берлина 20 километров! Салют! По логову фашистского зверя — огонь! И по одному выстрелу пальнули. Такое настроение. Где-то рядом немецкий аэродром, оттуда взлетает самолет, он еще не успел набрать высоту, пролетает над нами, и его сбили.

Подходит командир танка, на котором я езжу: «Товарищ старший лейтенант, я смотрю, у вас нет трофеев». — «На черта они мне? Я как-то раз уже собрал посылку — туфли, материал, все как положено. А потом мама присылает письмо: „Костя, не присылай, пожалуйста, посылок. По адресам, куда приходят посылки, потом наведываются“». — «И все же, товарищ старший лейтенант, давайте мы вам что-нибудь подыщем». Проходит минут 15–20, мчится один из членов экипажа: «Все! Нашел, товарищ старший лейтенант, пойдемте». Пошли. Приводит меня в подвал коттеджа. Через подвал натянута веревка, а на ней висит пять шуб. Папе, маме, мне, сестре и девушке (она не стала женой, но у меня была девушка, с которой я переписывался. Мне запомнились эти треугольнички. Помню, в Белоруссии я был офицером связи бригады. Мотаюсь, то меня тут обстреляют, то там. Вдруг встречается почта: «Товарищ старший лейтенант, вам есть письмо». Пишет: «Вот сегодня всем классом мы поехали на Волгу, загорали, хорошо провели время. Пели песни». Знаешь, как приятно такое читать?! Есть места, где тихо, светит солнышко…). Ребята сверху притащили чемодан, в него запихнули все пять штук: «Ну, все, товарищ старший лейтенант, у вас есть с чем приехать домой». На танке три бачка по 90 литров. Один бачок долой. Чемодан обернули брезентом, стянули ремешками, сделали по форме бачка и к борту.

Через некоторое время команда: «Вперед!» Заняли какое-то село. Приказ: «Командир батальона, начальник штаба — на площадь!» Мы только заняли, только ворвались в это село, какой дурак нас на площадь зовет?! Я понимаю, куда-то к танку, в окопы, в подвал, а то на площадь! Ладно, приказ есть приказ — он не обсуждается. Пошел. Грязь непролазная. У сапога оторвалась подошва. Я взял веревку, примотал, чтобы они не хлюпали, конечно, ноги мокрые. Навстречу комендант штаба бригады Бобров. Он дружил с Симочкой, которая к тому времени уже уехала домой рожать. Он посмотрел: «Что у вас такое?» — «Да вот. У меня нога маленькая, 38-й размер, а тут сороковой…» — «Постойте здесь. Один момент». Куда-то сбегал, принес немецкие сапоги с подковкой. Эти сапоги я потом лет семь носил. Собрались на площади.

Оказывается, это Морозов приказал собрать всех офицеров батальона. И как нас накроет! Я стоял недалеко от танка. Как только разорвался снаряд, я прыгнул за танк головой и ногами вперед, а попа отстала немножко… и в нее осколоки! Четыре раза подбивали в танке, контузия, шоки были… а здесь ранило, а Боброва убило… Ребята меня сразу в танк, штаны вниз, сразу полотенце со спиртом и в подвал. Всех раненых погрузили на танк и в медсанвзвод, что стоял в двух километрах в рощице. Рану открыли, обработали, в машину и в корпусной медсанбат. Там уже кровати… Ножичком порезали, все почистили. В кузов машины сено, брезент, погрузили и за Одер в госпиталь. Таких, как я, целый коридор. Оттуда нас берут на операцию. Местный наркоз… Женщина-хирург с шутками по поводу места моего ранения вытащила осколки. Перевели в палату — комнату жилого дома в полуподвале. На следующий день встаю на ноги, я же футболист, танцовщик — если не ходить, срастется не так. На костыли. На третий день вопль сестер: «Ты боишься, что мышцы на заднице не так срастутся, а у тебя все течет, весь хирургический материал на тебя перевели». Говорю ребятам: «Нам нужно устанавливать с нашим хирургическим отделением твердые, хорошие отношения. Давайте сделаем благодарственный ужин». В окно видны только ноги. Прошел солдат, мы его окликнули: «Слушай, солдат, тебе часы нужны?» — «Да». — «Канистра спирта! Полчаса тебе времени. Через полчаса другого пригласим». Проходит полчаса — приносит. «Пробуй!» Попробовал, нормально, не ослеп. «Кто пойдет к начальнику отделения?» — «Ты затеял, ты и иди». Я прихожу на перевязку: «Есть предложение вместе поужинать. Приглашаем все ваше отделение. Три хирурга, четверо сестер. И нас семь человек». — «Хорошо». Я в столовую, к нашему шеф-повару прикостылял: «Нам нужен ужин. Мы пригласим медперсонал. Нас будет около двух десятков. Хватит тебе 5 литров спирта?» — «Вполне». Вечером на ужин всем составом… Оставшийся спирт смешали с соками, сделали легкий женский напиток — и вкусно, и скромно, не перепились… Паника случилась, когда дежурный по госпиталю появился, но мы его тоже угостили. Устроили танцы — взяли расчески, бумагу… музыкальное сопровождение. Все очень хорошо прошло, все были довольны. Во всяком случае, на следующий день я прихожу, девчонки говорят, чтобы не тратить на тебя много бинтов, сделаем тебе гипсовую повязку. Вопрос перевязок стал очень простым. Сразу снизился расход перевязочных материалов.

Ребята воюют, приезжают оттуда, навещают. Знаю, что войска подходят к городу. Настает 25-е число — пятый день после ранения. Я уже хожу по улице. Смотрю, машина нашей рембазы. Фельдшер и командир ремонтной роты сдружились (после войны они поженились), а тут ее ранило, и водитель привез ей гостинцев: сгущенку, шоколад. Я говорю водителю: «Без меня не уезжать. Я сейчас». Поднимаюсь наверх в палату: «Ребята, я уезжаю в бригаду, хочет кто поехать?» Желающих не нашлось. Нам сказали, до июля месяца мы будем гарантированно лежать. Чего нарываться? Хватит уже — все уже навоевались. Я в кабину… Часа через 3 я с костылем уже был на северной окраине Берлина. Начальник штаба бригады увидел: «Ты что?! Весь в бинтах!» — «Все нормально». — «Иди в медсанвзвод, будешь пока находиться там». — «Есть!» Здесь как раз бронетранспортер с саперами. Я туда… А тут танки навстречу. На первом командир батальона майор Ярцев: «О! Костя!» Я на танк… На остановке ребята говорят: «Товарищ старший лейтенант, жив ваш чемодан!» И пошла война по улицам — танки поддерживают пехоту, простреливая улицу. Пехота продвигается, занимает перекресток. Танки подтягиваются — пушка влево, пушка вправо. Держат перекресток и, если надо, отражают контратаку. Карт никаких нет. Заплутать можно запросто. Наступление продолжалось и днем и ночью. И ночью мы один раз действительно плутаем — ориентироваться тяжело. Все горит. Вдруг появился Морозов и начинает орать на майора Ярцева, моего командира батальона. Увидел меня: «Шипов, принимай командование батальоном! Разбирайся здесь! Все, я поехал!» — он уезжает. Я поворачиваюсь к комбату: «Чего на меня смотришь?! Ты что, не видел, когда он бывает пьяным. Если он хочет назначить меня командиром, пусть он пишет приказ, объявляет приказ при личном составе. А этих пьяных вспышек я наслушался вот так! Так что ты командуй и плюнь на это!»

К 28-му мы вышли к тюрьме Моабит. На территорию тюрьмы заехала моя штабная машина. По Моабитштрассе подошли к мосту Мольтке и 30 апреля захватили его. Мы все это время действовали со 150-й дивизией. Генерала Шатилова мы мало, но видели, а командира 756-го полка Зинченко, который тоже с костылем ходил, как я, видел каждый день. Совместно взяли этот мост и дальше продвигались сюда.

Наш второй батальон вывели во второй эшелон, заменив первым. Ведь как было организовано? Один полдня воюет, а второй обеспечивает — охрану тылов несет. Потом меняются. Когда перешли во второй эшелон, я мотнулся в медсанбат на перевязку. Выхожу из здания, где медсанвзвод располагался, — стоит танк лейтенанта Нуянзина. Сел на танк и поехал. Приехали к мосту. На мост нас не пускают, поскольку в нем справа большая дыра и он пошатывался. Пропускаем артиллерию, повозки, кухни, пехоту. А мы пока ждем и стоим теперь уже первым эшелоном. Батальон почти в полном составе — потери в городе были небольшие. Ждем. Я слез с машины, смотрю, из нее вылезает радистка, на ней фильдеперсовые чулки, туфли на высоком каблуке, шерстяная юбочка, набивная голубая кофточка, платочек и сверху танкошлем. Говорю: «Ты что как кукла разоделась?!» — «Товарищ старший лейтенант, мы же в парк едем, а ведь там танцы и публика нарядная — конец войны. Так пусть я первой там буду!» Эхх… Знала бы она, что через полчаса окажется обгоревшим трупиком размером вот с этот стол, за которым мы сидим…

В это время появляется минометчик. У него противогазовая сумка чем-то набита. Он нам кричит: «Эй, славяне! Сколько вас здесь?» — «Пять человек!» — «Держи!» — дает нам пять часов. «Приказано всем, кто участвует в штурме Рейхстага, дать часы». Как мы потом поняли, это были часы, которыми Гитлер собирался наградить офицеров за взятие Москвы. Мы, конечно, на этом не успокоились, потом сами сбегали в ближайшие пакгаузы, но там почти все было почищено. Потом ручные часы сестре подарил, а карманные отцу. А у него их украли. Через некоторое время прибегает посыльный, передает приказ командующего армией, нам перейти на другую сторону канала и один танк выслать для разведки возможного подхода к Рейхстагу. Если все удачно пройдет, то это же поездка за Героями! Комбат говорит: «Кого же мы пошлем? Ну что, танк Нуянзина? Они только что успешно провели разведку. Он, пожалуй, из всех наших выделяется». Куда ехать? Нужно проехать мимо дома гестапо и въехать в первые ворота, ведущие в парк, и по аллее ехать в сторону Рейхстага. Посыльный от командующего армией садится на танк, как сопровождение. Они впереди, за ними танки батальона. Мы видим, как они проскакивают первые ворота, видимо, не заметив их, движутся дальше ко вторым мимо здания театра «Король-Опера», находящегося в руках у немцев. Вдруг со стороны этого театра выстрел, и танк загорелся сразу. На наших глазах в 50 метрах горит танк, где девочка, где ребята, которые поехали за Героями, и мы ничего не можем сделать. Они все выскочили, но, видимо, был пробит бак, они облиты все дизтопливом, в пламени… Вернулся только командир взвода Нуянзин, он был в боевом отделении, в шинели внакидку, хотя было довольно тепло. Может быть, он был просто предусмотрительный мужик… Когда танк загорелся, он выскочил, сбросил с себя горящую шинель. Волосы у него горят. Он прямо головой в кювет, заполненный водой, и ползет к нам… Мы, конечно, постреляли по театру, но остался очень неприятный осадок. Конечно, мы их потом всех наградили посмертно…

Вошли мы в парк через первые ворота. В парке было много зенитных орудий. Мы начали бить по этим орудиям. Приблизиться к Рейхстагу было невозможно из-за траншеи метро, строившегося вскрышным методом, заполненной водой из реки Шпрее. Через нее был мост, но годный только для проезда автотранспорта. Всем было ясно, что по этому мосту танкам не проехать. Короче говоря, мы постреляли по зениткам, пока все не побили. Потом стали в оборону. В районе Рейхстага были сосредоточены отборные эсэсовские части, которые потом попытались прорваться через нас.

В ночь с 30-го на 1 — е мы стояли в парке, а утром переехали ближе к мосту Мольтке. Команды двигаться дальше не было. Я потом догадался, почему. Наш батальон пошел справа от здания гестапо и в парк, а первый батальон пошел левее. Они подошли к этой траншее, через которую был дохлый мостик. И Морозов приказал: «Вперед!» Поехал танк, на котором был мастер вождения механик-водитель Попов, который прошел от Курской… Под этим танком рушится мост, танк переворачивается, падает. Ребята ничего не могли сделать — все утонули. Командиру посмертно присвоили Героя. Второй танк подбивают. Это мне рассказал артиллерист, Герой Советского Союза, когда мы встречались со школьниками школы № 1130. Он мне сказал, что был поражен командами нашего командира бригады.

1 мая мы оставались у моста и весь день находились под страшным обстрелом. Сидели в подвале в готовности в случае чего выскочить к танкам и отразить контратаку. Я решил выйти из подвала. Подбегает командир танка: «Товарищ старший лейтенант! Что делать?!» — «Что такое?» — «Мина попала в танк, и ваш чемодан с трофеями загорелся». — «Режь веревки к чертовой матери! Пусть это все летит на мостовую и горит. Не хватало, чтобы из-за этого чемодана сгорел танк!» Жалости никакой не вызвало, но конец истории с трофеями получился оригинальный. Вдруг команда: «Срочно представить пять человек к званию Героя». Сразу дать по телефону данные, а завтра к утру представить наградные материалы. Мы дали по телефону маленькую реляцию на пятерых. Назавтра нужны были наградные с печатью. А где печать? В штабной машине во дворе тюрьмы Моабит. На улице уже смеркается. Участок Моабитштрассе до моста и после него простреливается со страшной силой. Дома горят. Можно было, конечно, забастовать, и никто бы меня не обвинил. Комбат вообще мне в рот смотрит. Он боялся все-таки, что я решу батальоном командовать. Но я подумал, что и не такое бывало. И пошел. Из подвала в подвал. Один раз назад обернулся, а того подвала, где я сидел, уже и нет. Добрался до площади, а по ней бьет батарея. Мне надо проскочить через нее и вбежать в калитку. Считаю: раз, два, три, четыре, пауза… раз, два, три, четыре — вперед! Бегу и думаю, а если калитка закрыта? Нет, открыта. А кто там, в тюрьме? Парторг, замполит, делопроизводитель, начальник связи. Я их всех поднял писать реляции. А это не так-то просто. Короче говоря, написано, печать поставлена, и уже рассвело. Во дворе нашел велосипед, сел на велосипед. Прихожу, а тут уже братание с танками Украинского фронта. Завтрак.

Хотели на стенах расписаться, но тут команда — строиться. И танки пошли на северную окраину Берлина. Героя получил командир танка из наводчиков, который действовал быстро и хорошо, остальным заменили на хорошие награды не ниже ордена Красного Знамени.

После выхода из боев нас перебросили на север, километров за 20–30 от Берлина. Там, в какой-то деревушке, мы встретили День Победы. Мы спали. Вдруг прибегает дежурный: «Товарищ лейтенант, в лесу ракеты!» — «Поднимай дежурный взвод по тревоге!» Оделся. Выбегаю. А ребята уже поняли, в чем дело, — стреляют в воздух. Уже на рассвете сообщили по телефону, что война закончилась. Провели митинг — на завтрак. Завтрак был победный — ведь в каждом танке пятилитровый бачок спирта всегда был.

— В мемуарах командира 150-й стрелковой дивизии генерала Шатилова В. М. указано, что в боях за Берлин командовал 23-й танковой бригадой подполковник Морозов. Кто был командиром бригады в то время, Кузнецов или Морозов?

— Командиром бригады оставался Кузнецов. Командовал он, конечно, здорово, но у него были приступы какой-то болезни, которую он скрывал. То ли припадки эпилепсии, то ли обострение радикулита. Бывало так, что прямо в течение боя он был вынужден ложиться к врачам, и его всегда подменял Морозов. Кузнецова, видимо, устраивало, что есть такой Морозов, который всегда готов подменить. В Берлинской операции так и получилось. Задачи 15-го числа ставил Кузнецов, а когда пошли, он вдруг исчез и появился, только когда бои окончились. Честно говоря, мне не нравятся мемуары Шатилова. Там о нашей бригаде, которая все время поддерживала его дивизию, без танков которой пехота двигаться не могла, всего два слова написано. А ведь они тогда нам в рот смотрели, ждали от нас продвижения.

— В боях за Берлин какое было настроение? Больше хотелось жизнь сохранить или войну закончить?

— У меня таких вопросов не возникало. Для меня были важны мои ребята, экипажи. Я заботился прежде всего, чтобы они остались живы. Не дай бог, если ранят, скорее вытащить, перевязать и отправить. Это было главным. И конечно, выполнить задачу как можно быстрее, обязательно иметь успех.

Мне нравилось, когда получалось так, как задумал. Нравилось налаживать взаимодействие с артиллерией, авиацией, пехотой. Ты совершенно в другом измерении ведешь бой. Что танкист? Сидит в танке. Батальон развернулся — стреляет. Это нужно. Великое дело мужество! Но понимание действий противника, умение применить все средства ведения боя — это не менее важно.

— Во время боев за Берлин где вы спали?

— Обычно в танке или подвале дома. День воюем наверху. К вечеру, если останавливаешься в районе домов, обследуем подвалы. Как с подвалом разбираться? Входишь в подвал, там темно и гробовое молчание. Зажигаешь фонарик и просвечиваешь передний ряд. Потом достаешь шоколадку, освещаешь ее, откусываешь и протягиваешь ближайшему мальчику или девочке. А иногда и женщине, кто рядом. Уже тональность тишины меняется — шепоток. А потом говоришь, на смешанном новгородско-немецком языке, что сейчас придет кухня, и, пожалуйста, с котелками по одному выходите наверх и получите еду, столько, сколько привезем, и хлеб. Подъезжает кухня. Из нее танкисты берут только чай. Только! Никакой каши! Потому что у них есть галеты, шоколад, сгущенка, а каша вся идет в котелки. Немцы народ организованный — в очереди без толкотни стоят. Но когда уже кашей запахло, то уже разговор оживляется, уже начинают тебе помогать. Принесут таз, помогают умыться, перевязать раненых. Потом принимаем решение, где спать и что делать. На сон времени мало — пока все организуешь, уже час или два ночи, а в 4–5 часов надо вставать. Много приходилось спать в танке. Механик-водитель спит у себя в кресле. Радист тоже рядом в своем кресле. Заряжающий и наводчик на боеукладке. А я же ростом небольшой — поднимаю орудие, на казенник пушки кладу крышки от боеукладки, ложусь, что-нибудь под голову и ногами в нишу башни. Я вот как-то раз спал, а пистолет у меня в кармане лежал. Во сне повернулся, вдруг выстрел внутри танка. У меня из кармана выпал пистолет. Обычно он у меня стоял на предохранителе, а тут выстрелил. Я замер, мурашки по спине — кто запищит. Там же лежат люди! Никто не запищал. Днем пулю искал-искал, но так и не понял, куда пуля делась.

— Как строились взаимоотношения с мирным населением?

— Много разных примеров. Первый танк ворвался в населенный пункт, и вдруг пацан, немчонок. Ему до лампочки, война или не война. Он через улицу бежит. Механик-водитель увидел, рычаг на себя и в сторону. Врезается в сарай. Хорошо, что противооткатное устройство не вышло из строя. Про раздачу каши я уже говорил. Немцы говорили нам: «Фильге зунд (много вам здоровья)!» Могли даже и прослезиться. Ждали-то они другого… Но когда размещались по квартирам после войны, пожилые к нам относились не лучшим образом, а средний возраст, молодые нормально относились. Изнасилования? Я в 60-х был на Кубе, выполнял миссию по восстановлению инженерных курсов. Мы их учили, как учить. Я задал вопрос: «Как у вас с изнасилованием на Кубе?» А мне в ответ говорят: «А что это такое?! Около магазина стоят две девушки. Вы подходите, здороваетесь. Они обязательно на ваше приветствие откликнутся. Вы начинаете разговаривать. Предлагаете прогуляться. Если она хоть один шаг сделает — все проблемы уже решены. Если нет — не привязывайтесь, приглашайте следующую». Так же и в Германии — если не хамишь, а нормально разговариваешь, отзываются и с удовольствием идут на контакт. В бригаде никого не судили за изнасилование или мародерство.

— Какое было отношение к женщинам на фронте?

— Уважительное. Мы своих девчонок на руках носили. Все девочки были заняты, при ком-то. Самое тяжелое положение было у командира медсанбата. Почему? Сплошные девочки, а рядом штаб корпуса… Конечно, были и циничные люди. Например, Кузнецов, командир бригады. С одной стороны, лучшего командира не придумаешь — если он ведет бригаду, потери будут минимальные. Но был грубый, неотесанный, внешне непрезентабельный, к женщинам относился как к подстилкам. Девочки тоже разные были. Та же Сима. Вначале, как говорят, у нее было много знакомых и она пошла по рукам. Ее можно понять — она сама из сельской местности, оказалась среди офицеров с орденами, медалями. Кстати, все те, с кем она была близка, были видные ребята, статные, прекрасные офицеры. Потом они с Бодровым уже как супруги жили. Рожать она к его родителям поехала.

Маша, подруга Жени Дышеля, тоже поехала рожать. Мы ей потом высылали туфли.

Мне, уже после войны, одна девчонка понравилась. У меня с ней не было ни бесед, ни встреч, просто взаимная симпатия. У нее был роман с командиром батальона автоматчиков. Она бы и не против со мной дружить, но у нее есть друг… Уже перед моим отъездом мы с ней встретились, она говорит: «Какая же была дура, а теперь у меня жизни нет». Он ее сифилисом наградил. В конце войны была вспышка венерических заболеваний.

— Как вы оцениваете танк Т-34?

— Это была прекрасная машина. Настоящая изюминка, достижение мысли. Конечно, мы страдали от недостаточной толщины брони, но с точки зрения технологичности ремонта — простейшая. Ремонтопригодность величайшая! А это одно из важнейших свойств танка. С точки зрения оружия он тоже хорош. Как-то мы находились под непрерывным артиллерийским обстрелом. Мне показалось, что за нами наблюдают с заводской трубы, до которой было километра два, не меньше. Так я первым же снарядом ее снес.

Обслуживание танка было делом нехитрым, в боевую готовность машина приводилась довольно быстро. Вот не было устройства для выброса гильз, и их приходилось выбрасывать через верхний люк, а в остальном отличная машина.

— С какого времени танкисты почти не ели с кухни, были на подножном корму?

— У танкистов постоянно были трофейные запасы — тушенка, галеты, сгущенка, шоколад. У немцев было неплохое снабжение… Вообще немцы хороши как воины — исполнительные, выученные, стойкие, идеологически выдержанные. Они не сдавались! Власовцы — те трусливые были. Я вот помню, мы немца поймали допросили, а потом спрашиваем: «Ну, а если что, будешь на нашей стороне воевать?» — «Я что, власовец?» С другой стороны, самопожертвования, готовности защищать свою страну до последнего у них особо не было.

Окончилась война. Надо было продолжать учиться. С трудом, но добился направления в Академию БТМВ на инженерный факультет. У меня было очень простое соображение. В 1941 году напал враг. Что я сделал? Я своевременно стал военным. Встретил войну, не будучи призван — мне только в 1943 году повестка пришла. Преподавал в училище. Все-таки 210 человек подготовил. Вырвался на фронт, воевал. Короче говоря, моя совесть чиста. А теперь разрешите, я буду жить, как я хочу.

Александров Николай Захарович

(интервью Артема Драбкина)

Я родился 15 июля 1922 года на Дону, в станице Луковской, стоящей на реке Хопер. Родился в поле. Отец косил, а мать за ним снопы вязала, и тут я выпал. Меня в рядно завернули и быстрей привезли в станицу. Дед посмотрел — одна кожа да кости. Говорит: «Быстрей несите к попу, а то умрет некрещеный». Привезли, священник окунул меня в купель, я как начал чихать. Он говорит: «Здоровый казак будет!»

У отца с матерью я был единственный ребенок, но поначалу мы жили в доме деда. Семья была очень большая — у отца было два брата, у них свои жены, свои дети. Жили вместе девятнадцать человек. Все вместе садились кушать за длинный стол.

Из станицы мы уехали в Сталинград. Там отец работал на заводе «Баррикады», потом мы переехали на Украину на зуевскую электростанцию. Потом переехали в Луганск. Там я окончил 7 классов. Поступил в железнодорожный техникум. Когда уже заканчивал Луганский техникум, послали на практику в Днепропетровск на паровозоремонтный завод. Там меня застала война. Встал в воскресенье, хотел сходить на рынок… вокруг крик: «Война! Война!» Бегут посыльные с повестками. Буквально на следующий день пришла телеграмма: «Срочно явиться в Луганск, в техникум. Свои производственные отчеты по практике считать дипломными работами». Тут же мы выехали в Луганск. На второй или третий день пришли две повестки — мне и отцу одновременно. Сзади на повестке было написано: «При себе иметь вещевой мешок с наплечными ремнями, две пары белья, кружку, ложку и сухой паек на трое суток». Наутро нас мать провожала на сборный пункт… Отец был кавалерист, старшина. Его отделили в одну команду, а меня в этот же день на погрузку и увезли в Харьков, во 2-е Харьковское танковое училище.

Начались занятия. И тут немцы высадили большой десант в 150–200 человек. Наше училище бросили на борьбу с этим десантом. Меня посадили пулеметчиком в танкетку Т-27. Били мы немцев здорово — у них практически не было противотанковых средств. Столько их набили! На каждом метре фрицы лежали… Одиннадцать человек взяли в плен. Правда, мой танк был подбит — попали, видимо бронебойной пулей, в двигатель. Мы его подтащили на окраину города, зарыли как неподвижную огневую точку и сдали пехоте, которая занимала оборону.

Вскоре началось отступление. Немецкая авиация ходила по головам. Днем нельзя было идти колонной — шли только ночью. Дошли до Валуек. Пришли ночью. Эшелон стоит. На погрузку! Быстрей, быстрей! И погнали нас на восток. Тогда дощатые щиты стояли вдоль железной дороги для снегозаграждения. Сейчас их нет. Мы эти щиты набрали, сделали нары, натащили соломы… Приехали в Самарканд. Год учили Т-26, БТ-5. Заканчивал училище осенью 1942 года на легком танке Т-60, вооруженном пушкой ШВАК. В конце 1942 года и нас бросили под Сталинград, а там я принял танк Т-34 20-го танкового полка 59-й механизированной бригады 4-го мехкорпуса. Механиком-водителем был отличный парень из детдома, из блатных. Фамилии своей он не знал, как была у него кличка Козырь, так ее и записали фамилией. Стрелок-радист Никитин и заряжающий Дедовских.

В скором времени мы пошли в наступление. Первые бои были относительно легкими. Хотя мне пришлось дважды натягивать гусеницу, разбитую немецкими снарядами. Наш 4-й механизированный корпус шел к Калачу с юга, а с севера шел танковый корпус Баданова. В районе Калача встретились и окружили немецкую группировку. После этих боев наш корпус стал 3-м гвардейским Сталинградским механизированным корпусом, бригада — 8-й гвардейской, а полк, в котором я воевал, — 44-м гвардейским танковым полком. В нем я прошел всю войну.

Летом участвовали в боях по освобождению Левобережной Украины. В одном из боев заметил, как слева выходит «тигр». Развернул пушку. Кричу: «Подкалиберный!» Как в борт засадил, он весь запылал. Тут же и сам получил снаряд. Слышу: «Лейтенант, горим!» Выскочили. Вступили в рукопашную с немецкими танкистами. Справились.

Форсировать Днепр мы должны были в район Канева. Заняли плацдарм шириной километра два и глубиной метров пятьсот. Окопались. Поскольку танков оставалось мало, нас отвели на отдых.

Получили новую матчасть — «Шерманы». Как мы не хотели садиться на эти танки! Броня у них не наклонная. У Т-34 фрикционы — он может крутиться на месте. А у них сателлиты, разворачивался он, как автомобиль, по кругу. Короткоствольная 75-мм пушка была слабенькой. Из положительных моментов можно отметить наличие зенитного пулемета. Внутри танка очень комфортно — все покрашено белой краской, ручки никелированные, сиденья обтянуты кожей. Резинометаллические гусеницы очень тихие. На нем можно было именно подкрасться к противнику. У меня такой случай был в Прибалтике.

Мы шли по дороге через поле, обрамленное лесом. Перед населенным пунктом нас обстреляли. У немцев в обороне стояла САУ и противотанковое орудие. Отошли чуть-чуть назад и по кромке леса, давя кустарник, на малом газу вышли им во фланг. Я шел пешком с четырьмя автоматчиками, а танк сзади. Подкрались метров на триста. Автоматчикам приказал занять оборону, чтобы никого не подпустить, а сам вернулся к танку. Бронебойным сожгли самоходку, а потом уничтожили орудие. Немецкая пехота разбежалась. Таким образом открыли дорогу.

Воевали мы на «Шерманах» недолго, и уже к осени 44-го года нам их заменили на Т-34–85.

— С ленд-лизовской техникой подарки приходили?

— Никогда не получали. После Парада Победы нам дали американские посылки из расчета одну на офицера, а солдатам — одну на двоих. В ней были виски, галеты, шоколад. Мне достался свитер, женские чулки.

Взяли Шауляй. Командир батальона приказывает: «Александров, иди и перекрой своим взводом дорогу, идущую с запада на Шауляй». Вышли на дорогу. Слева была возвышенность. Я свои танки поставил за возвышенностью, а свой танк вывел на дорогу. Глядь, идет легковая машина, сидит генерал с девкой-латышкой, а сзади ее мать с барахлом. Я механика-водителя посадил за наводчика, а сам с экипажем, взяв автоматы, залегли в кусты по обе стороны дороги. И только он… мы сразу его убили в машине. Сзади шли артиллерийские тягачи, тянули батарею, четыре пушки. Мои танки их уничтожили, а расчеты взяли в плен. Мы их построили. Автоматчикам, которые у нас на броне сидели, приказал отвести их в Шауляй. Девку, что с генералом ехала, поставили в голову колонны. Солдаты нагрузили на нее мешок с песком и приказали идти впереди.

Под Жагаре мой взвод из засады уничтожил более двадцати бронеобъектов. Удачно заняли позицию, и утром, когда солнце только встало, мы расстреляли немецкую колонну, двигавшуюся с запада. Солнце слепило им глаза, и они никак не могли нас обнаружить.

Вот так этот бой описан в книге Самсонова A. M.[1]:

«Во второй половине дня 21 августа особенно напряженное положение создалось на участках, оборону которых держали 1-й и 2-й мотострелковые батальоны 8-й бригады. Командир 2-го батальона Тоузаков, стойко отражая со своими гвардейцами нападение гитлеровцев, несколько раз по радио докладывал командиру бригады о необходимости поддержки. Кремер, ожидавший подхода танков 19-го танкового корпуса, отвечал, что помощь скоро придет. Но фашисты продолжали нажимать, и сдерживать натиск противника помогли гвардейцы-артиллеристы. Комбриг на командном пункте подходил к рации и просил штаб артиллерии корпуса: „Дайте огня по моему переднему краю!“ Вечером командир бригады направил в распоряжение Тоузакова два танка — Александрова и гвардии младшего лейтенанта Саликова — вместе с четырьмя самоходными орудиями батареи лейтенанта Кондратюка.

Уже к ночи танки и самоходные орудия заняли огневые позиции в расположении 2-го мотострелкового батальона. Боевые машины замаскировались на опушке леса. Впереди виднелся перекресток дорог, одна из которых шла к лесу, теряясь в гуще деревьев, а другая проходила вдоль опушки, извиваясь между видневшимися вдали домиками. Примерно в километре от этой дороги пролегал большак, по которому гитлеровцы уже несколько раз предпринимали попытку прорваться через оборону гвардейцев.

Итоги этого дня ожесточенных боев с врагом нашли следующее отражение в записи, сделанной в „Журнале боевых действий войск 51-й армии“: „Ведя ожесточенные бои с крупными силами противника, атакующего на всем левом фланге армии, войска армии, маневрируя своими подвижными силами, наносили противнику тяжелые потери и сдерживали его на всем фронте“.

Наступила ночь на 22 августа. Пришел бронетранспортер, направленный командиром бригады к танкистам и самоходчикам. Спать никому не хотелось. В тревожной темноте раздавалась пулеметная трескотня, нити трассирующих пуль с двух направлений летели в сторону переднего края мотострелкового батальона. Всю ночь был слышен гул моторов вражеских танков. Танк Саликова и одна самоходная установка отъехали левее — туда, где держал оборону 1-й батальон.

22 августа напряжение боев достигло крайнего предела. Немецко-фашистское командование решило, не считаясь ни с какими потерями, уничтожить гвардейские части. С самого раннего утра особенно жаркий бой разгорелся на участке 2-го мотострелкового батальона 8-й механизированной бригады. Уже светало, когда кто-то из гвардейцев крикнул: „Танки!“ Вдали виднелось облако пыли, и все яснее слышался приближающийся гул моторов. Вскоре показались и танки: они двигались по большаку, и уже можно было различить, что их много, не меньше тридцати. От того места, где стояли в засаде танк гвардейцев и самоходные орудия батареи Кондратюка, они находились на расстоянии примерно 1200 метров. Кондратюк подошел к танку Александрова, взобрался на башню. „Что будем делать?“ Собственно, все было ясно. Александров снял висевший у него на ремешке через плечо бинокль и протянул его радисту Никитину: „На, Васек. Садись на башню и смотри. Видишь там одно дерево, потом другое, а за ним белый домик? Как будут подходить к нему — кричи“. Механик-водитель Козырь, его помощник и Александров быстро залезли в машину. Приготовились к бою и самоходчики.

В это время по вражеским танкам открыла огонь батарея гвардейцев, стоявшая левее самоходных установок Кондратюка. Немецкие танки развернулись и вступили с батареей в огневой бой, подставив свои борта под орудия самоходных установок и танка Александрова. Александров припал к оптическому прицелу и, когда увидел в нем танк врага, нажал на спуск. Выстрел! И танк загорелся. Открыли огонь и самоходчики Кондратюка. Одна за другой охватывались пламенем вражеские машины. Александров навел прицел на очередную немецкую машину и ударил по ней бронебойным снарядом. Танк остановился, экипаж выскочил из люка и стал разбегаться. Танк не загорелся и от второго снаряда. Тогда в неподвижно стоявшую машину полетели подкалиберные снаряды самоходчиков. На поле боя вспыхнул еще один жаркий костер. Включились в бой подъехавшие танк Саликова и одна самоходная установка.

Гитлеровцы стали подбрасывать на автомашинах пехоту. Тогда самоходчики перенесли свой огонь на них и подожгли восемь машин.

В ходе боев М. И. Кондратюк приказал командиру самоходного орудия В. А. Арапову сменить огневую позицию. Арапов выдвинул свою самоходку из леса и незаметно подвел ее на близкую дистанцию к немецким машинам. Потом четырьмя снарядами поджег четыре вражеских танка. Искусно и смело громили врага и другие самоходчики. Танковая атака противника была отражена».

Правда, за этот бой я ничего не получил. Наградить не наградили, а денег за подбитые нам и не платили. Кстати, за войну я подбил одного «тигра», две «пантеры», несколько других танков, шесть бронетранспортеров — всего штук двенадцать бронеединиц. Награжден двумя орденами Красной Звезды, двумя орденами Отечественной войны I степени.

Пришлось освобождать концентрационный лагерь, Саласпилс. Я уже командовал танковой ротой. Прорвался туда. Стоят вышки с пулеметами. Я одну вышку снарядом развалил. Почему-то там были одни девочки, от восьми до пятнадцати лет. Стояли длинные бараки. Я заглянул в барак, там четырехэтажные нары. На нарах ничего нет, только солома и лапник, на котором они спали. По краям барака стояли бочки для отопления. Страшная холодина. Мы всю охрану, которая осталась, уничтожили. Детей всех собрали и отправили на машинах на станцию.

— Как вам Т-34 с точки зрения командира танка?

— Прекрасный танк. Прост в обслуживании, легко ремонтировался, надежная коробка передач, надежные гусеницы. У Т-27 или Т-26 гусеницы дрянь — крутанулся, и они слетели, а у Т-34 хорошие. Что ломалось? Иногда тяги, которые идут по днищу танка, заклинивало. Аккумуляторы были тяжелые. Очень слабые были вентиляторы в башне. Гильза после выстрела падает вниз на боеукладку. Ее же не возьмешь, она горячая. Дыма, гари, как в газовой камере.

— Огонь вели с ходу или с коротких остановок?

— И с ходу, и с коротких остановок. Но больше с коротких остановок. А с ходу, когда идет масса, некогда останавливаться. Скорее пугающий огонь, но попасть тоже можно.

— Вы что-нибудь писали на танках?

— Писали (смеется). Сначала писали: «За Родину! За Сталина!» А я написал: «АНЗ». Замполит спрашивает: «Что это такое?» — «Александров Николай Захарович». — «Ах ты такой-сякой! Сотри немедленно!» Ну я и стер.

— Какая в атаке скорость?

— Смотря какая атака, если идем на сближение в предполье — километров 30–40, от укрытия к укрытию. А когда идешь по боевым порядкам противника, там скорость снижается — ты ведешь огонь, давишь.

— Приметы или предчувствия у вас были?

— Нет. Но вот однажды мы совершали ночной марш. Мой танк шел вторым. Вдруг впередиидущий танк останавливается. В чем дело? Механик танка говорит: «Я ничего не вижу». Я на него: «А ну-ка вперед!» — «Я не вижу». Заладил, и все тут. Ротный механик-регулировщик говорит: «Ладно. Я поеду». Этот залез на мой танк. Проехали буквально метров сто, как передний танк подрывается на фугасе. Башня отлетела метров на пятнадцать. Как чувствовал, зараза, этот механик-водитель… Вроде боевой такой парень, а вот «не поеду» — и все…

— Я слышал такое выражение: «Войну выиграли молодые». Только молодой мог такое пережить. Это действительно так, как вы считаете?

— Действительно, экипажи почти все были молодые… Сорока-пятидесятилетние, они, я сейчас анализирую, были похитрей, служили в комендантской роте, роте охраны. Правда, тогда я просто не обращал на это внимания.

— Пехотинцы всегда десантом были на танке?

— Нет, не всегда. У нас в полку была рота автоматчиков. Во время боев их распределяли по три-четыре человека на танк. Они своих командиров почти и не знали, подчинялись нам, кушали с нами, несли охрану в ночное время

Был у нас автоматчик-украинец Трутень. Пожилой, ему тогда было лет под тридцать. Его поставишь дежурить… а спали мы… я за всю войну ни одного дня не спал на кровати — то на нарах, то на досках. Механик и радист обычно у себя на сиденье устраивались, а мы на боеукладке. Иногда доску на борту возили — внутрь на погон башни поставишь и спишь. Если весь полк ночует, то на моторном отделении расстилаешь брезент, от двигателя тепло… Так вот, только поставлю Трутня, иду проверять — спит. «Ты почему спишь?!» — «Да, товарищ лейтенант, я тильки что! Я же усе бачю». Где-то в Прибалтике остановились на ночлег. Вдруг под утро как открылась стрельба! Ракеты! Мы выскочили. Потом разобрались. Оказалось, что немцы следили за нами. Рядом стояла печная труба сгоревшего дома, немец сидел в трубе, кирпичи выбил и наблюдал. Когда увидели, что Трутень закемарил, они его схватили, кляп в рот, мешок на голову и потащили. Хорошо, ребята заметили, открыли огонь. Немцы его бросили и драпать. Когда мы подошли к нему, от него так воняло! После этого он и сам на посту не спал, и другим не давал, говорил: «Теперь я знакоме, як на посту спатиме».

— Вши были?

— Даю слово, не было! У нас же вся одежда пропитана газойлем. Вот у пехотинцев, автоматчиков были. Конечно, периодически мы делали санобработку. Ставили бочку, в нее клали решетку, наливали воды, набрасывали обмундирование, белье и разводили огонь — прожаривали обмундирование. Так что у нас даже зимой вшей не было. Полушубков нам не давали — ватные штаны, телогрейка, офицерам выдавали меховую жилетку. На ногах валенки и сапоги. Я валенки никогда не носил — ноги замотаешь шерстяной портянкой — и нормально.

— Выполняли работы по обслуживанию танка?

— А как же. Командир танка, взводные, ротные — все офицеры работали. Особенно чистка орудия. Его же надо прочистить, а потом пропыживать, чтобы очистить от омеднения (остатков меди с пояска снарядов). Деревянную болванку обматывали ветошью и плотной бумагой. Вот этот пыж весь экипаж бьет шестом, пробивая его через ствол. Требовалось, чтобы при ударе пыж продвигался не больше чем на три-пять сантиметров.

— Кормили нормально или были на подножном корму?

— Нормально кормили. А потом, когда стали немцев бить, громить их склады, так у нас танки были, как бакалейные магазины — консервы, шоколад, сгущенка, алкоголь. Что брали в качестве трофеев? Часы. У того генерала, что я застрелил, взял фуражку, но потом выбросил…

— Посылки домой посылали?

— Какие посылки?! Ничего не посылал. Ни я, ни другие ничего не посылали. Единственное, что посылали, по аттестатам деньги своим родным.

— Случаи трусости или преднамеренного выведения из строя танка у вас в роте были?

— Нет. Проходит зампотех роты, батальона, механик-регулировщик, из ремонтной бригады. Они все проверяют.

— Были ли женщины в бригаде? И как к ним относились?

— Была у нас санитарка Люба. Если за ночь два или три экипажа не облазает, не заснет. Я как-то дежурил в штабе, сижу в углу. Командир полка ее вызывает: «Ты мне блядство в полку не разводи. Еб…ся, так еб…сь с одним». — «Что хотите делайте, с одним не могу!» Ее от нас отправили в отдельный дивизион противотанковых орудий. Еще одна хорошая девчонка была санитаркой. Потом начальник штаба полка перевел ее писарем, на ней женился. Как-то раз пришел эшелон с женщинами к нам на пополнение. Командир корпуса посмотрел: «Отправьте их назад, что, мне через девять месяцев открывать родильные дома?!» Так и не принял.

— Как вы лично относились к немцам?

— Я ненавидел. Особенно после того, как получил известие, что погиб отец. Весной 1943-го под Харьковом взяли пленных. Сидели на бревнах. Нам привезли завтрак. Мы сами кушаем и им даем. Они держали себя нахально. Один говорит: «Сдавайтесь, все равно мы вас разобьем в пух и прах». Ему старшина как даст, немец так и упал. Он: «Ух ты, сволочь». Пистолет достал и пристрелил. Но обычно пленных не расстреливали.

На Украине был такой случай. Возле расположения ходил молодой парень лет пятнадцати-восемнадцати с костылем. Мы ему: «Ты чего ходишь?» — «Матка послала корову искать». Один день ходит, второй день ходит. Потом заметили, что он за снопами спрячется, костыль в сторону и пошел. Оказывается, он жил на соседнем хуторе, но на территории, еще занятой немцами, и те посылали его в разведку. Его разоблачили и взяли. Через три дня приказ: «Выделить из каждого подразделения по два человека и направить в тыл». Послали меня, я взял с собой еще одного автоматчика. Трибунал. И его за измену Родине… выкопана была могила, стоят человек семь солдат. Зачитали приговор. «Кто будет стрелять?» Какой-то нацмен из контрразведки: «Я буду стрелять». Поставили его перед окопом на коленях, он ему в затылок бах, тот как ласточка упал в окоп.

— С власовцами приходилось сталкиваться?

— Да. В Белоруссии. Был в моем взводе командир танка Ваня Мешков с Курской области. Мы тогда наступали, громили тылы. Захватили одного в немецкой форме — на подводе ехал, вез боеприпасы. Стали с ним говорить по-немецки. Он: «Да я русский!» — «Ах ты, сволочь такая! Откуда?» — «С Курска». Кричу: «Ваня, иди сюда, побеседуй с земляком». Он стал с ним разговаривать, оказывается, они с ним ходили в одну школу — он из одной деревни, а Ваня из другой. Как выяснил, так он этого власовца и хлопнул, застрелил. А тут как раз комбриг: «Почему пленных расстреливаем?!» — «Власовец». — «Ну хотя бы отвели подальше!» Власовцев в плен не брали…

Бои с Курляндской группировкой продолжались 9 мая 1945 года. В июне я и еще три человека с нашей бригады были отобраны для участия в Параде Победы в Москве. Я нес знамя своей 8-й гвардейской механизированный бригады. Жили мы в Москве в Алешинских казармах. Тренировка каждый день по 8 часов! Вечером у проходной собирались девушки. Как-то смотрю, один пьяный подполковник сидит, а на груди белая полоса. Оказывается, у него все ордена срезали…

День парада запомнился на всю жизнь. Я стоял недалеко от мавзолея. Первым взошел на трибуну Калинин. Вышел, фуражкой помахал и ушел в глубину. Потом вдруг крики «Ура!». Аплодисменты. Думаю: к чему бы это?! Это не войска кричали. Оказывается, Сталин входил на трибуну. Я думал, что выйдет такой громила, а он такой маленький. Потом начал накрапывать дождь. Кто-то подошел сзади Сталина и положил ему накидку на плечи…

Вечером нас повезли показать Москву. Москва сияла. Была оцеплена пятью огневыми кольцами. Вокруг Кремля, вокруг вокзала, вокруг окружной железной дороги, вокруг Кольцевой дороги, пять световых колец, все освещено прожекторами. Над Красной площадью был поднят в воздух на аэростатах портрет Сталина, величиной с футбольное поле. На него светили из прожекторов, зрелище было неописуемое. На второй день был прием у Сталина в Георгиевском зале.

В августе нашему корпусу пришлось повоевать в Маньчжурии. Боев как таковых там не было. В основном трудные марши. Остановились под Харбином. Харбин — это русский город. Можно сказать, кусочек Ленинграда — улица Пушкина, улица Лермонтова, товары московские, ленинградские. Мы жили в подворье Никитина. Вообще китайцы к нам очень хорошо относились, в каждом окне красный флаг. Мы им потом всю технику оставили и вышли на Дальний Восток. В Уссурийске сначала были, а потом я попал в Австрию. Австрия была разделена, как и Германия, на четыре оккупационные зоны. Так же ездили «сердца четырех». Что это значит? Патрули — русский, француз, американец и англичанин. Оттуда поступил в академию БТМВ.

— Война для вас самый яркий эпизод в жизни?

— Конечно, самый яркий! Его никак нельзя обойти, ни с какой стороны. Война мне напоминает и ранами, и здоровьем. Другой раз думаю: как ты остался жив? Судьба так распорядилась…

Иллюстрации

Герой Советского Союза Кулешов П. П. и воспитанник 63-й гвардейской танковой бригады Анатолий Якушин.

Шишкин Григорий Степанович со знакомой.

Новогоднее поздравление от командования батальоном матери Шишкина Г. С.

Справка на получение льгот для матери Шишкина Г. С.

Встреча с «пуховцами» перед наступлением на Берлин. Слева направо: гв. м-р Соколов, гв. капитан Введенский С. М., гв. ст. л-т Шелемотов А. С., гв. м-р Сергеев П. И.

А. С. Шелемотов, 1938 г. 51-й Кяхтинский кавалерийский пограничный отряд пограничных войск Забайкальского военного округа.

62-я гв. танковая бригада построена по случаю провода демобилизованных сержантов и солдат. Германия, 1945 г.

Деген Ион Лазаревич.

Маслов Иван Владимирович.

Слева направо: командир взвода Степан Корченков, механик-водитель Коньшин, неизвестный, командир взвода Иван Никонов, механик-водитель Александр Баклаг.

Шипов Константин Николаевич.

Выступает преподаватель тактики 2-го СТУ Шипов К. Н.

В Берлине у здания оперного театра возле остатков разрушенного взрывом Т-34.

Ремонт Т-34.

Разовый пропуск через границу СССР.

Александров Николай Захарович.

Танк «Шерман» Александрова Н. З.

Примечания

1

«От Волги до Балтики. Очерк истории 3-го гвардейского механизированного корпуса 1942–1945 гг.» — М.: Наука, 1973.

Content

Артём Драбкин
Я ДРАЛСЯ НА Т-34
Книга вторая

Предисловие

Кулешов Павел Павлович

Шишкин Григорий Степанович

Шлемотов Александр Сергеевич

Деген Ион Лазаревич

Маслов Иван Владимирович

Никонов Иван Сергеевич

Шипов Константин Николаевич

Александров Николай Захарович

Иллюстрации

Примечания