Николай Григорьевич Ярославцев

Преднозначение

Пролог

Взрыв прогремел неожиданно.

А, хотя, положа руку на сердце  и на все другие, доступные и, что характерно, не всегда приличные места, любой даже самый ожидаемый взрыв, всегда гремит неожиданно. Да и был ли он, этот взрыв?

Армейский открытый «УАЗик» подбросило вверх, снизу, из – под капота рвануло пламя. И ему показалось, что время потянулось мучительно медленно и неохотно. Он слышал, как противно, с зубовным скрежетом, рвется обшивка. Как лениво, подобно  отсыревшим дровам в костре, разгорается пламя в соединениях бензо -  и маслопроводов. Как раздувается и трещит по швам бензобак, выплевывая огонь. Картинка прямо для стоп-кадра. Типа того, «Остановись мгновенье, ты прекрасно».

Прежде, когда - то, очень давно, читал в одной, очень умной и жутко героической книжке,  что в такие минуты перед глазами проскакивает вся жизнь. Не проскочила. Даже не подумала. Ни единой картинки в мозгу. Ни единой мысли. Ни задней, ни  передней. Ни какой другой. Не говоря уж про гениальные.

Взгляд застыл на том, что минутой назад было драным, битым и перебитым войсковым имуществом, которое верой и правдой честно служило транспортным средством его разведгруппе. А его, это самое транспортное средство жадно и, практически, самым бессовестным образом, пожирало пламя, пошло игнорируя его, Олега Ольховского, капитана и славного командира означенной армейской разведгруппы.

А ведь при желании было бы что вспомнить. Так сказать, в благовременье. И в теплой кампании «за выпить стопку водки».

Но, спрашивается, кому сейчас нужны его воспоминания?

А если кратенько, чисто символически или конспективно, учился, учился, а потом воевал, воевал. И никакого понятия о романтике воинской службы…

Вот она, эта самая романтика! Горит синим пламенем вверх тормашками, то есть колесами, бесстыдно показывая его глазам лысую резину. Вместе с его, выражаясь высоким штилем, боевыми товарищами. И что уж совсем не понятно,  и он сам там же… Глаза бы не глядели. Сплошное нарушение установленной формы одежды и, что характерно, ни какого уважения к воинскому Уставу. Все в ремки и клочья!

Нет, не пролетела, вопреки мудрому писательскому слову, жизнь перед глазами. Не пробежала. Не ожила, заставив трепетать душу или то что у него осталось.

Может, потому, что не почувствовал ни страха, ни боли. Словно и не сидел он в этом драном «УАЗике». Хотя, отоварили по полной программе. Круто замутили. Вот, когда первый раз, еще в ту, первую Чеченскую на пулю налетел  почувствовал. От боли света белого невзвидел. «Антидот» воткнуть не мог. Хорошо, что рядом солдатик сердобольный оказался… А сейчас, хоть на дискотеку! Или сразу от шока вырубился и крышу снесло до банальных заморочек?

Но народец бойкий их поджидал. Им бы сейчас когти рвать, а они из почерневших окон, как из бойниц, из подствольников шарашат. И «Калашей».  Этого добра сейчас навалом. Вот, оно, стоит скалится равнодушными, слепыми глазницами на перекресток! На горящую машину, на безжизненные, изуродованные до безобразия тела его товарищей. И на его собственное тело. Но, почему - то далеко внизу.

Не долго мучилась старушка! Даже из города выбраться не успели, как на самодел налетели.

Не повезло ребятам. Хотя, для всех уже не первая командировка. Кто-то, как Андрюха, сам ждал ее, как Христова праздника. Словно неведомая сила его тянула сюда. А, может, и не такая уж неведомая. Как и он, на первой успел отметиться, соплей на кулак помотать. Но точно, не из-за бабок. А сам Андрюха простыми, доступными армейским мозгам, словами объяснить не мог. Взрыв выбросил его из машины. Смерть лицо не изуродовала. Чистое, спокойное. В широко распахнутых глазах  багровеют блики от горящей машины.

А в шаге от Андрюхи он сам. Но на это безобразие лучше не смотреть. В крови с ног до головы, как говядина на скотобойне.

Но если он там, тогда кто здесь?

И где это здесь?

Не фига себе заморочки!

Остается только честно и откровенно признаться, что крыша таки поехала основательно.

Но как, господа хорошие, прикажете не смотреть, когда взгляд  с дикой силой сам тянется к этой бесформенной груде костей и плоти? И что особенно обидно, со всех экранов, нещадно бия себя в грудь или груди, убеждают всех и вся, что здешнее население всей душой жаждет мира и правопорядка. И сгорает от страстной любви, к тем, кто несет на их многострадальную землю этот порядок. К тому же и сама война, если таковая была когда-то, закончилась, практически так и не начавшись.

Накрылся отпуск в этом году жизненно важным, хоть и до крайности тоже неприличным, органом! Каким и чьим, чтобы оставаться в рамках светских приличий, лучше не уточнять. Мысль возникла в голове спокойно и равнодушно. Не только не пробрала его пошлой безысходностью, но даже не взволновала. И с чего бы ей волновать, когда голова, буквально выражаясь, лежит совершенно в стороне от мысли. Или мысль от головы. И нет ей никакого дела до отпуска, как и до него самого. То есть Олега Ольховского.

Можно и без тени сомнения сказать только одно, но очень емкое слово – непруха!

И ни одной заразы рядом. Даже ради смеха. Братва с «Калашами» уже благополучно, и без примитивной спешки,  смылась. Или со слухом напряг?  А,может, и нет. Затаились в этих, совсем не графских развалинах, чтобы встретить тех, кто поспешит на помощь короткими злыми очередями.

Но почему боли нет? Вот же вопрос! Должна же она где-то и когда-то прорезаться? Вот когда зуб прихватило, кайф словил! Приятно вспомнить. Аж морда на бок И не пикнешь. Аборигенов в этом месте, ну ни как не должно было быть. А они  поджидали, притаившись в кустиках, в смысле в городских развалинах.  И не постонать себе в удовольствие, не поохать. А обиднее всего то, что все богатство русского языка осталось по ту сторону зубов, где-то на уровне гландов. Сейчас же раздергало в разные стороны и ни каких эмоций. Ну, ни малейшего желания конкретизировать мысль для прояснения ситуации коротким, ядреным, а потому особенно ясным междометием. И где спрошу я вас, господа хорошие, тот сказочный и безумно восхитительный белый  свет, к которому я сейчас должен стремиться с сумасшедшей скоростью? И о котором, помнится, все уши прожужжали. Или не решили еще, в какие двери отправить?

А может права была мать? Пошел бы в институт, как все приличные люди, и без проблем. Военная кафедра бы от армии отмазала. И все довольны.

Из боковой улицы, в дыму и грохоте, выпал БТР. Без раздумий полоснул длиннющей очередью по окнам  из пулемета. Для гарантии. Или для поддержки штанов. Это как кому нравится. А  если и не нравится, то, по крайней мере, можно выбирать. И ГАЗон с ребятами. Бойцы посыпались на землю и сразу же, четко и красиво, как на ротных учениях, заняли круговую оборону, заглядывая прицелами автоматов в закопченные окна. Вот что значит тренировка! Все без суеты, все на полном серьезе. Не генеральское шоу, красоту показывать не обязательно. Но работают ребята – залюбуешься. По высшему разряду.

Да, как не обидно, а согласиться с тем, что пропал отпуск, все же придется. Но вопрос не этом. А совсем в другом. Прямо противоположном. А дальше что? В смысле куда?

Вся операция по эвакуации их бренных останков уложилась в несколько минут. И ГАЗон, старчески пофыркивая, первым втянулся  в улицу. Вслед за ним, пятясь и водя стволами автоматов по угрюмым развалинам, отступили бойцы. Последним с перекрестка уполз БТР, угрожая закопченным окнам развалин, пулеметом.

-А как же я? Братцы, я же… - Закричал он, провожая взглядом рычащий БТР.

И замолчал. Понял ли, догадался ли, что не услышат, не остановятся и не вернутся.

Улицу же с уходящими машинами закрыла серая, неясная и зыбкая тень. Медленно поплыла к нему и остановилась в трех шагах. Не скрывая досады, так не хотелось оставаться одному в этой звенящей пугающей неизвестности, и не очень любезным взглядом окинул то, что молча висело перед его глазами – длинный черный плащ, похожий на балахонистый, судейский и капюшон, закрывающий лицо до самого рта. Неведомым образом угадал, что и плащ и капюшон – женские. И лицо под капюшоном тоже  женское. Неестественное белое. Но не бледное. И притягивающее взгляд, как дорогой старинный фарфор. И с художественно вычерченными губами. Даже ножкой под черным балахоном постукивает. Откинула капюшон. Рука белая, с точеными пальчиками. Волосы, как  вороново крыло, по плечам рассыпались. Над пронзительно черными глазами  брови разбежались. И не угадаешь, сколько же лет под этой дивной, в прямом смысле, не земной красотой, прячется.

Удивленно поднял брови.

-Не трудись, воин.

Голос мягкий, как речная волна, говоря поэтическим языком, на перекатах журчит.

-Все равно не угадаешь. Марана я. Иногда просто Марой зовут. Повелительница смерти. – Сказала просто, без излишнего пафоса и женского кокетства. И немного устало.

-Никогда бы не подумал. – Честно признался он. И полез пятерней к затылку.

-Почему это?

В голосе Мараны сквозили нотки обиды.

-На картинках ты старая и противная. Волосы седые, как войлок. Будто сроду не мыла.  Нос крючком, а в руке коса. И прикид ломовой. Сплошные лохмотья. Брось, и ни один бомж не поднимет. Встречаются и того хуже….

Видно было, что Марана немного растерялась.

-Бывает, что и так прихожу. – Смущенно ответила она. На губах появилась легкая и немного виноватая улыбка.

-По настроению?

Спешить уже не куда, коль сама Марана пришла по его грешную душу. Можно и поболтать.

-А почему бы и нет. Женщина, с какой стороны не посмотри. Могу иногда себе позволить. Или ты иначе думаешь? – Охотно согласилась богиня, хотя он не сказал ни слова, а только подумал.

-Честно?

-А разве можно иначе? – Удивилась Марана. – Перед лицом то смерти?

-Ну, если так, то обалдеть можно. – Какой смысл лукавить. Проще ответить, как есть. И отмазка наготове. Крыша по сути дела не на месте. – Обалдеть, не встать.

Наглость вопиющая. Но иногда срабатывает.

Богиня слегка наклонила голову и в прищур смотрела на него, пытаясь вникнуть в тайный смысл его слов. Но, очевидно, его взгляд показался Маране яснее его слов. И она снова улыбнулась.

-Значит, ты воин, не страшишься смерти? – Спросила она, и приблизилась к нему еще на шаг.

-Я похож на идиота? – Обиделся он. – Но если честно  признаться, даже испугаться не успел. А сейчас уж что ее бояться? В смысле тебя. Теперь уж точно твой. Со всеми потрохами. С руками и ногами. Или с тем, что осталось. Как такой красоте отказать? Веди, куда надо. По дороге не рвану.

Капюшон упал на лицо Мараны. Тень колыхнулась, как под легким дуновением ветерка, теряя свои очертания. И теперь он уже по настоящему испугался. Куда он, такой? Без тела без…

-Эй, эй… подруга. Куда же ты? А я?

Но тень успокоилась, капюшон снова упал с головы, открывая лицо богини.

-Твой мир, воин…

-Олегом меня зовут. – Прервал он ее.

-Твой мир давно отказался, воин, - Продолжила она, медленно и устало, словно не расслышав его слов. – Давно отказался от нас, старых богов. Теперь только Единый волен в вашей жизни и смерти. И мы оставили его. Лишь изредка мы заглядываем сюда, чтобы вспомнить молодость мира. И свою молодость. Ушли мы, и затерялась Книга Мертвых, в коей каждому было определено начало жизни и ее конец. А вместе с ней ушло и то, что заставляло людей ценить жизнь, дорожить каждым прожитым днем. И уважать смерть.

-А разве сейчас не так же? Или в ваше время люди не убивали друг друга, не резали за углом в разбоях, не замерзали зимой по пьяному делу? Или не обмирают от страха, узнав диагноз от врача?

-У тебя будет еще возможность, воин, самому ответить на этот вопрос. – Властным движением руки богиня прервала его, не дав договорить. – Я как раз проходила мимо, когда заметила, что твоя растерянная душа висит над местом гибели….

-Так уж и растерянная. – Не очень любезно проворчал он, немного растерявшись. – Хотел бы я посмотреть на того, кто чисто филосовски разглядывал бы свое мертвое тело и не  удивлялся. А я, между нами девушками говоря, только жить начал. Тридцати еще не стукнуло.

-Вот и я к тому же. Смотрю, стоит. Молодым молодехонек. Душа светлая. В грязи перемазаться не успела. Прошла бы мимо, насмотрелась на таких за свою жизнь, да сестрица моя, Макошь, окликнула. Нитка твоя в ее руках дрогнула, да не оборвалась. А самой ей от веретешка не убежать, от дела не оторваться. Остановится веретено, свету белого не взвидишь.

Марана, говоря это, старела и чернела прямо на глазах. Лицо ссохлось и покрылось густой сетью морщин. Губы выцвели и стянулись в узкую, дряблую щель.

А он, глядя на ее преображение, чувствовал, что медленно и уверенно сходит с ума. Марана… Макошь… Словно в сказку угодил. А поскольку окончательно дохлый, довольно страшненькую.

-Ну, не такой уж дохлый. – Криво, словно преодолевая чье-то сопротивление,  усмехнулась Марана. Лицо ее медленно разглаживалось.

-А я слышал, что ты под ее окном стоишь и ждешь, когда из ее руки нитки посыплются. Или уснет. – Решился высказать ей свои сомнения. Спешить не куда. Время есть. Можно и поболтать.

И снова ее лицо, так и не успев разгладиться, почернело.

-Вот же славу себе какую добыла. – Старческим дребезжащим голоском  проскрипела она. – Наговорят же такого. А я ни сном,  духом. Подбираю то, что сестрица  Макошь теряет, и к месту пристраиваю. Сама и пальцем не  пошевелю.

Помолчала о чем – то раздумывая и нерешительно спросила.

-Может мне рассерчать?

Тень вокруг плаща богини стала настолько густой, что в ней потерялась и сама Марана.

-Вот уж на кого грешить надо, так это на сестрицу мою Макошь. Сидит, колода, сиднем день-деньской и не пошевелится, чтобы посмотреть, что у нее в печи чугунок с кашей сидит. Спохватится, соскочит, а нитки из рук так и посыплются, так и сыплются. А то к окошку кинется, Велеса своего поджидая. Тут уж не только нитки,  веретено укатится, да так, что днем с огнем ищи, не отыщешь. А я ходи и подбирай за ней.

В лицо дохнуло нестерпимым холодом. И он почувствовал, как от лютой стужи, сам холодеет, и не рукой, ни ногой…. Подумал так, и грустно усмехнулся. Где сейчас те руки вместе с теми же ногами.

-Да, не переживай ты так, девушка. Не бери в голову. Красоту растеряешь. – Постарался он по-свойски утешить расстроенную богиню. – Когда прижмет к одному месту, еще не то наговоришь со страха. Помню, лежал в госпитале, когда пулю схлопотал, в башке такое творилось, что ни в сказке сказать, ни пером описать. За окном весна, дамочки в мини-юбках и топиках, а я, как бревно на койке… И жить хочется, аж тошнит.

-Ты думаешь?

В голосе Мараны появилась надежда.

-Зуб даю! – Выпалил он решительно. И для убедительности даже ногтем большого пальца о зуб чиркнул. – Хоть к доктору не ходи. Сама подумай, стоит ли обижаться, когда человек, спроси его, себя не помнит? Смерть и смерть.  А некоторые  и заметить не успевают. Вот как я, к примеру. «БАХ!», и готово! По дороге размазало.

Мысли бились отстраненно. Хотя, где бы им биться тем мыслям, когда голова уехала отдельно. И суматошно. И все о чем-то ином, о чем прежде и не думал. Но ни как не о том, что должно было бы волновать его в эту минуту аж до крутячих депрессантов включительно. О собственной судьбе. А он стоит и на полном серьезе, как будто так и надо, успокаивает эту, бог весть откуда взявшуюся, богиню.

-И вообще, не грузись ты так, девушка. У нас это дело поставлено на поток. В три смены, и без перекуров на ночь. Замаешься собирать. Сами привыкли определяться с местом прописки. Если только с землей не перемешают. Так, тогда и думать не надо.

Мозги вот-вот окончательно вырубятся, а он несет черт те что, и ни какого волнения.

Богиня молчала, очевидно обдумывая его слова. Лицо мало -по малу снова разгладилось и на губах появилась улыбка.

-Давно меня, воин, ни кто девушкой не называл. Даже забывать начала. А ты напомнил. Говоришь, и суетиться не стоит?

-Даже в голову не бери. – Озабоченно ответил он. - Лучше подскажи, куда мне теперь. Сам там, а остальное… С пропиской что-то решать надо. Или у вас регистрация?

Понимал, что несет несусветную околесицу и бред собачий, и с будущим было все предельно ясно. Упакуют все лохмотья в гроб, оденут в цинк для красоты и отправят грузом 200 домой, чтобы было старикам над чем поплакать. А он на прописке зациклился.

А, может, и не бред собачий, а самый типичный бред? В смысле, не убили, а ранили основательно? И лежит он сейчас в полном отрубе в кузове ГАЗончика и несет этот  отстой, на потеху ребят.

Марана помрачнела.

-Не бред, воин Ольх. – Тихо, чуть слышно проговорила она и отвела взгляд в сторону. - Для этого мира ты мертв. Но только для этого.

-Спасибо за доброе слово. Умеешь утешить человека. А я как-то сомневался. – Криво усмехнулся он.

И от удивления чуть не подпрыгнул. Но вовремя спохватился. Не на чем прыгать. Все, на чем можно было прыгать там, внизу осталось.

-Для этого? Значит, есть и другие?

-Как бы тебе сказать попроще, воин Ольх. – Марана задумалась, даже лоб морщинами испортила.

-Олег… - Поправил он, понимая, что окончательно сходит с ума. И было от чего. Сначала взрыв, затем эта богиня.. К тому же до сих пор не понятно, толи жив, то ли мертв. – Олег, не Ольх….

Но Марана, похоже на то, даже не расслышала его.

-Будем считать, что есть. Но все зависит от тебя. Согласишься, и будешь жить, пока не порвется нить в руках сестрицы Макошь, а нет…

-Ясно. Понял, не дурак. Заурядный ченч. Вы мне позволяете жить, а я вам…  И что по другую сторону?

-Ченч? – Марана не поняла мудреного слова.

-Ну да, ченч. Ты мне, я тебе… - Пришлось пуститься в разъяснения. – Как у порядочных людей. Услуга за услугу. Элементарный бартер. А я по простоте душевной подумал, что чисто благотворительный подход. Как хороший человек хорошему человеку.

-Никакого обмена. И даже обмана. Все случится само собой. Даже этой встречи ты, воин, вряд ли запомнишь. А если и вспомнишь, то много позднее, когда я сама захочу.

-А не перепутала ты меня с кем? – Олег уже не скрывал своих подозрений. – Олег я. Олег Ольховский, не Ольх…

-Ольх! Так нарекут тебя там. Но знать будут под другим именем. – Убежденно ответила Марана.

-Ну, Ольх, так Ольх. – Покладисто согласился он. – Кто бы спорил. Ольховский или Ольх, если чисто по жизни – не велика разница. Но… - Богиней язык не поворачивался звать такую красоту. – коль скоро все равно не бельмеса не вспомню, намекни хоть одним словом во что вляпаюсь?

Богиня ни как не отреагировала на его грубоватый вопрос. Нахмурилась, черные глаза под смоляными бровями, так, кажется звали их при забытом царизме, заблестели, как вода в бездонном колодце.

-Древнее зло заворочалось, пробуждаясь, в своем тайном укрывище. А с его пробуждением прервется жизнь в этом мире, как это уже случалось не раз, Сын восстанет на отца, брат поднимет руку на брата, род пойдет на род, племя на племя. Мир расколется на полы. Вырвется первородный огнь из своих оков, разольется от края до края и пожрет все сущее на земле. И не будет уж ни земли, ни неба. Все исчезнет, и растворится в этом пламени.

-Шутишь?

-И вечная ночь разольется там, где, где сейчас стоим мы с тобой. – Богиня, похоже, даже не слышала его вопроса.

-Или сейчас не то же?

-Не до шуток! – Властно, как это водится у них, у богов, отрезала Повелительница. – Уж коли я, богиня не из последних, сама за твоей милостью пришла и битый час с тобой лясы точу, словно от пустой поры.

-А я при чем?

В глазах Мараны мрак клубится, как черный туман.

-Я вполне обычный вояка, звезд с неба не хватаю. Таких, как я,  пруд пруди и в кучу складывай. А ты мне мир спасать… Найди, кого покруче. Майорские погоны – вот мой предел. И то не факт.

-Не я тебя выбрала. – Безжалостной рукой подавила она его протест. – Книга Мертвых указала твое имя. Она же вычеркнула тебя здесь, чтобы возродить там.

Кивком головы указала за его спину.

-Неволить не могу. Решать самому придется.

Теперь перед ним стояла не роскошная, поразительной красоты женщина, а настоящая богиня. Такая, какой и возразить язык не повернется. С прямой спиной, властно откинутой головой. И взглядом, который проникал в самую душу.

-А горбатого лепила! Случайно пробегала… И про Книгу эту. - Потерянно пробормотал он. И с надеждой в голосе, чувствуя, как на плечи, ломая позвоночник, валится неимоверная тяжесть. – А боги сами не могут?

-Тебе решать. – Так же твердо ответила Марана. – И жить тоже. А боги в дела людей давно перестали вмешиваться, что бы ты знал.

-А варианты есть?

-Пойдешь дорогой мертвых. – Богиня словно и не слышала его бормотания, заранее угадав исход разговора. – Как раз ко времени поспеешь. – А остальное…. Впрочем все там откроется.

Плащ взлетел над ее головой и густая тень накрыла ее, расползлась в стороны и плеснулась в его лицо, утопив в вязкой чернильной мгле.

-Мара мыла раму. – Почему-то всплыли в памяти строчки из старого букваря. – Мама мыла  Мару. Бред! Полный бред. И сплошная чернуха. Умер, так умер. И не фиг было переделывать.

Детский, визгливый плач ворвался в уши, пробившись через непроницаемую черноту.

-Ольхом назовите, Ольхом….

Голос женский, истерзанный болью и мукой.

-Бред сумасшедшего.

Ослепительно яркий свет режет глаза.

-Кончается. – Басит мужской глуховатый голос.

Могучего вида старик стоит на коленях под низким потолком, склонив косматую, давно не чесаную голову, стянутую поперек лба сыромятным ремешком.  На руках у него голое и  мокрое еще дитя.

-Не кричит уже. Захлебнулся. Отходит должно…

Голос уже другой. Не старца.

-Эх, бабы, бабы.  Родить затеются и то по – людски не выходит. Сама дух испустила, и дитя уходила.

Свет перед глазами медленно тает, голос убегает во тьму. Но успел заметить, как над плечом старика появилось лицо Мараны.

-Круто! За добычей пришла.

Лицо богини дернулось от обиды. Услышала?

Повернулась к нему, губы шевельнулись в неслышном шепоте.

-Тебе отдаю, воин Ольх, тело Ольха…

И сознание, к радости его, помутилось, увлекая в долгожданный мир тишины и покоя.

Глава 1

-Радко! Ты уж весь спень на много зим вперед выспал. Все бока отлежал. Пролежни наживешь…

-Так уж и наживу… - Лениво отозвался Радко, парнишка, по лицу которого не сразу и угадаешь сколько зим он оттоптал, пятнадцать ли, восемнадцать. А может и все двадцать. Лицо его менялось с неуловимой быстротой, как небо, по которому ползут тучи. То чистое и ясное, дитя дитем да и только. То вдруг нахмурится, набутусится, глаза спрячутся под сильными надбровными дугами и нальются зимней стужей, скулы затвердеют, а уголках губ спрячется усмешка и парнишкой не назвать. Зрелый муж да и только. Парняга чуть не в сажень ростом.

-Проверил бы лучше борти. А то как бы родич твой не удумал полакомиться. Заодно и брошенные борти поправишь.

Утонул Радко в пахучей траве, охмелел от сладкого запаха под птичий пересвист и трескотню кобылок и нет ему никакого дела до бортей. И совсем уж ему невдомек, как можно пожалеть меду для бэра, когда он ему старшим родичем доводится.  А не сам ли он, волхв Вран, топором из матерой лесины его лик вырубал и теслом обтесывал да ставил его прим их жилья, у дуба – батюшки, что подпирает небосвод своей могучей главой.

-Ладно… - Лениво, с видимой неохотой, отозвался он. Насилу разодрал веки, с хрустом, до ломоты в костях выгнул спину и зевнул так, что в ушах звон пошел.

-Не ладно, а ступай. Я тебе уже и кузовок наладил и когти достал. Выспишь спень с молоду, а на старость что оставишь?

Строжит волхв парня, а строгости в голосе нет, как бы  не хмурил волхв кустистые  седые брови и поджимал бесцветные губы, зарывшиеся в длинную, едва ли не колен, бороду и такие же усы.

Но до греха лучше старика не доводить. Может и посох свой, жердину в руку толщиной, над головой  вздеть.

-Да иду уж…

Прыгнул на ноги и снова потянулся, размахнув в стороны руки и выворачивая челюсти.

-Только топор возьму.

С опаской, береженого Род бережет, нырнул в прохладу и полумрак жилья. Не в избу, не в землянку, не в родовое жилище на две, а то и того больше семей. Где по темну от детского визга, плача и крика хоть уши затыкай и прочь беги. А настоящее жилье. Такое, в коем еще щуры, пращуры живали, где быль и небыль во сне воедино переплетаются. Да и только ли во сне? И в яви тоже. Где думается и спится одинако сладко. Меж корней развесистого древа, коему  и звания – прозвища никто не помнит, нашел пристанище старый волхв Вран. Пристроил на корнях лежанку для себя, другую приспособил для него, Радогора, а между ними, лежанками, очаг склал. Забросал лежанки душистыми травами, чтобы спать было мягко, увешал по верху разными духовитыми травами да кореньями и так то хорошо долгими зимними вечерами перед очагом сидеть! А если еще в студеную зимнюю пору лаз в жилье волчьей мягкой шкурой закрыть, так  ни какая стужа внутрь не заберется.

-Тебя только за смертью посылать. Давно бы сам сползал.

-За твоей смертью, дедко, всем бэрьим городищем бегать надо, а и то не сыщешь.

Огрызнулся Радко и подавился словом. Не бегают за ней, костлявой. Сама приходит. Сама путь – дорогу находит. И юркнул мимо через тесный лаз на волю. И угодил таки под увесистую затрщину.

-А не поминай, что не попадя. Не вали с языка, что не скислося.

-Прости, дедко, не со зла я. Со сна, должно быть, оговорился.

Последние слова Радко прокричал уже на бегу, удаляясь от жилища длинными, по звериному бесшумными прыжками.

И откуда бы взяться злу?

Старый волхв Вран, к которому  Радогор попал титешным, ему вместо отца – матери. Отца не стало как раз в ту зиму, когда ему на свет божий явиться. Ушел снимать силки, да пересеклись пути  - дорожки с матерым секачем в заснеженном лесу. От глада – стужи обезумел зверь, а увидев человека на своей тропе и вовсе разум потерял. Да и пропорол клыками чрево. А потом, ослепший от ненависти, долго еще терзал бесчувственное тело, вымещая на нем всю накопившуюся злобу. А там и мать умерла, едва успев вытолкнуть его пред людские очи. То ли от огневицы, то ли от тяжелых родов. Налилась жаром, как угли в родовом очаге, впала в беспамятство и преставилась, так и не придя в себя. И не жить ему, Радку на свете, если бы как раз в ту пору не погодился в городище старый Вран. Окинул нагое тельце скорым взглядом, округлил глаза, и, не говоря худого слова, замотал его в холстину и  в мягкую козью шкуру.

-У меня жить будет ныне. – Гулким голосом сказал он, уперев не мигающий взгляд в переносье старейшины бэрьего рода.

-Так я же….

У старейшины были свои виды на новорожденного. Но волхв, кто бы стал с ним спорить, не слушая его, уже шел к дверям. Распахнул их ногой наотмашь, и обернулся.

-Не я так хочу. Боги возжелали, разлучив его с отцом – матерью. Великую славу он принесет роду – племени. А что и как, потом укажу…

Постоял, глядя за порог и сердито сопя в бороду.

-Но одно скажу… Воин, коих видывать мне не приходилось, явился бэрьему роду.

И уже не оборачивался. Пошел прочь из городища, утопая в сугробах. А снега в тот год навалило знатно. Зверью же от бескормицу совсем худо было. Лаз в его жилье приходилось руками разгребать. И не выжил бы Радко, если бы не старый волхв. Выходил коровьим молоком, макая в него чистую тряпицу вместо материнской титьки, выкормил жовками, укрепил травами да наговорами.

Так и прижился парень у него.

Бежит Радко от борти к борти. Над головой лес шумит.

А видел ли, нет старый Вран то, о чем роду вещал да старейшине, не старому еще, хваткому мужу, знал только он, старый волхв. Но Радко, повзрослев, понял одно. Не унеси его тогда волхв его, лежать бы ему с распоротым брюхом под отцом  - дубом, а дух его летел бы к богам с мольбой… Да мало ли о чем! Был бы человек, а о чем просить всегда найдется. Не свое дите, плакать не кому. А боги, глядишь, род заметят.

Пчелы рассерженно кружатся над головой. А одна даже запуталась в его волосах. Осторожно высвободил ее и разжал пальцы. Лети себе. Не зорить пришел. Попроведать…

Вран прежде, чем прибиться к роду, не мало побродил по свету. Многое знал, еще больше видел. Еще больше умел. От него Радко узнал, что и за их лесом люди живут. И дальше тоже… А уж за окаемом! И туда, на восход и на заход дороги – тропы бегут. И даже там, куда птицы летят. Правда, Радко и сам об этом догадывался. Но уж больно жутко делается. Откроешь глаза в ночи, а в очаге угольки догорают. Вокруг корни вьются. И представишь вдруг, что где – то за лесом люду разного множина и так жутко, аж в пятках свербит! Будто мурашик крохотный в дремучем лесу.

-А вот, Радко, если идти все прямо и прямо на полдень, то упрешься ты носом в море. Это вроде нашего озерца, но только сколько не гляди, краев сроду не увидишь. А за ним, за морем тем, народ живет диковинный. Ликом темен, как ты в летнюю пору. А одежонки всего то тряпица вокруг чресел, только то и всего, что срам прикрыть. Но трудники, каких поискать.

Остановится Вран, наклонится к очагу, поворошит угольки и снова вернется на свою лежанку. А Радко, затаив дыхание, ждет, когда же он заговорит снова.

-Не дома поднимают, не избы ставят, хоромины! Лесину одну на другую ставь, и то до маковки не дотянутся. Не из леса, а из каменьев. И не городища у них в три землянки за тыном, а города, кои глазом не объять. У меня поначалу от многолюдства голову обносило и дух захватывало пока не обвык, не притерпелся.

Зимний день короток да ночь длинна. В потемках в очаге дрова пылают, угольки потрескивают. От трав и дедковых корешков дух дурмянный идет. Радка в сон клонит. Но уснуть страшится. А вдруг да пропустит чего. Волхв же говорить не спешит. Речь льется не торопко, плавно. Слова уплывают куда – то вверх, в непроглядную тьму и теряются в густых перепутанных корневищах. А потом падают вниз, прямо на Радкову голову. Душа обмирает, до того все жутко… и сладко от дедковых слов.

-И старшин, царей они хоронят  тоже не по нашему, не по людски. – Вран замолчит надолго, погрузившись в воспоминания. А радко от нетерпения нога об ногу скоблит. – А кладут их со всем припасом в такую же хоромину, только завостренную, как кол, со всех сторон на все четыре ветра. Далее  же и вовсе несмысленное можно увидеть. Люди  чернее головешки! У меня аж в груди все захолонуло, когда увидел их, а ноги идти враз отказались….

Радко, бывало, и не заметит как под монотонную речь старика его сон одолеет. А проснется, Вран все еще у очага.

-А еще, что дивно, умеют они, - не те, кои ровно дегтем вымазаны, а те, что ликом побелее, все что промеж людей делается, или, к слову сказать, кто кого заратит или кто из сильных на ту пору усоп, в глину или в камень вкладывать, чтобы время из памяти не унесло.

Сон слетал, как сроду не бывало.

-Как это?

-Будто дите малое забавляется, резы ставит. А приглядишься, и правда, то птаху малую узришь, то челн, то воя во всей воинской справе, а то и ратая с сохой. Эх, Радко, Радко! До чего же чуден мир бывает, когда око во все стороны зрит, а не токмо под ноги.

И кружится голова от ощущения бесконечности того, что прячется за убегающим окаемом. И ночи едва хватает, чтобы соснуть малую толику. А с рассветом, едва утренняя зорька вспыхнет, чтобы разогнать притаившийся в ветвях туман, старик уже торопит.

-Будет спать, отроче. Наперед все равно не выспишься. Ростом с доброго воя выдурел, а спишь, яко красная девица в последнюю  пору.

Радко и впрямь к этому году вытянулся, раздался в плечах, налился молодой неуемной силой. Глаза смотрят на мир твердо и уверенно.

И начиналось.

-А ну, отрок непутевый,  реки, как турий рог прямить будешь? Придут родичи к тебе да будут вопрошать, как клей рыбий варить, чтобы стрелу клеить, а ты чем ответишь? Волхв все знать должен. И как руду – кровь заговорить, и как огневицу унять и как дитя принять. И какие коренья – травы для чего. А про то, как сквозь персты на божье око глядеть и сквозь сито в омут зреть уж и не говорю. А ты, лежень, и простого наговора не упомнишь.

И долбит, долбит его старик, пока в брюхе от глада не заурчит на все голоса. Или пока не скажет Радко урок единым духом.

Но и после этого волхв гнул свое.

-А теперь скажи, отрок неразумный, что речи будешь, когда с родичем – бэром нос к носу в лесу встретишься? Ему то не ведомо какого ты роду – племени. Он же, бэр этот самый, не говоря худого слова, лапищей своей проведет по твоему носу, а много ли тебе надо? И что ты ему, бэру, после этого возразишь?

И прямил, и гнул Радко турьи рога, чтобы клеить себе лук, который и растянуть пока не мог. И стрелы клеил. И ратовища  прямил, сушил и скоблил. И железо калил в угольях, а потом мял его молотом, пока не выходил из него нож ли, наконечник для копья или стрелы. А уж травы глухой ночью по запаху в лесу различать научился. И с наговорами, заговорами, оберегами не сразу, но сладил. Разбуди врасплох, без запинки проговорит. А на бэрьем языке так ловко говорить навык, что и мать – бэриха за своего признает.

От борти к борти, к борти… Вверх по лесине, вниз… Присел под деревом и развернул тряпицу. Закусил ломкой краюхой, да и уронил голову на кулак.

Дедова наука и зрелого мужа умает. А Радко хоть и телом велик, да в перьях не велик. А и те, что нарасти успели пух, не перья. Видимость одна.

А уж наука дедова!

Порой глянешь на Врана со стороны и не подумаешь, что волхв. По следу, что зверя скрадывать, что человека, все едино. И все ловко у него выходит. Только не стрелой, не копьем не тронет. Махнет рукой, мол, давай, уноси ноги, пока не рассерчал. Без надобности ты мне ныне.

А стрелы метать или копье, это уж Радко. И ножом бить. Зим же десять тому, вытесал две палицы, округлил топором, теслом прошелся, острым камешком оскоблил…

-Это, Радко, тебе пока вместо меча будет. Раз портки носишь, так и мечом владеть должен. Не всякого ворога и не всякий оберег остановит.

-А почему ты меня, дедко, Радогором да Радком кличешь, когда я Ольх? – Как-то заикнулся  он.

-Ольхом покличут, покличут да и забудут. А Радогор останется. Чуешь, какая силища кроется в имени сем? Так и вижу, как горы горбятся, дыбятся и вздымаются до небес, чтобы обозреть с той выси землицу нашу, а придется, так и лад управит.

Старик  молодо расправил плечи, откинул голову и Радко увидел, что глаза у Врана синие – синие. И совсем не старые.

-Нападай, отрок!

-Да, не так, безголовый! А чуть, как бы, со стороны. Наискось. А потом с другого плеча и сразу веди по низу мечом.  Я же так сделаю, а потом так….  Ты же все на память себе клади.

Щелкнуло дерево, А Радку показалось, что не палицы это, а мечи звенят, встречаясь в воздухе, осыпая раскаленными искрами траву.

-И по другому разу. С одесны да шуйцу. А теперь мечом мой меч встречай. И чтобы скользом прошел да в землю и воткнулся.

Ужом вьется, как рыбка изворачивается, но палица старика всякий раз попадает по плечам, по бокам. Подсекает ноги, колет в живот. И не так больно, как обидно. Дедко Вран в бороде от старости путается, а ловчей молодого! А волхв будто не в бою, а за горшком с горохом управляется. Да еще и вопрошать успевает.

-А реки мне, отрок, немедля, что творить будешь, коли я тебе кости ненароком нарушу? Или кому другому. Как воедино складывать примешься?

И так без счету раз.

За думкой, да за дремой не заметил и вовсе не ладное.

По старой, поросшей мхом, лесине к борти подбирается молодой бэр. Бока круглые и гладкие, бурая шерсть от сытости блестит. От нетерпения урчит и повизгивает. А вокруг пчелы вьются. Да разве пробьются они через такую шерсть? Целят в черный нахальный нос, норовят в бесстыжее око, в веко своим жалом уколоть. Где там! Визжит, скулит, но лезет. И прозвище к нему, как шипом приколочено. Медоед, и все тут. Ясней не скажешь и лучше не приладишь. Вспугнул, паршивец, мысли.

Остановился поодаль от лесины. Заворчал, сердито сдвинув брови к переносице. Мол, настанет пора, тогда и за угощением приходи. А пока иди с миром, не безобразничай. У Врана ловко выходит по бэрьему говорить. Да и Радко не хуже  научился изъясняться.

Бэр остановился, вцепившись в лесину когтистыми лапами. И затряс головой, то ли отбиваясь от пчел, то ли отмахиваясь от Радогорова укора. Борть уже рядом, только лапу протяни. Но сук под задней лапой вдруг хрустнул, обломился и лакомка с визгом полетел к земле.

-А поделом тебе, сластена. Не будешь на чужое зариться.

Радко не мог сдержать смеха, глядя на обиженную, расстерянную морду зверя.

-Сказано же было, не время еще! Добро еще, что мне на глаза попал. А ну как дедко бы нагрянул? Уж почесался бы тогда. – Начал он увещевать зверя. – Сказано же, не время. Лучше иди ко мне. Так и быть, угощу… Не последнее съел. Хоть и не следовало бы. Пакостлив больно.

И развернул тряпицу с остатками хлеба.

Бэр, хотя, какой он бэр, дитя не разумное, жалобно постанывая и жалуясь, закосолапил к нему. Радко заурчал, дружелюбно примиряющее, приглашая его к трапезе.

-Эко брюхо то отростил. На лесину влезть не мог, а туда же. И не совестно тебе на чужое глаза пялить, будто по доброму нельзя? Сам подумай, кто бы родичу отказал?

Свято верил Радко в близкое родство со зверем. Трепал его безбоязненно по толстому загривку, оглаживал побитые о дерево бока. И не уставая выговаривал.

-Это хорошо, что мне на глаза ты попался, а не кому чужому. Враз бы с рогатиной спознался. С опаской ходить надо, и по сторонам поглядывать.

Бэр не спеша сжевал краюху, не переставая жаловаться, и, не говоря худого слова, скрылся за деревьями. А Радко еще долго слышал его стоны и визгливые жалобы, с улыбкой думая о том, что от дедовой палицы ему приходилось не слаще. Разве, что жаловаться не кому было.

Свернул тряпицу, сунул ее за опоясок и, не спеша, направился к озерцу, где накануне поставил векши., уносясь мыслями в воспоминания.

Да, только опустятся на лес сумерки, затопится огонь в очаге, потянется дым по своду к лазу, а Радко уж тут как тут. Но волхв с разговорами не спешит.

Перебирает корешки, перетирает их в каменной ступке каменным же пестиком,   нашептывая не понятные слова, мелкотит листочки, вяжет в холстяные мешочки и узелки и раскладывает на, прилаженные по углам, полки. А то разглядывает, принесенные из леса, каменья.

-Дедко Вран, - Канючит Радко. – И как же те несмысленные люди ходят? Их же ночью испугаться можно. А то и…

Но волхв, поперешный дед, пока не нашепчется вдосталь, и глазом не поведет в его сторону. Знай пыхтит и пыхтит себе в удовольствие. А бывает и прогонит его вон, якобы для тайного слава, коего Радку по молодости лет и слышать нельзя, а видеть тем паче.

-И волхвы же они, отрок, - Открывал, наконец, рот волхв, так словно и не заканчивалась прошлая его речь, и не минуло после нее ночи – дня. – коим рядом ставить не кого. Кому родиться ли, умереть, хворь ли, невзгода какая, к слову, неурожай ли, войне ли быть. Все по звездам угадывают.

-Как мы по древу?

Задумается Вран, почамкает губами, отплюнет, угодивший в рот, ус.

-Как тут ответишь, Радко? Древо, оно всегда перед оком. И не слукавит, не солживит. Вон оно стоит напрямь. Как ему слукавить? Хотело бы слукавить, а как? А к звезде конем скачи, так не доскачешь. Сказывают, у каждой место свое и свой путь.Черное у них волхвование. Не наше. А то и совсем подлое получается. Порчу ли какую наслать, сглаз ли учинить… А то и хворь – немочь. Бывало и так, что умер человече, а его вновь спустя недолго на ноги ставят.И и ходит так прытко! Сам зрел! – Старик даже рукой взмахнул для убедительности. – Он, человек тот, понять ничего не может, - что поймешь, коли помер, - а ноги сами шагают и шагают. А он таращит глаза в разные  стороны и хлуп - хлуп! Говорю же, черное то волхвование. Магией зовется. Против людей оно. И боги у них тоже не нашенские. Кто с песьей головой, кто с птичьей, а то и вовсе с невесть какой.  Или вот еще, Радко, видел я человеков. Ликом они желты,  как лист в осеннюю пору. А око узкое – узкое. У тебя, разбуди среди ночи, и то глаза шире открывается. А они рекут, что  узкое око от богов черных убережет. Не всяк в такое око заберется. Но на ум востры и на рукоделье разное даровиты.

Говорит – говорит  старик да и уснет на полуслове. А от Радка сон бежит.  Так и видятся ему эти в темноте диковинные люди с лицом, как осенний лист. А во сне до утра, пока не пробудится от голоса волхва,  перед очами покойники оживают и у их очага грудятся, от могильного хлада отогреваются.

-Дедко, а дедко!

Не слышит старый волхв. Только храпотки и булькает слюна, в трепещущей от храпа, бороде.

А сон еще далее бежит. И сердце в его груди бьется часто и гулко. Сколько исходил дорог, сколько сапог истоптал старый Вран, пока не прибился к их роду.

-Но это, Радко, долго надо идти. От лета до лета иди и не дойдешь. – Бормочет во сне Вран. Сам старик спит, а память все не успокоится. – А путь туда откроется, если встать лицом на полдень и идти, идти, а потом сразу на шуйцу взять. А как доходить, так на одесну принять…

В лес ушел, на той же ноге не воротишься. Заманивает, затягивает он, лес этот. А они в их земле светлые и ласковые. Дубы матерущие  темноты и тесноты не выносят. Они простор любят. Не как в тех лесах, что на полночь угрюмой полосой чернеют. От тех лесов даже в ясный день стужей наносит. И от леших должно быть не протолкнуться.

Вот и сейчас присел Радко под дубком, а деревья над головой о чем то перешептываются гулкими голосами. И речь у них, как у дедка Врана, не спешная, уважительная. Каждое слово разобрать можно. Но только не постиг еще Радко их речи так, чтобы без ошибки понимать. А любопытно было бы узнать, о чем толкуют они, какие слухи – вести передают.

И задремал под их мерный говор. Рядом озерцо ленивой волной что – то нашептывает. Над головой птицы гомонят, стараются  разговор деревьев перекричать. И  совсем забыл, что в рук корзинка под грибы и туесок под ягоды. Хоть и не мужское это дело, грибы – ягоды собирать. Но дед вдогонку сунул, не отвертишься. Да и полебезиться свежей ягодой кто откажется? А залить молочком, так и не заметишь, как глиняная миска опустеет. Или насушить впрок, а зимой пироги? У деда пирожки один к одному из под руки выходят.

Шумит лес над головой, убаюкивает. Глаза сами закрываются. Не заметил, как и уснул.

А проснулся от того, что предрассветный туман на лицо лег. Под рубаху забрался, босые ноги смочил холодной росой. Выгнул спину, оттолкнулся от земли плечами и прыгнул на ноги, по звериному выгнув спину.

Зря медоеду краюху скормил. Теперь бы она и самому сгодилась. Но и без краюхи не даст лес с голоду пропасть. Ягодку в туес, две в рот. И у грибов ноги мягкие да вкусные. Жевать не надо, сами в брюхо катятся.

-Ку – ку – ку –ку…

Спохватилась, гулена. Прошло время. Раньше надо было.

-Ку – ку…

И сконфузилась. Как бы плохо не подумали.

Белка – векша с дерева на дерево прыгнула.

Хлопотунья!

Летний день год кормит. Натычет, навешает грибов на ветки, насушит впрок. Орешков насобирает, да половину и забудет. А кто – то, кто об один день живет и в другой не заглядывает, найдет зимним днем.

Солнце, божье око, скоро поднимается Уж и трава обсохла. Ягод красным – красно. Грибы заманивают. На толстых ногах из густой травы  головы тянут. Знай режь и в корзину клади. Не успел два раза склониться над землей, а корзинка уже с верхом. И туесок с горкой. От ягод пальцы краснехоньки, а им конца – края нет.

А по другому краю поляны мать – бэриха с двумя малышами ходит. Хотя родичи больше малинники любят, но и на полянке полакомиться не прочь. Да и гриб – другой мимо рта не пронесут. Раздолье сейчас зверью. Ни кто с пустым брюхом спать не ложиться, если не ленив.

Заурчал, чтобы не встревожить, не напугать, даже рукой махнул. Де, по здорову тебе быть, мать – бэриха. И деткам твоим. Не объем де, на всех хватит.

Бэриха насторожилась, подняла голову. Крохотные глазки смотрят грозно. Шерсть на загривке вздыбилась. Но разобралась в Радковых словах и успокоилась. Но все же сгрудила лапой потомство в кучу от греха подальше.

Не одни бэры под дубами салом на зиму запасаются. Кабаны – вепри целыми стадами сюда сбегаются. Все клыкастым рылом изроют, ногами истопчут. А языка же никакого не разумеют. Ослепнут от дикой ярости, света белого не взвидят от древней неизбывной ярости, если кто рядом появится. И нет им дела, кто перед ними. Человек ли о двух ногах, бэр ли… Уставит морду клыкастую в землю, взвизгнет… И тут уж одно спасенье, рогатина! А по виду свинья свиньей, какие в земле роются и в городище живут. Только шерстью обросли и клыки отростили.

Зайчишка поперек поляны пробежал безбоязненно. И Радко пожалел, что впопыхах лук с собой не захватил. Другой, не из турьего рога, Из древа клееный и распаренной берестой обмотанный, чтобы от воды, от сырости не портился. Хотя, много ли проку от летнего зверя? Или птицы… Пусть до снега жир нагуливает. Ежик прямо под ногами прокатился. Остановился поодаль и окинул его не довольным взглядом. На колючках гриб…

Выпрямился и, вздохнув, с сожалением окинул взглядом поляну. Грибы – ягоды как стояли, так и стоят. Словно и не было их здесь. Ни его, ни бэров. Про колючего и говорить не стоит. Много ли он унесет на своей спине?

Но тревожится что – то мать бэриха. Все чаще и чаще вскидывает голову, замирает, прислушивается к чему-то. Ноздрями дергает. И птичий народ тревожится. Сороки трещат без умолку.

Радогору и самому, глядя на нее, показалось, что дымом наносит.  А кому бы костры в такую пору палить на ум пало? Не весна, и трава зеленая. Но долго ли до беды? Не усмотрит за всем старик леший. А и кроме него всякого добра в лесу полно. Со счету сбиться. Начни всех по пальцам вспоминать, пальцев не хватит.  А особенно стой поры. А особенно с той поры, как завелся у ни за лесом, там где обрывается он, сосед. Лихой, не добрый. Волосы на голове, как полова хлебная. Глаз с косиной, завистливый и урочливый. Ростом, Радко сам видел, не ведик, но проворен безмерно. Лесов не любит. Место всегда выбирает голое, чтобы на все ветры взгляд проникал. И городищ не строят. Наставят шатров ли, балаганов и возами вкруг того огородятся. А по за повозками, на сколько глаз хватает, скот ходит. А уж до чего тот народ до разбоя охоч! Слов нет. И бегают они на своих лошадях скоро. Глазом не уследишь.

Появился тот народ нежданно, словно бы невзначай. Как пал лесной. Словно из тучи выпал, коя не одну седьмицу тем летом висела над лесом. И сразу задрался, заратился с ними. Народу побил без числа. А больше того ополонил. И тогда те, кто не прочно сидел рядом с ними, ушли дальше на полночь. А их бэрий род уходить, хоть и обескровел изрядно,  не захотел. Огородился  высоченным дубовым тыном, - известно, дуб, если сам того не восхочет, ни один огонь его не возьмет, - заставился вратами из дубовых же плах, но все едино спать приходится вполглаза. А по краю леса молодых ребят в полной воинской справе держат. Скоро и его, Радков, черед в сторожу идти. Потому и не сходят с его тела синюхи  от Врановой палицы. А старик еще и приговаривает. Де, лучше в науке перетерпеть, чем потом калечному жить. А то и совсем убитому…

Бэриха же снова дернула ноздрями, что –то ворчливо проговорила, подняла взгляд подслеповатых глаз на Радка и скрылась в лесу.

Радко проводил их взглядом и вздохнул. Солнце прямо над головой. Пора возвращаться.  Повернулся, и зашагал в другую сторону, к жилью, другой дорогой. В мозг забралась не добрая мысль. От чего бы волхву его в  лес со всем поспешанием гнать надо было. Стояли борти без него, и еще бы постояли. Меды не завтра брать. Ну, а полакомится кто из родичей, так и пусть. Меду и на них хватит. Хитрит должно быть опять старый Вран. Волхвовать без него удумал, тайные заклятия выказывать не хочет. Опасается, что он по молодости лет или по глупости беды не навлек неосторожным словом. Правда, чего уж там, бывало и такое. Ляпнул слово, не подумав, и сам обезножил от страха, когда их жилье заворочалось, закряхтело, заухало старческим голосом. А у Врана – волхва аж борода поперек живота вздыбилась. Забегал, заметался по углам, торопливо роясь в своих узелках, пока не нашел нужный. Выхватил из него щепоть серого духовитого порошка и кинул в очаг, выговаривая не ясные слова на неведомом языке. А как успокоилось древо и корни расползлись по своим местам, схватил  тремя перстами парня за вихор и оттаскал за милую душу, чтобы впредь не повадно было. Да еще и приговаривал.

-А не лезь, куда не попадя, не греши перед богом. Это тебе не со мной зубы скалить. Тут у каждого слова свой резон и свое место.

Но с той поры остерегаться стал  волхв. Нет – нет, да и сплавит его с глаз подальше, чтобы греха избежать. Чтобы лишнего не увидел и на худой умишко не взял.

-Коли позволят боги, Радко, все тебе открою, ничего не утаю. А нет, все вон там… - Негнущимся пестом указал в темный угол, - на тех дощечках найдешь.

-Так, как же я разберу те резы? – Изумился Радогор. И поперхнулся, полностью осознавая свою вину

Не раз и не два, когда волхва рядом не было, касался его дерзкий взгляд тех досок.

-А прижмет, приспичит к горлу, так разберешь.- Отозвался старик. И в изумлении вскинул на него дремучие, как тот лес на полночь, брови. – А тебе откуда ведомо, что там резы? Ответствуй, отроче!

И потянулся горстью к его голове. Но Радко был проворнее, успел шмыгнуть под рукой в лаз, и был таков.

-Ну, погоди, негодник, есть захочешь, сам придешь. Тогда уж сторицей воздастся за все твои прегршения…

Шел Радко скоро. О том ломте хрусткого хлеба, который он по доброте душевной скормил бэру, уж и помнить забыл. А голод не тетка. Сколько тех ягод было, которые он в рот сбросал? И подгонял его, заставляя время от времени переходить на легкий стремительный бег. И чем ближе к жилью,  тем тревожнее становилось на душе и тем сильнее колотилось его сердце. Несколько раз ему казалось, что он слышит лошадиное ржание. В их городище коней по пальцам перечесть, не ошибешься не в едином. А было ли оно? И тогда он останавливался и замирал, закрыв глаза, чтобы пробиться сознанием к жилью так, как это делал дедко Вран. И после очередной попытки увидел, или опять только показалось, что увидел, как мелькнул между деревьями малахай, опушенный волчьим мехом. И услышал, наполненные болью и страхом, голоса. Мелькнул и исчез малахай. И голоса растаяли между деревьями. Екнуло и оборвалось сердце, обдав все тело холодом. И Радко с места перешел на размашистый размеренный бег, стараясь держаться за деревьями.  И еще раз екнуло  и оборвалось, когда понял, что не поблазнило ему лошадиное ржание. И волчьий малахай  не поблазнился. И голоса не привиделись. И уже не таясь, кинулся к их с дедком жилищу.

А не добежав сотни саженей, понял. Случилось не ладное.

Трава вокруг, насколько глаз мог дотянуться истоптана, А личина Бэра, родича их, кою дедко топором вытесывал из лесины из земли выдрана и лежит рядом с дубом, под которым их жилье, уткнувшись носом в землю. В иных местах даже мечом посечен. Тут же и сам Род валяется поверженный… Не побоялись божьего гнева! На Самого Рода руку дерзкую подняли.

Между ними и сам волхв. Вытянулся во всю длину, и только сейчас понял Радко, как велик телом был старик. А когда ходил, в крюк согнувшись, вроде вровень были. Темя разрублено, под головой руда – кровь озерцом малым разлилась. В груди, из-под бороды стрела торчит, рябым птичьим оперением дразнится. Белая, ниже колен, рубаха и седая борода кровью спеклись. И бок рассечен. Но не даром дался им старый Вран. Люто обронялся. Копье, ратовище для которого, Радко сам ладил, в руке зажато. Не стали вороги его из руки выворачивать.  Так и оставили лежать его оружным. Нет, не даром им дался дедко Вран. Один близ него улегся, с развороченным копьем, брюхом. А подле деревянного бэра еще одна голова желтеет. И поодаль тож! Да раненым не один отсюда ушел. Больше бы было, если бы из-за деревьев прежде стрелу не пустили. Ни за луком, ни за мечом в жилье забежать не успел. А со стрелой в груди долго ли наратишься?   Помутилось сознание и дорезали мечами.

Одним взглядом, на бегу охватил все это Радко. И не останавливаясь, ужом скользнул в тесный лазь

Не тронули их жилье. Лаз за высокой травой только зоркий глаз приметит. Сорвал с деревянного штыря турий лук, который до этого дня и натянуть ни разу не сумел, дотянулся до стрел. Остановился у лаза, оглянулся. Взгляд задержался на потемневшей от времени дубовой колоде – домовине, которая уж много лет служила волхву ложем. Склонился над ней, сунул ладони под колоду, выдохнул, хакнул и одним рывком опрокинул ее. Под колодой меч лежит. Выдернул его из ножом. Голубоватое лезвие холодом опалило. Свет струится по клинку от рукояти к острому кончику, запинаясь о чуть заметные темные жилки. По лезвию спускаются кровостоки. Один пошире, а два узкие, словно ножом прорезанные. Резная, но не вычурная рукоять, заканчивалась навершием в виде головы неведомого зверя, с глазами – изумрудами. Меч словно сам прыгнул ему в руки и удобно лег рукоятью в ладони.

Давно как-то уж, может, быть зимы две назад, Вран долго – долго смотрел на огонь в очаге, а потом размеренно проговорил. -Отворотись, отроче.

А когда Радко повернулся к старику, на ладонь старика лежал этот меч.

-Не пришло еще время, Радко, млад и не разумен ты, но будет ли другое? Надобно, чтобы узрел тебя он. Не  простой этот меч, заговоренный. Крепкое заклятие на нем лежит. И в чужие руки не дастся. Сам потом приговоришь его, когда время наступит.

Как зачарованный глядел Радко на чудо – меч не имея сил отвести взгляд. А по лезвию скакали огненные искорки, играли на клинке огненные всполохи.

-А когда оно наступит? – Спросил он, не сводя зачарованного взгляда с грозного оружия. И подавился словом, угадав ответ старика.

-Чуть старее тебя я был в те поры, когда этот меч ко мне пришел. В дальних землях я тогда у тамошнего володетеля воем был. И заратились мы тогда с одним соседом. – Волхв словно не слышал его - Люди там ликом черны и волосом чернявы. И голову будто бабьим платом обматывают. И вот, помню, приступили мы к одному граду. А стена вкруг того града из белого камня сложена и на солнце глаз слепит. А по высокости – запрокинь голову, чтобы глазом до верху зацепиться, шапка на земь слетит. И был в том граде воевода… Все бахвалился, на бой честной звал. Ростом велик зело, плечом просторен и ликом страхолюден.  Бахвалился он этак, похвалялся… я же в те поры молод был, глуп. Ни страха не ведал, ни смерти не знал. Ну и срубил я того похвальца! С той поры меч мой. И имя ему…

Старик замолчал, оборвав речь, и склонил голову на руки. А Радко удивился… меч, железо дурное, а у него имя людское. Но волхва торопить не стал. Сам скажет.

-Но думаю, ошибался тот, кто именем тем его нарек. – Старик, наконец, выбрался из раздумий. Ты же ему свое назови внятно, ибо других имен ему знать не дано будет. А после того он и мое имя из памяти выбросит.

Радко сглотнул слюну, от волнения чуть не подавился и срывающимся голосом выговорил.

-Радогор!

И меч будто успокоился. Погасли искры, пропали огненные всполохи и меч перешел в руки Радогора. А волхв своими руками одел на него наплечные ремни с ножнами.

-Так носить будешь. И под рукой всегда, и по ногам не колотит. А чтобы его не взяли на рати нечаянно, я тебе оберег скажу. И затаится меч до времени, а появится, когда сам того пожелаешь. Я скажу, а ты на ум себе положь. Да смотри, не сболтни кому про меч.  Какие силы в нем сокрыты, я и сам до сих не разобрался. Но идет кто-то по его следу, а кто – не могу угадать, хотя, сознаюсь, не было дня, чтобы не раздумывал о  том. А бывало так, что ругательски ругал себя за то, что польстился на этот меч. На воинскую добычу.  И чем больше думаю, тем больше кажется, что не я побил того воеводу, сам он дался мне, чтобы сбыть его со своих рук.

Действовал Радко, не размышляя, настолько   смерть старика потрясла его. Снова остался он один на один со всем миром. Но руки жили отдельно от мозга. Рывком оборвал один рукав от рубахи, затем так же поступил и с другим. Загнал ее подол под портки и затянул натуго кожаным широким поясом. Взгляд остановился на чем-то красноватом рядом с колодой. Наклонился, связка ножей диковинной формы. Клинок тяжелый, раздутый в стороны. Рукоять не толще лезвия, обтянута тонкой кожей. Такой нож, как его не метни, обернется один раз в воздухе, и летит лезвием вперед, пока не уткнется куда надо. Перекинул ремешок через голову и вбил ноги в сапоги. Не дело при оружии босоногому бегать. И вон из жилища.

Все делал, не думая. И к городищу бежал, не думая. Ни о том, что стрелой сбить  могут, или копьем достать. А может мечом настичь. Старый волхв в крови и со стрелой, торчащей пестрым оперением поверх бороды, перед глазами. Бежал, не разбирая дороги. Свету белого не  видя. Будто в беспамятстве.

Да так бездумно и налетел на ворога. Едут смело, по сторонам не оглядываются. Хохотом – смехом давятся. Хмельные от кровавой забавы. Остановились, поджидая мальца. А кто же он для них, как не малец, хотя ростом мало кому уступит. Лицо гладкое, щенячье. Ни брады, ни усов. Даже подусников не видно. У Радка словно пелена с глаз схлынула. Остановился, как на древо наткнулся. А вои, с диким хохотом, его к себе руками манят.

Как лук в руках оказался, не помнил. Дернул стрелу из тула и, стиснув зубы, бросил ее на тетиву. Лук, растягиваясь, натужно заскрипел в его руках. Щелкнула тетива, больно ударив по запястью. Но он даже не поморщился, снова расстегивая лук.

Вот когда пригодилась дедова наука. Прежде, чем вои опомнились, он стрелу за стрелой,  успел четыре выпустить. И лук, на который прежде посмотреть было жутко, послушно гудел в его руках. А он уже, видя, как медленно валятся сбитые его стрелами с седел, бежал  с поднятым мечом. На бегу, не глядя, махнул клинком. Меч свистнул в воздухе, дернулся и побагровел от крови.  Но и капли руды не пролилось на землю. А лезвие сияло чистым голубоватым светом., словно выпив ее без остатка, и теперь поет, как пчелка, от удовольствия, насытившись божественным нектаром. Но это все потом, если будет оно, это потом.

А сейчас туда, в городище. Вот он, выглядывает из – за деревьев не тронутой стеной. А по за стеной дым поднимается. Чему суждено сгореть, уже сгорело. Остались только дымящиеся головешки. Да чужие голоса. Визгливые, жадные… напали врасплох, прежде вырезав заставу. Подошли крадучись, воровски. Кинули веревки с петлями а бревна тына, забрались на верх, а там уж отворили ворота и разбежались по всему городищу, неся смерть всякому, кто попадал под меч. Или копье. Не грабить пришли. Что брать в их городище? Убивать и полонить. Последний род с лесного порубежья сбить.

Стрелы сами рвались с тетивы.

Не волхва дедко Вран из него ладил. Воя, смерть несущего. Глаза в узкую щелку сошлись, ненавистью полыхают. Каждая стрела сама находит, кому смерть нести на острие наконечника.

Нет, не волхва.

Заметили, наконец.

Набегают со всех сторон, уставив копья. Орут, размахивая мечами. А у Радка в груди вместо сердца ледышка мерзлая. Не от страха, не от боязни, что убить могут. Ножи разлетелись веером и ни один мимо не пролетел.

Воя делал из него дедко Вран. Холодного, расчетливого. И безжалостного.

Оттолкнулся от земли, перелетел аки птица по воздуху, чувствую, как ветерком порскают под ним стрелы. Вжал голову в плечи, пригнул ее к груди и упал на плечо. И так мягко, что и встречи с землей не ощутил. Перекатился через голову, как старик учил, и прямо с колена прочертил мечом длинную, насколько рук хватало, линию, целя ниже колен. Это, подумал он, должно остановить, поубавить прыти. Выпрямился, дикой кошкой прыгнул вверх, и рев разъяренного бэра разлетелся над умирающим городищем. И победители увидели, как могучий зверь с изуродованным судорогой лицом врубился в толпу, сжимая в одной руке меч, рассыпающий искры, а в другой длинный боевой нож.

Не волхв получился под руками Врана. Суровый, не знающий пощады, воин. А его меч, имени, которого так и не сказал ему волхв, уже не Врана, его, Радка, казалось, сам вел эту битву. Сам находил очередную жертву, сам отбивал, нацеленный в его грудь, меч, сам разил безошибочно и на смерть, гневно ворча и жадно поглощая, льющуюся потоками, кровь.

Но так долго продолжаться не могло. И когда  перед ним лежало уже больше десятка тел, их воевода что-то крикнул на ломком, птичьем языке, махнул рукой и вои отступили. А из-за их спин в Радка полетели копья и посыпались стрелы.

Он отчетливо понимал, что пора уходить. Иначе смерть. Или полон. Но злоба лишила его способности трезво мыслить, а меч, подрагивая в его руке, гудел и требовал, требовал новой крови. Оголодал, пока спал под дедовой домовиной.

Уходить! Но куда? И зачем?

Сгинул, исчез бэрий род. А ему как без родичей? Куда бы ни пошел, везде и всюду всем чужой. И зачем тогда жить?

Встретил мечом, нацеленные в него копья и стрелы, собрал их в пучок и уронил к ногам. И повторил уже проверенный прием. Нырнул на встречу копьям, перевернулся через голову и сразу откатился в сторону. Но прием не сработал. Радко понял это, когда его меч застучал по коленям, как сухая палка по частоколу.  Враг успел отступить на шаг. И в него полетело сразу с десяток копий. Извернулся ужом и снова взревел диким бэром. Да и сам он сейчас был похож на, обезумевшего от первобытной ярости, бэра. Весь с головы до ног залитый кровью. Пока только чужой. Но уходить было надо. Много ли проку от него, мертвого? Кто спросит с чужаков за смерть его родичей? Кто упокоит волхва Врана, кто соберет его в последний путь? Чужой меч уже не один раз коснулся его тела, оставив на нем глубокие отметины. Но Радко даже не почувствовал боли. Раскаленный мозг отметал все, что мешало его рукам, его мечу. Перед ним не меньше двух десятков с копьями, а за ними лучники со стрелами.

Раскрутил меч кистью, и еще пучок стрел упал под ноги.

За его спиной, отрезая путь к распахнутым настежь воротам, выстраивается десяток воев. Или более того.

Первый бой! Он же последний. Не быть ему великим воином, как предрекал дедко Вран. Не нести по свету славу роду Бэра. Не угадал, ошибся в своем пророчестве волхв. Но за этот бой он бы его не осудил, не устыдил.

Снова заревел могучий бэр, показав жуткие клыки И вои вздрогнули, юнец, как умеют только бэры, с непостижимой быстротой метнулся к ним, а его меч совсем исчез из вида, а глаз видел только быстрые, синие всплески. И смерть. А где – то за ними стояла и его смерть.

А за воротами ревел еще один бэр. И шеренга копейщиков шарахнулась от неожиданности и разорвалась. Но снова что – то крикнул воевода своим воям за его спиной заскрипели тяжелые створы ворот.

-Все! Запирают. – Подумал он – Не уйти.

И равнодушно, словно не о нем самом думал, добавил.

-Не очень и хотелось.

И ни отчаяния, ни страха. Только боль от невосполнимой потери. И неутолимая жажда крови.

А ворота скрипнули раз, и остановились. А в уши снова ворвался бэрий рев. И крик, даже отдаленно не схожий с человеческим. И новый рев… так может реветь только медведица, когда ее медвежатам угрожает опасность. И обезумев от страха за их слабенькие жизни, бэриха готова была лишиться своей, только бы их жизнь продолжалась. Вольно или невольно, позвал он ее, а она откликнулась на его зов.

И Радко медленно попятился к воротам, отбивая мечом и ножом, сыплющиеся на него удары, копья и стрелы.  Теперь не за себя страшился он, не за свою жизнь бился. За мать – бэриху, которая по глупости откликнулась на его голос. Женщина, даже если она, как бы, не совсем человек, святое. В ней, ему ли это не знать, продолжение рода. Стараясь превозмочь звуки боя, позвал ее. Дождался, когда откликнется, и снова коротко рыкнул

-Уходи, мать – бэриха. Тебе деток сиротить нельзя.

Поняла ли, нет, но отозвалась непонятно каким словом. С непостижимой  быстротой и ловкостью мечется в гуще обеспамятевших воев, крушит, ломает кости. Рвет их в клочья когтями и зубами, открывая путь к воротам.

Еще шаг, и он за воротами. Наклонился, чтобы подхватить брошенный лук и сомлел разом. Брошенная из глубины городища, стрела воткнулась в бок, пониже ребер. Рванул ее в запале вон из тела, на заклятия, чтобы боль унять и кровь остановить, времени нет. Уходить надо. Не ради себя и своей жизни. Ради бэрихи и ее детенышей. В недоброе место стрела вошла. Весь срам, вся пакость там скапливается.  Разольется сейчас внутри него, замарает, запоганит, и что тогда? Кто тогда за гибель рода спросит?

Толкнул бэриху рукой. Де, уходи, уноси свои лапы прочь. А губы заученные слова шепчут Не думая и не размышляя. Ему бы сейчас только до жилья дотянуть. Рану рукой зажал, но между пальцами кровь сочится и на землю каплями падает. Найдут по этим каплям, сколько бы их по лесу не водил.  Не отступятся. Не одну жизнь его меч сегодня отнял у них. И стрелы не мимо  пролетели.

Бэриха обиженно заворчала, встала на задние лапы и провела передними перед собой, сгребая воев в кучу, живых и мертвых. И конским скоком скрылась за деревьями. И Радко облегченно вздохнул. Уцелела мать – бэриха. Пора и ему. Снова взревел бэром, отвлекая воев на себя. Не достать его в лесу этим косеньким. Надо только слово нужное знать, и во время его сказать. А там лес дорогу чужакам закроет. Или туда уведет, куда даже сдуру своей волей не пойдешь.

Боль улеглась. Помогло заклятие. И руда остановилась. Не напрасно Вран на дню не по разу то одно, то другое выспрашивал. И запинки малой не терпел. Чтобы от зубов отскакивало.

Бэрихи и след пропал.

Конский перестук за спиной стих. Тесно в лесу коняжкам. А пешим его не взять. Нырнул в густой орешник. Сучок не хрустнул, ветка не треснула. И лист не шелохнулся. Нарочно сюда вел. Пока роются, возятся и путаются в ветвях, он короткой дорогой далеко уйдет. Вот только ноги ослабели и в глазах все плывет.

Вынырнул по другую сторону. Сразу перед ним на взгорке взметнулось под самые небеса раскидистое древо. Ветви от старости до земли пригнулись. Шевелит листьями, бормочет что-то сам с собой. Есть о чем вспомнить, есть о чем поразмышлять древнему. Повидал на своем безначальном, нескончаемом веку разного… Теперь бы еще успеть добежать, подняться по взгорку. А там, не откажет в малости. Погоня совсем близко подобралась.  Слышит Радко, как близится она. Ломится к нему через орешник.

Скрипнул зубами и мотнул головой, сгоняя подлую немочь. Не от желания жить. В один день опустела, выгорела душа дотла, оставив на ее месте черное пепелище с пылающими углями. До древа не более полусотни шагов. В другое время на одном дыхании взлетел бы на взгорок. Но не сейчас. На ногах путы конские повисли.

Зубы в мелкое крошево крошатся. А ноги не идут.

-Отец мой! К тебе пришел. Укрой в лихой час. – Прошептал он, побелевшими губами. – Последний я. Меня не будет, кто к тебе придет? Кто совета просить будет, кто радостью с тобой делиться будет? Кто гостинца принесет?

Зашевелились узорчатые, резные листья. Зашелестело, словно в гуще листьев мудрые старческие глаза, под порыжевшими густыми бровями. И слышит протяжный, глухой вздох.

И ветви разомкнулсь. Радко шагнул и упал в них. И впал в беспамятство. Не видел он, как опустилась вниз толстая гибкая ветвь, подхватила его, словно чуткими пальцами, и вскинула вверх под раскидистую крону, куда зверю  не забраться. И человеку не влезть. Одна лишь рерик - птица залетит. Да и то, если ветви расступятся и зашумят приветственно.

Глава 2

Очнулся неожиданно. Открыл глаза долго лежал, приходя в себя, мало, что понимая, а еще меньше помня. Косил глазами по сторонам, пока не понял, что лежит в каком-то тесном, но сухом логове на куче сухих листьев. Над головой, руку протяни и дотянешься, узкий, будто в барсучьей норе, лаз. За лазом сквозь густую листву небо звездами светится.

-Ночь  - Лениво и равнодушно подумал он.

Сознание возвращалось медленно и неохотно, по мере тог, как к телу возвращалась боль. Хотелось пить. Во рту сухо, будто поганых ягод наелся. К тому же не дозрелых.

Со стоном перевернулся на бок. В глубине его пристанища что-то блеснуло и он попытался перевернуться еще раз. Внутри кусок раскаленного железа. Получилось. В углу, в толстом корневище временем или чьими-то стараниями сделано углубление. А в нем… Наклонился и припал губами к лужице. Жидкость сладковатая и прохладная. Сок. Долго и жадно пил, чувствуя, как кровь древа струится и разбегается по жилам. А по мере того, как его желудок наполнялся соком, боль ослабевала, а скоро и вовсе исчезла. Выпростал из-под ремня  подол, слипшейся от крови, рубахи и осторожно коснулся раны рукой.

Рана уже не кровоточила, помогло таки заклинание, хотя и сам не помнил, угадал ли с ним. Края раны припухли. Но ему показалось, что они  начали затягиваться. Хотел удивиться, но передумал. И здесь дедково заклинание помогло. На остальное и не взглянул. Не раны, а так себе – порезы. Длинные, на первый и не сведущий взгляд, ужасные, но все-таки порезы. К тому же и у них края побелели и лежали ровнехонько, прижавшись, как влюбленные голубки, один к другому. Промыл из лужицы сначала рану от стрелы, а затем и от мечей. Тело, в тех местах, где они были, обдало холодом. Но боль пропала совсем.

«Нет, - Снова подумал он, - Не волхва ладил из него волхв Вран. – Воя. Чтобы мечом владел. И раны, увечья от меча  излечить. А всеми прочими науками только глаза отводил до поры, до времени. Ну, и людям, хоть малая да польза от тех его наук. Жаль, что той поре – времени случиться не довелось. Поторопилась смерть за дедком прибежать.

И снова припал губами к лужице. Удивительно, но сок в лужице не пропадал, сколько бы он не пил. И только поняв, что его желудок больше не примет и капли, откатился в сторону.

«Шагать надо, пока не рассвело». – Мелькнула лени ваяя мысль.

Мелькнула, и растаяла без следа. Исчезла в глубинах его сознания. Веки вдруг отяжелели и глаза закрылись. А сам вновь провалился в глубокий сон.

-Далеко уйдут Пешему не догнать. – Сквозь сон пробормотал он.

Но не было сил расстаться с мягким пахучим ложем. И тело отказывалось подчиняться. Бровью не дернуть. Бревно бревном лежалое. И он смирился, приняв это, как неизбежность.

Первый раз проснулся, когда рассвет забрезжил. В теле ни боли, ни усталости. Зевнул, с хрустом выворачивая челюсти, и, потягиваясь, раскинул руки в стороны.  Но руки уперлись в  стенки его пристанища, а взгляд наткнулся на лужицу в углублении корневища. И жажда снова дала о себе знать. Перевернулся на живот и окунул лицо в нее. Но жажда пропала после двух – трех глотков. С явной неохотой оторвался от нее. Рука невольно коснулась раны на плече. Но вместо раны под рукой узкий рубец. Затянутый тонкой кожицей.  Удивленно поднял брови. Даже у дедки Врана с его заклинаниями и травами так скоро не получалось Задрал рубаху, но и там на месте раны, рубец.

-Спасибо, древо – батюшка!

И пожалел, что не оказалось под рукой  и малой баклаги, чтобы запастись чудодейственной влагой.

Листья по ту сторону лаза шумели лениво и добродушно, словно откликаясь на его слова. Вот уж диво! Только от древних стариков, кои от старости, уж и себя не помнили, как звать, доводилось подобное слышать. Но и тогда плохо верилось. Сказкой детской, небылью виделось. А оказалось правдой. Да еще какой!

Выбрался через лаз наружу. А перед глазами поляна малая меж ветвями схоронилась. А ветви каждая дереву вровень. И поляна не для красного словца сказано. А так оно и есть. И травой поросла. Мягкой. Ярко – зеленой.

Заглянул вниз, и отшатнулся. Далеко внизу верхушки деревьев. А еще ниже и земля. И ни какие когти спуститься не помогут. Да и тех нет. Как же угораздило его сюда забраться, себя не помня?

Древо снова добродушно зашумело. Радку показалось, что засмеялось  не громко, чтобы не перепугать его громовым хохотом. Из кроны опустилась ветвь и свернулась кольцом у его ног. Радко снова удивился, но не раздумывая забрался в кольцо с ногами и обхватил ветвь руками.  Ветвь дрогнула, приподнялась и медленно поползла, опуская его вниз мимо верхушек деревьев и самих деревьев.

Радко сидел в петле не шевелясь, держась руками за ветки, побелевшими от напряжения пальцами. Но не от страха. От чего – то другого. Это он знал точно. Сердце билось ровно. И дыхание не сбилось. И вниз смотрел без боязни. А пальцы все же побелели.

Древо опустило его на землю мягко и бережно. Выпутался из петли, бережно разводя в стороны тонкие веточки, боясь нарушить их.

-Спасибо тебе, батюшка.  – Чинно проговорил он и поклонился в пояс. – За то что, что от погони укрыл, за то, что от ран выходил. Век не забуду, а даст бог и сам помогу, чем смогу. Жизнь долгая, а дороги тесные. Может, и сведут когда.

Еще раз склонился в земном поклоне. Даже кончиками пальцев земли коснулся Отступил от древа пятясь, повернулся и зашагал к их с волхвом жилью. В городище вернуться еще успеет. Не опоздало. А вот с дедком проститься, последнюю дань ему отдать, можно и не успеть.

Или сразу к городищу?

Но ноги, не слушая его пустых мыслишек, сами вели к  жилью. Что-то говорило его, что нет чужаков уже в городище. И в окрестностях нет. Но шел осторожно, бесшумно, таясь за деревьями, будто зверя скрадывал.  Их жилище встретило его таким же, каким его и оставил. Деревянный бэр, дедово рукоделье, все так же лежал, уткнувшись личиной в землю. И дедко Вран лежал между ним и деревянным посеченным Родом, уставив в немо застывший, не мигающий взгляд. Только на лицо стал желт, да нос между волосьями заострился. Да губы выцвели и покрылись бурыми пятнами. Но не птицы на клюв не попробовали, ни звери лица, пальцев не пообкусывали. Мураши и те стороной обошли. И лишь трава, побитая конскими коваными копытами и дерзкими сапогами не воспряла, не ободрилась. Так и лежит измятая, истоптанная, не распрямилась.

Не как накануне к жилью подошел. Постоял, прижавшись к дереву, приглядываясь и прислушиваясь к голосам леса. Но ничего, что могло бы встревожить его, не увидел и не услышал. И все же пригнулся и, оглядываясь по сторонам, скользнул к старику. Присел над его телом и положил свою руку на глаза. Жутко было видеть его пустой, равнодушный взгляд. Провел ладонью по лицу, пытаясь закрыть веки. Но попытка не удалась. Тело окоченело. Опустился на одно колено, и неожиданно для себя, легко поднял мертвое тело на руки. А всегда казалось, что волхв при жизни вдвое тяжелее его самого. Но не удивился. С того самого времени, как Вран отправил его проверять борти, случилось много такого, что могло поразить его и заставить задуматься. Но времени у него не оставалось ни на то, ни на другое. Почему лук, на который без ужаса раньше  смотреть не мог, а не только растянуть его, вдруг подчинился ему, не оказав и малейшего сопротивления?  И почему он, так и не научившись отбиваться от палицы волхва, отбивал атаки соломенноголовых воев. И не только отбивался. И почему древо – отец… Это уж совсем не для его ума!

Перенес волхва в тень, под дерево.

Теперь надо было решать.

Их народ не прятал души усопших в, вырытых за городищем, ямах, не томил их под толщей земли. А отпускал их на свободу. И жили они под ясным небом, грелись под красным солнышком. Всегда рядом, всегда близко от тех, с кем жили, кого любили. И кого ненавидели. А Вран же просил спрятать его в глубокой яме и присыпать не высоким холмиком. Радко всегда этому удивлялся. Почему?  Наши щуры, пращуры и за столом посидеть могут. Для них и хлеба, и молочка на столешницу плеснуть можно. И зеленым вином порадовать. Потому и зовется божьей ладонью. И все на их глазах творится. Кто родился, кто усоп, все перед их очами. А крышкой дубовой закроешь, да землей придавишь, как выберешься?

Но это его воля, И нарушать ее Радко не собирался. Сказанное, сказано.  Коли решил дедко Вран под землей схорониться, значит есть на то причины. Волхв не всегда волхвом был и за душой у него не мало такого, с чем лучше дальше держаться. Один меч чего стоит! Возьмешь в руку и силища дурная начинает распирать. И как он того воя – похвальца срубить смог?

Нырнул в лаз и принялся тащить ее из лаза. Думал, жилы от натуги лопнут не на одного его рассчитывал старик, когда ладил он свое последнее жилье. С крышкой было проще, хотя и она была не из легких. Вернулся еще раз и выбрался, неся в руках лопату. А перед лазом тот пройдоха – бэр, который пытался отведать меда из чужих бортей.

-Ну, что сластена? Дождался? Сейчас все твое будет. – беззлобно проговорил бэру. – Никто ныне не прогонит. Владей.

И закрутил головой в поисках места для погребения. Заранее решил, что должно оно быть на высоком и веселом месте. Чтобы листья над головой шумели. Чтобы птички в погожий день ему песни пели. Чтобы ясно солнышко согревало и в глаза заглядывало.

- Не сиди сиднем. А то другой любитель меда отыщется.

И проходя мимо потрепал бэра по загривку.

-Эко сала накопил. А до снега еще жить да жить. Смотри, так и пошевелиться лень будет.

Бэр, хотя какой он бэр, - до бэра ему еще расти и расти, - заворчал в ответ, и мотнул головой.

-Ну, как знаешь. Тебе жить.

Шагнул к одинокой, бог весть, каким образом поднявшейся среди матерых дубов,  березке и черенком лопаты отметил размеры могилы. И принялся за работу. Земля легкая, подается быстро. Мягко дедке лежать будет. Бэру надоело ворчать в одиночестве и он, загребая передними лапами землю, косолапо подкатился ко краю ямы. Сел на ее краю и долго, с любопытством наблюдал за его работой, ворочая круглой головой. Потом поднялся и запрыгал с передних лап на задние, что означало крайне волнение и озабоченность. Земля под его весом посыпалась в яму.

-Не мешай! – Прикрикнул на него Радко, не отрываясь от работы. – Закончу, так и быть получишь горбушку. И даже с солью.

Но бэр не успокаивался. И, мало того, заворчал еще громче. Пристроился рядом и принялся рвать землю когтями, не забывая при этом класть в рот толстые и, должно быть, вкусные корешки.

На одном дыхании Радко выкопал яму в свой рост. И с подозрением посмотрел на домовину, прикидывая и примеряясь, как  ловчее ее опустить, не уронив. В два приема сдвинул ее на узкий край могилы и толчком послал ее вперед, навалившись всем телом на другой ее конец, чтобы домовина не упала, а плавно сползла на дно. Домовина с глухим стуком ухнула вниз. Бэр оторвался от своего занятия и с любопытством посмотрел на нее.

-Сказано, не мешай. Лучше бы помог.

Перекатил деревянную громадину с изображением Рода и уронил ее концом вниз. Пусть и по смерти рядом будут.

-Держи вот здесь. – Указал он бэру, где он должен был держать столб. – А я яму забрасывать буду.

И словно понимая его, бэр подпер деревянную колодину лапами, не переставая скандально ворчать. Скоро над могилой вырос ровный, черный холмик.  Радко постоял, внимательно оглядывая дело рук своих, и пошел резать дернину, чтобы дождями Враново последнее пристанище не размыло.

Встал в ногах и низко, до самой земли поклонился.

-Прощай, дедко Вран. Прости, что не уберег тебя. Не скучай. Даст бог, свидимся когда – нибудь.

Перетаскал побитых воев от жилья, подальше и сбросал в кучу. Нечестно жили, не честно и лежать. Зверье растащит еще до снега. И исчез в жилье. Бэр сел напротив лаза и сунул голову в лаз, нетерпеливо повизгивая.

Подсохшая буханка хлеба, кусок почерневшего вяленого мяса, связка сушеной рыбы и узелок с солью. Покидал их в мешок. И задумался, оглядывая мешочки с корешками и травами. От людских хворей вряд ли что ему пригодится, а вот от воинских увечий… и в мешок лег еще один узелок. Завязал устье  узлом и потянул за вязки.

Бэр за лазом снова заворчал

-Да, не забыл я, не забыл. – Досадливо бросил он ему. И окинул взглядом тесное, полутемное их с Враном пристанище. – Прощай дедово жилье. Хорошо здесь жилось. Беззаботно. Жаль, что кончилось все скоро. Может, и доведется когда вернуться сюда, а пока…

Но что, пока, не додумал. Бэр своим визгом уши оглушил.

Выполз через лаз на волю, а негодник в мешок лезет и лапами скоблит вязки, угощения ждет. Подал ему на ладони не доеденный ломоть, и присыпал щепотью соли.

-Ешь, бездельник. И ступай домой. Не по дороге нам.

И повернулся к городищу.

Краюха в мгновенье ока исчезла в пасти зверя. Он, не скрывая удовольствия, заворчал, мотнул головой и припустил, потешно вскидывая широченный зад, вслед за ним.

-Сказано же, домой возвращайся.

Бэр снова заворчал, втолковывая  в его голову, что вовсе не собирается следовать его совету, и пристроился слева. Плелся рядом и не переставая бормотал.

-Угомонись. Все равно угощать не чем. Ростом вымахал, а скулишь, как щеня неразумное.

Издалека посмотреть, городище вроде не тронутое стоит. Даже створы ворот не сбиты. Только распахнуты настежь. Верхом выбрались и подпоры сбили. По - за створами валяются.  Но в городище лучше не входить. Лето. Дух стоит от мертвых тел такой, что впору нос заткнуть.

Сгинул бэрий род. Раз поднялись, а больше не подняться. В скольких набегах устояли, в скольких разбоях выстояли. А ныне в один день, или ночь, побили. Закидали копьями и стрелами, посекли мечами. А тех, кто от мечей сберегся, в полон свели. И трудно сказать теперь, кому больше повезло. Тем ли, кто сейчас внутри тына мертвым лежит, уставив невидящие глаза в небо. Тем ли, кого сейчас, привязав по десятку к жердине, ведут сейчас голым полем в неволю.

Бэр перед мордой лапами машет, от жирных, сизых мух отмахивается, которые тучами висят в воздухе, отбивается. И всем своим видом показывает, что за ворота он ни ногой.

«А вокруг их жилья ни запаха, ни мух. – Отстраненно подумал он. – А пролежал столько же».

Но на удивление времени не было. Надо было кострище складывать. Дрова искать не надо. Подле каждого жилища поленницы после зимы остались. Но оглянулся по сторонам, глядя на мертвые тела и, обреченно вздохнув, помрачнел. Не выйдет по-людски родичей погребальным костром почтить. Слишком много мертвых тел, а он один. За день не управиться.  Забежал в ближайшее жилье. И здесь трупы. Кололи копьями, секли  мечами, дорезали ножами. Как скотину, по горлу.

Нет, не нужен им был полон. Не за ним они шли в набег. Не для того задумывался. Другое за этим набегом видится. Остатки родов, что по лесному  порубежью остались, сбивают. Тесно пришлецам стало.

Переносил мертвецов в крайне жилье и укладывал рядами вдоль стен. Забыв об усталости, не помня времени. И о том, что давно во рту маковой росинки не было. А ту краю, что дедко ему в дорогу сунул, бэру сунул в рот. Но и об этом не вспоминал. Закончив в одном жилище, перешел в другое. Затем в третье…

Бэр сначала терпеливо сидел у дверей жилища  и заглядывал в прохладную полутьму, внимательно следя за происходящим и раздраженно отмахивался от надоедливых мух.  Затем вслед за ним, не забывая ворчать, перешел с явной неохотой к другому. Пошел и к третьему, не забыв пробормотать, что пора бы уж и заканчивать.

-А тебя никто не звал. Сам поперся. – отмахнулся от него Радко. И присел рядом, чтобы перевести дух.  – И не здесь же ты есть собрался?

Но по глазам зверя увидел, что ошибся. Готов был бэр наплевать и на пакостных мух и на непереносимый запах ради новой краюхи, о чем тут же и заявил в полный голос, прыгая на передних лапах.

-Потерпеть не можешь

И снова ошибся. Не мог терпеть прожорливый зверь.

-Ну, как знаешь. Не жалуйся, не плачь потом. Сейчас поищу что-нибудь. Или за моим мешком сбегай.

Говорил с этим мохнатым привязой, как с ровней. Лишь бы только мозг занять, не чувствовать то жуткое одиночество, которое обрушилось нежданно на него. А может и был обжора ровней. Век у бэра не как у людей, короток. И проспят к тому же из него половину. Да и гнать его от себя не очень и хотел. Хоть и зверь, а куда не кинь все – таки родич. И словом есть с кем перемолвиться. Все не так тоскливо, все не один.

В лесу тоже не людно. И оставался один не по одному дню, и сам пропадал надолго, а одиноким себя не чувствовал. И тоски неизбывной, до слез, до кома в горле не знал. Жалкая пылинка под небом на ветру. И запрокинуть бы да взвыть по волчьи!

Бэр, словно понимая его, с ловкостью, которой  не возможно, не знай он своих  родичей, и полагать в нем, подхватился и побежал к, брошенному у ворот, мешку. Не успел Радко отправиться за новой ношей как он уже вернул, неся в зубах мешок. Радко распустил вязки и распахнул устье. Хлебный дух потянулся из мешка к черному влажному носу лакомы, подстегнул его любопытство. И бэр, не совладав с собой, полез в мешок с головой. Но бурый был проворен и забежал с другой стороны.

-Экий ты, брат, неугомонный. Ради куска хлеба от отца родного откажешься. Брюхо раньше тебя родилось. Тебя хоть как зовут?

Но бэр снова заворчал, выражая крайнее нетерпение и недовольство Радкой медлительностью и через его руку попытался забраться в мешок сам.

-Ну, нет. Так дело не пойдет Как звать – величать не говоришь, а в чужом мешке норовишь хозяйничать. А мне еще жить и жить.

И отломил ему половину хлеба.

-Ешь, утроба ненаедная. Но больше не получишь, сколько бы не ревел. Хоть уревись слезами до колен. Когда я еще новый хлеб увижу? Понял, косолапый?

Понят, может и понял. Но не отозвался. Ел не спеша, откусывая от хлеба малые кусочки и довольно урчал. Поднял глаза на поднимающегося невольного кормильца, проводил его осуждающим взглядом И снова вернулся к хлебу.

Тел было много. Скоро и это жилище было заполнено. Закончив, завалил двери не колотыми колодами, так, чтобы зверье в него не забралось. Или другие непрошенные гости.

Присел у колодца. Покидать городище сразу, хотя живя вдали от него, особой близости с ним не чувствовал, не хотелось.  Подумал, и принялся перетаскивать в кучу, побитых им, соломенноголовых.

-Помог бы. – Повернулся он к бэру. Ишь сколько сала наел. И куда в тебя только лезет?

Косолапый попятился к воротам, всем своим видом показывая, что согласен  на что угодно, но только не на это.

-Врешь, бездельник. Сам тухлятинкой не прочь побаловаться, а тут нос воротишь.

Но покончил и с этим. И все же что-то еще удерживало его здесь  и ни как не хотело отпускать. Хотя и не понимал что. Стоял, оглядывая пустое городище, и чувствовал, как сжимается его сердце. Вот так же иногда, засыпая один в лесу и глядя на бесконечное звездное небо, ощущал себя крохотной никчемной соринкой. Подует легкий ветерок, подхватит ее, закрутит, понесет, чтобы потерять в неведомой дали. И не заметит. И кто знает, что сделается с этой пылинкой.

Стоял и смотрел невидящим, застывшим взглядом  на опустевшее, мертвое городище, где первым криком возместил миру о своем появлении. А вот сейчас приходится уходить, бросом бросать его. Уходить, чтобы не вернуться. В никуда, и ни к кому. Ни одной родной души, ни одного знакомого лица. Разве вот только надоедливый бэр?

Мотнул головой, так, как это делал косолапый, отказываясь помогать ему, чтобы отогнать тяжелые мысли.

«Стрелы бы надо поискать. Хотя бы десяток». – Подумал он.

И нырнул в то жилище, где, как он знал, старейшина хранил воинский припас.  И волоковое оконце которого, почти скрыла дурная трава. Жилье по самую кровлю, спрятанную под дерниной, было вкопано в землю. И со стороны виделся только не высокий холмик в дальнем от ворот углу. Скоро он возвратился с пуком стрел в руке и мотком тетивных жил под рубахой.

Все. Сколько не тяни, а уходить все равно надо. Больше его здесь уже ничто не держало. Бэр – юнец, будто понимая, стоял рядом. И молчал, не мешая его молчанию.

Из груди вырвался невольный вздох. Но он справился и подавил его.

-Пора и мне. Давай лапу, дружище. – Наклонился к косолапому. – Ты хорошо сделал, что пришел. Есть с кем попрощаться. Дальше я один…

Бэр, будто понимая, послушно протянул лапу.

-Да, не шуйцу, десницу давай.

Выпрямился, и уже не оглядываясь быстро зашагал к воротам.

Детство миновало, а юность оборвалась, едва начавшись.

За воротами замедлил шаги и оглянулся окрест, ощупывая траву. Сотня, а то и две лошадей должны были пробить торную тропу, если только не надумали повернуть обратно. Но что-то подсказывало, что не повернут они назад, Легкость, с которой они разорили городище бэрьего рода, затмит глаза и погонит их дальше на полночь. А потом завернет их к реке. За новой кровью. И будут они гнать своих коней от городища к городищу, пока не отяжелеют от пролитой крови, пока вдосталь не насытятся смертями, пока не огрузнут полоном. И не перестанут сторожиться и озираться по сторонам в своей безнаказности. И оглядываться не будут на чужой, не ласковый лес.

А тогда уж… Насколько стрел хватит. И насколько меч дотянется в его руке.  Только бы угадать, какой дорогой из леса выворачивать будут.

Бэр следил за ним круглыми, хитрющими глазами. Повернулся к лесу, запрыгал на передних  лапах, обиженно повизгивая. И поплелся за ним. На ходу срывая, налитые соком, ягоды.

-Куда? Сказано же, домой иди. Мне обратной дороги нет. А тебя родичи ждут.

Но бэр и ухом не дернул.

-Ну, и как знаешь. С ног собьешься, сам уйдешь.

Глава 3

Старой дорогой не пойдут. Так он решил. На старой дороге побито и пограблено. Другой путь торить будут, коли возвращаться будут. Только бы угадать без ошибки тот путь. А чтобы угадать, надо знать, где останавливаться буду, чтобы перевести и коням дать отдышаться.

Шел, не таясь, не крадучись. Своя земля, не чужая. Укроет последнего из рода, пока кровью за кровь не сочтется. Сестрица – березка от подлого глаза укроет, дуб – отец поможет схорониться. Не глупый отрок крадется за набегом, коего деревянными струганными палицами волхв Вран учил мечному бою. Зрелый вой, отведавший первой крови. Сам не думал, не гадал. Что вместе с синюхами вколотит он в него ратную науку. Ненависть переполняла его душу, наливая тело зрелой, неукротимой силищей. Рука при малейшем шорохе сама тянулась к мечу.

О смерти и помышлять забыл. И в мыслях не держал. Верил, не дадут ему боги умереть пока смертью за смерть не ответит. А там, как ответит, что будет, то и будет.  И кому нужна его жизнь, когда нет больше рода. И не кого больше крепить своим плечом, славить своим мечом и ратным подвигом. Лишь бы помогли боги и бэр – пращур унести с собой, как можно больше вражьих воев.

Шагал напористо, размашистым шагом, не обращая внимания на жалобное повизгивание косолапого приятеля.

-А я тебя предупреждал. Сам поперся. А теперь терпи. Или ступай обратно. Вместо того, чтобы ворчать, лучше бы слово доброе вымолвил

И все же на душе оттого, что не один, что кто-то рядом есть было не так пусто. Хоть и не разумеет человеческого слова, есть с кем перемолвиться.

Под вечер добрались до густого, обширного ягодника. Кусты колючие, Радку в рост. Растут плотно – на – плотно. И ягод красно. Листьев под ними не видно. К лесному окаему близко и солнце не выжигает. Висят от корня до макушки. Одна другой больше, сочные и ядреные.

Бэр, как увидел это, аж взвизгнул от вожделения. И, себя не помня, покатился к ягоднику. Вломился в самую гущу, утвердился на заднице, загребая ветки лапами, принялся очищать один куст за другим. Толкал ветки в рот и урчал от наслаждения. По тем звукам, которые висели над кустами Радко догадался, что не один его друг охоч до ягод. Есть и другие любители сладкого угощения. Со всей округи его родичи здесь. Пасутся, набивая брюхо впрок, запасаются на долгую, холодную зиму, пока не опали ягоды. И, на всякий случай, басовитым раскатистым рыком хотел дать знать, что не чужой появился рядом с ними. А родич с края леса пришел. Но искушать судьбу не стал. Родичи тоже всякие бывают. А ну, как покажется кому, что ягод на всех не хватит да и полезут в драку. А ему сейчас только драки и не хватает для полного  счастья.

Но, подумав, все же рыкнул. Мол, де, не до ягод ему сейчас. Других забот полон рот. И задерживаться он здесь не собирается. Бэр не переставая жевать, выпустил из лап целый сноп веток. Посмотрел в его сторону хмельным взглядом. И что - пробормотал ртом, до отказа забитым ягодами и душистыми листьями, своему, по бэрьи. Обязательно догонит, как с ягодами управится, догадался Радко. Во что можно было поверить с трудом, или упившись до пьяна хмельными медами.

А Радко, огибая ягодник стороной, пошел дальше, туда, где между гигантскими стволами голубело небо и пробивались солнечные лучи. Его приятель, которому и в голову не могло прийти, что – кто – то вот так, совершенно легкомысленно, может отказаться от пиршества и пройти мимо такого богатства, провожал его удивленным взглядом. И потом отчаянно и обиженно заорал.

-Натолкаешь брюхо, догонишь. – Утешил его Радко. И с легкой улыбкой добавил. – Если вспомнишь.

Последние слова были не только допустимы, но и вполне уместны. Обжорство, а вернее было бы сказать, брюхо его родичей в размерах хоть и уступало в размерах коровьему, но меры не знало. Будет его родич  пастись здесь, пока не наскучит, а потом еще корешками закусит. И напоследок поищет муравьиную кучу не малых размеров. Или другую забаву для себя придумает. Живет без опаски. Врагов у бэра в этом лесу нет. Разве что люди? Так людям зачем родича обижать его родича? Если разве дикий тур в лес заскочит ненароком. Так нет их сейчас в здешних лесах. На просторе, за окаемом пасутся. Трава по пояс, раздолье. Ешь. Не хочу. А если нет, так колотись рогами, если охота.

А бэр, выслушав его, забрался еще глубже в ягодный кустарник, оставляя после себя торную дорогу. А Радко без опаски, голоса пасущихся бэров отпугнут кого хочешь, подобрался к опушке. Дорога, проторенная сотнями лошадиных копыт, видна издалека. Прислушался. Далеко вперед ушел набег. Лес шумит ровно. Птицы не трещат. Судачат, сплетничают. Давно люди прошли. А других новостей долго ждать придется.

Пробежал через не широкую поляну, оставляя дорогу одесну. И шел до самой ночи, пока глаз не заплутал в лесной непроглядной темноте. Можно было бы и дальше идти, давно научился и на слепо ходить, но выбрал место помягче, помшистее и привалился к дереву. Отломил ломоть от оставшегося хлеба и лениво, едва ли не с отвращением, сжевал его, трудно глотая черствые куски. И закрыл глаза, заставляя себя хоть не надолго уснуть. Но заснул, к немалому своему удивлению, легко, будто в черную бездонную яму провалился. И, к еще большему удивлению, ни один сон не пришел. Словно и не было кровавого набега, словно не было Врановой смерти. И не он бил стрелами и сек мечом врага. И не он отлеживался в укрывище древа – отца.

А проснулся оттого, что чья – то влажная и шершавая, но поразительно мягкая ладонь  водила по его щеке. И кто-то с нескрываемой обидой ворчал на него. А кому бы ворчать, когда нет больше волхва?

И дедко будил не так. По иному поднимал.

-Поднимайся, лежень! – едва рассвет забрезжит, ворчливо басил он. – Девки все пороги обступали. А ты все глаз продрать не можешь.

А откуда бы им, этим самым девкам, взяться в их лесном углу? Они и в городище наперечет.  И с пелен знают с кем придется жизнь коротать. Кто же не знает, то догадывается. Да и не до девок ему пока  по молодости лет. Хотя нет – нет, да и остановится глаз на чьей – нибудь красе, зальется алым цветом и аж сердце задрожит. И душа вон из тела вылетит. А уж когда на себе взгляд поймает, озорной, угадывающий, так и вовсе хоть к реке беги, либо в озеро с разбега кинься вниз  головой, чтобы жар в себе унять.

Откормил его старый волхв. Лес выходил, взлелеял. Ростом зрелому мужу вровень. А иных так и вовсе перерос. Плечом широк, телом крепок. Только лик ребячий. Щеки розовые, как у девки, губы пухлые. В глазах небо отражается. Волосы светлые из - под ремешка, как у  Врана, до плеч. И не поверишь сразу, что воз один поднимает. И на своих плечах держит, когда колесо слетит или в осенний хляби чека вылетит. Но когда, что не по нраву, сведет брови к переносице, затвердеют скулы да губы подожмет, а глаза нальются холодом, сам Вран не угадает, сколько же лет ему зимой минуло.

Не со зла ворчит дедко. Дает понежиться.

Нет больше старого волхва. И ворчать больше не кому.

А ладонь гладит, и гладит. И прижаться бы к ней потуже щекой, но во сне разве прижмешься. Открыл глаза, а перед ним косолапый. Аж сопит, до того старается. Провел рукой по лобастой голове и поскреб пальцем за ухом. Бэр засопел еще громче и от удовольствия заурчал сытым котом.

-Ложись рядом, лизун. Рано, не рассвело еще. – Шепнул ему в ухо. И насторожился.

Ночью в лесу голос далеко разносится. К чему лес тревожить?

И бэр, благостно вздохнув, привалился к его боку и затих. А Радко подкатился к нему ближе, зарылся в густую шерсть руками и снова задремал.

Разбудили птичьи голоса. И оттого, что кто-то смотрит на него. Открыл глаза, а над ним бэр свесил морду и жалобно пофыркивает.

-Проголодался?  - Догадался Радко. А хотя, как не догадаться?  - Угощения ждешь?

А зачем было спрашивать? Ждал. Еще как ждал. Слюна с языка капает. И лапой мешок из – под его головы выцарапывает.

-Ладно, дармоед. Разделим поровну. – Распуская устье мешка, согласился он. – Как же звать тебя все – таки, родич?

Задумался, наморщив лоб, глядя на бэра. А тому, по глазам видно. Наплевать было на то, как и кто его звать будет.

-Не гоже безымянному ходить. Спросит тебя хороший человек, а ты знать, не знаешь. И не так, и не этак. А не  пойми как. Тебе самому что больше нравится?

Бэру больше нравилась хлебная краюха, крошки которой он бережно долизывал.

-Сразу и не догадаешься.  – Радко подпер лоб по - умному, перстом. – Нареку я тебя Ягодкой. Тебе как? Не по нраву?

И снова ошибся. Наплевать с высокого дерева ему на звонкое имя.  Снова с вожделением сунул морду в мешок. Наверняка намекал на то, что совсем не возражает против того, чтобы побаловаться сушеной рыбкой.

-Подрастешь, так мы тебя иначе назовем. А пока не подрос, в Ягодках походишь. – Он с сомнением покачал головой. – Если доживем конечно. До того и так сгодится. Имя как раз впору такому сластене, как ты.   Но лучше бы тебе, парень, шагать обратно. Дольше проживешь, чем за мной таскаясь.

Увещевания пролетели мимо ушей бэра.

Имя ли, краюха ли пришлись бэру по душе, но он довольно хрюкнул и Радогору показалась, что рот его раскрылся в не широкой довольной улыбке.

Шли долго и Ягодка за его спиной начал жалобно повизгивать.  Солнце уже давно перевалило за полдень, когда ему показалось что потянуло дымом. А еще над годовой, в верхушках деревьев поплыл сизый, едва заметный дымок. И Радко, мягко, не слышно ставя ноги, побежал на него, держась за деревьями, делая короткие остановки, чтобы прислушаться. И бежал дальше. Скоро за деревьями увидел стены еще одного городища. Упал в траву, прополз на брюхе сотню саженей и затаился, наблюдая.  Ягодка свалился рядом и жалобно заскулил.

- Тише ты! – Прикрикнул на него Радко.  Если повезет, все твое будет. Дольше ждал, подождешь и еще. А нет, так не держу.

Косолапый умолк, но смотрел на него так жалобно, что Радогор от осознания собственной вины, отвел глаза в сторону.

-Ну, прости. Оговорился.

Лежали долго. Но ни голосов, ни конского ржания так и не услышали. И только дым продолжал подниматься над тыном.

-Зайдем со стороны ворот. – Решился он. – А там посмотрим.

И короткими перебежками, продолжая скрываться за деревьями, а иногда падая в густую траву, побежал вдоль тына, туда, где по его мнению должны быть ворота городища. Бежал и думал  о том, что все, до смешного, пока похоже на те воинские забавы, которыми тешились порой ребята из их городища.  И усмехнулся. Прежде играть не довелось, так уж сейчас наиграется.

Ослепляющая, не управляемая злоба, которая лишает способности все видеть и все угадывать, как тому учил Вран, прошла. А на смену ей пришла холодная, расчетливая и пугающая ярость, которая делает все яснее. И ярче. И не для того, чтобы уберечь жизнь. А для того, чтобы не оборвалась она, прежде чем завершит он свое дело.

Обогнул кромкой леса стену городища, зашел с другой стороны. Никого. Ни из воны и снова уперся взглядом в ворота. Створки распахнуты. Видимо и эти были застигнуты врасплох. А, спрашивается, зачем им сторожиться? Хоть и не порубежье, но не на краю живут, не ближнее, как у них. От городища к городищу шагать и шагать. Выберутся к большой воде раз в году на торжища с тем, что лес дает, и снова скроются за лесом, за болотами. Скользнул в городище, прижимаясь к створке ворот, перелетел через голову и с колена повел стрелой с щуйцы на одесную, обводя взглядом городище.

И вроде не было двух дней пути. И словно не уходил из своего горордища. Все, как там… Тоже, как и его родичей, врасплох застигли. И так быстро, что собаки взлаять не успели. Люди выскакивали в чем мать родили и падали под ударами копий и мечей, так и не успев взять топор в руки. Сонного и обеспамятевшего от женского плача и детского крика и косорукий посечет. Вот и посекли.

Но головешки все еще тлеют.

Значит, еще совсем не давно здесь были.  Резко, так, что позвоночник хрустнул, повернулся и зашагал из городища.

Мертвые не осудят. Им сейчас спешить не куда. Обождут. А вот ему медлить нельзя.

Дорога  от городища вдоль стены уходила в сторону и ныряла в лес. Ошибиться нельзя. Невозможно. Всю дорогу испятнали лошадиные копыта. Мимо не пройдут. Дорога узкая, идут гусьском. Лишь изредка выстраиваются по двое в ряду. И лесом скоро не побегут по неизведанному пути. До другого же городища путь не ближний. Все равно где – то да остановятся на дневку.

Но лучше от дороги отдовинуться.

А те, по всему видно, далеко на полночь забраться собираются, коли полон с собой не ведут. Полон ноги вязать будет. Быстро не поскачешь. Обратным путем  брать буду. А пока тот, что уже взяли, с малыми отправили. Глубже в землю хотят забраться, чтобы пути – дороги выведать. По крайней мере, он сам бы так сделал.

-А ты как мыслишь, Ягодка?

Вопрос повис в воздухе. Ягодка не мыслил ни как. И, что было особенно возмутительно, даже не собирался. Плелся по его следу, низко свесив голову, всецело занятый поисками грибов или корешков. Давно уж были забыты его коротким умом, съеденные во множестве, ягоды. И краюха хлеба из его запасов. И даже разоренный муравейник. Глаза его смотрели в землю страдальчески и тоскливо.  Увидел в стороне большущий, в полсажени, муравейник и, сломя голову,  со всех ног заторопился к нему, радостно повизгивая.

Радко, осуждающе, покачал головой. И зачем? Муравьиный народ росту малого, но лес берегут. Этот же пока не разорит, не успокоится. А будет ли сыт? Сунет лапу в муравейник, а потом будет  лизать ее, громко чавкая, пока всех не соберет до единого. Мураши же, хоть и мелочь, но вои от рождения. Жилье свое будут оборонять отчаянно! Но этому обжоре разве вобьешь в его круглую башку? Палкой гони, не отгонишь. Мураши ему в нос, в глаза, в густую шерсть заползают без числа. И кусать умеют больно. Сердится, визжит, но лапу снова и снова сует.

После мурашей во рту кисло, а для бэра лакомство наипервейшее. После меда и ягод, конечно. Ничего не видит, и ничего не слышит. А под конец и вовсе забудет куда и зачем шел.

Отошел подальше и сел на упавшую лесину. Над головой птица, черный ворон. Вран на языке их рода. Черен, как смоль. И до того, что перо синью отливают.

-Кра!

Иные их так краками и зовут.

Развязал устье мешка и посмотрел на последний ломоть хлеба. Не было еды, подумал он, и это не еда. Поманил хлебом врана. Как знать, может, это и не птица, а Дедкова душа на верхушке дерева сидит. Тесно ей в дедковой колоде – домовине, Вот она и не захотела в тесноте, в потемках томиться. Да взяла, и полетела следом. И куда же ему еще лететь, как не его следом, коли кроме него, Радка, не было на всем белом свете у Врана  ни одной родной души. А Радко хоть и не сын, и не внук,  и приемышем не назовешь, а  все же не в чуже.

-Кра…

С ветки на ветку, с ветки на ветку вран спустился ниже. Голову склонил на бок, на другой повернул. И круглым глазом смотрит то на Радка, то на хлеб.  А глаз умный, понимающий.  И как ему, уму, не быть, когда они по три сотни лет живут. По всему свету  летают. Там увидят, тут услышат. Мудрая птица, счастье на крыльях людям несет.  Так в их роду говорили. Правда, волхв Вран говорил, что есть люди, которые и палками их от себя гонят. Де, горе – беда за птицей идет к людям.

Вран опустился еще веткой ниже. Смотрит на пристально, словно в самое сердце, в его душу заглянуть пытается. Мол, что у тебя, Радко, там под рубахой кроется?

-Кра!

А что у него под рубахой кроме тоски – печали может быть?

Их род со всем миром в ладу жил. Древу – отцу дары нес, за мудрым словом к нему шел. Прародителя Бэра чтил.  Рода уважал. Птицу, зверя лесного зря не бил,  не трогал. У леса согласия просил. А потом к нему же и жертвы нес.  Души хоть и звериные, но все же души. И опять же кому то в родстве приходятся.  А дедко Вран сказывал, что несть числа людским родам.  И ну, как взъярится, исполчится кто, что родича загубили?

Вран же с нижней ветки, слетел на землю, и не спеша, блюдя достоинство, подошел к нему. Но не накинулся на хлеб, как это бы сделал его бэр, а снова заглянул ему черным, пронизывающим до самых пят, взглядом в его глаза.

-Кра…

-Слышал уж. Ешь на здоровье.

Вран придвинул кус к себе лапой и принялся неторопливо ощипывать его со всех сторон.

-Меня Радком, Радогором значит, зовут. Мать – покойница, которой я и в глаза не видел, Ольхом нарекла, да  волхв переиначил. Сказал, что так лучше будет. Де, не для воина это имя.

Вран оторвался от хлеба, поднял голову и снова окинул его внимательным взглядом. После чего одобрительно, как показалось Радку, изрек.

-Кра… Кра….

-Тоже так думаешь? – Спросил Радогор.  – Вот и он так подумал. Радогором, понятное дело, лучше зваться. Но уж больно грозно выходит. Радогор… и Ольх. Древо зеленое, нарядное да певучее. И норовом помягче. Податливое. И к руке отзывчивое. А Радогор? Будто камень великий на спину валится. И вот – вот сомнет. И мокрого места не останется.

Радко замолчал, глядя на птицу, которая с мудрым видом выслушивала его речь

- Радко…  Дедку на старости в радость было. А мне сейчас от того какая радость? Дедку тоже Враном звали.

Птица бестрепетно сидит и вслушивается в его слова.

-А бурого Ягодкой кличут.

Взмахнула крыльями и, захватив хлеб клювом, поднялась на вершину дерева.

-Кра – к!

Поднялся и Радко.

Обернулся, чтобы посмотреть на бэра. Косолапому не до него. С головой забрался в муравьиную кучу. Визжит от жадности. Муравьи по нему, как по дохлой лягухе ползают. Донимают, жалят безжалостно, но прогнать не могут.

Вскинул мешок на плечо, подумав, что хорошо бы к ночи набег догнать. Ночью и подойти проще, и уйти легко. А, впрочем, прежде подойти! А уйти… Это уж как получится.

Солнце катится медленно и неохотно к закату клонится. От его ног отстает… и хмурится Радко, и ворчит, но так чтобы божье око не поняло, не расслышало. А если и ворчит, то так, без злобы, чтобы беды не было. Разгневается и не захочет лик свой показывать. И скроется так, что средь бела дня ночь наступит. И попробуй умиротворить его потом, чтобы лик свой заново миру явил.

Бегут ноги, торопятся.

И кажется ему, что слышит он людской говор. И спешит еще больше. Остановился и замер, весь обратившись в слух, боясь и веткой хрустнуть. Говор слышался отчетливо и птичий растревоженный гомон не мог заглушить его. И почти не таясь, посчитав, что за плотной стеной деревьев вряд ли заметит, не привычный к лесу, взгляд. Бэр, наконец то, покончивший с муравейником, огляделся и, не найдя его.  Оскорблено взревел и припустил вдогонку, продолжая ревом обвинять его в черной измене.

Радко забеспокоился. Как бы его лохматый приятель не привлек внимание и не встревожил тех, чьим следом он идет. И успокаивающим ворчанием дал ему знать, что и в мыслях не держал, чтобы бросить его одного. И как бы не торопился, готов ждать его хоть до самой ночи. Бэр немного успокоился, но продолжал обиженно выговаривать ему, припоминая и полуголодное существование и долгий, утомительный путь.

Пришлось ждать.

А Ягодка, поняв, что его не собирались бросать, успокоился  и уже не торопился.  Шел косолапя, в перевалку и бормотал, бормотал… надоеда. И даже сердитый голос Радка не мог заставить его шагать быстрее.

-Одного оставлю! – Наконец, пригрозил он, теряя последнее терпение.

И вызверился на бурого, как только тот  подошел ближе.

Но бэр в его угрозу не поверил. И деловито толкнул его в бедро мордой, давая понять, что давно слышит запах вяленого мяса, а на зуб до сих пор не попробовал. И Радко, его, может, единственный друг на всем белом свете, с ним по непонятной причине, расставаться не спешит.  И снова жалобно заскулил.  А когда понял, что друга таким способом не проймешь,  добавил голоса и требовательно рыкнул.

Радко понял, что словами от косолапого не отобьешься. Но все же попробовал его устыдить.

-Все сейчас переедим, а дальше что? Твою лапу по переменке прикажешь лизать?

Но его веский довод пролетел мимо. Ягодка и глазом не моргнул. Не мигая следил за его руками, глотая слюну. И пришлось таки браться за мешок. Получив вожделенный кусок, наспех проглотил его и снова полез мордой в мешок.

-Будет! Сам теперь ищи. Или жди, когда время выйдет. – Отмахнулся  Радко от него, прислушиваясь к шуму к лесу. Тому, кто его слышит, лес многое может сказать. А его род умеет слушать и понимать его язык. Волхв Вран и то удивлялся их умению.

-Кра…

Скосил глаза вверх, к вершинам деревьев. На одной из них сидел, глядя вниз, его новый знакомец. И пытается что – то сказать. Эта птица не только разбирает человеческий язык, но и сама  говорить может.   Не верил, когда люди говорили, когда дедко сказывал, пока сам не услышал. Но сейчас вран не говорил. Смотрел на него умными глазами и…

-Кра…

Но ему и этого было достаточно. Одним броском перелетел вперед и скрылся за деревом.  А от него, не останавливаясь, к другому. Застыл за ним, прислушался к шелесту листвы и сорочьему треску. Зажал в левой руке лук и несколько стрел. И перелетел еще на несколько саженей. Лес редел на глазах. Упал в траву и ползком, старясь не шевелить траву, пополз к дороге. Оказывается скрадывать  человека не сложнее, чем скрадывать зверя. А, может, и проще. У человека и глаза по иному видят, и ухо по другому слышит. До дороги не больше нескольких шагов.

Птицы бы давно бы всполошились, подняли бы крик, заплескали бы крыльями и заметались над лесом. А звери бы бежали от него, сломя голову, не разбирая дороги. У людей все не так. Особенно у этих. Едут смело, по сторонам не оглядываются, не озираются. Ни к чему. За спиной пусто. Мертвые в погоню не побегут. А копье  в руке и меч у бедра делают человека беспричинно самонадеянным. Лишают чувства страха и осторожности, присущей каждому смертному. Делают по - детски беспечными.

Вот и сейчас едут, громко хохоча и еще громче переговариваясь. Чтобы перекричать друг друга.  Хвалятся своей ловкостью, давясь смехом, вспоминая ночные события.

Сонных убивать, не велика доблесть.

За спиной через лес ломится Ягодка. Кипит от возмущения бэрья душа. Хоть и не вошел еще в полную силу, но голос у парня еще тот.  Если не знать и не видеть, кто ревет, до самых пяток проберет.

-Тише ты, рева! – Прикрикнул на него Радко. – Не бросал тебя, и не собирался даже. А если невтерпеж, беги на ту сторону и реви сколько душе угодно. И как можно злее. Спасибо скажу. Можешь еще и еды для себя потребовать. Думаю, не откажут. У них этого добра – мешки. Девать некуда.

Бэр воззрился  на него с нескрываемым подозрением.

-Иди, иди. В загоне будешь.

И для ясности повторил тоже на понятном бэру языке.

Слова особой радости у его приятеля не вызвали, но упоминание о еде немного утешило и он без возражений отправился к дороге.

-На глаза не лезь. Проси издалека. Но громко. А то не услышат. Или, чего доброго, не поймут.

Не понял. И не старался понять Перед глазами у него стояли обещанные мешки с едой.  И Радко сразу пожалел, что втравил глупого в это дело. Попрет дуром и напорется на стрелу. Или на копье.  И грозно, на правах старшего, рыкнул на него. Но с тем же успехом можно было рычать на придорожный валун. Махнул рукой, показывая, как лучше перейти через дорогу. И подтолкнул зверя в плечо.

Пока внушал ему что и как, отряд скрылся за поворотом. И снова пришлось догонять его короткими перебежками от дерева к дереву наискосок к дороге. Выскочил на них, когда головные миновали поворот.

Две стрелы слетели с тетивы почти одновременно. Они еще были в воздухе, а он уже снова растягивал лук. Пока опомнятся, да пока сообразят откуда на них стрелы сыплются, пятерых из седел вышибет. А повезет, так и того больше. Но едва успел разжать пальцы на пятой стреле, - не зря старый волхв мучил до рези в глазах, до ломоты в плечах, растягивать лук, пуская стрелу за стрелой в намалеванное на тесаной чурке, око, едва она успела тюкнуть в косицу, пониже кожаной шапки, жертву, как они разом повернули коней в его сторону.

Взревел голосом матерого злобного бэра и его рев эхом раскатился по лесу. И обрушился на лошадиные уши. Лошади забились, заметались в панике, в ужасе вскидываясь на дыбы,  сбрасывая седоков  и топча их копытами. Воспользовавшись этим, Радко успел выпустить еще две стрелы.

Пора было уходить, пока не опомнились кони. И люди. Но прежде надо было позвать этого безголового юнца. Выпрется под стрелу или под удар копья в надежде получить обещанное лакомство и нет его.

Позвал его, подражая голосу матери – бэрихи и скрылся в лесу. Теперь еще заклинание к случаю припомнить. Одно из тех, что набросал в его голову волхв.

-Лес – отец и мать – земля….

Худо на бегу вспоминаются слова. Пока до языка докатятся, половина по дороге свернет не в ту сторону. Или вообще, заблудившись, не дойдут.

-Кровью щуров заклинаю,

к духу вашему взываю…

Лес гневно шумит, ворочается, выдирая из земли корни деревьев.

Земля родная расступись,

Лес вокруг меня сомкнись…

Стрела – срезень уткнулась в землю, едва не срубив ему пяту. Но лес уже глухой стеной вставал за его спиной, закрывая дорогу от погони. С треском распахнулось, обнажая белое, истекающее соком нутро, дерево И Радко, не размышляя, нырнул внутрь.

То ли прокричал или нет, но крики погони больше не слышны. Древо за спиной закрыло врата. Плечам узко, но повернуться можно. Солнца нет, а убежище перед глазами, как в ясный день. Под ногами между корневищами отверстие. Не широкое, но человек пролезет. И Радко, а зачем бы была нужна эта дыра, смело шагнул в нее. Корневища, как ступени. Осторожно, чтобы не оступиться, начал спускаться вниз. Здесь, под деревом, было просторнее. Можно было не только сидеть, но и лежать. В норе полумрак. Но откуда сюда пробивается свет Радко не понял. Да не очень и старался. Прохладно и сухо. И все бы было хорошо, если бы не страх за Ягодку. Ополоумеет, потеряв его, начнет метаться в поисках и попадет под не добрый глаз.  Это их род он, как родичей почитает. А иные мимо такой добычи не пройдут. До смерти можно бахвалиться. И мяса на пол-зимы. И сало, и жир, который костную ломоту излечивает, и от огневицы выходит. А бэрова шкура от зимней стужи убережет, а на парня некстати жор накатил.

Не заметил, как и задремал. А когда глаза открыл над головой увидел свет от ярких звезд, пробивающийся сквозь густую листву. Не сразу и понял. Откуда бы взяться звездам в его тесном укрывище. Но скоро догадался. Выпустило его древо, когда погоня ушла. И лес успокоился.

Дедко Вран! Или его душа рядом ходит. Бережет его глупого.

Сидит на ветке, листьями закрылся, с ночью слился и клоня голову в стороны, глядит на него круглым глазом.

-Кра – к…

Не вран, сам сказал. Но врану пришлось по душе. Кивнул головой и не широко раскрыл клюв, словно улыбаясь.

А где косолапый? Куда унесло непутевого?

И без опаски, иначе бы лес его не выпустил из укрывища призывно проворчал. В ответ услышал не рык, не ворчание, а обиженное бормотание. А спустя совсем немного времени появился и сам бэр и сразу же обрушил на него всю, накопившуюся в его душе, обиду.

-Ну, будет, будет тебе. – Радко и без его причитаний чувствовал себя виноватым. – Я же сказал тебе, чтобы затаился. А ты только реветь горазд.

Вран снова раскрыл клюв, и опять Радогору показалось, что он улыбается, потешаясь над его незадачливым приятелем.

-Узнать бы, что дальше делать будут.

Но Ягодка после перенесенных страданий и мучительного чувства голода остался равнодушным к его словам. А вран, потоптавшись на ветке, повернулся на его голос, взмахнул крыльями и пологими кругами начал забираться вверх.

-Вот и поговори с вами.

А вран все поднимался и поднимался, пока не превратился в крохотную точку.

-Хорошо еще, что есть с кем поговорить.

Ягодка ткнулся мордой в бедро.

-Потерпи.

Взгляд его, не отрываясь, следил за черной точкой.

И вдруг перед глазами все поплыло и поехало. И мир расплылся, превращаясь в черную, с прозеленью, равнину, ощетинившись верхушками деревьев.

А звезды плыли рядом. Казалось, вытяни руку и хватай их горстями и ссыпай в подол рубахи. А рядом никого. Бэр поскуливает далеко внизу, спрятавшись под густыми кронами И сам он тоже там, видится серым пятном рубахи.  Да глаза диковинного зверя полыхают огнем на голове диковинного зверя рукояти его меча.

А взгляд бежит над дорогой, высматривая  скачущих по ней, всадников. А дальше, за кромкой леса просторное городище. Спиной приткнулось к лесу, а лицом обратилось к реке.  Река широкая, от берега до берега глаз еле достает. Бежит вольно, не торопясь, И берега, казалось, совсем на нее не давят.

Городище на пологом берегу пристроилось. А по всему берегу из высокой травы мостки выглядывают. И не те, на которых бабы белье полощут. Широкие. На таких не двое, и даже не четверо мужиков разминутся. А вдоль тех мостков лодки стоят.  Высокие, вздернутые их носы звериными мордами на городище уставились. А в ночное небо чищеными до бела жердинами ощетинились. На их озере, которое волхв Вран озерцом звал, таких лодок сроду не видывали.

Другой же берег обрывистый, крутой. Навис над рекой, будто любуется ее осанистой красой. А по круче горы клыками в небо вонзились. Радко дыхание затаил. Уж не во сне ли все это видит? Или наваждение навалилось?

До городища, подумалось, даже конному пути не меньше двух дней. И то если коней не жалеть и в стороны не сворачивать. К тем малым городкам, которые и днем сквозь деревья не угадаешь. Дорога же путанная, извилистая. Наткнется на овраг, по дну которого бежит, шурша песком, еле заметный ручеек. И вильнет, огибая его, в сторону. И тянется вдоль оврага, пока не нащупает ровную дорогу. И снова бежит дорога  к городищу, пока не утонет в непролазной дрягве – болоте.   А через дрягву не только конному, но и пешему не пройти, если не знаешь тайной тропы.

Но эти знают куда идут.  В том городище и полон взять можно. И добычу возами вывезти. Выбрали поляну попросторнее, и от дороги подальше, чтобы лошадям дать дух перевести. Но костров не жгут. Сторожиться стали. Огонь в ночи даже в лесу далеко видно. А дым разносится и того дальше.

Наваждение ли, нет. Даже подумать не успел. А с глаз пелена схлынула и увидел, что стоит на том же месте, где и стоял. И Ягодка скулит и ногу мордой поддевает. И лапой его сапог скоблит. А сапоги  ладные. На ногах ловко сидят. И на ходу не мешают. Со шнуровкой вдоль голяшки. Их еще дедко носил, а теперь ему донашивать. Оттолкнул его коленом. Но разве оттолкнешь такого? А ворон – птица уже на ветку мостится. И глядит на него вопрошающим блестящим взглядом. И будто спрашивает, все ли он, Радко то есть, разглядел, что увидеть хотел? Будь здесь старый волхв, он бы уж со всем сумел разобраться. А у него только холод по спине пробежал. И на лице холодный же пот выступил. Густой, липкий. И противный. Как ночью бывает, когда сон дурной увидишь.  Или когда заговор не так скажешь. Или с мысли собьешься ненароком. Так не было же ни заговора. Даже малого заклинания говорить не думал. Словно чужим глазом все видел.

-Кра…

Вран, вытягивая шею, кивнул головой.

«Ин ладно. Явь ли, наваждение, день то покажет». – Успокаивая себя, прошептал он, доставая из котомки то, что в ней еще оставалось. Отрезал кусок мяса ворону, порубил его ножом на кусочки и выложил на траву подле себя.

-Тебе, мудрый вран. – Позвал он птицу.

Бэр хрюкнул и потянулся к мясу мордой. Оттолкнул его бесцеремонно рукой.

-Тебе тоже осталось. – Усовестил он его, выкладывая  кусок побольше. – Обожрешься.

Что осталось, взял себе.

Наваждение все не оставляло его. Медленно пережевывая твердое мясо, заново переживал увиденное. Вроде себя видел сквозь густую листву. И вроде бы и не себя. Не подросток. Не юнец. Муж матерый, налитый злой, зрелой силой стоял среди деревье, задрав голову к звездам и зорко вглядываясь в небо. И не бэр скреб его сапог. Кто – то другой, неведомый и могучий, кто не хочет показывать пока до времени свой лик.

-Кра – а…

Черные блески врановых глаз словно внутрь заглядывать, словно видят все, о чем он думает.

Или все, что случилось с ним сейчас, ребячьи домыслы, которые одолевают нередко человека в ночном лесу? Окутывают колдовским сном, тревожа душу неясными видениями. То леший разбалуется, играя разумом, чтобы его заветные угодья лишний раз не побеспокоили и топором по лесине безбоязненно не махнули. То кикимора пугнет.  То мавки, девки беспутные, в воде заплещутся, дразня душу своей дивной, немеркнущей красой. Да мало ли в лесу такого, о чем и помыслить страшно. А на мавок тех, девок проклятущих, раз как – то и сам набрел летним погожим утром. Вылезли из воды, чтобы понежиться в утреннем мягком тумане. Увидел их и сердце захолонуло. А они заметили его и ну руками махать, к себе подзывая и дразня взгляд бесстыдной наготой. Так бы и сгинул он, если бы не поняли, что мал он  еще для грешного дела, даром что ростом вытянулся чуть не в сажень. Рассмеялись, озорно поводя в его сторону глазами, да и порскнули в воду. Но долго еще виделись ему их манящие глаза, их дразнящие губы. Дома же, когда рассказал все Врану, заставил его волхв говорить заклинания от мавьего колдовского сглаза, пока язык не притомился. А то бы ходить ему на то клятое болотце без конца, пока бы усы на губе не пробились. А как пробьются… Но об этом даже подумать страшно.

Да и кикимора, даром что сучок сучком, тоже до мужеского звания охоча, строго выговаривал ему Вран. Леший, он кто? Рогулина сухая. Телом хоть и велик и выглядит дикообразно, но из себя не видный.  И редкая на него польстится. И хоть говорят в их народе, что с лица воду не пить, но и с утра до ночи на образину глядеть тоже не велико счастье. Вот и кикимора. Как приглядит кого ликом поприглядней, так сразу и тянет его к себе в хляби болотные.

Так, что если и есть тут колдоство, то лучше его не бередить. Не тревожить нечаянными помыслами, не шевелить неловким словом. Будет на то божья воля, само все явится и само все покажется.

Бэр от съеденного куса только раззадорился и, оглядев тусклым взглядом пустой мешок и пробормотав что-то мало понятное, но не очень лестное Радогору, скрылся в лесу. Ворон же взлетел на нижнюю ветку и подремывал там, совсем по стариковски время от времени  открывая глаз.

-Ягодка, далеко не уходи. Скоро пойдем.

И сам задремал. В укрывище под древом сон не в сон. Над головой земля висит, корневища со всех сторон, будто лютые змеи, в лицо смотрят. Не укрывище – домовина.

Прогнал сон и поднялся на ноги, преодолевая усталость. Пешему за конными не угнаться. Хорошо бы в то городище, почему – то верилось, что там оно и стоит, где увидел, первому добежать. Рыкнул призывно, чтобы не подумал прожорливый бэр, что не бросает его. И зашагал прямиком через лес, удерживая в памяти дорогу. Ворон проследил за ним круглым глазом, оторвался от ветки, взмахнул крыльями, перелетел на его плечо и снова закрыл глаза, погружаясь в дремоту.

-Лучше плохо ехать, чем хорошо бежать. – Невольно пошутил он.

«Не захотел его дедко одного оставлять. – Подумал он, и приподнял плечо, удобнее устраивая ворона. – И бэр – отец провожатого дал. Ну и ладно. Дорога веселее будет.

Глава 4

Путь до городища оказался не из простых. Другого слова Радогор выбрать так и не мог. То, что в наваждении да сверху казалось гладким и прямым, в действительности оказалось дремучим лесом и непролазной дрягвой.

Даже вран, отоспавшись в волю,  сорвался с его плеча и поднялся в небо, чтобы, как понял, Радко высматривать для него дорогу. Продирались через колючий ягодник и густой орешник, забравшийся между деревьями. Спускались в темные овраги, творя обереги от тем ной силы. Неизвестно еще кто поселился там, сплетя для себя логово в густых кустах, через которые и ручей с трудом находит себе дорогу.

Творил перед черной дрягвой заклинания, уговаривая и увещевая кикимор, чтобы пропустили через болото безвредно. А как – то, сразу на другую ночь, наткнулся на водяного. Сидел тот, отквасив непомерное брюхо, покачиваясь на высокой кочке и с любопытством взирал на них. Зеленая борода отродясь не чесана. В волосьях лягухи и пиявки приют нашли.  Голая голова листом, как шапкой прикрыта. И круглыми глазами хлупает.

-Хлуп – хлуп.

Толстые губы шлепают, словно проглотить их собрался.

Страх!

Был бы один, непременно бы обмер. А раз не один, пришлось бодриться. А как не бодриться, если Ягодка   подскуливает и за его спину прячется. И в самую трясину толкает. А вран над головой у водяного крыльями хлопает. У водяного руки хоть и тонкие, но хваткие. Растопырил лягушечьи пальцы и норовит птицу за ноги схватить. Брюхо туда – сюда по коленям катается, а в нем вода плещется, хлюпает.

Не вран, так давно бы уже загадками засыпал. Охоч он до них.

-Дедко, а дедко водяной. Пропусти, укажи, сделай милость, дорогу. – Чинно проговорил Радогор. От страха и заговор – наговор забыл.

Кикимора хоть и скандальная, вздорная и норовистая, но, как не смотри на нее, женщина. И жалостлива же бывает по - женски. Случалось и сама из болота на твердую землю выводила. Этот же одичал в одиночестве. Не мыт, не стрижен, среди змей  и лягух прозябая без человеческого слова. Куда же к людям с рыбьим хвостом выберешься?

-А я тебе на обратной дороге гостинец занесу.

Катится к нему, покачиваясь болотная кочка. Хлупает круглыми зелеными глазищами водяной и помалкивает.

Ворон на соседней кочке примостился и ждет, когда чудище болотное ближе подплывет. Дождался и гаркнул во все горло. Басовито и требовательно.

Водяной  был не мало удивлен такой дерзостью. От неожиданности нижняя губа до колен отвесилась.  Да и плюхнулся в воду.  А по воде пузыри покатились. Радко терпеливо ждал, когда страшилище снова взгромоздится на кочку. Водяной вынырнул, длинной струей выдул воду из себя и на удивление легко и проворно прыгнул на нее, как на лавку сел.

-А не обманешь? Принесешь гостинец?

-Чем хочешь поклянусь. – Радогор даже для большей правдоподобности глаза выкатил.

-Ну, гляди мне. Не обмани. А то у меня суд короткий.

Не для него говорил, догадался Радогор. Для врана, который не спускал глаз с водяного.

У   самого края болота вода до колен не достает. И Радко подстрелил, отбившегося от стада подсвинка. Подсвинок не заметил, как стрела в бок, чуть дальше левой лапы воткнулась. И пискнуть не успел, как умер. А Радко тут же, у болота, бережно вырезал стрелу, потом отрезал одно ухо и бросил, широко размахнувшись, в болото.

-Тебе, берегиня Кикимора!

Затем так же ровно отрезал и другое.

-А это тебе, дедко Водяной, за то, что мешать нам не стал, не путал след болотом.

Темная кровь брызнула на землю.

-А это тебе Отец – Бэр.

Перевязал, стянул петлей лапы и перебросил подсвинка через плечо, как плечевую суму. Ягодка не сводил с подсвинка глаз. А взгляд жалобный, умоляющий.

-От болота уйти надо. А то вдруг обидели, обнесли кого. – попытался урезонить его Радко.

И юный бэр смирился. Плелся рядом и бросал на добычу оценивающие взгляды, гадая и рассчитывая хватит ли ему перекусить. А ну, как мало достанется. Вран, это бэр знал наверняка, мясо мимо рта не пронесет.

Но Радогор остановился только тогда, когда солнце свалилось за полдень.    В лесу прохладно. Идешь и не устанешь.  И времени не замечаешь. Поэтому и остановился, когда плач бэра слушать стало уже не  было сил.

-Перекусим наскоро и снова в путь.  – Предупредил он бэра, сбрасывая с плеч поклажу.

Надрезал тонкую шкурку по животу. Отвернул края на стороны и распахнул брюшину. Малец тут как тут. Готов с ногами, если бы получилось, туда залезть.  Лаком до требухи.  Вырезал нежную печень и теплое еще сердце, на остальное махнул рукой.

-Забирай.

Разрубил мясо на куски, завернул его в широкие душисмтые листья и уложил в мешок.

Можно было не тратиться на слова. Бэр зажал тушку в зубах и скрылся за деревьями, чтобы в одиночестве насладиться долгожданной трапезой.

Порезал печень и сердце пластами и поделил поровну.

Тебе, мудрый  вран, если ты не дух.

Присыпал свою долю солью и проглотил единым духом. Горе горем, а на голодное брюхо долго не наратишься. Вран ел не торопясь, храня достоинство.  Прижимал печень лапой, рвал клювом и забрасывал нежное мясо в горло, запрокидывая голову. Потом сидел, словно прислушиваясь к чему – то или размышляя, куда упало мясо. А затем снова рвал мясо, глотал и опять прислушивался…

А на бэра посмотреть, самому кусок в горло не полезет. Будто сроду не едал.  Чавкает по свински, давится, кашляет и все толкает в брюхо, и толкает кусок за куском. Сбросал все, как в печь. И снова со скорбью смотрит на него.

-Терпи теперь до вечера. Иначе в сон бросать начнет.

И, не смотря на мольбы и стоны, вскинулся на ноги. Косолапый обиженно всхлипнул, запрыгал на передних лапах. Но Радко ушел, даже не обратив внимания на его скорбь. И бэр обреченно потащился следом, бросая завистливые взгляды на ворона, который снова утвердился на плече Радогора и подремывал, ничуть не заботясь,  о тех страданиях, которые выпали на долю бедняги бэра.

Поздно вечером, уже при звездах доели подсвинка, а леса конца края не было. Мясо к тому времени потемнело, из него сочилась бурая жидкость и немного припахивало, и Радко судорожно проглотив несколько кусочков. Остольное ножом резал на мелкие кусочки и с руки,  кормил врана.

Ягодка, отведав требухи, к мясу был равнодушен. Но уловив восхитительный запах тухлятины, торопливо проглотил свою долю и отправился в лес, чтобы насладиться ягодами. А если повезет, то порадовать себя и муравьями. Или орешками. Его приятель был все – таки большим лакомкой. Он уже больше не боялся, что Радогор бросит его одного в этом чужом лесу и мог позволить себе исчезнуть надолго. А появлялся всегда неожиданно с веселым блеском в глазах и, оглашая лес, грозным рыком, что на его взгляд было очень весело. Но стоило ему посмотреть на мешок Радогора, как он тут же начинал канючить, стонать, всем своим видом показывая, что желудок его пуст и вообще  неизвестно в чем душа держится.

На исходе четвертых суток вран, чем – то обеспокоенный, сорвался с плеча и поднялся в небо. И когда исчез вдруг лес и провалился вниз, а сам он не постижимым образом поднялся над вершинами деревьев, совсем не удивился. Чего – то подобного уже ожидал, когда вран, поднимаясь все выше и выше, обратился в точку, спрятавшись между звезд. Глазам открылась опушка леса. А за ней широкое  поле и городище. Не городище, город! Город, каких прежде не видывал, разве только со слов старого волхва слышал о таких. И люди в нем живут беззаботно и без опаски. Лошади тянут к воротам тяжелые возы, люди ходят. В поле работают. Торгуют. И торгуются до хрипоты, до крика. И ведают того, что сама смерть к их домам идет.

А смерть, вот она. Совсем не на много опередил ее Радко. Хоть и шел прямо, не отворачивая от опасных болот, не обходя буреломов и оврагов. Боялся, что не успеет. И пусть не на много, но обогнал вражеский набег. А те не могли пройти мимо, стоящих в стороне, городищ. И теряли время, зоря их.

-Спасибо, Крак. Я все увидел.

Уж не сомневался больше, что своими глазами показывает ему мудрая птица и лес, и городище, и врага. Не хочет старый вран оставлять его своей заботой.

Тусклая пелена с глаз сползла быстрее, чем в прошлый раз, и взгляд очистился.

-Ягодка, спешить надо!

Сказал строго, чтобы бэру спорить и на ум не пришло.

И бегом, никогда еще столько бегать не приходилось, как сейчас, когда всех родичей потерял, припустил к недалекой уже опушке. Ворон летел в локте над вершинами деревьев, а бурый колобком катился за ним, жалуясь на невыносимо тяжелую жизнь, в которой ни поесть тебе досыта, ни поспать в волюшку. Жизнь его приятель, как и все его родичи, предпочитал размеренную, неторопливую, со многим остановками. И любому бегу предпочитал шаг, хотя при желании в беге не уступал и лошади. Были они, его родичи, только с виду неуклюжи и не разворотливы. Но силища в них была скрыта неимоверная. А кто против их силы в здешних лесах выстоит? Но там где силой взять не могли, брали хитростью. И ловкостью.

Через поле, не обращая внимания на бабьи крики и мужскую брань, задыхаясь и падая от усталости добежал до ворот. И с непонятной неприязнью подумал, что без опаски, без бережения живет город. За что и поплатится когда – нибудь. Даже стражи у городских ворот не видно.  Хотя в их городище и сторожа была, и застава на краю леса, а много ли проку от них? Уснул или задремал страж, не успел прокричать и прогреметь своей  погремушкой и не стало рода.

Остановился перед воротами, растерянно водя взглядом по сторонам.

-Тебе чего, парень?

Дюжий мужик бежал мимо, неся на плечах тяжеленный куль, и приостановился, заметив его потерянный взгляд.

-Мне бы из набольших кого… - Хриплым, срывающимся от усталости, голосом ответил он.

Это врановым глазом было близко смотреть, а в явь ночь бежать пришлось и еще от утра отхватить изрядный кус пришлось.

Растерялся от многолюдства. Глаза дурные. Головой крутит. Вокруг люди снуют, перед воротами от народа не протолкнутся. Так это еще и ворота не главные. Главные, так понял те, что на реку выходят. А торжища прямо здесь у самых ворот начинаются. И не у ворот, а за воротами. Вдоль улиц ряды стоит…

Никогда не приходилось прежде видеть такого многолюдства.  Голова кругом идет. И в глазах рябит. Спешат, толкаются.  Говорят громкими голосами. Друг друга перебивают, перекричать стараются. Хоть и ошалел от многолюдства, но все успел приметить Радогор.

-Так это тебе не здесь искать надо. – Мужик рад, что выпал случай дух перевести. - А вон над избами высокое жилье шатровой крышей поднимается.  Там и ищи.

-Времени нет. – Замотал головой Радко. Враг набегом идет на вас. Я его не намного  опередил. Ворота закрывать надо, дядька.

Дядька ему до переносья не достает, хотя годами зрел. Посуровел глазами и прямо на дорогу тюк свалил.

-Так… родственничек. А не врешь ли часом? Сам то откуда? И почему с медведем?

Вран на плече устроился. Ягодка к его ноге прижался и совсем нелюбезно на мужика поглядывает. А сам успевает носом по сторонам водить. Рыбный запах от реки поймал.

-Радогор я, Радко из рода Бэра. А это родич мой, Ягодкой кличут потому, как ягоды любит. От самого окаема иду. Наше городище первым побили. Я последний остался…. – Торопится Радко.  Ногами от нетерпения скоблит утоптанную землю от страха за город, словами давится. Спиной чувствует, рядом уже набег. Народ не успеет за ворота уйти, как здесь будут. – Следом да рядом шел. Остановить пытался. А как увидел ваше городище, так и кинулся через и болота, чтобы первому успеть. А те дорогой идут. Вам бы, дядька, закрыться скорее.

Говорил громко. Считал, что чем скорее его услышат, тем скорее ворота закроют.

Вокруг народ начал собираться, заприслушивались. Мужик смотрит хмуро, изподлобья. В лице переменился. Мельком глянул на турий лук, на остатке стрел, на рукоять меча, выглядывающего из – за плеча диковинной головой.

-Говоришь, увидел… болотами шел… топями пробирался?

-Времени нет, дядька.

Радко зубы до хруста сжал. Голос бэровым рыком гремит. А камни на мечи гневом полыхнули. Да таким, что мужик зажмурился, закрыл глаза рукой и отступил на шаг.

Услышав гневный голос Радогора, раскрыл рот и Ягодка, показав во всей красе свои зубы. Вран взмахнул крыльями, сорвался с плеча и сделал несколько не широких кругов над городом. И Радко пошатнулся, как от удара березовым поленом по голове. В полный скок уже кони несут. Уж и копья на лошадиные шеи легли для удара. Не останавливаясь. В ворота заскочат. С тревожным криком вран почти отвесно, сложив крылья, упал вниз и сел на плечо.

-Версты две осталось А дальше только поле. – Крикнул он прямо в лицо мужика, нависнув над ним тяжкой скалой. И не совладав с собой зарычал бэром.

Перехватил лук половчее и метнулся в ворота А перед ним Ягодка. Поднялся на задние ноги и уже не юнец – лакомка, грозный зверь застыл в воротах, заслоняя их собой.

-Так! – Решился мужик. – Пропадай пропадом моя головушка. Закрывай народ ворота и вали все на стену. Грозно дело знать выходит. Эй, мальцы, кто на ногу поскорее. Метись за воеводой. Не врет, по всему видно, парень.

Теперь уже всем казалось, что слышат они яростный топот и лошадиный надсадный храп. И множество людских раззадоренных голосов. Без скрипа сомкнулись створы дубовых ворот, едва последние успели забежать за стены. Толстенная, в бревно закладуха легла поперек створ. А  из – за тына кричали, на смерть перепуганные, люди. Не все успели, как оказалось, забежать в ворота.

-К реке, к реке бегите! – Кричали им со стена.

-Не надо бегать. Здесь я уже.  Кто велел ворота закрыть?

Голос грозный. Видно что привык повелевать.

-Почему лай? Малец напугал?

Набычился Раадко, стянул брови к переносице. И уже не малец перед ним. Здоровенный парняга, вой, отведавший крови стоит перед миром.  Оскалил зубы по звериному, того и гляди захлестнет злоба и лежать тогда воеводе с порванным горлом и изломанной спиной.

-Зри сам, воевода!  Крак…

Ворон поднялся бесшумно с плеча и проплыл над городом, сделал круг и направился к лесу. Радогор почему – то был уверен, что и воевода увидит то, что открыто ему. На то он и воевода. А он, не дожидаясь, заторопился.

-Люди те по другую сторону леса живут, за самым дальним окаемом. Городищ не строят, хлеба не садят. Живут со скота, а более того набегами и разбоем.

Побледнел воевода. Не надо уж теперь и враньего глаза. Без него все видно. Вываливаются из леса конные десятки, устремив копья к городу.

-К мечу!

А люди уже без приказа торопятся на стены. Вражеский набег не одним воям отбивать. Бегут со всем, что под руку попалось. С копьем, с рогатиной. А то и просто с топором. Зашумели и на реке.  Кто лодку с берега отталкивает. Кто парус поднимает.  Радогору со стены хорошо все видно. Но не видит.  На бегу бросил стрелу на тетиву почти не выцеливая, кинул ее в набегающих всадников, едва взбежав на стену по крутой лестнице. Прямо в раскаленное дикой скачкой лицо, под толстую кожаную  остроконечную шапку. В затуманенный азартом глаз. Гнется, стонет в его руках турий лук, выбрасывая стрелу за стрелой. И ни одна мимо не прошла.

-Духи матери – земли, духи отца леса… - Шепчут бескровные от ярости губы. Не той ярости, которая слепит глаза и туманит сознание. Другой, холодной, всепоглащающей. И беспощадной. – К вам взывает последний из рода бэра. Пусть же могилой станет им этот берег…

Воевода на стене рядом с парнем. И парнем ли? Лицо бледное. Скулы затвердели. Нос обострился. Слышит его свистящий шепот и жутко делается  от его слов старому вою. Уж не волхв  ли? Молод, однако, для волхва. А глазом ворона смотреть заставил. И стрелы мечет, как ни один человек метать не может. За пальцами не уследишь.  Его тул, битком набитый стрелами, перехватил и не заметил. И каждая стрела летит в самое око, под бровь. Или в оскаленный рот.

…Пусть не найдут их души обиталищей родичей их, и да будут они вечно скитаться, не зная покоя, стеная и плача.

Страшные слова!  Не ему, не воеводе сказаны, а кровь в жилах стынет. Страшнее самой лютой смерти те слова.

…молю вас, духи моих предков….

И ярится земля. Мелкой дрожью  трясется.  В трещины рвется. А парень все шепчет и шепчет. И стрелу за стрелой, так что лук его стоном стонет.  Лук же такой не каждой руке дастся.

Слова все злее и злее. Кони носятся по полю…

…Заступи им пути – дороги лес – отец.  Не дай уйти погубителям твоего рода. Тебе эта кровавая жертва, коей давно не видел ты. Тебе их живая кровь. Клянусь, пока жив буду…

Уши бы заткнуть, чтобы не слышать его слов. Обезумел от горя парень. Голову потерял. Себя не помнит.

Не хотел воевода, но невольно отодвинулся в сторону, благо места на стене хватает. Откуда только слова у него берутся? И про кровавую жертву помнит. Уж и поминать забыли, а он промолвился.

Ворон рядом с парнем на тыне пристроился. Глядит безбоязненно вниз, да еще и щурится. Тут же родич его, бэр, толчется. Пасть раскрыл, словно улыбается.

А лес и правда, словно услышал его слова про кровавую жертву. Зашумел, закряхтел, спеша откликнуться на просьбу. Трещит земля вокруг города, по за тыном.  Колется, рвется земля. Ширятся трещины. И вдруг непостижимым образом наползают друг на друга, сходятся со страшным грохотом вместе. И дыбятся горой вверх, сметая все, что есть на ней.  А потом прорывается дым и бьет огонь из под земли в самое небо, разливаясь по небосводу огненными всполохами. До врат городища еще ни один не добрался. Ни стрелой не дотянулся, ни копьем не достал.

Парень и сам с бэром стал схож.

С волхвами, если только сам не настоящий волхв, так бывает. И не волхв он. Колдун, коих приходилось видеть их воеводе в дальних землях, которые на полдень лежат. Будто разум они теряют. А Радко и впрямь словно обезумел. Вся боль, вся ярость, вся скопившаяся в нем ярость вырвалась наружу, раздирая разум на части. Спроси, и сам не сказал какие слова из памяти выбирал, какие каленые с его языка рвались. Видело око, что творили его слова, но остановиться уже не мог. И не хотел.

-Вам их кровь! А мне отмещение.

Бросил лук под ноги.  В руке появился меч. Камни в рукояти горели, слепя огнем. По узорчатому лезвию перекатываются волны тяжелого холодного света.

-Крови!

Повис над стеной его крик. И не крик. Рев бэрий. Не раздумывая прыгнул с многосаженной стены вниз, в гущу сбившегося у стены набега. Поняли они, что под стеной трясти  и плеваться огнем земля не будет, и сбились все здесь.

Вран его тоже что – то прокричал на своем, враньем языке. И слетел вниз. Заметался, закричал над головами врагов.

-Убился! – Ахнули на стене.

Но нет, не убился. Упал, присел и перекатился через голову. И вот уже узкий его клинок, который и мечом разве, что в шутку назвать можно было, полыхнул над его головой. И с колена провел мечом перед собой. Меча не видно. Полыхнул и исчез  в круговерти всполохов, орошая землю кровью. Только камни в глазах диковинного зверя от жадности горят.  Не по нашенски скор на руку парень. А его меч творит немыслимое. Исчез меч с людских глаз. А вместе с мечом исчез и его хозяин. Только размытое, чуть заметное, пятно разглядел воевода на том месте, на котором только что стоял этот пришлец.

И снова по телу воевода прокатилась дрожь.

Одно слово, колдун.

Его медведь, которого он на свой лад бэром зовет, кубарем скатился по лестнице, ступеней не замечая. И теперь ревет у ворот, стараясь выломить закладень. Должно быть, крепко рассерчал Ягодка, кажется так зовет он своего мохнатого друга, что одного оставил в городке.

Опомнился воевода и сам за меч взялся. Пока бежал, створы ворот распахнулись. А за воротами медвежий грозный рев. Долетел до леса, ударился в дерева, как в стену и откатился обратно, сминая страхом тех, кто уцелел под злыми стрелами и под безжалостными мечами.

Земля успокоилась сразу, как только парень слетел со стены на землю, чтобы не мешать ему. И лес затих, чтобы не задеть его случайно. Молчит в ожидании обещанной жертвы.  А жертва получилась  щедрой. Парень, поди – т – ка и сам не ведал, что выговаривал.

До леса ни один не добежал. А и добежал бы да не убежал. Глухой стеной сомкнулся лес, услышав забытые слова. И что удивительно, все забыли, а парень этот упомнил язык, коим с землицей родной, с лесом, со всем, что водилось на земле щуры – пращуры говаривали. И жутко, и трепетно воеводе стало. Да и ему ли одному?  Пока мечами и топорами под стеной махали, не до того было. А как остановились, вот тогда жутко стало.

А парняга, нечаянным случаем их город уберегший,  по среди побоища стоит и на меч опирается. И вран его, диковинная птица, с плеча окрест себя зрит круглым глазом. И грозный бэр, как собачонка дворовая что – то ему выговаривает. Кровью парень залит, пальцем ткнуть некуда. Взгляд пустой, отрешенный. Гладит мишку рукой по могучей шее, по широкой спине, на которой выспаться можно и сам того не замечает. Но рука не дрожит. А многих, и постарше его, после такой крови не дрожь пробирает, а трясет так, как он только, что землю тряс.

А воеводу, и не только воеводу, любопытство разбирает. Если по лицу и по ломкому голосу судить, юнец. Но телом просторен и крепок.  Но в остальном… любой град такому волхву, а паче того, воину врата свои распахнет. Еще и с поклоном встретит.

-Сколько же годков тебе, отроче? – Спросил он не громко, так, чтобы только Радогор и слышал.

И сбился, смешался под его холодным и совсем не юношеским взглядом.

-Годы ныне не зимами меряются.

И то достойно ответил. Зрело.

Хотел отвернуть взгляд в сторону, но глаза словно повиноваться отказались. Так и тянутся к парню. И сам он стоит рядом с ним, будто других дел нет после набега. Сам Род принес этого парня в город. Даже перепугаться не успели. Вои сейчас отлавливают тех, кто уцелел. Перед городскими воротами земля ровная. Только дымится и почернела местами. И не подумаешь, что совсем недавно вздымалась она горами, зияла бездонными трещинами и плевалась огнем и дымом.

-Позволь на меч твой подивиться. - Любопытство так и разбирает воеводу. Дальше уж терпеть не может. Да и людей тоже.  Снова обступили со всех сторон и в сотни глаз его разглядывают. А кто – то и рукой тянется к рукаву тянется. - Уж больно диковинный. Не здешних земель работа.  И в навершии звери невиданный глазами светится.

-Не дастся он тебе в руки, хоть ты и воевода. – Скупо отозвался он. Говорить совсем не хотелось.  И немного  виновато пояснил. – Заговоренный он от чужих рук. Заклятие крепкое над ним. Бедой обернуться может. А то и смертью.

Воевода, который уж было руку протянул к рукояти, торопливо отдернул ее. И даже из опасения отодвинулся на шаг от него.

-А работы же и правда не здешней. Из далеких земель его дедко Вран, волхв, который меня, сироту растил, привез. – На губах появилась горькая складка. – Он растил, а его не уберег.

От удивления воевода бровью дернул.

-А кто тебя бою учил? И стрелы  метать сподобил так скоро?

-Так он же и учил.

-Дивно мне это. – Воевода снова не сдержал своего удивления. – Волхв и ратному делу учит.

Тянут его за рукав в город, в распахнутые ворота. Все больше и больше любопытство  людей разбирает. Тайны со всех сторон из него выпирают. И все у него не так. И меч не наш, и лук чудной. Из рога, да тому же и гнут двояко. И слова ведомы такие, которые и не каждому волхву ведомы. А уж что боя касаемо! Сколько же его стрелами посечено! А мечом побито….

Упирается Радко, отнекивается. Аж щеки горят, ловя на себе сотни глаз. А от девичьих взглядов впору под землю провалиться.

-Куда же ты пойдешь? Кровищей весь улился. Бабы наши тебе и рубашонку простирнут, и порты. – Вмешался мужик, который первым отозвался на его голос в воротах. За всем и про куль забыл, что тащил на своих плечах.

-Зачем стирать? – Совсем растерялся Радогор, - Не надо стирать. И так пройдет

И в самом деле, кровь на его лицу, на руках начала сворачиваться, превращаясь в подобие чешуи. Провел ладонью по лицу, счищая ее с лица, как речной песок. Затем тоже самое проделал с руками.

-Остальное само отвалится. – Пробормотал он.

Но, на всякий случай, передернул плечами, как дикий зверь стряхивая капли дождя. Но не остановился на этом, и багровея от смущения отряхнул и рубаху с портками, следя за тем, как на землю сыплется с чуть слышным шуршанием, засохшая кровь. И не  с удивлением, со страхом люди, и сам воевода, увидели, что лицо его, руки и даже тело стало таким, словно он только, что вышел из парной бани. И не только тело. Одежда смотрелась на нем теперь так, словно покипела в щелоке. А потом побывала под вальком старательной хозяйки. И, мало того, слабый запах леса исходил от его волос.

-Колдун… - Уловил он испуганный бабий голос.

Покосился на голос, не поворачивая головы. В ужасе и рот ладошкой прикрыла. И выругался в душе, кляня себя за неосторожный поступок.

-Цыть ты, дура.

И мужик, вытаращив глаза, продолжал уже не так бойко и уверенно.

-Мужики тебе сапоги подлатают…

И покосился на его ноги, боясь увидеть, что и сапоги волей этого парня тоже сами собой поправились. А иначе и не скажешь.

-Раз торопился, так поди и не ел по людски, и не спал. Глаза провалились. Отдохнешь. – И уже уверенней, на правах старого знакомца. – А хоть бы у меня. Места хватит. А нет, так постоялый двор приютит. Меня Торопкой зовут. А почему, сам не знаю.  Спешить,  не спешу, а все Торопка да Торопка. Как жеребенка – стригунка.

-На свет ты поторопился явиться раньше времени. Вот и нарекли тебя Торопкой. – Воевода не скрывал своего недовольства тем, что мужик опередил его. – И языком торопишься вечно вперед заскочить. И сейчас торопишься со своим словом.

И повернулся к Радогору.

-Но Торопка истину говорит. Отдохнешь, погостишь у нас, а там, гляди, и вовсе останешься. Сам сказал сирота. И городище твое разорено.

Воевода и есть воевода. И речет, как набольший муж.

- Мы хоть и не бэрьего рода, а все ж в родне, коли по одной земле ходим. И одним языком речи говорим.

Ягодка таинственным образом угадавший, что его собираются кормить, тихо, но так, чтобы его услышал Радко, заскулил. Не проч был угоститься и вран, о чем и намекнул, пощелкав клювом за его ухом.

-Ну, вот, видишь.  И приятели твои не возражают. А заодно и о тех людях тебя послушаем, коих побили. Сам видишь, - Воевода сам подхватил его под локоть и увлек в ворота. – Посмотришь сам… Живем на людном месте. На все стороны открыты. И к нам отовсюду ходят. И сами мы на месте не сидим. Поэтом у и знать должны кого и с какой стороны опасаться надобно. Сегодня ты помог, успели. А другим разом можем и не успеть.

Нашелся таки воевода. Говорит уверенно, значительно. Со знанием дела. От такой просьбы не откажешься. Довод не оспоримый.

-Да и куда идти? В какую сторону? Как перст один. Вокруг люди, а на него одиночество накатилось О чем – то  говорят, спрашивают, до него слова не долетают. Словно глухой стеной от всех отгородился. А одиночество  такое, хоть плач. А как заплачешь? Нет слез, высохли. И люди смотрят.

Больше уже не сопротивлялся. Дал себя увлечь воеводе и послушно шел рядом с ним, окруженный со всех сторон народом.

Дорогу воеводе заступил воин.

-Не осталось живых, воевода. – Торопясь, доложил он, бросая быстрый взгляд на Радогора. – Мертвы даже те, на ком и ран не видно. Со страха должно быть умерли, когда такое началось.

Широким жестом руки воин показал  в сторону ворот.

-Я и сам чуть не обмер, да некогда было.

Улица тянется от ворот к берегу, к другим воротам. А там сбегает избитой, истоптанной пологой лестницей к лодкам. Радогор искоса разглядывает улицу. Не жилища, по самую кровлю вкопанные в землю, избы и дома просторные с двух сторон вдоль улицу тянуться. Смотрят на них, на улицу оконцами. И оконца не волоковые. Слюдяные. Или бычьи пузырем затянутые. И избы не соломой прелой крыты, не дерниной, тесом… За избами огороды зеленеют. Из улицы проулками город в обе стороны в ширь разбегается.

А из всех изб одна привлекла его внимание. Просторная, под шатровой крышей. И с высоким просторным крыльцом. Перед крыльцом трава до земли вытоптана. Сюда, должно быть, за судом приходя, за советом. Или правду искать. У них в городище так было.

Псы в летней горячей пыли валяются, успокаиваясь от недавнего шума. Поглядывают на него сонными глазами, а более того на бэра, который по неизвестно какому праву шагает с гордым видом без опаски улицей.  Дернула одна верхней губой, показ добротные клыки. Не злобы ради, а чтобы знал зверь, кто здесь хозяин. И тут же получила сапогом в бок.

И напрасно, подумалось Радогору.

Псы по виду не злобивы. Не грозны. Не то, что в их городище. Лохматые, звероподобные, которых и сам рукой по доброй воле не тронешь Не уберегли городище грозные псы – вои. И они все сгинули под мечами и копьями. Даже лаем предупредить хозяев не успели.

Вспомнил и по мрачнел.

Не в этот ли град ходили ежегодно его родичи, едва дорога обсохнет с мехами, смолой, медами и со всем тем, что лес дарил?

И словно услышав его мысли, воевода кивнул головой. И широко повел рукой вдоль реки.

-Вот сюда, к этой пристани и сверху реки, и снизу, и со всех сторон сбираются  торговые люди сбираются, что ни  год. И твои родичи приходили, чтобы солью на зиму запастись. Или железным промыслом. И многим другим. Тем и живет град наш. – Донеслись до радогора его слова.

Он поднял голову.

Не придут сюда больше его родичи. Зарастут дороги. Заколодит лес. Разве лихой народ какой прибежит с разбоем, польстившись на богатство этого града.

Народ мало по малу поотстал, решив, что все самое любопытное уже видел. К тому же вспомнил, что дома остались в туне. И только воевода, да мужик Торопка, да с десяток мальцов шли неотступно за ними. Остановились перед строением в два жилья,  как раз напротив крыльца в три скрипучих ступени и с конской, изъеденной ржавчиной, подковой над дверями.

-Входи, Радогор!

Воевода простучал звонкими, железными подковками по ступеням, но двери толкнуть рукой не успел. Они распахнулись сами, словно хозяин постоялого двора поджидал их, глядя в щель  между не плотно сбитыми досками. А, может, так оно и было потому, что хозяин встретил их в дверном проеме. Лицо красное, распаренное жаром очага. От печи оторвался, чтобы важных гостей встретить. Брюхо на выкате, толстые руки рыжим волосом поросло.

-Вели – кА ты, Невзгодка, сего человека накормить и к месту определить. И чтобы пока живет он в нашем граде, ни в чем недостатка не знал. Он, тебе должно быть уже ведомо, град наш от гибели спас. И гляди у меня, сам проверю, как чествуешь нашего гостя.

-А…

Смур, так звали воеводу, угадал вопрос.

-И бэра, который вою Радогору не бэр, а родич ближний, прими, как должно. И мудрую птицу не забудь.

Теперь уж растерялся сам Радко. Но Смур и это угадал.

-Об этом не твоя печаль, Радогор. О прочем будет еще время поговорить. – И отодвинув невзгоду плечом в сторону, первым вошел в трактир, увлекая за собой и Радогора. Но быстрее их в двери пролез Ягодка, удивив хозяина непостижимым проворством и ловкостью. И сразу возвестил о своем появлении радостным рычанием. Его чуткий нос давно уже уловил восхитительные запахи, которые рвались из трактира. Поприветствовал с плеча Радогара немногочисленных, по дневному времени постояльцев, и вран. Но почему бэрьим голосом.

А Радогор шагнул на порог и нашарил в полутьме ступень. Остановился, так и не ступив за порог,  растерянно разглядывая полутемное помещение. Дневной свет с трудом пробивался через тесные волоковые оконца, освещая длинные, потемневшие от времени столы с тусклыми, чадящими светильниками. Вдоль столов лавки выстроились. Чуть дальше, в глубине трактира просторный очаг с парующими чугунами. У очага  суетилась не высокая, но крепкая баба. А у стен, ближе к волокам, с десяток посетителей…

-Лодейщики. – Пояснил Невзгода, который заметил взгляд Радогора. – Те, кто большие лодки, лодии, водой гоняют. Лодии у пристани стоят, а они здесь безделье коротают. Ждут, когда торжища завершатся.  А как загрузятся лодии мехами и воском и медом, да смолой – живицей и многим другим, на что глаз положат, так снова в путь. Только – только пришли. Тоже на стене были. Не на много вас обогнали. Еще и по ковшу опростать не успели.

Воевода досадливо поморщился.

-Ты, Невзгодка, не стой столбом, а вели стол накрывать. А Невзгодиха твоя пусть жилье ему приготовить. Да, смотри, чтобы все чистое было. Знаю я тебя, прохвоста. И одежонку дай какую – никакую. А то воин Радогор, хоть и отцарапал со своей, но насквозь просвечивает чем не надо. Девки сбегаться скоро начнут, чтобы на такое чудо поглядеть.

Радогор густо покраснел

Но воевода, словно не замечая его смущения, продолжал.

-И постояльцы твои могут в страхе разбежаться со всем златом – серебром. На что жить тогда будешь? И поспеши. Я уж и за старостой послал, а у тебя столы пусты.

Говорил воевода благодушно, с улыбкой. А в глазах читалось нетерпение. И прожил на свете достаточно. И повидал многое, а слышал и того больше, но этот юнец с глазами зрелого мужа раззадорил его любопытство, хотя и сам про то не ведал.

Лодейщики тоже от закусок оторвались. И обратили взоры к ним. Не случалось на их веку еще такого, чтобы градский воевода  Смур сам кого – то на постоялый двор водил и за столом потчевал. Юнец безусый, а поди ж ты, в какой чести оказался.

А по иному взглянуть? По делам. С набегом предупредил. Да, что там предупредил. Управился так, что оглянуться не успели.  Тем, кто на стену взбежал, а затем за стену выбежал – объедочки остались. А больше того и до стены добежать не успели, как в землю вбил. А в возраст войдет. Что с ним будет?

Лодейщики, народ бывалый. Рука и к веслу привычна, и к мечу. Одинаково ловко со всем управляются. Лихого люда до разбоя охочевого и легкой казны. Что в лесу, что у воды, что на воде со счету собьешься. Подстерегут в ночи, а то и белым днем, выскочат из прибрежных кустов или у тайной заводи и тогжа уж одно остается. Или голову клади под меч, или сам на меч надейся.

Этот же юнец один пятка стоит.  К тому же в волхвовании востер, если лес расшевелить сумел и до земли докричался, в огне и корчах страдать ее заставил. Такому и поклониться и переплатить не грех. Невзгода осторожно рукой Радогора к печи направляет. А другой бабу свою, именем Барсучиха, успел шепнуть ему Торопка, подталкивает.  А почему Барсучиха, когда барсуки толстые и опрятные. А эта, хоть  и телом крепка, но до барсука не дотянула.

Ежится Радогор под людскими взглядами. Укрыться бы от них, спрятаться, а куда скроешься?

Бэр поднял голову, следя за ними внимательным, и в тоже время опасливым взглядом, но увидев, что вран с плеча Радогорова не двинулся, успокоился и, напоминая о себе, требовательно рыкну. Де, потчуй хозяин гостя. И, косолапя, в развалку двинулся к столам, полагая, что уж там то его верно накормят.

Лодейщики предусмотрительно подвинулись. Кто знает, что на уме сейчас у мохнатого? Это он парню родич, а всем прочим кто? Крайний из них, чтобы не искушать судьбу, сдвинул на край стола ковригу свежего хлеба. Уж лучше хлебом поступиться, чем ждать, когда сам за стол полезет.

Воевода же Смур выбрал стол в углу, подальше от людских глаз, а больше того людских ушей. Так, чтобы и обеду не помешали и разговор не перебили. Сел на лавку и нетерпеливо постучал ладонью по столешнице, торопя Невзгоду. По другую сторону стола устроились Радогор с Торопкой.

Воевода поднял на мужика не очень любезный взгляд.

-У тебя, Торопка, других дел нет, как только по трактирам рассиживаться? Пошел бы лучше подсобил мертвые тела в груды сгрудить, пока от них дурным духом не потянуло, как все добрые люди делают. И староста на тебя косо смотреть будет.

-А что ему косо смотреть на меня? – Взгляд у Торопки дерзкий. Глаз не прячет. И я не под кустом близ дороги найден. Рыбного конца староста. И на воя этого, Радогора значит, я первый наткнулся. Если бы не я, так он до сих пор у ворот ртом зевал. Груды же и без меня складут.

-Не будет груд, сударь воевода. – Хмуро проговорил, не отрывая взгляд от столешницы, Радогор. – Прокляты они злым заклятием. Не будет им покоя ни на земле, ни под землей. Маяться им без погребения до скончания веку. Или пока я не отпущу.

И у воеводы, и у Торопки мороз по коже от его лютых слов!

Смур и с Торопкой забыл спорить. Себе дороже. Тем более, норов у мужика неуступчивый. Упрется и хоть кол на голове теши. Конем не сдвинешь, не столкнешь. А сейчас тем паче, коли его самого, воеводу, разбирает, что и откуда в том пришлеце кроется.

Ягодка, надо было крепко задуматься, чтобы грозного бэра, девичьим именем наградить, с ковригой во рту завалился рядом ссо столом. Хорошо, что еще за стол не полез. И по кошачьи уркая уминает его за обе щеки. Прижав ковригу, боясь чужого соблазна, обеими лапами.

А вскоре   вошел в трактир и староста.  Загремел посохом по ступеням, прошумел старческой походкой по глинобитному, высохшему до каменной твердости, полу, окидывая подслеповатыми глазами, собравшихся. Грузно, даром что  иссох весь уже, со стуком опустился на лавку важно расправил длинную белую бороду. А вместе с ним пришли еще трое.

Старосту, и это успел ему прошептать Торопка, звали Остромыслом, хотя родители нарекли его, как и Радогора, другим именем, которого не только люди, но и сам он уже не помнил. Те же, кто пришел с ним, были десятскими.

-Зверь почему здесь?

Староста строго насупил брови, бросив взгляд на Ягодку.

-Родич воя Радогора  этот бэр. От одного пращура себя считают.

Воевода с удовольствием произносил забытое давно прозвище лесного зверя. Грозно и могуче прокатывается слово по горлу. А из зубов вылетит, так и того грознее делается. А медведь? Ни то, ни се. Медоед! И больше ничего.

-Невместно зверю с людьми за одним столом быть.

Староста неуступчиво поджал бесцветные губы. И Радогор с неприязнью, не поднимая головы, посмотрел в его лицо.

-А он за стол и не лезет. Ему по за столу места хватает. – С легкость, и с неприметной усмешкой ответил  Смур.

И Радогор понял, что и сам воевода испытывает к старосте тоже чувство, что и он.

На это старосте возразить было не чем. Бэр и правда не лез на лавку, чтобы занять вполне заслуженное место за столом. Тем более, что как раз в это время покончил с ковригой и, поднявшись на лапы, требовал добавки, одновременно высматривая круглым глазом хозяина, те есть Невзгоду, имя которого он успел запомнить.

-Ему бы только брюхо набить, а за столом ли нет, все едино.

-Не много ли чести тому Радогору, что староста с воеводой его честят?

Говорит староста, а сам словно и Радогора не видит. К тому же губы в брезгливую складку складывает. И Смур нахмурился.

По старости лет Остромысл давно уже не лез в дела городские, переложив их на плечи воеводы. И появлялся на люди крайне редко, когда требовалось рассудить кого – то. Или что – то. В остальное же время предпочитал нежиться у печи, которую для него топили даже в летнюю пору. Если только не касалось его выгоды, где он был не годам ловок и проворен.

И Радогор с облегчением вздохнул, когда заметил, что трактирщик манит его рукой от очага. Поднялся, пожав плечами на немой вопрос воеводы, и пошел, огибая столы, за Невзгодой.

-Честь ли, не честь, но если бы не воин Радогор, от нашего, Остромысл, города угли и пепел остались. А кого не побили, в полон бы свели. А он, мало того, что предупредил, так и  стрелу первым со стены пустил и со стены первым прямо на их головы прыгнул. Он бы и без нас управился, кабы стены не нужны были. И слово его страшную силу имеет. Волхв первеющий, хотя сам того по молодости лет не ведает. Такого в городе оставить, ни один враг не страшен. Лесные духи ему подвластны и сама земля на его зов откликается. Бэры – родичи не бросили его, когда весь род под мечами, стрелами полег. И птица – вран на его плече не от простого времени угнездилась. Оком этой птицы я сам глядел, чтобы  набег за лесом увидеть. Вот и рассуди сам, коли Остромыслом зовешься, мы ли его честим или он честь нам оказывает.

Торопка, соглашаясь с воеводой, на каждое его слово кивает согласно головой. И воспользовавшись паузой и сам слово вставил.

-Стрелы мечет, как баба иглой шьет. Да и та, пожалуй, за ним не угонится. Ниткой стелются и каждая в око целит. Против меча же не один не выстоит. Со стены на земь, аки пардус прянул и не расшибся. А с той стены вниз посмотреть, голова кругом идет и дух захватывает. А прянул… и пропал. Только меч молниями полощет. Э, нет, староста – сударь. Не ему, нам честь с ним хлеб – соль разделить!

Но староста вроде и не слышал ни воеводу, ни Торопку.

-А ты, Смур, все своевольничаешь. Народ смутил. На стены воззвал, а меня, старосту, и словом не предупредил…

Речи смолкли, когда Невзгода появился с кувшином вина в одной руке и блюдом вареного мяса в другой. Следом за ним плыла Барсучиха с порезанным на куски окороком и мальчишка с блюдом пареной рыбы. Второй малец, стиснув зубы от старания, тащил блюдо с рыбой. И не рыбой, рыбиной. На хвост поставить ее, мальцу в рост будет. Кому предназначалось это блюдо, угадать было просто. О чем тут же Ягодка и громкогласно оповестил всех, заявляя на не свои права.

Но не на них были обращены взгляды. На Радогора, который стоял позади их, на голову возвышаясь над Невзгодой,  а тот ростом, пожалуй, не уступал и Смуру. Из всего, что приготовил ему трактирщик парень выбрал только пояс толстой двойной, прошитой суровыми нитками с мудреной, желтого металла, пряжкой. И пояс этот сейчас туго обтягивал его стан. На поясе, на шуйцу от пряжки, висел длинный и широкий боевой нож. Такой нож, не хуже доброго меча поможет и врага встретить. И от зверя дикого в лесу отбиться. И еще один нож, покороче, нашел для себя место за голенищем сапога. Все это в свое время Невзгода получил, как оплату за съеденное и выпитое от одного загулявшего воя – наймита. И долго думал – гадал, как это лучше пристроить. А Род послал этого загадочного парня. Рукоять меча выглядывала из – за плеча, дразня взгляд глазами диковинного зверя. В левой руке Радогор держал лук турьего рога А на другом плече неподвижно сидел его вран. Взирал угольно – черными глазами на, сидящих за столом, да так пронзителен был его взгляд, что староста, не совладав с собой, невольно поднялся с лавки.

Не хотел, а слова сами вырвались.

-Садись, отроче. Отведай того, что Невзгодка для нас припас.

Словами давится, а остановиться не может. А проклятая птица глаз с него не сводит. Того и гляди расхохочется.

А как его назвать, если не отроком? Брови выгорели, нос облупился, губы пухлые, как у девки и по щекам румянец разлился.

Ворон голову на бок склонил и круглыми глазами прямо в душу заглядывает. И так смотрит, что старосте поежиться хочется под его взглядом. А под ногами бэр ворчит сердито ворчит. Чести родичу требует. И смутился Остромысл.  Но кураж, - сам к чести за долгие годы привык, - не ломится.

-Не по воински меч держишь, отроче.

И палец в назидание поднял.

-Ношу, как дедко Вран учил. – Ломким баском неохотно, через силу, ответил Радко Понимает Радогор, что нарочно его староста отроком кличе, но делает вид, что не замечает. И пояснил, скорее воеводе, чем старосте.- При ходьбе не мешает, по ногам не бьет. И рукоять всегда под рукой.

Стол уже от яств ломится. Все четыре удовольствия.  Окорок дразнится розовой корочкой. Мясо парное  дымится. И рыба всякая. И пирог румянится посреди стола. И меды жарким огнем горят в ковшах.

Ягодка сопит под столом.  И на его долю угощение выпало. Хозяин сам, своей рукой с блюда снял и с осторожностью перед его носом выложил. И пятясь, отступил.

-А мало будет, так скажи. Еще принесу.

Ворон со стороны на сторону головой ворочает, забыли, думает, про него. И Радко, обращаясь к Невзгоде, тихо проговорил.

-Не будет он это есть. Ему сырого мяса покрошить. Оголодал. Тому уж больше суток, как ел.

Хозяин, не часто такие гости к нему заходят, опрометью кинулся за печь и скоро вернулся с мясным крошевом. Мясо свежее, парное. Кровью сочится.  Вывалил его на край стола и рукой птицу поманил. Де, кушай, мудрый…

Воевода поднял чару и вопросительно посмотрел на Радогора. Но тот мотнул головой и прикрыл свою чарку рукой.

-Дедко Вран не велел медом угощаться, пока борода на три пальца не отрастет.

-Так нет же его рядом. – Удивился Торопка, поднося к губам свою чару.

-Его нет, а слово осталось. Надо мной висит. – Скупо ответил Радогор, удивляясь тому, что мужик вроде зрелый, борода пегая, а такого простого дела уразуметь не может.

Проговорил ровно, спокойно, но Торопка все же уловил в его голосе осуждение. И ворон оторвался от угощения и с удивлением, как показалось всем, качнул головой. И даже клювом прищелкнул для большей ясности.

-Ты ешь, ешь, Радогор. Торопку слушать, не переслушать. Уж он такого наплетет! – Сказал Смур и подвинул к нему блюдо. – Вот, мясца отведай. Или рыбку вкушай. А то и за пироги сразу берись. Мнится мне, что дольше своих друзей ты к еде не притрагивался.

В нос ударил запах прокопченного в сладком дыму, мяса. А с другой стороны уставился на него румяной шершавой коркой подрумяненный хлеб Отвернул ножом ломоть мяса, придвинул к себе краюху. В рот потоком выплеснулась слюна. Желудок тут же отозвался громким неистовым урчанием. Покосился на старосту. Уж очень он, сразу понял, не понравился старцу. Как бы не осудил, что от жадности чуть не давится. Сам же староста ел мало, откусывал скупо, не зхабывая всякий раз запивать вином проглоченное мясо.

-В роду бэров так принято, чтобы к столу оружно лезть?

Не утерпел старик. Снова кусанул сношенными, почерневшими зубами.

Радко чуть куском не подавился. Судорожно проглотил его и отодвинул от себя блюдо. Серые глаза потемнели от обиды.

-Не вяжись к парню, староста. Дай поесть сначала, а потом уж с расспросами лезь к нему. А хочешь меч в руках подержать, так попроси без язвы и без укора. – Вступился за него Смур, подумав, что далеко ли до беды? Парень еще от крови не остыл. В лице перееменился от обиды. Не его, род цапнул Остромысл гнилыми зубами. Шепнет Радогор слово со зла и нет старосты. И уже сердито выговорил. – А наперед запомни. Меч сей от чужой руки заговоренный. Потому и не снимает, чтобы беды не было.

Ясно видит, что разгорелся зуб у старосты на меч. Одни каменья чего стоят. А еще работа нездешняя. Ножны узорочьем выложены и серебряной нитью шиты. И зачем, де, такой меч безусому? Ему по его годам и копья простенького хватит.

Словно услышал его мысли Радко.

-Поглядеть хочешь? Погляди. – С неприкрытой неприязнью  процедил сквозь зубы, темнея  лицом.

Не глядя цапнул за рукоять и камни полыхнули огнем Лезвие со злобным шипением, как послышалось всем, выскочило из ножен. И озарилось синим огнем, скатываясь от рукояти по клинку к кончику.

-И подержать можешь, коли смерти не боишься.

Старика смутить не просто.

-Я к тому, отроче, или как там тебя зовут, что не ты сам и привлек тот набег к городу.  Поблазнил кому меч или прослышал кто…. – Говорит староста тих, с хитрецой, словно раздумывая над каждым словом. – Не простому вою меч ладили.

-Кому ладили, того уж нет. – Сказал,как отрезал Радогор, дернув ноздрями. - А мне меч дедко, старый волхв завещал. И шел я за набегом следом и рядом его скрадывал. И стрелой бил и мечом сек. Мне не веришь, людей пошли. Они так спешили к вашему городу, что на то, чтобы убитых похоронить, время тратить не хотели. Я же прямым путем шел, через топи. Род чужой, да язык один.

Вскружил меч голову старому. Радогора почти не слышит. От меча глаз оторвать не может.

-Да ты, Радогор, ешь. – Попробовал выправить ситуацию Торопка. – За город староста боится. Вот и мнится ему всякое.

Воевода Смур злым взглядом на старосту косится. Думает, «Чтоб ты окривел, недоумок, на жадный глаз. И на что он тебе, когда палку свою таскать не можешь?»

И поперхнулся.

Лучше не думать про такое, после того что со стены увидел. А ну, как  услышит его слово да и воздаст старику за неласковый прием. А станется с него, пожалуй.  Губы надул и в глазах смертельный холод застыл. Аж мясо под кожей ходуном ходит.

И десятники отмалчиваются. Леший бы их взял всех.

Спохватился и даже рот ладонью прикрыть.

Бэры с лешими соседи близкие. Не успеешь слово вымолвить, а они тут как тут. И просить не надо. К тому же парень еще силищи своей не знает.  Брякнет десницей вгорячах, как на стене было. И города, как не бывало. Напрасно старосту призвал! Без ума. Но парень молодец. Не дает себя в обиду. Силищей от него так и прет. И откуда бы ей взяться?

-Ты что говоришь, староста? - Торопка так и взвился с лавки. Последний ум растерял по дороге? Привык к тому, что сырым и вареным тебе тащат. А парень вместо тебя город отстоял, да так, что и люди взволноваться не успели….

-Ты это на кого лаять вздумал? – вскинулся старик. От злости и глаза прочистились и взгляд прояснился.

Бэр, привлеченный громкими голосами, оторвался от сома и дышит старосте в спину, сердито ворча. Почувствовал неладное и ворон.  Прошел с ленцой мимо блюд и тарелей. Будто и не по столу, по перепаханному огороду идет. Только червей не ловит. Остановился напротив старосты и уставился на него своими черными, бездонными глазами. И показалось Остромыслу, что тонет он в этих колдовских глазах, растворяется без остатка. А перед ним хоромина его, а в хоромине он сам на лавке домотканой дорожкой выстланной. Лежит, лицо желтое и синью отливает. На глазах по медной денежке. А во рту еще одна выглядывет. И пеленами белыми укрыт.

Вскрикнул жалобно, выдираясь из омута. А птица, злой вещун, уже на плече у парня сидит. И на него презрительно смотрит.

-Не я сказал, сам видел… - Хмуро вымолвил, без усмешки, парень.

-Смилуйся, Радогор!  - Старик, забыв о своем чине, с лавки вскочил и в глаза парню заглядывает.

Все слова свои мерзкие сразу забыл. И имя вспомнил, которое и знать не хотел

-Не я предрек. Боги указали.

И не понятно, парень ли говорит или птица вещая.

Смур с Торопкой переглядываются, понять что-то стараются. Десятские всполошились и с лавки вскочили. Догадались, с кормильцем  не ладное происходит. А что делать и куда бежать, никто не укажет.

-Через два дня на третий, ближе к ночи. – Услышал Остромысл холодный, пугающий своим равнодушием, голос и кулем рухнул на лавку.   Из головы все мысли вон вылетели. Хоть бы одна где застряла.  Притащил же его воевода, чтобы смерть свою увидеть близкую! Давно мешал ему, в дела мирные не пускал. А от своих гнал, сил не жалеючи. Жил, беды – горя не знал, даже зимней порой не хварывал, а эвон. Как все обернулось. Принесла же нелегкая этого дерзкого парня, волхва злого.

А тот стоит, нависнув над столом, а вран его на плече сидит, глазами буравит.

-Не я сказал, сам увидел. – Снова повторил Радогор.

Может, сослепу перепутал и за себя другого принял.

-Через два дня на третий, ближе к ночи…

Как мертвый выполз из – за стола старик. От страха ноги не держат. Десятские под руки подхватили и из трактира поволокли.

-Да, ты садись, Радогор. Не смотри на него, старого дурака. Одна только слава от него осталась, что Остромысл. – И Торопка  с силой потянул его на лавку. – А ведь, прежде человек, как человек был. Город берег, богатство его множил… Чем ты его так перепугал.

-Не я сказал….

-Слышали уже…. Сам так увидел. – Хохотнул Смур. – не понятно только, что он сам увидел?

-Что хотел, то и увидел.

Говорит Радко сквозь зубы, через силу выдавливая каждое слово.

-Сам не знаю, как вышло. Ни сном, ни духом не знал, а вран помог.

-И что все – таки ждать ему через два дня на третий?

-Смерть за ним придет. – Неохотно, отворачивая глаза в сторону, ответил Радогор. – Не я ему сказал. Вран предрек.

Смур побагровел, кусок от неожиданности в горле застрял, и громко крякнул в кулак. А Торопка, уже зачерпнувший ковшом из бочонка мед, так и застыл с ковшом в руке.

-А не прост же ты, парень! Напрасно тебя задрал старик.

-Каждый видит, то что видит. А я ему смерти не желал. И вран смерть на крыльях не носит. Вещует и только.

-Ин ладно. – Смур легко смирился с его ответом. – На тризне пображничаем. Ты же мне скажи, Радогор, что дальше делать будешь? Скажу тебе без лукавства, а Торопка соврать не даст, хочу, чтобы ты в городе остался. Не простым воем, вторым воеводой сделаю. А нет, так в волхвы иди, хотя и молод ты пока и для того и для другого. Не все довольны будут Но это уже не твоя забота.

Воевода выпалил все на одном дыхании и повернулся за поддержкой к Торопке.

-А уж если про старосту, и про злую смерть слух пройдет… - Торопка расхохотался, и кивнул головой в сторону лодейщиков. – А покатится непременно. Это хоть в бобы не ворожи.

-Тогда и рты затыкать не придется. – Кивнул головой воевода и искоса посмотрел на Радогора. – Ты только, парень, с ответом не торопись. Поживи, погляди, подумай. А сейчас ешь, пей и отсыпайся. В городе дурного слова не услышишь.

А Торопка снова засмеялся.

-Кто и надумает  затыкать, так и дня не проживет.

Смур, который уж было  совсем за чарку взялся, бросил на него хмурый взгляд.

-Прикуси язык, Торопка. Не то первому выдеру.  Мне надо, чтобы верили ему, а не боялись. Воев моих многому учить надобно. А он может. Хотя сам в толк не  возьму, откуда волхву воинское ремесло знать?

Глава 5

Уговорили таки, уломали.

Остался Радко в городе. Люди смотрели по началу на него, как на диковинку. Но уже к полудню на другой день словно забыли. И не такую диковину видали. Всем ветрам открыты живем. Бывало и вовсе невообразимое. А больше на Ягодку да на птицу вещую, которая с достоинством взирала на всех с плеча Радогора, таращились. Да и то, думал Радогор, слух по городу все же расползся. И все пытались угадать, а не обманулся ли староста, заглянув в вороньи глаза?

Воевода грешил в первую очередь на Торопку, но язык у того, вопреки обещанию, и на второй, и на третий день оставался на прежнем месте, в Торопкином  рту,  и чувствовал себя там уверенно. Лодейщиков же трогать было невместно. Чужедальные. Из  других краев прибыли. Рот не закроешь. А поэтому и говорят смело, что думают. Разве, что, посадить в лодии, оттолкнуть от берега и плыви безвозвратно. И не появляйся больше в городе.

Впервые за многие дни, а может и не многие, но такие, что жизни равны,  можно было ни куда не спешить, не бежать и не скрываться. Толокся целыми днями в городе или на пристани. Всматривался в лица, ища хотя бы отдаленное сходство с теми, кого уж больше нет и никогда не будет. Вслушивался в разговоры и уходил дальше. Беда миновала и о нем благополучно забыли. И только мальчишки порой шли поодаль, разглядывая не столько может быть его сколько его приятелей. А потом возвращался на постоялый двор, присаживался на край лавки сидел молча, слушая их неторопливые речи, пока не оставался один. А лодейщики редкий день прежние. Одни уходят, забив грузом свои суда до верху. Другие приходят… и речи иные, что ни вечер. А Радко все что слышит, как воду мягкая тряпица, в себя впитывает. К ночи голова пухнет.

А Ягодка, когда наскучит лежать, сам по себе шляется по городу, в котором у него приятелей не один воз завелось. А там где, приятели, там и угощение. От одного к другому, пока на пристань не забредет. Забредет, да и просидит там до ночи. Редкий рыбкой не угостит.  Бывает и вран на его спине прокатится, к удивлению люда. Глядят, пальцем в их сторону тычут. Но в прямь, в глаза глядеть не осмеливаются.   Вдруг сочтет взгляд дерзким, рассерчает, и увидишь тогда то, что лучше не видеть. Уж лучше либо как жить, чем увидеть то, что старосте довелось увидеть. А увидел Остромысл и что? Тем же вечером ноги отнялись, а там и язык во рту повиноваться отказался. Так и лежит колодой, третьего дня ждет.

Воевода Смур больше не заходит на постоялый двор. Давал без спешки обдумать его слова. Хотя сам считал, что и думать не над чем  сироте, который остался без роду, без племени. Они же его и в род готовы впустить. Знай  служи… Торопка же на дню не по разу забегал. Сверкнет дурным глазом, толкнет врану, если на плече окажется, гостинец под когтистую лапу, - задабривает, значит, -  и хохотнет.

-С тобой, брат ворон, лучше в ладу жить. И Радогора вашего не задирать. Я хоть и не волхв, но так тебе скажу… Но умолкал, поймав на себе чей – нибудь взгляд.

Лодейщики народ бывалый. Рисковый. Иному, страшливому  да боязливому, из своих городищ лучше не ходить. Не только все нажитое можно потерять, но и голову в дальних краях можно оставить. Удивить таких трудно.

Раз послушали и забыли.

Эка  невидаль, птица – вещун, что человеку смертный порог указала. Иной и сам ее находит за всяко просто. А про бэра и говорить не стоит. А колдовства навидались всякого. Не древа, горы ходуном ходят от колдовства черного.

С потемками соберутся у очага и у каждого есть, что сказать. И у каждого есть, сказать. А ночью, глядя на звезды за волоковым оконцем все по крупинке, по зернышку перебирать. Глядишь и что – то новое, неведомое доселе застрянет в сознании.

-На полночь я не люблю ходить. Тоскливо там. И торги тоскливые. Редко, редко, когда селеньице попадет. А то и вовсе  одинокое жилье. Плывешь и все лес по берегам и конца – края ему нет. А потом упрется река в гору и повернет обратно. Колотится о камни, бесчинствует и ярится, и тут уж не зевай. Глазом моргнуть не успеешь, как подхватит, понесет и расшибет о скалу.

Ратимир не лодейщик, а старшина дружины, которая лодейный караван  в пути бережет. Ростом пониже Радогора, лицом суров и неулыбчив. Говорит раздумчиво, со многими остановками.

-Снег там ложится рано и река встает тоже рано. А в горах и вовсе по всему лету не тает. Нелюдимые места. Язык же с нашим схож.  Люди  звероватые из себя, но живут без обмана, без лукавства, словно дети малые. Но меха там богатые. Лодию за короткое время можно наворочать. Кто совесть утратил, и взор златом – серебром застил, в одно лето обогатиться может.

Замолчит надолго, задумается трубку табаком набивая. А люди не торопят, задумавшись над его словами. И ждут, когда Ратимир сам речи продолжит, а пока услышанное в мозгу свое место найдет и уляжется, чтобы при случае достать ловчее.

-А на полдень, если долго плыть…

У Радогора глаза горят, как камни на рукояти его меча.

-На полдень же река сама, как под горку вниз катится. И волной порой не плеснет, в борт не стукнет. Клади весла, ставь парус и кати себе в радость. Только и дела,  смотреть за тем за тем, чтобы лодию к берегу не отнесло. А как унесет к берегу, так жди беды. Наскочат лихие люди, побьют, пограбят. А кто уцелеет, полона не избежать. А там торжища. И неволя. Леса там редкие, а стоят еще реже. Голым голо. Но скоту там воля  вольная, пока не сгорело все на солнце. И безводье. Вся вода, что в реке бежит. И бежит, пока в море не упадет. А как упадет, так тут уж вовсе про себя забудешь. И на воде разбой, и на земле разбой. И укорота тому разбою нет потому, как тамошние набольшие люди тоже от каравана не прочь кусок откусить. А все потому, что людей там множина и живут тесно. А раз так, то и прокормиться тяжело. А города там все сплошь каменные или из глины сбитой поставлены. А как глина высохнет и обгорит на солнце, то тоже, как камень делается. И торжища там не то, что здесь. С одного края зайдешь, а другого не видишь. И от многолюдства уши глохнут. Язык же с птичьим схож. Гыргочут, гыргочут, а что про что, не разберешь, если не растолмачат. И полон туда же гонят. А уж люду какого только не насмотришься. Иные и вовсе как бы не люди.  Аж страх берет. Ликом черны, как сажа. Кожа на солнце, как сапог чищенный блестит. И только глаза сверкают.  А в остальном люди, как люди.

Притомится Ратимир, замолчит, а уходить ни кто не торопится. И у других припасено, что людям поведать можно.

Лишь однажды остановил он свой взгляд на Радогоре и с равнодушием отвел его в сторону. А как расходиться начали, задержал его рукой.

-Ты бы, парень, с мечом своим не светился. Не показывал его людям на глаза.  Беда за ним следом крадется и злой глаз его выкарауливает.

Снял руку с плеча и пошел по скрипучим ступеням на поверх. Где снимал для себя жилье.

-Постой, дядька Ратимир. – Остановил его Радогор. – Скажи, что ты про этот меч знаешь?

Ратимир остановился, задумался, уставив взгляд себе под ноги и почесывая ладно стриженную бородку.

-Немного знаю я, Радогор. Но и того, что знаю довольно для того, чтобы никогда не брать его в руки. – Отворил не широко двери и кивнул головой. – Заходи.

Запалил светец, сел на лавку и без слов, кивком, усадил Радогора.

-Когда и кто его сотворил, никто не знает. Но ковали его из небесного камня, потому и помнит он тот неистовый свет от далекой звезды. Не знаю, но думаю… творили  его там, где люди змее кланяются. И клинок ковали такой же подлый, как змеиное жало. Мы же мечи свои без хитрости, без уловки творим. Сами напрямо жить стараемся и мечи такие же ладим. И в навершии меча невесть что. То ли зверь. То ли птица. А глазами до нутра прожигает. У нас таких чудищ нет. Да и не было.

-А где есть?

У Радогора снова глаза разгорелись. И Ратимир укоризненно покачал головой.

-Напрасно ты, парень.

-И все же?

-Где есть, про то один он знает. Тот кто меч ладил. Так и его нет. Сказывали, что выдрали ему язык, чтобы поведать не мог никому про то, как меч ладил, и руку под корень отсекли. Вдобавок еще и ослепили. А когда это было, и было ли вообще, ни кто и не помнит. Забыли, как вовсе не было.

-Живому? – Округлил глаза Радко.

-Живому… там это обычное дело. Храм своим богам поставят, мастеру, который дело правил тут же голову долой, чтобы другого такого не было. Или ход тайный пробьет, чтобы  не сболтнул часом.

Ратимир сбросил сапоги с ног и с наслаждением пошевелили пальцами.

-Стар стал, должно быть пора останавливаться. А тебе так скажу, Радогор. Злой твой меч. Нельзя его людям показывать. Наш меч тоже против людей куется. Но убьет не всякого. В сердце им не уколешь. И если голову не разрубить, увечным, но жить будет А этим мечом кто бы не владел, а все равно смерть.

-Что же мне, бросить его что ли? – Растерялся Радко.

-Уже не бросишь… - Вздохнул Ратимир. – Спать буду. Наговорился за вечер.

Радогор покраснел, поняв, что Ратимир вежливо выпроваживает его. Что – то не разборчиво пробормотал и вышел в тяжком раздумьи о таинственном мече.

Ночью же сны на него навалились. И один гаже другого. Черные и ворочаются в голове, как дым над курной избой.  Но спроси, что видел и слова не скажешь.

Староста умер, как и было указано. На третий день пополудни. Распахнул выгоревшие от жара глаза, наполненные болью… и страхом. Знать бы чего страшится. И ртом зевнул, будто сказать что – то пытается. И тут же дух испустил, так и унеся с собой последнее слово. А спустя недолго на постоялый двор пришел воевода Смур. И без предисловий, прмо, спросил.

-Что скажешь мне, Радогор?

Радогор смутился. Ни как он не ожидал услышать прямого вопроса. Не отвечая, опустил голову, словно не было у него времени на раздумья.

Перед глазами вода плещется лесом берегами за спину убегает. Града каменные к небу кровлями тянутся. Народы на чужых языках лопочут все воочию видится.

-Народы на чужых языках лопочут все воочию видится.

-Не останусь, сударь воевода. – Тихо, но уверенно ответил он. – Не гневайся.

Сон в голове, как в яви ожил. Да такой ясный, что рукой потрогать можно. И все в нем сразу сложилось, собралось воедино. Поднял взгляд на воеводу, прямой и твердый.

-Люди те, что к городу приступали, не последний раз пришли. Ныне ночью сам видел. Только на зуб попробовать хотели.  Малой силой, хоть и бед великих наделали. В другой раз и силой другой придут. И уж не выстоять тогда против них.

-Так и останься, коли так.

Привлеченный их беседой, незаметно подошел Ратимир и встал в шаге от Радогора.

Радогор замотал головой.

-Не здесь им рубеж ставить надо. Не здесь мечом встречать Туда пойду. – Радко для убедительности рукой даже показал, куда идти собрался. - Сам хочу увидеть, что за народ такой. Заодно и за род свой порубленный, бэрий, спрошу. А как будет надобность, сам без зова приду.

И снова, уже не в первый раз Смур увидел как глаза парня наполняются стужей. И невольно поежился. Не трудно догадаться, как собрался ответ требовать Радогор.

А Радогор помолчав, чуть слышно закончил.

-Ты теперь, сударь Смур, на краю живешь.

Не безусый юнец, зрелый воин и муж говорит. И каждое слово к месту ставит, не оспорить.

- С Ратимиром, вот с ним, - Глазами указал на старшину лодейной дружины. - пойду. Если возьмет.

-Возьмет ли?

Воевода все еще не терял надежды оставить Радогора в городе и чуть не с мольбой посмотрел на Ратимира.

-А что бы ему меня не взять? Или я хуже его людей? – Хмыкну л Радогор и скупо, краем губ улыбнулся.

Но Ратимир сделал вид, что не слышит ни того, ни другого и смотрел в другую сторону. И Радко понял, не возьмет. Меч пугает старшину.

-Что ответишь, Ратимир?

Не Радогор, сам воевода спросил, хитро прищурив глаз. Мол, откажись, мне парень нужнее.

-Сам, старшина Ратимир, меч шнуром обвяжи. А нужда придет, сам и развяжешь.

Ратимир, не соглашаясь, покачал головой.

-Не  того боюсь. Радогор, что за меч возьмешься, а того что те, кто за мечом пойдет, караван погубят.

Сказал, как отрезал. Не поспоришь, не оспоришь.

Слова Остромысла в памяти старшины отложились. Ляпнул первое, что на ум пало, а если поразмыслить, не за мечом ли шли набегом?

-А не в дружину? – Нашелся Радогор, не теряя надежды.

-Не возьму. И не просись, Радогор.

Но помощь пришла, откуда не ждал. От дружинников Ратимира.

-Возьми, старшина. Зол в бою парнишка. – Осторожно вступился за него один из дружинников, и ткнул пальцем на врана. – Да и его ворон   опасность издалека увидит. Бэр же его смирен и на людей не кидается.

- А серебром ты поделишься с ним?

Ратимир сдаваться не собирался, хотя и видел что его дружина стоит за Радогора. И он воспрянул духом.

-Я платы не прошу, сударь Ратимир. – Заторопился он. – А если ты думаешь, что молод я, так испытай.

И густо покраснел, поняв, что говорил не как воин, а безусый юнец, которому первый раз в жизни доверили меч. И нахмурился.

Дружинники развеселились. Кто против мужской забавы?

-Не боитесь, что с битыми рожами ходить придется? – Еще раз попытался образумить свою расшалившуюся дружину Ратимир. Впрочем ни мало не веря в то, что ему это удастся.

Но воев неожиданно поддержал воевода Смур, ухватившись за последнюю надежду, хотя и был уверен, что Радогор уйдет, как пришел, независимо от того, возьмет его Ратимир или нет.

-Ин ладно. Быть посему. Но драться будешь моим мечом.

-Ножом обойдусь. – Обрадовался Радогор и выхватил из – за голенища засапожный нож. – До первой крови или поле очистить?

Нож уже прыгал и метался в его ладонях. Исчезал куда – то и снова появлялся. Но уже в другой руке.  И снова вертелся и прыгал, как живой. Скользил между пальцами, чтобы исчезнуть и появлялся совсем не оттуда, откуда ждали. Глаза щурились в предвкушении забавы. А птица – вран сидела неподвижно на его плече, сохраняя полную невозмутимость и по ее виду было видно, что покидать удобное седало не  собиралось.

-Ссади птицу, Радогор. – Встревожился Смур.  – Ушибут… Или хуже того…

Но не сказал, что может быть хуже. Не успел. Его перебил Ратимир.

-Порежешь ребят, а я с кем пойду, шальная голова?

Смур же, следя за ножом Радогора, помрачнел при мысли, что доброго бойца теряет город.

Радко без слов, все с той же хищной улыбкой, толкнул нож за голенище. И шагнул вперед, навстречу направленным на него мечам. Качнулся в сторону, в другую, уклоняясь от ударов, шагнул еще раз… Дальше же произошло не понятное. Молниеносно, так, что все сумели увидеть только смазанное движение, выгнул спину, пропуская еще один удар, повернулся на пятке. Ребром ладони ударил нападающего в локоть. И меч, выпавший из руки, закрутился в воздухе. А он сделал еще шаг, ладонь легла на ладонь. И меч оказался в его руке. Вытянул левую руку над головой и рукоять первого меча плотно легла в его руку. Закрутил мечи с такой быстротой, что они словно растворились в воздухе. Щелк и меч воткнулся в землю. Щелк, щелк и еще  один  меч встал рядом.

«Дедко, - Думал он, играя мечами, - был старее, а разворотливее. Давно бы уж своей палицей синюхами пометил».

Разогреться не успел, как все мечи лежали у его ног. И птица - вран  все с тем же невозмутимым видом, сидела на его плече. А дружинники, сконфуженно улыбаясь, сбились в кучу, чтобы ненароком не угодить под его удары.

Остановились мечи, и он сам, словно вынырнул из круговерти. Глаза смеются, на губах улыбка. И даже не запыхался.

-Я и без меча могу. Дедко всякому бою учил. Мне до него еще тянуться и тянуться.

Левая рука мягко опустилась на плечо ближнего к нему, дружинника, шевельнулись пальцы и тот медленно, поддерживаемый  им, мягко опустился на землю.

-И пальцем убить можно, если знать, куда ткнуть. А можно и так.

Рука с раскрытой ладонью вылетела вперед и Ратимир, который  наблюдал за боем шагов с пяти, отлетел на пару саженей назад и покатился по земле.

Воевода, сам того не ведая, смотрел на него с раскрытым ртом. Увлекся парень, без ума свою силу показывает. Как бы не покалечил кого. И разговоры лишние пойдут. Пол – города собралось, чтобы посмотреть на потеху. Слухи пойдут, пересуды. Всем рты не заткнешь.

Ратимир, кряхтя, поднялся на ноги и, мало что понимая, измерил глазом расстояние до Радогора. Потом скосил глаза на, неподвижно лежащего, дружинника.

-Сомлел он. – Пояснил ему Радогор, заметивший беспокойный взгляд. – Я же говорю, что и меча не надо, чтобы убить, если знать как…

А толпа вокруг них все увеличивалась и увеличивалась  Здесь и дружжиные вои, и градские. И те, кто время в трактире коротал. А больше того стариков и мальцов вездесущих. Ахнули, когда Ратимир по земле покатился, гадая чем того парень оглаушил. А почему да как, не ясно. Парняга и с места не двинулся, а старшину, как ветром сдуло. И того,  который подле него устроился, не бил…

Ратимир грудь мнет. Словно кузнечным молотом бахнуло, едва дух не вышибло.

-А еще что можешь? – Хмуро спросил он, искоса поглядывая на свою дружину. Невместно старшине по земле кататься перед всем честным народом неведомо от чего.

-Могу пять стрел в воздухе держать, одна за другой, пока первая в око не воткнется. А если дальше, то и шесть сумею.

-Показывай все! – озлобился старшина.

Малец безусый делает то, что и доброму вою не под силу.

И Радогор скорбно вздохнул, чувствуя, как уплывает последняя надежда. Обидел своей глупой похвальбой Ратимира. Не надо было его на земь валить.

-Не надо, друг Ратимир. – Остановил его воевода. – Я тому очевидец. Рядом на стене стоял. Скажи спасибо, что бережется он и всей силы не показывает, а то бы покрошил твоих ребят и не заметил. Не нашему бою его учил волхв.

Но теперь уже и дружина не хотела отпускать Радогора к его неудовольствию. Один из них ушел в трактир за чуркой, другой раздвигал руками толпу.

-Так хватит ли?

Третий толкает в руки копье. Со скорбным вздохом принял его рукой и неожиданно грозно, взрослея на глазах, сверкнул очами. Неясная, дремлющая до поры, сила в нем пробудилась в нем.

-Расступитесь шире, чтобы не покалечил кого.

Меч теплом дохнул в спину.

Старый волхв непременно бы попенял ему, а может и за вихор оттаскал за то, что явил людям тайное искусство.

А копье уже вертелось в его руках, со свистом описывая круги  над головой, перед грудью, оберегая его от неожиданного удара. Нырнуло под его руку, скрылось за спиной и выскочило с другой стороны, по змеиному, на всю длину, ужалив невидимого противника. И снова исчезло, чтобы через мгновение появиться вновь.

Как завороженные, затаив дыхание, следили собравшиеся перед постоялым двором за ним. За его танцем, иначе то что видели их глаза, назвать было нельзя, за грозным и устрашающим танцем.

Не кленовое ратовище, змея, живая и послушная, была в его руках. Вилась вокруг его тела, взлетала над гололвой. Выскакивала из – за спины. И тогда людям казалось, что двое длиннее она. И тогда они шарахались в стороны, чтобы не угодить под удар сверкающего наконечника.

А копье все быстрее и быстрее раскручивалось в его ловких руках. Взмыло вверх над головой, исчезло в ярких солнечных лучах, повисло черной точкой и, клюнув наконечником, разгоняясь, полетело вниз. Радогор, чуть пошевелил ногами, и без замаха, резко над головой,   выбросил руку навстречу копью.  Копье вонзилось в землю в пальце от его ноги. И распалось на двое, разрезанное ударом его руки. И толпа ахнула. Не было в его руке ни меча, ни ножа, а мореное до каменной твердости, ратовище развалилось, как сухая ветка.

Перехватил в левую руку лук и поправил тул, чтобы удобней было хватать стрелы. Кровь гулко колотилась в висках, а глаза не отрывались от поставленной ребром к нему, не толстой плахи. Замер, успокаиваясь, затаил дыхание и растянул турий лук. Глаза сошлись в щелку. И снова показалось воеводе, что не молоденький парнишка, матерый вой, не раз познавший вражескую кровь, растягивает лук. Вран, примостившийся было на его плече после баловства с копьем, поднялся не высоко над головой.

Все движения слились в одно так, что всем показалось, будто только раз и растянул он свой жуткий лук, а в доску дробным стуком, одна за другой, прочертив дорожку, воткнулись стрелы, дразня взгляды подрагивающим оперением.

А   лук уже лежит у его ног.  Махнул рукой и золотистые звездочки сверкнули в воздухе. И все пять метательных ножей воткнулись в плаху до половины лезвия.

Краска медленно отливала от его лица.

-Дедко заставлял с утра до вечера стрелы метать целыми седьмицами. – Пояснил он, стыдливо отворачивая взгляд в сторону. Как бы опять за похвальбу не сочли – Порой по не одной жиле в лохмотья снашивал. Только лук иной был, помягче.

Смур, из – за спины, наклонился,  поднял лук, и потянул за тетиву. И побагровел, поняв, что ему не под силу растянуть грозное оружие. Оконфузился перед народом. И незаметно оглянулся, не смотрит ли кто на него?

- А ты не так, сударь воевода, тяни. – Посоветовал Радогор, заметив его движение. И шепнул. - Ты не жилу, ты луковище от себя гни, тогда стрела сама слетит. И поддается он тогда руке легче. С коня можно бить опять же хоть человека, хоть зверя. Или птицу.

Смур, хмуро выслушивал его совет. В душе его все перевернулось. Малолеток советы воеводе дает. Лук натужно заскрипел, растягиваясь, в его руках. Но одним духом пять стрел?

-Оставайся, Радогор. Правой рукой тебя сделаю. Старосты в городе больше не будет. Не позволю. Пря и разноголосица от них. А там и всю дружину под тебя поставлю. А на первых порах, чтобы кривотолков не было, сам с тобой похожу.

Не зазорно воеводе просить такого воя, подумалось ему. Можно гордыню переломить.  И дружине не зазорно у него будет под рукой ходить. Притерпятся.  А если нет, хоть что – то у парня переймут. Городу безбоязненно жить. А уж о том, каких сил нагуляет, когда в возраст войдет и  подумать страшно.

-Говоришь, волхвом твой дед был? – Ратимир до сих пор не разгладил брови. На колдовство смахивает умение. – А откуда же ему такой бой ведом?

Радко нехотя пожал плечами. Азарт прошел, а на смену ему пришло тягостное равнодушие.

-Был волхвом. А кем прежде? Только он один знает, но уже не скажет  А меч этот в честном бою, в поединке, взял. Учил же без колдовства. Только я и сам многое знал. Да такого, что и волхв не знал. А что да откуда, и сам не скажу.

Смур дернул бровью.

-Учил и волхвованию. Но думаю, что больше тому, что в воинском деле сгодиться может. – И смело посмотрел в глаза старшине. – Так, что? Берешь в дружину? Или мне другую дружину искать?

Старшина еще туже брови свел. И на меч из – под бровей косые взгляды бровей косые взгляды.

-Бери, старшина. Не прогадаешь. – Шепнул ему кто – то из – за спины. – А то и вправду с другой дружиной уйдет. Молва о нем и над пристанью прошумела. А сегодня еще больше заговорят. Любой старшина с руками оторвет.

Будь Ратимир один, сам по себе, и глазом бы не повел. Тут же бы в напарники взял.  Когда же люди под рукой, забота…  Живыми всех вернуть надо семьям.  Ни одного дорогой не оставить. А парень и правда всем взял. И как все, если посмотреть. Портки стиранные перестиранные ветхие в старенькие сапоги заправлены. Рубаха без рукавов, не по здешнему, в портки заправлена и поясом перетянута. А рядом со всеми – пришлец!  Под рубахой руки и грудь бугрится. Наружу выпирают.    Да только много тайн, о которых он и сам не ведает, над головой у него  висит.  И Смур смотрит на него с надеждой.  Взглядом давит… Откажись, де, старшина. Оставь парня.

А Радогор помолчал ровно столько, сколько надо, чтобы соблюсти приличия, и снова с вопросом.

-Так что, сударь Ратимир, искать ли мне иную дружину?

Старшина отвернулся, чтобы не встречаться с его  взглядом. И взгляд холодный, требовательный. И неохотно, скрепя сердце, ответил.

-Не завтра уходим. Время есть. Думать буду. А ты все же с мечом в городе не светись. Я худого не поссоветую.  Не все знают, каков ты есть. Могут и позариться.

Ягодка, до поры до времени молчавший, что – то расслышал в его голосе и тут же вмешался, огласив площадь громовым рычанием. А ворон с плеча Радогора пытается заглянуть в опущенные глаза Ратимира. И тот, не выдержав, рассмеялся.

-Нет уж, уволь. Поищи кого другого, а я и так проживу. - И уже мягче повторил. – Думать буду, Радогор. А что надумаю, пока и сам не знаю. Еще седьмицы три проживем здесь, не меньше, пока лодии опростают и снова до верху заполнят. Ленивые торги ныне.

Радко помрачнел, зато Смур не скрывал своей радости. И потащил его в трактир, приговаривая дорогой.

-Вот и славно, Радогор, вот и славно. Пойдем к столу, а там и поговорим не торопясь да по порядку.

Поискал глазами кого – то в толпе и, не найдя, поманил рукой старшину.

-Ратимир, и ты с нами. Помянем старосту Остромысла, пока волхвы в его последний путь снаряжают. Не всегда такой был. Добрым хозяином начинал. Рачительным. Заботливым. Город при нем ожил и поднялся.

Невзгода только того и ждал. Зашумел вокруг стола, засуетился. Смахнул со стола серебро исчез, оставив на нем блюда и тарели с угощениями.

-Я что тебе хочу сказать, Радогор. – Смур опрокинул чарку в рот и подхватил из блюда изрядный кусок соленой рыбы. – Отговаривать не буду. Раз надумал идти, сколько не уговаривай, все равно уйдешь. Но верю, не хочу не верить, вернешься. Сам по молодости таким был. Готов был с закрытыми глазами бежать на все четыре ветра. Стрась, как охота было увидеть, что там за виднокраем делается, кто там живет. И бегал… Как Ратимир с дружиной ходил. И под набольшими людьми в чужих землях ратился. А как набегался, домой потянуло. Так и ты. Говорил уже и еще раз скажу… врата города всегда будут тебя ждать, Радогор, открытыми. Вот!

Наполнил ковшом чарки по другому разу, себе и Ратимиру.

-Вот Ратимир еще не набегался. Так ли говорю, старшина?

Ратимир чуть заметно кивнул головой.

-Но и он скоро набегается. А может и скорее, чем сам думает. – Задумался и потеребил бороду. -  О чем это я?

Хмельной напиток сбил воеводу с мысли. Перебрал их по одной и выскреб нужную.

-Так вот я и говорю.

Кажется удалось таки выбраться на торную дорогу.

-Пока Рратимир думает да гадает, подучил бы ты моих толстолпятых,  Радогор. Может, и запомнят чего….

Радогор давно заблудился в его путанной речи, а поэтому слушал в пол – уха, всецело занятый окороком, которого в прошлый раз так и не удалось поесть до сыты. Покойный староста помешал. А еще и рыба, которая в их озерце не  водится.  Белая. Мясистая и нежная. Сама во рту тает. Торопливо проглотил все, что во рту было и немного виновато, проговорил.

-Меня дедко, сколько себя помню, всю жизнь шпиговал. А всему так и не успел обучить. Как же мне успеть?

Смур повеселел.

-Так я и не прошу, чтобы ты их научил так же с мечом и копьем управляться. Да и что – то они сами умеют. А я тебя серебром отблагодарю. У тебя поди карман пуст? И одежонка у тебя не как у воя. Ладная, но не как у воя.

-Я железо на себя не одену. – Решительно, хоть и не внятно, проговорил Радогор. И для убедительности помотал головой. – В ней не поворотишься и долго не набегаешь. Если меч не оборонит, так и железо не спасет.

Смур, не смог скрыть удивления, и переглянулся с Ратимиром. Два десятка лет меч на поясе носит, а такого слышать не доводилось. Но  Ратимир не отозвался, занятый тем, что разглядывал лук, прислоненный ко краю стола.

-Не нашей работы. – Определил он. – Тоже от деда остался? Я такие только по ту сторону моря видел. Но те послабее будут. И рог иной. С козьим схожий, что в горах живу. А этот турий.

-Сам собирал, как дедко сказывал. И рога парил сам. А потом прямил и гнул. И стрелы сам клеил. Но до времени растянуть не мог. А как грянула беда, так и растянул. – Радко добросовестно, со всем прилежанием, очищал рыбину, которая растянулась на блюде чуть не в пол – стола. – Как увидел Врана мертвым, так и поддался лук. только стрел почти не осталось. Говорил, дедко, что стоящий волхв все знать должен.

Теперь черед пришел удивляться Ратимиру.

Редко встретишь волхва, который во всяком деле горазд. А в ратном и тем паче.

Смур начал подниматься с лавки, но вдруг вспомнил.

-А те слова, которые на стене шептал, тоже от волхва слышал?

Радко смутился и еще ниже наклонил голову. И словно оправдываясь, сказал.

- Не он учил. – Тихо проговорил он. – Сами на язык легли, когда набег увидел и злоба захлестнула. Как в беспамятстве был.  Недобрые это слова были, темные. Беречься от тех слов дедко велел. И уж за вихор бы потаскал! Теперь и сам их стыжусь.

Взгляд воеводы стал зорким, пярмо в душу заглядывал.

«Ан не знал волхв, - Подумал он, не спуская пристального взгляда со сконфуженного лица Радогора. – какую силу разбудил в парне. А, может, и знал, но думал, что еще успеет взнуздать ее. Да смерть упредила».

-Пойду я. – Смур неохотно поднялся с лавки. – Староста умер, а я прохлаждаюсь, словно дел у меня нет. Тризну готовить надо, да и так, по малости…. А ты, Радогор, не мешкай. К вечеру перебирайся в воинскую избу.   Я распоряжусь. И велю поставить за тыном, чтобы народ не смущать и дружину не конфузить, все, что скажешь. Воев за тобой пришлю, как жилье тебе подготовят.

И заспешил из трактира, чтобы Радко не успел и слова поперек сказать.

А Радогор, покончив с рыбиной, облегченно вздохнул, отодвинул блюдо и вытер тыльной стороной ладони губы.

-Скажи, сударь Ратимир, что еще о моем мече знаешь? – Спросил он, следя за тем, как Ягодка расправляется с сомом, который от старости уж мхом покрылся от хвоста до головы, а вран клюет небрежно кусочки мяса из глиняной миски.

-Так я  все сказал, Радогор, что знал. Но и в голову прийти не могло, что это твой дед его на поединке взял. Не каждому тот меч в руки дается. Да и твой дед, знать, его страшился, если с глаз долой его убрал. И руками не касался.

С трудом отвел взгляд от рукояти, от головы странного зверя в ее навершии, которая словно следила за ним яростными глазами. И вышел из – за стола. – Ну, будь здоров воин Радогор. Засиделся я за столом. На лодии надо посмотреть. А посмотреть, чему учишь, я приду, если не прогонишь. В воинскую же избу переходи, не медли. Спокойней будет. Потерялся меч, а ты его снова миру явил.

Глава 6

Радогор совету воеводы и Смура внял. И не то, чтобы слова старшины Ратимира его встревожили. Неловко было за стол лезть. А того больше в глаза Невзгоды глядеть, когда ставил он перед ним блюдо с мясом и хлебом. Вот и теперь отвернул глаз в сторону.

-Я тебе, сударь Невзгода, отработаю за все то, что переел. Или тем серебром разочтусь, что воевода Смур пообещал уплатить за науку его воям, коли захочешь ждать.

-Воевода Смур сполна за все заплатил, сударь Радогор. - Заторопился  трактирщик. – А ты хоть каждый день ходи. Когда ты здесь, народ ко мне валом валит. Того и гляди, мне еще приплачивать тебе придется.

Радогор густо покраснел от его слов. Знать не знал, что на него, как на диковинку посмотреть приходят. И не стал дожидаться, когда воевода пришлет за ним провожатого, сам отправился на поиски воинской избы. Вран тут же пристроился на его плечо. Обленилась птица в конец. Сама крыльями махать не желает. Бэр поднял на него тоскливый взгляд и жалобно заскулил. По душе пришлось Ягодка житье на постоялом дворе. А более того приглянулись длинные круглые рыбины, чуть не в бревно величиной, которыми всякий раз потчевал его Невзгода.

Трактирщик, надумавший сам проводить их, сразу же проникся его горем потому, что немедля поспешил успокоить.

-И ты захаживай. Найду, чем тебя угостить. Народ этого сома есть не будет. Тиной отдает. Замшел от древности. А тебе с дорогой душой. Да  и другу твоему кусочек мясца найду.

Хитрит трактирщик.

На врана народ больше, чем на Радогора удивляется. Но в глаза его смотреть, правда, не решаются. Кроме девок бесстыжих. А ну, как увидишь такое, чего видеть не подобает. Девкам же одно надо. Смерть не завтра придет, а в девках – вековухах век коротать, не велико счастье. На дороге выкарауливают, высматривают их. Вперед забегают, чтобы на глаза попасть. А хозяину прибыток.

Воинская изба не далеко от ворот притулилась. Из толстенных бревен срублена и дерниной крыта. Упадет огненная стрела на кровлю и не сразу займется изба пламенем. Крыльцо низкое. Сапогами в землю втоптано. На городские ворота волоковым оконцем поглядывает, другим же на город оглядывается. Внутри изба на два жилья разгорожена стеной. В одной половине воевода воеводствует. И тут же порой на широкой лавке отдыхает под меховой полостью.  Здесь же воинская справа хранится. На стенах мечи развешаны на деревянных кольях. И топоры, боевые палицы и шестоперы связками. По низу щиты расставлены.  Вдоль другой стены копья выстроились. Медленно пошел вдоль, разглядывая оружие. Остановился, снял с колышка меч и быстрым, но внимательным взглядом пробежал по клинку.  Щелкнул ногтем большого пальца по лезвию, при слушался, оценивая ковку. Ногтем же проверил заточку. Голос меча заставил его поморщится.

«Нет в мече напевности. Чистоты в голосе нет. А меч без голоса – кусок железа». – Подумал он.

И раскрутил меч кистью. Балансировка тоже не понравилась. Хороший меч рука не замечает.  В одно с ним сливается. А этот концом падает.  Для удара хорошо. А если бой затянется, рука отвалится. Такие мечи у всякой кузни ворохами свалены. Без души деланы, без тепла. Так дедко Вран говорил. Так же внимательно осмотрел еще несколько мечей. Один в один. Как деревянные ложки на столе. А вот шестопер на дубовой рукояти, усаженный стальными острыми клыками пришелся ему по душе. Снаряд простой, работы нехитрой и не каждый доспех расшибет, но увечья оставит изрядные. Приглянулся и еще один. На корткой, почерневшей от многих рук, рукояти цепь, а на цепи болтается железный тяжеленный шар. И тоже в клыках. Сунул руку в ременную петлю и ручка словно в ладонь вросла. Раскрутил шар над головой, провел его с одной стороны, с другой. И вывел вперед. Снаряд послушен его руке, гудит басовито и грозно, описывая вокруг тела широкие сияющие круги. Заскучал уже по воинской потехе на своем крюке. Но без сноровки за него лучше не браться. Не каждой руке покорится.  Сам себя без сноровки покалечить можешь. Кошачий, бесшумный шаг вперед, - сам не заметил, как увлекся, -  и короткий, хлесткий удар из – под руки.  Такой удар в горячке боя не заметишь. Кости перемешает в крупу. Отступил назад и шар снова вьется вокруг него и новая стремительная атака, из – за спины наотмашь, в косицу, с оттяжкой.

Забаву прервал неожиданный и короткий вскрик.

Остановил руку, грозное оружие повисло на руке, и оглянулся. В дверях увидел воя в коротком, толстой грубой кожи, доспехе и  мечом на поясе. По другую сторону от меча висел боевой нож. Голову воя прикрывал, обитый железными полосами, кожаный шлем. Вой был молод. Его подбородок с трудом прикрывала мягкая светлая бородка. За его плечом Радогор увидел еще одного воя, который держался рукой за косяк.

-Не задел ли? – Испугался Радогор. с тревогой глядя на воев.

-Не задел. – Успокоил его первый и для убедительности отрицательно покачал головой. – Но уж больно жутко со стороны смотрится твоя забава.  Того и гляди ошеломит это дурное железо.

-Голова дурной бывает, а железу все равно в какой руке быть. – Усмехнулся Радко. – Хоть в своей, хоть в чужой, ему все едино. Глаз нет.

-Так то оно так. А все равно жутко. – Согласился с ним второй воин. – У нас один его схватил, да себе же и по голове! Тебя Радогором зовут?

-Радогором…

-Ну вот. – На лице воев неподдельное огорчение. – Нас воевода за тобой послал, а ты уж сам здесь.

Парни, не скрываясь, в четыре глаза разглядывали его. Радогор смутился, покраснел и торопясь, шагнул на жилую половину.

-Я Охлябя. – Назвался первый, с едва пробившейся бородкой И подтолкнул плечом другого. – А это Неждан. Батюшка с матушкой у него в немалых годах были уже, внучата по избе топошились, а тут он! Как не из тучи гром. Не ждали, не гадали, сам прибежал. Так и нарекли.

Радко улыбнулся. Парни  были не многим старше его. Но вели себя без заносчивости. Улыбаются, беззлобно над собой посмеиваются.

-Тут и жить будешь? – Спросил Неждан и указал взглядом на лавку. – Тогда надо тебе еще что – нибудь натаскать, чтобы спалось мягче. А то ко мне пошли.

-Я уж здесь. – Снова улыбнулся Радогор, высматривая над лавкой колышек, чтобы повесить свой меч и скинул через голову перевязь. Лук приставил к изголовью, а тул повесил на колышек на колышек у дверей.

-К тебе то? – Охлябя неуступчиво замотал головой. – Да у тебя по головам ночью ступать… Если так, то уж ко мне. И лавка найдется, и котел не пуст.

-Нет. Нет. Я уж здесь. – Радогор отчаянно замотал головой, боясь, что парни поссорятся из – за него. Вот только угостить мне вас не чем.

Парни, казалось, и не слушали его. Во все глаза они разглядывали его оружие.

-Дивный меч у тебя, Радогор. Нашим не чета. Одни каменья чего стоят. Еще и узорочье. И на меч не похож. Узкий и тонкий. И как таким рубиться? Можно взглянуть?

И, не дожидаясь ответа, Охлябя, из них двоих он  был побойчее, - потянулся к мечу.  Глаза зверя на рукояти полыхнули гневным огнем и парень, ослепленный яркой голубоватой вспышкой,  отлетел в сторону, так и не успев сообразить сам ли он успел отскочить или отбросил кто, как глупого покастливого котенка.

Испугался и Радогор,  в наговоренной  силе меча еще и сам не успел разобраться. И закрыл меч спиной.

Охлябя ошарашено хлопал глазами и, казалось, не слышал его. Зато Неждан, наконец – то, выбрался из – за его спины.

-Да ты не беспокойся, Радогор. Мы не за угощением пришли. – И поставил на стол мешок. – Это тебе, чтобы вечер скоротать, воевода прислал.

Распустил ремешки и раскрыл устье мешка.

-Тут и хлеб, и все другое. Это тоже. - И выдернул из мешка, хорошо обношенный, кожаный подкольчужник. – Со своего плеча снял его воевода. Вечером от реки холодом тянет и совсем не жарко. И биться в нем ладно. А вот с рубахой ты хорошо придумал. В подоле не запутаешься. Я тоже так сделаю.

Радогор смутился. И невнятно пробормотал.

-За набегом торопился успеть. В чем был, в том и побежал.

-Зато меч не забыл. – Засмеялся, пришедший в себя, Охлябя, без стеснения показывая белые крупные зубы. Любопытство его разгорелось еще больше. – Хоть из своих рук покажи, Радогор, ведь спать не буду.

-Успеешь еще насмотреться, торопыга. – Остановил его Неждан. Парень был, судя по всему, нетороплив и обстоятелен. – Дай ему лучше подкольчужник примерить. Вдруг да мал окажется. Обратно нести придется.

-Не окажется. Воевода в плечах не уже. Радогор только ростом выше. Да так даже лучше будет.

Радогор не стал спорить. Толкнул руки в прорези рукавов, поводил плечами, проверяя не тесно ли будет.

-А ты засупонься. Так не узнаешь. – Посоветовал Неждан.

И сам, с неожиданной ловкостью, помог ему затянуть сыромятные ремешки подкольчужника. Подождал, когда широкий пояс с боевым ножом вернется на свое место, отступил  к дверям и удовлетворенно качнул головой. – В самый раз. Как на тебя шита одежка.

Подкольчужник сидел, как влитой.

-Чистый воевода. Не зря берег его Смур на дне сундука. Вот и сгодился.

Парни чувствуют себя хозяевами. Для них воинская изба, второй дом. А то и первый. И с Радогором ведут себя, как с ровней. К тому же и Радогора видели еще тогда, когда он входил в город. И на стене почти рядом стояли. Сидят на лавке, вольно откинувшись к стене, будто дома на завалинке.

Вран на край стола пристроился и на парней поглядывает, умно щуря круглый глаз. Бэр в ногах у Радогора прилег. От земляного пола ему прохладно в жаркой шубе. Изредка тревожно посматривает на мешок и тихо, так, чтобы слышал его один Радогор, ворчит.

-О чем это он?

Охлябя вопросительно посмотрел на Радогора.

Пришлось невразумительно махнуть рукой, хотя вопроса здесь не возникало. Пожалел уже косолапый, что позволил увести себя от рыбного места. Вот и переживает сейчас.

-Иди ты, иди. Растряси жир. – Так же тихо проворчал он, - Пока врата не закрыли.

Бэр словно только этого и ждал. Тряхнул ухом, скосил  хитрый глаз на ворона, решил, что все интересное все уже кончилось, перебрался на свободный колышек над головой Радогора и подремывал, изредка посматривая на них.

-А правда ли говорят, что ты одним перстом Гребня на землю свалил? – Охлябя просто сгорал от любопытства.

Радогор поморщился. Деда нет, не кому от глупости удержать. И с явной неохотой ответил.

-Человек слаб. Знать бы только где он слаб.

Его ответ ни как не устроил Охлябю.

И он уже совсем было хотел подобраться к нему с новым вопросом, но тут  дверь широко отворилась и в дверном проеме показалась голова, за ней другая, а там и третья. И в избе сразу стало тесно. Говорят, перебивая друг друга, с вопросами лезут...

Ягодка, увидев столько гостей, разворчался, всем своим видом показывая, что и тех, кто был, через край. А хуже всего, пришли без угощения. Но уходить раздумал. Вран на своем колышке открыл глаза. Гости дремать помешали. Тем более, что один из них совершенно бесцеремонно поскреб его пальцем чуть пониже головы, как глупую курицу.

И эти оказались совсем молоды и тоже жадные до всякой новизны. Их глаза все видят и все подемечают.

-А что за ножи у тебя такие, Радогор? Пузом выгнулись с двух сторон. И на лист березовый похожи.  Рукоять только девке впору. Носишь же ты их и вовсе дивно, на шее.

-Так их брать легче. И метать скорее. – Раздался от дверей голос Ратимира. Нет дела старшине на пристани. Лодии под доглядом. Дружинники впрок отсыпаются. А кто – то на постоялом дворе, в трактире, штаны просиживает. – Такой нож и без сноровки кинуть можно. И гадать не надо, сколько раз перевернется, пока летит. Я такие уже видел. Но эти старой работы, из бронзы. Затачиваются хорошо, но ломкие.

Окинул оценивающим взглядом подкольчужник и одобрительно прищелкнул языком.

-Подбористая одежка. Не то, что рубаха. На воя похож стал.

Пробежал взглядом по мечам. Парни притихли. В Ратимире опытного бойца и угадывать не надо. Сразу виден.

-А, где наша не пропадала.

В глазах появился юношеский озорной блеск.

-Пойдем, Радогор, постучим железом. Не все же мне по земле кататься. Посчитаюсь с тобой за обиду. – На губах широкая, открытая улыбка. – Всю дорогу думал, как ты меня на землю ринул и перстом не коснувшись, хотя я от тебя не меньше, чем в пяти шагах стоял. И кулака не видел. Должен я знать, кого в дружину беру, если решусь.

У парней глаза разгорелись.

-Но меч со стены сними. Твой пусть в избе останется. – Предупредил его старшина, заметивший, что Радогор потянулся  за своим мечом.

Но Радогор, не слушая его, закинул перевязь за плечи. А чтобы успокоить старшину, взял в руки первый, попавшийся под руку, меч. И приостановился?

-Обижаться не будешь, сударь Ратимир?

-Не буду, не буду! – Расхохотался Ратимир.

Но и после этого Радогор не стал торопиться.

-А ладно ли будет, старшина?  В городе староста упокоился, а мы потеху затеем. Как бы косо глядеть не стали?

-На зады, за избу уйдем. Там не увидят. А нет, так пусть думают, что чтим мы его воинской забавой, как исстари заведено было.

И снял со стены вместо щита второй меч. Покрутил в руке, прилаживаясь к рукояти и всем сразу стало ясно, не зря вои его старшиной выбрали. Обоерукий! И не в одной сече побывал.

Охлябя забежал вперед.

-Какой щит выберешь? Или тоже второй меч возьмешь?

Радко не ответил и шагнул вслед за Ратимиром через порог. И только свернули за угол, как сразу, без промедления, старшина начал атаку. Без предупреждения нанес удар. Не сильный, но точный.

«Старшина не его дружинники. – Подумал Радогор, концом своего меча отводя удар в сторону. – Хитрее и опытней».

И встретил боевым ножом новую атаку. Его же меч исчез из вида, спрятался за спиной, обогнулся, как показалось всем, вокруг него, вынырнул змей с другого бока и уперся закругленным концом в живот Ратимира.

Удар был коварным и молниеносным.

Ратимир изогнулся, стараясь всем телом уйти от меча и прянул назад. Парни же, в недоумении, переводили взгляды с одного на другого, так и не поняв, что произошло. Никто из них не ожидал столь скорого окончания боя. Ратимир не юнец.  Такого в расплох не застигнешь.

Лицо же воеводы исказила гримаса боли.

-Покалечил? – Ахнул Радко.

-Да, нет. Слава Роду извернулся.  Это старое.  Лет десять тому достало меня весло поперек спины. Всю осень и зиму чуркой гнилой на лавке пролежал. Думал, на ноги не встану. Травами откачивали, отварами. Барсучьего жира выпил без всякой меры. На изнанку выворачивало, а пил. Но встал. А как повернусь неловко, так… И река. То жаром палит, то холодом обдает.  – Морщась, так, чтобы не слышал никто, объяснил старшина. И спросил. – А почему ты сам не нападал, Радогор?

Радогор не ответил.

Подошел к Ратимиру, который  стоял, согнувшись крюком,  и, держась одной рукой за спину. Наклонился и заглянул в, покрытое густым потом, лицо.

-Потерпи…

Снял его руку со спины и легко пробежал пальцами по позвоночнику, как это делал волхв Вран. В одном месте показалось, что пальцы набежали на бугорок – след весла. И покачал головой. Мог бы и не встать старшина Ратимир. Обезножить могло весло. Осторожно поводил пальцами вокруг бугорка. И положил ладонь сверху.

-Охлябя, придержи старшину.

Губы шевельнулись. Он заговаривал боль. Ладонь медленно наполнялась теплом.

-Сейчас легче будет, сударь Ратимир. - И ладонью правой руки легонько щелкнул по лбу старшину.  – Выпрямляйся, но не спеша. Охлябя, Неждан, ведите старшину Ратимира в избу и кладите на лавку лицом вниз.

Старшина сцепил зубы, ожидая нового приступа боли. Боль хоть и улеглась, но кто знает, что будет дальше. И, услышав новый щелчок, выпрямился.

Охлябя и Неждан подхватили его с двух сторон под руки.

-А по лбу зачем? – хмуро спросил он.

Оконфузился опять перед глазами воем. А туда же, воинские забавы устраивать, словно и у него борода пока не растет. И по лбу, как дитя малое щелкнули.

-Чтобы к боли не прислушивался. – Смутился Радогор, растерянно оглядываясь по сторонам. – Ребята, мне бы иголок бабьих. Того, что сделал старшине не надолго хватит.

Удивились, но переспрашивать не стали. Кто знает, что еще таится за душой у этого парня? Ходи следом за ним и рта не закрывай.  А ему, похоже, самому невдомек, почему вокруг него народ толчется. Повернулись и разбежались по домам. И даже спрашивать не стали для какой такой надобности понадобились ему иголки.

Ратимир отстранил парней и сам своими ногами дошел до воинской избы, прислушиваясь к спину и ожидая новой вспышки боли и сокрушительного удара в спину. Сам перешагнул через порог.  И сам дошел до лавки.  Постоял, о чем – то раздумывая, но почувствовал на плече руку Радогора, покачал головой.

-Не буду лежать. – Как можно тверже сказал он. -  До лодий дойду, а там отлежусь. Спасибо тебе, Радогор. если бы не ты, седьмицу бы откатался пластом.

Радогор неуступчиво поджал губы. Серые глаза налились синью. И холодом.

-Здесь спать будешь. А к воде Охлябя сбегает. Он на ногу скор. Скажет, чтобы не теряли. Волхвовать буду. Одним разом не поправить. И если выйдет так, как думаю, до последнего дня бегом бегать будешь, а про весло и не вспомнишь.

И подтолкнул к лавке. Казалось, что рукой едва его коснулся, а Ратимир пошатнулся и повалился на лавку.

-Рубаху сними и вались лицом вниз. Неждан, запали лучину.

Парни с иголками обернулись, чего и сами от себя не ждали, быстро. Той же ногой вернулись. Ворвались в избу с распаренными лицами, бережно сжимая пальцами тонкие иглы.  А ну, как потеряешь, жена из дома выпрет. Мала снасть да стоит дорого. От матери к дочери переходит.

-А теперь все за порог. – Скомандовал он. – Неждан, встань рядом с лучиной. Охлябя, никого не пускать.

Голос твердый, не поспоришь.

-Что делать собираешься?

-Сказал уже, волхвовать буду. Или ты, Ратимир, иголки бабьей забоялся?

Вопрос был с хитрецой, с подначкой. И. не сдержавшись, он оглушительно крякнул.

Косит глазом, чтобы увидеть, что над его спиной парень мудрует. Но разве увидишь глазом, что там делается, когда и за плечо не заглянешь? Спина же уже чувствует ровное тепло. Разливается оно по всему телу, клоня в сон. А над собой слышит такой же ровный и теплый шепот.

-Дедка Врана тоже спина донимала. И ноги болели.  Так он меня и обучил этому волхвованию. Но я так думаю, что и не волхвование это. – Тихо говорит он. – А как встанет, так и на коне от него не убежишь.

И уже ворчливо прикрикнул.

-Неждан, я же тебе сказал, встань рядом, чтобы под рукой быть. А ты, Ягодка, брысь за порог и следи, чтобы нос не совали  в двери.

Проводил бэра взглядом и взял в руки иглу.

Ворон перелетел со стола на колышек и склонил голову на бок, наблюдая за его руками. А Радко коснулся спины пальцем. Поводил им, словно пытаясь что-то отыскать и, не задумываясь, медленно, плавно вращая иглу между пальцами, вонзил ее в тело почти наполовину. У Неждана, который, как и ворон,  не отрываясь следил за его действиями, заныли зубы и похолодели пальцы. Радогор, же, не замечая  его внимательного и не много испуганного взгляда, втыкал в широкую спину Ратимира иглу за иглой.

-Не больно ли уколол? – Время от времени, спрашивал он, вращая иглу. – А то, бывает, сдвинешь иглу на волосок, так боль аж в маковке отзовется и до самых пят пронзит.

И прошелся ловкими пальцами по иглам еще раз. Затем взял у Неждана горящую лучину и разогрел ее огнем каждую.

-Теперь же лежи смирно, старшина, не шевелясь.

У Ратимира и в мыслях не было шевелиться. Лежал, уперев бороду в кулак, глядя в стену,  и засыпал под тихий далекий голос.

А Неждан со священным трепетом смотрел на торчащие в спине иглы и не понимал, как так можно в живого человека иголки втыкать, а потом ждать, что тот разом оздоровеет. Их волхв про такое волхвование ни сном, ни духом… А это уж и не волхвование, а чистое колдовство.

Диво!

Но все же решился.

-Ныне с тобой ночевать, в избе воинской буду я, Радогор. А то тоскливо одному будет. С сумерками все по стенам расползется, черные тени по избе разбегутся. А ты один.

Довод был хлипкий, это понимал и сам Неждан. Но другого под рукой у парня не оказалось, и он с надеждой глядел на Радогора.

-А Ратимир? – Скупо улыбнулся Радко.

-Ратимир хворый. И весь в иголках, как ежик, лежит. – Нашелся Неждан.

-Я тоже остаюсь.

Охлябя сунул голову в приоткрытую дверь. Одним духом, на короткой ноге сбегал на пристань и успел вернуться.

-С Нежданном какое веселье? Отвернется к стене и ну храпеть.

-А ты? – Обиделся Неждан  и засопел носом.

-Я другое дело.  До сна не охоч и сказок много знаю.

Радогор, не дослушав их спор, вышел за порог и прикрыл за собой двери.

-Вы бы, судари мои, не подпирали спиной двери, а выбрали бы лучше пока место за тыном укромное, от глаз подальше и поставили бы там плах, штук с пять, чтобы было куда стрелы метать. И палиц крепких в руку длиной настрогали десятка два, коими вместо мечей биться будете, чтобы не зарезаться.  Завтра со светом и начнем.

Вои губы надули и нахмурились. Не бывалое дело, чтобы воев, как отроков сопливых деревянными палицами учили.

Но иначе посмотреть, Ратимир и трех раз мечом махнуть не успел. А он ли не боец? Да и воевода Смур строго – на – строго прекословить запретил.

-Учить, пока время есть, буду, как самого волхв Вран учил.

И покраснел. Прежде ни когда бы так дерзко не позволил себе с воями разговаривать. Исчез за спасительной дверью и подошел к Ратимиру. Тот, спал, уронив голову на кулаки. Снова покрутил иглы между пальцами.

-Не мешают, сударь Ратимир?

Старшина, сквозь сон, что – то пробормотал не разборчиво. Боль улеглась и во всем теле чувствовалась не бывалая легкость. Так бывало, когда таскаешь целый день тяжелые кули на спине, а потом сбросишь последний на землю и словно   вполовину вырастаешь. Прогнал сон неимоверным усилием воли.

-Не здешнее это волховство было, Радогор. И бой твой не здешний. – Говорить старшине не хотелось, до того нега разобрала. – Тайный это был бой. Подлый. Как и тот удар, которым ты меня поразил бы, будь на то воля. Из чужих земель все это. Слыхивал я про такое, но ни как не думал, что здесь встречу. Скоро ли?

-Так я убрал уже все, пока ты ворчал и сетовал.

Иголки на земле в ряд лежат. Радогор рядом с лавкой стоит и с улыбкой на него смотрит.

-Пробегись по избе.

Ратимир послушно прошелся по избе вдоль стен.

-А теперь наклонись.

Проследил за тем, как старшина сгибается в поясе.

-Теперь в другую сторону прогнись.

Можно было и не спрашивать. По лицу старшины можно было судить, что помогло волхвование. Словно помолодел Ратимир. И тело по - молодому слушается. И в поясе не ноет, не свербит.

-Завтра снова иглы тебе поставлю. А там уж поглядим. Лучше бы, хоть дней пять тебе ко мне походить, верней бы было.  Но тяжелое тебе пока, сударь Ратимир, лучше не поднимать, чтобы снова боль не разбудить. А затем сможешь жить, как прежде, до того весла…

Ратимир с удивлением посмотрел на парня. Говорит твердо, словно и возражений не ждет, как поживший, потоптавший дороги, муж. И глаза не юношеские. Уверенные глаза.

-Ныне же здесь, на лавке спать будешь. Я тебе на ноги и на спину к ночи еще раз руки возложу. Позвонки после весла разом не поправишь. Вижу, что весло крепкое было. И руки крепкие были.

Угадал Радогор. И весло было крепкое. А рука того крепче.

Ветер в ту ночь поднялся невиданный. Прибрежные деревья в воду валил и рекой гнал на полдень. Их лодии по все реке разметал и глазом повести не успели, а не то, сообразить. Что делать и как быть.  Понесло по воде, как по морю – океану и хряснуло о прибрежный камень. Подхватило волной и бросило на берег. Оглянуться не успели, как из – за стены дождя выпрыгнули на них прибрежные люди, окружили со всех сторон и разом посекли половину.

На Ратимира наскочили сразу двое. У одного он сразу меч из рук выбил и рукоятью своего меча  его ошеломил. С другим же наскоро не получилось. Очнулся под холодной водой тот, которого он успокоил рукоятью меча. На беду ему в руки попало весло лодейное. Тем веслом он и ублаготоворил его. Добивать его не стали. Решили, что после весла долго не проживешь. Торопились лодии грабить, пока товар вода не унесла. Лодий же ни одной после того разбоя и бури не уцелело. И народа треть осталась. А потом еще и ждать долго пришлось, пока кто мимо водой пойдет и их подберут. Домой попал в беспамятстве. Хорошо еще не бросили. А могли и бросить.

-Ин ладно. Ночую. Но на пристань все же схожу. Смур тебя одного считал, а я, кроме тебя, здесь уже третий. – Усмехнулся он. – И еще будут те, кому в ночь на стене и на воротах стоять. Чем кормить будешь?

-Те со своим кормом придут. – Успокоил его Неждан. – Ночью на стене тоскливо, кусок сам из мешка в рот скачет. Без припаса ни как нельзя.

-Тоже верно.

Ратимир не слушает, о чем говорит Неждан. Нет, нет да и бросит взгляд на Радогора, который о чем – то не слышно переговаривается с враном.

Не знает парень ни своей силы, ни своей цены. Не зря Смур в него двумя руками вцепился и всеми ногами упирается, чтобы удержать его в городе.

И не по времени бы в воинской избе на лавке таскаться, но уж очень влечет его к себе не понятной силой этот юнец с глазами зрелого воина. И юнец ли? За несколько дней лицо огрубело и губы отвердели. Из глаз зимней стужей тянет.  И если бы не юношеский пушок на  верхней губе, то и юнцом нельзя назвать бы было.

-Ребятки, - Отводя глаза в сторону, неуверенно попросил он, - не проговоритесь, что старшина меча не мог поднять и крюком согнулся. А то как я дружину водить буду? На смех поднимут.

Ребятки дружно головой кивают. Де, не беспокойся старшина. Как можно? Убережем все в тайне. И слова не пророним. Или мы не понимаем?

Но Ратимир смотрит на них с подозрением. Не верится. А как верить, если доведись ему быть на их месте и то бы не удержался. Вестимое ли дело боль болью снимать? Положил ладошку на спину и все, беги на лавку. Или иглы в тело, после которых в пору в прискочку скакать, ичерез прясло прыгать.

Но на пристань ушел. Хотел быстро обернуться, но не вышло. Закрутили, завертели дела, затянули и в воинскую избу вернулся затемно.

Бэр встретил его глухом ворчанием. – только со зла можно было придумать для грозного зверя такое имячко, -  По  виду чистый лесной  зверь и в ночь должен был утянуться в лес, чтобы набить к утру брюхо, а он вытянулся у порога во всю свою не малую длину и косит на него не любезным глазом. И ворон его глаза приоткрыл. Как сел днем на колышек в стене, так и сидит. А птице ли сиднем сидеть над изголовьем? Или на стол моститься. Тут и хлеб режут и яство ставят, и ложки кладут А сгони попробуй. Не придется по нутру вещей птице и ступай следом за старостой.

Лавка пуста. Его ждет.

Охлябя и Неждан вповалку на полу спят. Размахнули руки во всю ширь и отдирают так, что небу жарко. Аж завидки берут, до чего славно спят. Хорошо еще, что потолок матерыми плахами, в пол – бревна кладен, а то бы как ветром сдуло от их молодецкого храпа. Тут же, у стены подменные вои спят и парням ни в чем не уступают. Даже глаз никто не открыл, когда он появился.

Радогор место себе в жилье с воинским припасом облюбовал.

Бэр даже пошевелиться не вздумал. Как лежал, так и лежит И головы не поднял. Де, тебе надо, ты и перешагивай сам через меня, как хочешь. А мне и так хорошо. Лежал, лежу и лежать буду.

-Ну, и как знаешь. Тебе же хуже будет, если оступлюсь.

Но не наступил. Поостерегся.

Через волок месяц рожками в избу заглядывает

-Долго ходишь, сударь Ратимир. – В дверях появился Радогор.  – Я уж и ждать устал. Думал, раз отлегло, отступила боль, не придешь больше.

-Так не болит же. – Неуверенно успокоил его старшина.

-Сейчас не болит, а если завтра заболит?

-Ребят побудим. – Сам не понимая почему, начал оправдываться Ратимир. И даже руками развел, показывая, что не так уж он и виноват.

-Их теперь березовым поленом буди, не разбудишь. – Улыбнулся Радогор и подтолкнул старшину к лавке. – Или вечерять будешь прежде? А нет, так оголяйся до пояса.

Ратимир скорбно вздохнул, задрал рубаху и повалился на лавку. Радко помял ладони, чувствуя, как они наливаются теплом, сел, подвинув его к стене и медленно провел ладонями по спине вдоль позвоночника от шеи к пояснице. Потом еще раз. Чуткие и ловкие его пальцы забегали, сминая кожу.  Коснулись позвоночника и Ратимир ощутил, как мурашки стаями рассыпались по всему телу, наполняя его сладостным теплом.

-Ныне спокойно спать будешь, сударь.

Радко убрал руки со спины и опустил рубаху. И вздохнул.

Ах, дедко, дедко! Ему бы только услышать той ночью его думки, глядишь бы и по иному все обернулись, если бы вместе были. Не могло не обернуться  по иному.

Утром подошел к лавке и легко тронул Ратимира за плечо.

-На столе хлеб, молоко… Неждан домой бегал. Ну, и что понравится.

Перевязь через плечо и, не дожидаясь, когда Ратимир глаза откроет, в двери. Ворон, голова и шея выше лавки, заковылял по полу, стуча когтистыми лапами. Бэр, напоминая о себе, осторожно заскулил.

-Не держу. Можешь проваливать, если не стыдно с такой мордой побираться. – Проворчал на него Радогор. – Но людей не пугай, иначе в лес отправлю.

Все, что он сказал, уместилось в одном коротком сдержанном рыке. Но Ягодка уловил в нем главное, перевалился через порог и покатился к трактиру, свято веря, что уж там то ему не откажут в куске хлеба, а, может, и рыбка для него найдется.

-Не зверь лесной, а блудливая дворовая собачонка. Спит и видит, как бы что стащить.

-Молод еще… - Вступился за Ягодку Ратимир. Торопливо навалил крынку с молоком на лоб,  одним духом опростал ее и поставил на стол. – Я с тобой пойду. Позволишь?

Радогор пожал плечами.

-Отчего не позволить, если охота есть?

За городом, за крутым изломом стены, как раз под башней слышны бойкие ядреные голоса. И хохот. Десятка два воев, из тех, кому ночью стражу нести, мечут стрелы во вкопанные в землю плахи, хохоча при каждой неудаче, отпуская при этом едкие шутки.

Появление Радогора и старшины осталось не замеченным. Радогор, когда надо, умел ходить бесшумно и оставаться незамеченым. Постоял, покачивая головой, и повернулся к Ратимиру.

-Как за три седьмицы научу, если простого не поймут? Я еще соплю о землю бить не научился, когда мне волхв Вран в руки лук дал. А этих не учить, заново переучивать надо.

Ратимиру были понятны его сомнения. Переделывать всегда сложнее, чем делать. К тому же чужое.

-А ты попробуй сам показать. – Посоветовал он.

Подошел к расшалившимся воям и протянул руку.

-Дай – ка, парень, и я попробую иную науку.

Охлябя, а это был он, без слов отдал ему свой лук.

-Повтори для глухих, Радогор. Как, говоришь, надо?

-Так все просто, сударь Ратимир. Когда сам на стене стоишь, а снизу на приступ лезут или в поле стеной стоят, что помнить надо? Близко не подпускать и стрелой прижать, чтобы и дохнуть не могли. А потому тот, кто стрелу быстрей бросать будет, того и сила. Я не жилу тяну, а луковище от себя гну рукой. Стрела сама слетит, как пальцы отпущу. Могу раньше отпустить, могу позже. Зачем мне во всю силу гнуть, если ворог в двух десятках шагов? И вполовину натяга доспех прошьет. И если так, то сколько стрел я могу пустить? Тут только пальцы успевай разжимать и новую стрелу на тетиву бросать. Не на охоте зверя в око выцеливать….

Говорит будто бы Ратимиру. Но глазом на воев косит и говорит так, чтобы они слышали. А пальцы же мечутся за стрелами и лук со стоном гнется под его рукой, бросая стрелы в цель.

-В бою, понятное дело, не в чурку, не в доску стрелы мечешь, в человека. Можно и не угадать. Но когда стрел вдвое, в пятеро больше летит и каждая в око угодить может, не у всякого решимости хватит на встречу смерти бежать. Стрела ведь не скажет,  кого она высматривает и выцеливает.

Почти слово в слово выпалил дедкову науку. И плаху пока говорил, всю стрелами утыкал. Ни одна мимо не прошла, хотя  все видели, что почти не следил, всем казалось, куда стрелу целит и куда она летит.

-А теперь сами попробуйте и можете пока не спешить. Пусть руки привыкнут. Но через день за каждую потерянную стрелу бегать до реки и обратно заставлю. Сколько стрел уроните мимо, столько раз и бегать будете. Пока в чем есть, а там и в полном доспехе.

Ратимир, услышав это, даже крякнул. Сурово рассудил Радогор.

-И вовсе не сурово. – Пробился в сознание голос парня. – Пусть лучше от меня бегают, чем от врага. Со мной дедко Вран куда строже обходился. А это все равно, что рукой по голове  погладил.

Затаил дыхание и в оба глаза уставился на Радогора. Подумал, что может ослышался? Сам так подумал. Но Радогор стоит, как ни в чем не бывало. И пристально следит за тем, как тянут длинные, обмотанные берестой боевые луки, дружинники Смура.

-Так быстрее запомнят – Уже в полный голос заметил он Ратимиру. – А иначе не наука, а забава. И бегать попривыкнут.

Понятное дело, быстрей запомнят, не мог не согласиться с ним старшина, растягивая, как учил Радогор, лук Охляби. Не привычно. Но зато пальцы всегда в одном месте. Выцеливать не надо. Води луковищем и  руку прями.

-И с коня за спину бить сподручней. Но лук короче должен быть. Такой мешать будет.

Снова услышал он голос Радогора.

-Встань спиной и испытай.

Испытал. Сноровки нет, но стрела сама из пальцев рвется.

Охлябя теребит старшину за рукав.

-Сударь старшина. Лук то мой. – И не сдержался, уколол. – А ну, как не угадаешь в чурку и погонит тебя Радогор до реки? -

-Сбегаю…

Воины при словах Охляби сдержанно, так, чтобы не обидеть Ратимира, непотребной веселостью, заулыбались.

-И до коей поры прикажешь нам стрелы метать, сударь Радогор?

Это уж к нему Охлябя повернулся. Подумал, что и к нему с усмешкой. Заглянул в глаза. Глаза смотрели серьезно.

-Сегодня? Пока пальцы не заболят. А как попривыкнут, как огрубеют, то и дольше можно. Жизнь, Охлябя, твоя, а она чаще всего от одной стрелы зависит.

Вои обступили его со всех сторон.

-Это и Охлябе вертоголовому понятно, Радогор. Над душой можно не стоять. Своей волей сюда ходить будем. А мечному бою когда учить будешь? - Нерешительно вымолвил Неждан.

Разохотились ребята.  Все сразу им подавай.  Ратимир чуть голову наклонил. Мол, пусть ребята порезвятся. Глаза жарче гореть будут.

-Коли просите, быть по вашему. – Решился он откликнуться на выразительный взгляд старшины. – Палиц не наделали, поэтому биться бережно, чтобы не покалечить друг друга. Бой все против всех. Кто один на поле останется, тот и со щитом.

На лицах парней недоумение.

-А что тут не понятного? – Удивился Радогор с легкой усмешкой. – Выбирай кого хочешь и бейся. Побил и нападай на другого, как в ребячьей игре.

Ратимир слету угадал задумку Радогора. Со стороны на них посмотреть хочет, чего и кто стоит определить.

-В бою не перебирают. Кто под руку попался, тот и твой. И чужого перехватить можно. И со спины налететь.

Так и есть. Приглядеться к ним хочет. Их сноровку оценить. А по ним и об остальных судить будет. И как в стрельбе из лука потом что – то поправить, что – то добавить.

-Река на гору! – Взревел Охлябя.

И, подхватив тяжелый круглый крашеный щит, очертя голову ринулся в атаку на кряжистого, заросшего до бровей окладистой бородой, воя. И остановился, услышав властный голос Радогора. Понять можно. Перед Радогором осрамиться не хочет Охлябя.

-Отставить! Ни какой горы. И тем более, реки. Я сказал, все против всех!

Не слышит Охлябя. Грохнул со всего плеча мечом в край щита повыше умбона и тут же подставил под удар свой.

Бой сразу развалился на поединки и разбежался по всему полю перед стеной.

Радогор поскучнел лицом. И, заметив на себе острый испытующий взгляд Ратимира,  проворчал.

-Как дрова колют.

-Щит… Пока пробьешься через него…

-А зачем ломиться через него? – Удивился Радогор.

-Щит на то и нужен, чтобы закрыться.

В глазах Радогора появилось нескрываемое удивление.

-Да? Кто бы мог подумать. – Спросил он. – Охлябя! И тот, второй, бородатый. Оба ко мне.

Парень неохотно опустил свой меч и, утирая пот с распаренного меча, подошел к нему.  За ним, бросая на Охлябю сердитые взгляды, подошел и второй. Бой, судя по их лицам, разгорался не шуточный. Остальные встали полукругом.

-Щит, Ратимир, хорош тогда, когда надо продавить оборону. Или, как стеной, удержать атаку. А не бегать с ним по всему полю. И мечом в него колотить себе в удовольствие, только надсаду наживешь. Нападай, Охлябя. И ты тоже. Кто – нибудь, дайте мне меч.

Охлябя будто только этого и ждал. Выставил вперед щит и сразу же нанес удар сверху, в плечо наискосок. Радогор качнулся в сторону, не сходя с места. Перехватил удар кончиком своего ножа, неуловимо быстрым движением отвел его в сторону. А его меч, продолжая движение, описал плавную дугу по низу… режущий удар чуть повыше ступней под, поднятым для отражения атаки, щитом.

-И больше он уже к тебе, Охлябя, с подрезанными жилами приставать не будет. Можешь делать с ним, что захочешь. А по мне так  пусть лежит смирнехонько. Или так…

Поманил клинком к себе бородатого.

-Нападай…

И снова легким щелчком,  почти не шевельнув мечом, остановил атаку. Придержал чужой меч лезвием. Повернулся на пятке и его боевой нож, бог весть когда, появившийся в его руке, уперся в ребра мужика.

-И жене остается только слезы лить. К тому же на редкость горькие.

Скосил глаза на Охлябю и назидательно, как старший младшему, сказал.

-Меч, Охлябя, не только рубит, но и режет. И ни к чему хлестать со всего плеча, если хочешь. Удержи его на длине меча, тогда тебя никто не достанет. Зато ты сам… - Меч Радогора закрутился в вихре нескончаемых атак. – всегда можешь до него дотянуться, стоит сделать только так… или так.

За его мечом не уследить. Кажется, что не один, десяток клинков режут воздух вокруг Охляби и его незадачливого противника.

-Падай, Охлябя, ты убит. – Клинком указал куда, по его мнению, должен был упасть парень. И кивнул мужику. – И ты рядом вались. Куда ты убитый пойдешь?

Охлябя, дурачась, повалился на землю, сложил руки на груди и закатил глаза.

-Вставай. Теперь нападайте снова. И следи за ногами. Атака начинается там. – Предупредил он.

Но бойцы вряд ли слышали его, обрушив сразу свои мечи на его голову. Встретил их своим клинком, вывернулся ужом… И вот он уже за их спиной, а его меч вычерчивает грозные узоры.

-Он, - Радогор ни разу еще не назвал врага врагом, отметил для себя Ратимир. – как говорил дедко Вран, должен с первого взгляда, с первого удара угадать ты…

Радогор запнулся, в поисках нужного, а более того, точного и емкого слова. А меч его продолжал вязать вокруг них невидимые кружева, не давая сдвинуться с места.

-Ты бьешься не для того, чтобы спасти свою жизнь. Ты пришел убить его, отнять его жизнь. А твоя собственная жизнь для тебя не главное. Когда же поймет это, будет страшиться тебя. И думать будет скорее о том, как уберечь свою жизнь, а не о том как забрать твою. А раз так, делай с ним, что хочешь.

Ратимир, затаив дыхание, следил за ним. И, больше того, за его речью. Даром, что побывал не в одной сече, сам жаловал своим мечом, и его жаловали. А оторвать глаз от меча Радогора не мог.

«Не воина – дружинника, - понял он, наконец, - делал из парня неведомый и загадочный волхв. Бойца – одиночку. Для которого победить, значит убить. Потому, что только мертвый враг никогда больше не встанет на его пути».

Вот, что занимало его мысли  все эти дни.

И если он, Ратимр, опытный воин, следил за ним, затаив дыхание, то что говорить о воях. С нескрываемым ужасом и, одновременно, с восхищением смотрели они на Радогора и его меч. И хотя этот меч ни разу не коснулся ни Охляби, ни кого другого, но все они кожей чувствовали, как сталь клинка проникает через их доспехи. И как без хруста вспарывает их тела. Или кромсает сухожилия на руках и ногах.

-А теперь медленно покажу, а вы расступитесь, как можно шире и вместе со мной повторяйте то, что буду показывать. Щиты пока оставьте. Мешать будут.

Встал в стойку, готовясь отразить атаку. Клинок смотрит вниз и вперед… Блок… шаг в сторону…атака.

Ратимир с трудом сдерживал себя, чтобы не встать рядом с воями Смура, но ловил каждое движение, чтобы сохранить в памяти.

Блок… Атака… И сразу перенос атаки неуловимым движением ног. Каждое движение отточено до совершенства, когда руки и ноги, когда само тело вершит таинство боя. По себе Ратимир знал, не из каждого воя настоящего бойца сделать можно. А уж такого вылепить, одного из многих и то если повезет.

А Радогор и сам не заметил, как увлекся. Раз за разом показывал каждый прием, пока не видел, что с грехом пополам, но запомнили. А потом ходил между воями, чтобы кому – то меч поправить, кому то ногу поставить, чтобы рука точнее шла.

Вдруг его взгляд остановился на Ратимире, и он густо покраснел. Заигрался и совсем забыл, что старшина ждет его и заставил ждать себя.

-Прости, сударь Ратимир, что время у тебя отнял. – И повернулся к воям. – Примите. Чей меч?

Подождал, пока хозяин меча заберет свое оружие у него. А вои между тем снова столпились вокруг него.

-Того, что показал ныне, иным до самой смерти хватит. – умолк, раздумывая правильно ли поймут его слова. И поправился. – Чтобы  от смерти уберечься. Но повторять, то что узнали, надо каждый день и без устали. Чтобы и рука помнила и ноги не забыли.  А завтра уж без мечей, палицами биться будете, чтобы тела могли коснуться.

И остановился, думая, все ли сказал. А если сказал, то не увидят ли в сказанном какой обиды? И, словно извиняясь, неловко пробормотал.

-Я и сам, прежде, чем получаться начало мало – мальски, не одну синюху вытаскал. И пальцы в кровь жилами истирал. И запястье бил до костей тетивой. Дедко Вран говорил,  может так случиться, что и времени может не быть, чтобы руку в рукавицу сунуть. А теперь уж и не надо как бы. Рука в том месте, как кость отвердела. И пальцы притерпелись и пообвыкли.

Ратимир слушает, откинув голову назад. Одним глазом на Радогора смотрит, другим по лицам воинов скользит.

Не часто встретишь в жизни воина, который вот так легко и просто и ни чуть не медля, откроет кому – то свой заветный удар. Иные так и уносят их с собой в могилу. А парнишка разом выложил на ладошке с десяток. Да еще каких! Каких не только этим ребятам, но и Ратимиру не приходилось видеть, и один страшней другого.

Чтобы сказал ему на это его волхв?

Думается по голове бы не погладил.

-Завтра снова приду, коли позовете. Сейчас же одних оставлю.  И без того старшину Ратимира ждать заставил.

Глава 7

С того дня Радогор все свое время проводил на пустыре за крепостной стеной, если так можно было городской тын из заостренных бревен вековых деревьев. С раннего утра и до позднего вечера гонял он до седьмого пота воев Смура без всякой жалости и сострадания. Бывало и сам брал в руки деревянную палицу. Показывал, как выстраивать защиту и готовить атаку, как прятать удар и мгновенно переходить в нападение. Ребята и сами себя не жалели, а чаще всего увлекшись, с таким ожесточением хлестали друг друга, что Радогор был вынужден вмешиваться и останавливать бой.

-Взор, ребята, у бойца должен быть всегда чист. Тело пусть безумствует, если ему так хочется. А глаза должны все видеть и замечать. Так говорил мне старый волхв. Вскружит голову злоба или азарт, считай смерть пришла… В бою тот побеждает, у кого рассудок чистым остается.

Помогало, но не надолго. А он пока особо и не настаивал. По себе знал, не сразу рассудок возьмет верх над азартом.

Парни же расходились по домам, чаще всего, разукрашенные синюхами и ссадинами, веселясь и хохоча во все горло.

К вечеру настолько выматывался, что до постоялого двора сил не было идти и обходился тем, что приносили Охлябя или Неждан.  Или кто - нибудь из воев.

Иногда приходил воевода Смур, а чаще же наведывался на пустырь старшина Ратимир. Вставали поодаль, в сторонке, чтобы не привлекать к себе внимания и не мешать ни воям, ни Радогору. Не отвлекали их вопросами, не лезли с советами. Стояли молча, лишь изредка обмениваясь, коротким многозначительными взглядами или парой, тройкой слов. И так же молча незаметно, уходили, вспомнив, что и у них есть кое – какие дела.

Бэру тоже скоро наскучило  это зрелище, или вспомнил однажды, что он не кто – нибудь, не дворовая шавка, а грозный хозяин леса, встал и подался к опушке, предупредив из приличия его ворчанием.

У врана терпения оказалось больше, но и он спустя день после ухода бэра, слетел с плеча и скрылся там же, где накануне пропал и бэр. А вернулся только поздним вечером, пробравшись в избу через открытое волоковое оконце к изумлению Радогора. А утром тем же путем исчез снова.

-И то верно. – Решил Радогор. - Что им в граде делать, вольным тварям? И куда их потом? Не в клетку же? И не на цепь. Долго ли до неприятностей?  То мальчонка глупый из озорства камнем или палкой запустит. Или перепугает кого. В городе что ни день новые люди. Лодия ушла, лодия пришла. И возами везут, везут, везут…

Радогор, - Как то, глядя на его меч хмурым, не любезным взглядом, посоветовал Ратимир. – Ты бы меньше показывался в городе. Говорил я уже тебе… так и тянет он к себе взгляды. Больших денег стоит такой меч, даже без всяких тайн. Народ же в городе всякий бывает.

Радогор вздернул брови.

-Прятаться мне что ли сейчас всю жизнь?

То, что народ в городе всякий бывает  он сам знал, и сам видел. Торжище, о каких прежде и понятия не имел и народу тьмы всякого, видел. Как - то и вовсе встретил таких, в которых и людей признать трудно. Телом широки. Лица красные. То ли на солнце обгорели, то ли зимней стужей и ветром студеным обожжены. Про лица сам угадал потому, как шерстью обросли до самых бровей. Волосы на голове от рождения не стрижены и не чесаны. Одни глаза светятся.  На головах шеломы круглые. А на шеломах рога бычьи торчат. Доспех из толстой не гнущейся кожи. За спиной из – за пояса топор с двумя лезвиями. На поясе меч в ладонь шириной. По другую сторону боевой нож, чуть короче меча.  Идут безбоязненно, людей толкают, воев задирают и на женщин бесчинно глаза пялят.

Но прятаться?

Ратимир, шли вместе вечером на постоялый двор, поймал его удивленный взгляд и угрюмо пояснил.

-Из полночных стран. Море там студеное. Лед же и летом плавает по воде. Земля бесприютная и каменистая. Не родная.

-Чем живут тогда?

-На морского зверя охотятся. Или в чужих землях дружинниками служат. Народ безбоязненный, своевольный и до всевозможных безобразий жаден. Одно слово – ярлы северные.

Ратимиру эти люди не понравились.

Еще меньше понравились они бэру. Окинул их Ягодка взглядом крохотных умных глазок и заворчал, разглядев на их плечах медвежьи, хорошо выделанные шкуры. И уж совсем рассердился, когда попалась ему на глаза медвежья морда, украшающая боевой шлем.

-Они не только медвежьи морды на головы вешают. И кабаньи любят туда же вешать, поверх шелома. Чтобы страхом сразу всех пронять до самых пят. И в бою им уподобляются, зверям то есть. Аж пена изо рта хлещет от злобы, до того звереют. И себя не помнят…  И лодии свои теми же харями украшают. А на реке или на море им лучше не попадаться. Верная смерть. Мы как-то попали на них, так еле ноги унесли.

Радогор, внимательно слушая его, оглянулся и сразу наткнулся на цепкий, колючий взгляд.

-Вот я тебе и говорю, Радогор, лучше бы тебе в городу не появляться от греха подальше. – Повторил Ратимир уже тверже, понимая, что вряд ли он его послушает. С норовом парень родился. И в силу свою верит. И на этих ярлов, не к ночи будь помянуты, еще захочет посмотреть.

А той же ночью Радогора сны одолели. И один другого гаже. До зверь неведомый за ним крался.  На зверином теле туловище птичья голова с изогнутым соколиным клювом. И тем клювом к его пяткам подбирался. Когтистые лапы землю выбрасывают на бегу. И глаза кровью залиты. И то ли клекочет, то ли рычит, но голос его  Ягодке не перекричать. А Радко бежит, бежит и убежать не может. И ноги не слушаются. Но не от страха. Будто бы кто – то наговоры наговаривает.  Потому, что кроме этого зверя  есть еще кто – то, чей глаз следит неотрывно за ним.

И тянется к нему жесткая, поросшая рыжим волосом, лапа, чтобы разодрать в клочья грудину в том месте. Где суматошно колотится  его сердце. А другая рука змеей ползет к, висящему над изголовьем, мечу.

Хочет проснуться Радогор и не может.

Закричать пытается, а вместо крика только рот разевает беззвучно.

Рука же дернулась и все – таки добралась до него.

-Радогор! очнись! – Зовет его кто – то. Голос далекий, еле различимый. Тонет в беспросветной темноте. – Да очнись же ты.

Собрался с силами и открыл глаза. И увидел, что над ним склонился Охлябя. Глаза округлились от испуга.

-Да, очнись же ты. – Теребит его парень. – Хорошо, что я один здесь сегодня ночую. Всех бы переполошил своим криком. Кричишь, будто режут.

А за Охлябей, над плечом глаза. Цепкие, колючие. Как те, что жгли его тогда, когда он с Ратимиром возвращался на постоялый двор.

Неуловимо быстрым движением поймал рукоять ножа и без замаха, над головой Охляби, запустил его прямо в эти немигающие завораживающие глаза. Но еще раньше его броска глаза пропали, как растаяли. А нож остановился в шаге от стены, повисел в воздухе и со стуком упал на пол.  Радогор метнулся за мечом, сжал рукоять в ладони и туда, за ножом, грубо отшвырнув Охлябю плечом. Камни в глазницах диковинного зверя зажглись неистовым огнем, как те глаза в которые целил он своим боевым ножом, выхватывая из темноты и Охлябю, и тот угол , до которого так и не долетел его нож.  Из угла дохнуло в лицо могильным холодом. Но никого нет. Пусто.

-Ошалел! – Снова взревел  Охлябя, поднимаясь с пола и почесывая ушибленное плечо. – А если бы я о лавку косицей бахнулся, и что? Рядом со старостой моститься? А я не староста. По мне на тризне бражничать не будут. Понимать надо!

Но Радогор его не слышал, хотя сам видел, что имел парень право на обиду. Распахнул ногой двери и скатился с низкого крыльца головой вперед, нырком. На тот случай, если надумают стрелой встретить. И сразу откатился в сторону. И огляделся.

Ни кого. И ни чего.

Только мертвящий зимний холод, даром, что на дворе летняя ночь. И с голым брюхом не замерзнешь

Уже без опаски вернулся в избу.

Зря не прислушался к Ратимиру.

Волшба! И сон волшба. И глаза она же, волшба. Черная волшба. Чернее не куда. Та, от которой его предостерегал дедко Вран.

Но зачем? Кому он нужен, безусый юнец? Или в самом деле не напрасно столько лет скрывал этот меч старый волхв под своей домовиной? А он, не подумав, по дикой глупости, явил  его всему свету и разбудил в чьей – то черной душе черную же зависть.

-Ты, что развоевался сегодня, Радогор? То во сне орал, как дикий зверь, как и бэру твоему не орать. То с мечом по городу бегаешь в чем мать родила. Блажишь на весь свет. И в меня ножом едва не угадал.

-Привиделось. – Хмуро отозвался он, садясь на лавку. Но меч на колышек возвращать раздумал, рядом с собой, к стенке бережно положил. И сам лег на спину, забросив руки под голову.

Глаза зверя в рукояти его меча медленно тускнели.

-Спи, Охлябя. Больше  не помешаю.

Но опять не угадал.

Хоть и не кричал, и не метался, но до утра почти не спал. Тоже было и на следующую ночь.  И днем чувствовал на себе чужой пристальный взгляд. Оглядывался незаметно, ежился по ненавидящим глазом и только тогда на время забывался, когда перехватывал у кого то из бойцов деревянную палицу, чтобы показать правильную стойку или поправить неумелую руку.

В один же из следующих дней произошло вообще необъяснимое. Стрела, выпущенная в деревянную чурку, вдруг вильнула оперением. – на ту беду он, Ратимир и воевода Смур стояли в пяти шагах от деревянных плах, которые служили воям мишенями, и свернула в их сторону. Ратимир и Смур о чем – то в пол – голоса разговаривали, отвернувшись от него. И стрелы не видели. А сам Радогор внимательно следил за тем, как его ученики выпускают в мишени стрелу за стрелой. И стрелу заметил так поздно, что ни криком, ни рукой предупредить их уже не мог. И сделал то единственное, что было еще в его силах. Понимая, что вряд ли успеет, все же выбросил руку вперед, чтобы поймать стрелу.

Воевода, уловивший молниеносное движение его руки, вскинул голову и с удивлением увидел в его ладони зажатую стрелу. Но Радогор, сам не ожидавший, что успеет перехватить летящую смерть в воздухе, пожал плечами. И, глядя на сконфуженного парня, покачал головой.

-Я не хотел, Радогор. – Попытался оправдаться Неждан. – Сам не пойму, как вышло.

Радогор промолчал. Повернулся к Смуру и тихо попросил.

-Сударь воевода, и ты, Ратимир… вам бы лучше дальше, в сторону  отойти.

Но Смур все еще, как зачарованный,  смотрел на стрелу в его руке и просьбу пропустил мимо ушей. Потом поднял удивленный взгляд на Радогора. И снова вернул его на стрелу, хлопая глазами. Не сводил со стрелы глаз и Ратимир.

-Неждан! Лешак тебя задери! Неук косорукий! – наконец, выдохнул Смур, и погрозил парню, внушительного размера, кулаком.

-Оставь его, сударь Смур! Парень только учится. – вступился за него Радогор и, как в ознобе, передернул плечами. Показалось, что ненавистные глаза гадко ухмыляются. – Сами виноваты. Встали рядом с мишенью.

-Да, до нее бежать пол – дня! – Гнев Смура только начал разгораться. – А если бы подстрелил? Тогда что?

Ратимир все еще не сводил глаз со стрелы.

-Как ты так, Радогор? – Спросил он. И для уверенности коснулся стрелы указательным пальцем, чтобы проверить настоящая ли. Стрела без изъянов. Самая настоящая, с каленым наконечником. Кольчугу прошибет.

-Что как?

-Как стрелу словить успел? – Пришлось повторить вопрос.

-Медленно летела… - Неохотно выдавил из себя Радогор, чуть не в толчки отправляя воеводу дальше от мишеней.

-А еще можешь?

-Не греши, Ратимир – Встревожился воевода. – Слыхано ли дело, стрелу рукой ловить? Убьют ненароком, потом грех до смерти не отмолить. И воев он мне еще на ноги поставить не успел.

-В том то и дело, что слыханное. Но видеть не приходилось. Сейчас первый раз увидел.

Радогор нахмурился еще больше. Снова пожал плечами и пошел к злосчастной мишени, в которую стрелял Неждан, и закрыл ее собой.

-Стрелу клади! – Твердо скомандовал он. - Цель в око!

И взмахом руки удержал Смура, который кинулся было к нему, чтобы успеть оттащить его из – под стрел.

Вои  в нерешительности стояли, переминаясь с ноги на ноги.

-А ну, как сорвется?

-Мне снова велеть? – Радогор на туго сжал губы. – Стрелу клади!

Выждал время, следя за каждой рукой и прислушиваясь к скрипу каждого лука.

-Стрелой бей!

Запели туго натянутые жилы. Порскнули стрелы и меч вылетел из нож, закрутился, описывая сверкающие круги, выхватил  из воздуха, летящие в него стрелы, и уронил их к ногам. Последнюю выловил рукой и подал ее Ратимиру.

-Я же говорю, медленно летают.

И вздрогнул. Снова те же глаза привиделись ему. Глядят неотрывно из – за кромки леса. Тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение, глаза исчезли.

-Этому тоже волхв научил? – Спросил, сглатывая слюну, Ратимир. –Меня аж мороз пробрал.

-Дедко Вран говорил, что далеко от наших земель живет народ, которые такие забавы устраивает. А у меня само получилось.

Говорил он неохотно, стараясь побороть наваждение.

Но Ратимир не поверил ему. Не получится такое без колдовства. Не может человек сам собой стрелу опередить.

-И все – таки не могу понять я, Радогор, как твой волхв позволил убить себя, когда такое умел, о чем и думать нельзя? - Смур, не скрывая своих сомнений, покачал головой.

-Стрела в спину кого хочешь убьет. Врасплох застали. Безоружного. – Вместо Радогора ответил Ратимир. И для убедительности укоризненно покачал головой. – Или сам не знаешь, как это бывает?

И глядя на стрелы, которые все еще торчали в мишенях, неуверенно предложил.

-А не пойти ли нам к Невзгоде, друзья? Воям и без нас есть, чем заняться. Не будем их смущать своим присутствием.

Смур, подумав, согласился.

-А ты, Радогор?

Не ответив, Радогор последовал за ними.

Но в городских воротах воевода отстал. Разлаялись мужики. Не поделили место в очереди. Не рассуди, так и оглобли из телег вывернут, чтобы свою правоту доказать. А что вывернут, в этом ни каких сомнений не было. И кровь по бороде… У кого – то уже синюха под глазом, у кого – то всю щеку закрыла. И брань такая висит за воротами, что в  пору уши заткнув, прочь бежать.

Воевода бросил на мужиков удрученный взгляд, сказал.

-Идите. Я догоню.

Пришлось оставить среди разъяренной толпы.

В трактире гам и крики, не привычные для такого времени, хотя и люду в трактире не много. И то подумать, кто в разгар торгов с торжища убежит, чтобы хмельным разговляться? Разве тот, кто товар сбыл и новым лодию забил, удачу празднует. О лодейщиках говорить не приходится. У тех всегда дело на судах найдется. А если и сядут за стол с ковшом в руке, так только поздним вечером.

-Северные ярлы бражничают.  – Услышал он шепот Ратимира. – Когда выпьют, ни в чем меры не знают. Задирают всякого, кто на глаза попадется. К женкам чужим пристают. А что до девок, так не одну не пропустят, хоть ревом реви. Невзгоде же от таких гостей одни убытки. Мало того, что народ распугают, так еще  и расплатиться забудут за все, что наели и напили.

Бражники обернулись на стук дверей. Но Ратимир и Радогор прошли мимо не обращая внимания на них к своему излюбленному месту  в дальнем полутемном углу, выглядывая Невзгоду. Тот, заметив их, выглянул из – за очага, в котором запекался целиковый барашек. И жалобно посмотрел на них, умоляя взглядом подождать. На щеке хозяина багровело пятно, о происхождении которого не надо было и гадать. Оставила след нетерпеливая десница.

-Не надо было заходить. – С сожалением в голосе проговорил Ратимир. – Перепелись, а скандал затевать не с кем.

И громко позвал.

-Друг Невзгода! Покорми нас на скорую руку. Торопимся.

-А как же воевода? – Удивился Радогор. – Тоже натоптался с нами. И у ворот сейчас еще натолчется.

-Теперь уж не скоро его дождемся. По себе знаю.

Просьба Ратимира, обращенная к трактирщику,  очевидно пришлась не по душе подгулявшим гостям с полуночи потому, что пьяный рев мгновенно стих и тут же возобновился, усилившись многократно. И голоса звучали грозно и угрожающе.

-Барашка того, что висит у тебя сейчас над огнем нам с Радогором хватит. А к приходу воеводы придумаешь что – нибудь, чтобы голодом его не оставить.

Упоминание о воеводе, как понял Радогор, должно было охладить разгорячившихся гостей.

Радогор с удивлением посмотрел на обычно сдержанного старшину. Его слова явно грозили если не дракой, то скандалом уж наверняка.

-Иначе нельзя. Могут подумать, что испугались и уж точно полезут с кулаками.  – Чуть заметно шевеля губами, ответил ему старшина, полагая, что и так парень разберет его слова. И уже не терпеливо предупредил Невзгоду. – И поспеши, дружище. Воеводу ждем, я сказал. А ему по кабакам прохлаждаться некогда.

Бражники переглянулись. И с лавки с трудом поднялся один из них, широкорожий и грузный от выпитого без меры, вой. С бранью и проклятиями затопал к ним, натыкаясь на столы, переворачивая столы и давя ногами посуду, слетевшую со столов. Остановился у их лавки и навалился на него, уперев толстые, поросшие густой рыжей шерсть, руки, и, покачиваясь, уставил  взгляд на Ратимира. Глаза мутные, а в них недоумение. Понять не может, по чему, по какому такому праву рты открывают все, кому не лень. В лицо Радогора ударил застарелый, острый запах пота. И давнего перегара. Не удержавшись, он поморщился от отвращения.

-А не пошел бы, мил человек… - Уже ненавидя его, выговорил Радогор, но от продолжения, поймав на себе строгий взгляд старшины, удержался.

Выпивоха не расслышал его слов. И продолжал раскачиваться над столом.

Невзгода, боясь навлечь на себя гнев беспокойных гостей, не решился выходить из – за очага и позвал на помощь Барсучиху.  Но оказалось, что он и не догадывался, чем рискует. Как только она оказалось в опасной близости к ним, как тут же, - а была она женщиной средних лет и пьяному взгляду могла показаться совсем не дурнушкой, дерзкая рука обхватила ее за пояс и под дикий хохот приятелей бросила ее на колени. Женщина взвизгнула от страха и забилась, пытаясь высвободиться. Но где же ей было побороть дюжего мужика, хотя и хмельного до скотства.

Радогор начал подниматься с лавки, но Ратимир удержал его взглядом.

-А не чужой ли ты, малец, меч носишь? – Собравшись с силами, выдохнул бородач. И потянулся к мечу.

Но потерял равновесие и едва не ткнулся бородой в стол. А Радогор перехватил его руку, зажал в ладони его пальцы и Ратимир расслышал хруст ломающихся костей.

-Уйди сам. – Прошептал он в пьяное лицо. Глаза посинели от ненависти и на Ратимира дохнуло холодом . – И уйдешь живым.

Пьяный не удержал крика от боли и почти вдвое переломился  в пояснице. А Радогор, не тратясь больше на слова, вышагнул из – за стола и направился к развеселой кампании, по прежнему удерживая искалеченные пальцы в своей руке и, продолжая уродовать их. Бородач послушно шел, если можно было назвать ходьбой то, как судорожно он переставлял ноги, или пускался в прискочку, выгибая спину от боли.

А Радогор остановился около стола, обвел невольного пленника вокруг него и, чуть прижав искалеченные пальцы, вернул его на место.

Ратимир, предчувствуя неприятности, незаметно, обогнув очаг, зашел кампании за спину.

-Сиди смирно. – Заботливо предупредил Радогор, разом протрезвевшего воя, и обвел присутствующих быстрым взглядом. Вино здесь лилось не ковшами, ушатами. Бороды залиты вином и жиром. – Упадешь.

Без паузы, наклонился и легко развел руки, удерживающие трактирщицу, на глазах ошалевшей от  его дерзости, пьяни и тихо велел.

-Беги отсюда, женщина, и поскорее.

Первым опомнился тот, у кого он отнял его, как всем казалось, законную добычу. Из его горла вырвался яростный рев. Он вскочил, опрокидывая лавку, и разразившись похабной, как догадался Радогор, бранью и замысловатыми, - что с него взять, моряк, - проклятиями, бросился на Радогора. Замахнулся во всю пьяную ширь… и его кулак пролетел мимо лица обидчика. А Радогор качнулся в сторону, пропустил, направленный в лицо, удар, перехватил руку и развернулся на каблуках. Забияка не удержал равновесия и ткнулся мордой в стол А его рука переломилась с громким хрустом. Кость порвала грубую кожу и вылезла наружу.

Радогор же, так и не сказав ни слова, повернулся и направился к своему столу.

Столь быстрая расправа над приятелем не только не обескуражила его друзей, а еще больше раззадорила. Опрокидывая столы и лавки. Круша и ломая их сапогами, они беспорядочной толпой, и бросились на него с кулаками. А кто – то, кого Ратимир не заметил, - события развивались слишком быстро, - метнул в него свой боевой нож. И не, имея уже возможности, предупредить его, невольно вскрикнул. Рука Радогора дернулась и цапнула воздух. Нож оказался в его ладони и тут же, без замаха, вернулся владельцу. Но тот был не так ловок и нож с хрустом вошел в глазницу по самую рукоять.

-Уйдите сами. – Тихо, без каких – либо интонаций снова произнес он. – Или унесут. Но уже мертвых.

В его голосе не было угрозы, только предостережение. Но его слова заставили похолодеть Ратимира.  Искалеченные пальцы пьяного дикаря и тот, кого сразил собственный нож, убедили его в серьезности и искренности его слов. И он, перепрыгивая через поваленные столы и лавки, заторопился к нему на помощь. Если только не опоздает. А то и помощь не понадобится. Радогор был скор и разворотлив, как рыба в прибрежных зарослях. А его удары неожиданны и разили наповал. Он был везде и нигде одновременно. Казалось, что вот – вот кулак безжалостно раздробит, перемешает все кости на его лице. Но кулак почему – то летел мимо, а его противник летел в другую сторону. Или вслед за кулаком. Или валился на  заплеванный пол в беспамятстве тут же у ног Радогора. А Радогор тут же исчезал, чтобы появиться в другом месте. Взлетал над толпой и его пята била в косицу, повыше уха. А его локоть в  то же время ломал шейные позвонки или дробил череп. Такого еще Ратимир не видывал. И как завороженный следил он за этим, даже не боем и, тем более не дракой, побоищем. Потому, как то, что видели его глаза нельзя было назвать ни тем, ни другим. Истребление, хладнокровное и беспощадное, на полное уничтожение. Вот как это называлось на простом и понятном всем языке.

Нож вскинулся над головой. И Ратимир без труда угадал, куда нацелится остро заточенный клинок. Сверху, в ключицу, рядом с шеей, а дальше прямой дорогой в сердце. Радогор успел остановить удар, подставив левую руку, а правой рукой раскрытой ладонью нанес короткий удар снизу, в подбородок. Голова неестественно дернулась, завалилась назад с не громким хрустом, и Ратимир понял, что у того сломаны шейные позвонки. Еще одна голова оказалась зажата локтем. Резкий поворот и тело тяжело рухнуло на пол

Ратимир сделал уже не одну попытку, чтобы пробиться к нему, но всякий раз оказывался отброшенным к стене. А пьяные дикари, зверея все больше и больше, бросались на Радогора с дикими криками, чтобы всякий раз налететь на подставленный кулак или вытянутую ногу. И почти всякий раз эта встреча оказывалась смертельной. Его удары не могли остановить ни кожаные доспехи, ни рогатые шлемы.

В воздухе уже вовсю мелькали ножи. И тогда в уши ударил грозный рев разъяренного бэра. А двери с треском распахнулись и с грохотом влетели в трактир. И к первому звериному реву добавился еще один. Ягодка, словно предчувствуя  беду, поспешил откликнуться на зов друга.

А вслед за бэром в трактир влетел и воевода Смур   в сопровождении двух десятков воев, за которым сбегала трактирщица, вызволенная Радогором.

-Прекратить! – Рявкнул воевода.

Но его раскатистый голос утонул  в реве разъяренной толпы, который не способен был заглушить и голос бэра.

-Упереть копья! Давить щитами к стене!

Взгляд опытного воина разом охватил поле боя, отметив застывшие в неподвижности, тела.

-Вязать всех  и в яму! А как проспятся, взять с них виру за обиду городу, побросать в лодии и отправить прочь с наказам, что ворота города для них навсегда закрыты.

Появление  бэра и его рев настолько обескуражили скандальных гостей, что они на миг растерялись, а воины Смура воспользовавшись этим, сдвинули щиты и, разом навалившись, придавили их к стене. Ратимир воспользовался этим и, прыгнув вперед, своим плечом оттеснил Радогора в сторону. Тело словно на скалу налетело. И болью отозвалось

-Остальное без тебя управят, Радогор.

А бойцы  и впрямь управлялись. За обиду своего юного учителя ратовищ не жалели, рьяно исполняя указ воеводы. Несколько шагов и копья сделали свое дело. Забияки оказались загнанными в угол, оставив на поле брани тех, кому не повезло во встрече с Радогором.

-Вязать! – Не сдерживая гнева, повторил команду Смур.

Но и прижатые к стене полночные задиры не думали сдаваться, пытаясь отбиваться ножами, а один из них даже умудрился дотянуться до страшного двулезвийного топора и одним ударом снес наконечник с копья Гребенки. Гребенка, подлым образом оказавшийся обезоруженным, ткнул, озверев, обрубком копья в просторное брюхо своего противника и тут же ахнул его сверху  между коровьих рогов. Воин зевнул ртом, закатил глаза и мешком рухнул под ноги. Наука Радогора начинала сказываться.

Пример Гребенки оказался как нельзя кстати. Бойцы, злость которых начала брать верх вопреки наказам Радогора,  над разумом, и они во всю   заработали щитами и копьями, без всякой жалости охаживая возмутителей спокойствия.

Прошло совсем немного времени и все они  были самым добросовестным образом стянуты ремнями и свалены грудой за порогом постоялого двора. А воевода Смур, высоко поднимая ноги, чтобы не наступить на мертвые тела, обходил, обозревая побоище и качал головой.

-Они достали ножи, воевода. – Сдержанно, но в тоже время, словно виновато вместо Радогора, проговорил Ратимир. – Можешь сам посмотреть. Валяются под ногами. И напали первыми. Не ждать же ему было, когда они к горлу полезут с теми ножами. А всей то его вины было, что вступился за женку… и попытался урезонить всех.

-У него это хорошо получилось. – Хмуро пробормотал Смур. - Сломанная шея, разбитая грудь и вместо головы месиво из костей и мозгов успокоят надолго кого угодно. Могут потребовать виру за убитых.

Ратимир сразу понял причину беспокойства воеводы. И осторожно заметил.

-Радогор такой же гость, как и они. А коли так, то город не должен платить виру.

Смур поморщился, сетуя на непонятливость старшины.

-Я могу заплатить виру и за убитых, и за покалеченных. Это не много, если принять во внимание виру за обиду городу. И за погром в трактире. Я о другом, сударь Ратимир. они могут вернуться, если сочтут, что виру за кровь можно взять только кровью.

Старшина бросил быстрый взгляд на убитых и калечных, на сконфуженно стоящего в стороне Радогора, который уже полностью проникся виной за те неприятности, которые он причинил воеводу и городу. Остановил взгляд на бэре, стоящим у левой ноги парня и выложил последний довод, который не смог бы оспорить и хитроумный Остромысл.

-Эти, - Указал он взглядом на трупы, - были с ножами. А он нет. Кроме того, сударь воевода, я здесь еще не видел и капли крови. Все чисто, если не считать битой посуды и сломанных столов.

Ратимир, как мог, старался обелить Радогора. Но Смур, не дослушав, повернулся к выходу. На пороге еще раз повернулся и окинул взглядом трактир.

-Не убыло бы от той Невзгодихи, если бы кто – то пошарил у нее за пазухой. – Сердито проворчал он. – И самому Невзгоде бы на жевок осталось.

Но Ратимир сдаваться не собирался.

-Не нас, других бы задрали. Тогда бы не их, своих на возах под рогожей увозить пришлось… Не хуже меня знаешь. Тебе, как воеводе люди жизни свои вверили.

Но и эти его слова остались без ответа.

Смур отступил в сторону, чтобы дать дорогу воям, которые выносили тела убитых и складывали на телеги и исподлобья посмотрел на Радогора.

-Несчастья к тебе, парень липнут, как мухи на … коровью лепешку. Не показываться бы тебе пока, Радогор, в городе. – И окинул его пристальным взглядом так, как будто сроду не видел. – Значит голоруким их месил?

-Молод, зелен еще. – Снова вмешался Ратимир. – Не научился еще с силой своей управляться. Или мы с тобой в его годы не такими же были?

-Я их не бил. – Радогор строптиво поджал губы. – Я их пытался остановить. А если кто – то по глупости на мою руку наткнулся, так я ли в этом виноват? Они же словно ослепли от злости. Сами не знают, куда лезут. Ратимир видел, не даст соврать.

Ратимир, не медля, кивнул головой.

-Он не лукавит. И не оправдывается. Он только оборонялся.

Смур снова ощупал сначала одного, а потом и другого взглядом.

-Ну и будет об этом.  Что сделано, то сделано. И того уже не переделать. Зато прочие задумаются, прежде чем скандал с мордобоем затевать. С этими же,  - Решительно заявил он, - как сказал, так и поступлю. Ты же из воинской избы пока ни на шаг, даже носа не показывай. А дальше будет видно, что нам делать.

Радогор молча выслушал слова воеводы. Но, стараясь не задеть его самолюбия, осторожно, но твердо возразил.

-Я, сударь воевода, и правда гость. К тому же незваный. На городе вины нет. Но скрываться не хочу, и не буду. Не на Барсучиху они позарились. Меч мой приглянулся, так я думаю. А коли так, если не ошибаюсь я, хоть за замком спрячусь, все равно найдут. Так уж лучше я уйду. Или головой дамся… И греха на городе не будет.

-Перемудрил ты, друг Радогор. – Возмутился Ратимир. – Запугал я тебя сказками об этом мече. Теперь всюду тебе мерещиться будут те, кому меч надобен. А эти не только твоего меча не видели, себя не помнили.

Бэр, что – то уловив в его голосе, глухо заворчал. А вран, пока длилось побоище, державшийся в стороне, снова сел на его плечо и, склонив голову на бок, вслушивался в их беседу, следя черным глазом за воеводой.

Смур оскорблено засопел, сверкнул глазами… встретился взглядом с вещей птицей и неожиданно громко расхохотался. Погрозил ей пальцем и гаркнул, что есть силы в дверной проем.

-Невзгода, собачий сын! Леший бы побрал всех трактирщиков вместе с их непотребными женками. Малый бочонок вина в воинскую избу и все, что к нему полагается. – И подмигнул Радогору. – Мы же посидим там, подумаем что и как. Остромысл, не тем будь помянут, уж нашел бы, как вывернуться из всего этого, да еще и с прибытком. Ну и мы не на дороге найдены.

Обвел строгим  взглядом толпу, собравшуюся перед постоялым двором, и хмуро проговорил.

-А вы, что собрались? Или дел других нет, как только глаза продавать? Тогда вместо того, чтобы ротозейничать, помогите этому… Невзгодке трактир обиходить. И женке его, Барсучихе нелепой прибраться.

Раздвигая толпу руками двинулся к воинской избе.

Радогор, ловя на себе удивленные, а порой и восхищенные взгляды, чувствовал себя неловко. И пытался спрятаться за спиной Ратимира. Люди стояли плотно. А тот всякий раз отодвигался в сторону, открывая его взглядам.

Уйди далеко они не успели. Остановил их хриплый застуженный голос, напоминающий скорее звериный рык.

-Постой, воевода!

Услышали они. И все трое остановились.

К ним широкими и, быстрыми шагами приближался северный воин. Детина, на голову возвышающийся над толпой. Грузный, с объемистым брюхом и толстыми, как бревна, голыми руками. Густая рыжая шерсть целиком покрывала его лицо и звериной гривой свисала на плечи, на медвежью шкуру из – под рогатого шлема. Между рогами кабанья харя клыками на людей уставилась. На поясе, поверх брюха, широкий, прямой меч с боевым ножом. Воин даже не пытался сдержать, душившую его, ярость.

-Постой воевода! – Снова проревел он.

Воевода нахмурился. Воин был недопустимо дерзок с ним.

-Почему оружно в город зашел? – Добавляя в голос металла, спросил он, сведя брови к переносице.

За спиной воина он увидел еще с десяток таких, один в один, как от одной матери, бойцов.

-В твой город опасно заходить безоружному!

Гнев мешал воину говорить, и Смур, скорее угадал, чем расслышал его слова.

-Мои воины поверили в эту глупость и что? Половина из них уже никогда не услышит стона умирающих врагов и скрипа весла в уключине. А их глаза не увидят волны, убегающей за корму «Дракона». Остальных же ты, воевода, не имея на это никакого права, бросил в грязную, вонючую яму на съедение червям.

Воины за его спиной встретили слова дружным ревом. И потянулись руками к оружию. Собравшаяся же толпа невольно шарахнулась назад.

-Здесь, воин, могу требовать только. – Смур чувствовал, как от закипающей злости, сжимается его сердце. Отвык он за многие годы от подобного обращения. - Своими бесчинствами они распугали гостей города. Задирали их, разгромили трактир, обидели. жену хозяина, чем нанесли оскорбление городу.

-Это мои воины. И только я, ярл Гольм – Свирепая секира, могу судить их.  Только я волен в их жизни и смерти. И поэтому требую немедленно освободить их с той вирой, которую я укажу. А за убитых кроме виры отдай мне того молодчика, который убил их.

Воевода терял последнее терпение. И Ратимир начал уже думать, что дело добром не кончится. Еще слово и начнется резня. Поймал взглядом одного из своих дружинников и глазами дал ему понять, чтобы бежал на пристань. Тот качнул головой и, не заметно, так, чтобы не привлекать к себе внимания, выбрался из толпы и скрылся в улице, ведущей к стоянке их лодий.

-Следи за словом, ярл! – В голосе воеводы слышалась, плохо скрытая, угроза. – Не со мной, с городом говоришь. Так и без языка за дерзостные слова можно остаться.  Воин Радогор не просто гость города. Сам город обязан ему многим. Угрожая ему, угрожаешь городу.

И поднял руку над головой, призывая дружину.

-Копья на руку клади. Щиты ставь!

Радогор укоризненно покачал головой. Не мало крови прольется, коли до мечей дело дойдет.

-Постой, сударь воевода. – Сказал он. Шагнул вперед, к Смуру и легонько подвинул его в сторону. – И я не без языка.

И безбоязненно посмотрел в глаза Гольма. Вран при этом даже не подумал слететь с его плеча. А бэр зашел вперед, прикрывая и выказывая готовность посчитаться за обиду друга и брата, если таковая появится.

-Вот он я, Гольм. – С явной насмешкой, произнес он. – Приди и возьми. А людей зачем пугать? Только скажи когда и где?

-Здесь! И сейчас! – прорычал Гольм.

-Воля твоя. – Пожал плечами Радогор. И Смуру, и не только ему, но всем, кто стоял поблизости, что сказал он это с полным равнодушием, ни сколько не заботясь о последствиях поединка.

Вран, с явной неохотой снялся с его плеча и повис, покачиваясь с крыла на крыло, у него над головой. А потом поднялся выше, описывая плавные круги. Радогор же наклонился к бэру и что – то шепнул ему в ухо. Ягодка наклонил голову, пытаясь вникнуть в их смысл, и с подозрением посмотрел на него. Потом до людей донеслось его обиженное ворчание. И бэр не спеша и косолапя, направился к пристани.

-Охлябя, дай мне свой щит. – Попросил Радогор, повернувшись к вою. – Скоро верну.

Охлябя, зная его отношение к щитам, удивился, но без слов подошел к нему. И услышал шепот Радогора, проникший прямо в мозг.

-Вот что, друг мой. У них на лодии полонянка нашего языка. Пока лодия пуста. Охраны почти нет. Девушку надо увести во что бы то не стало. Ягодка уже там. Возьми с собой пяток человек, и вперед.

-А если… - Растерялся Охлябя.

-Ни каких если, Охлябя. Ты знаешь, что делать… Приведешь ее в воинскую избу.

Вскинул щит на левую руку и повернулся к Гольбу.

-Воин Гольм – Острая секира. – Произнес он негромко, обращаясь к ярлу. – Обещаю, что умрешь ты быстро и без мучений. Но прежде я хочу, чтобы ты велел своим воином покинуть город и не мстить. Иначе я буду вынужден убить и их всех.

Спокойствие, с которым были сказаны страшные слова, были ужасней самой дикой угрозы. И содрогнулся не только Ратимир, но и сам воевода Смур.

-Обещаю, бой будет честным. – И несколько раз повертел рукой, прилаживаясь к громоздкому щиту..

-Умрешь ты!

Самообладание совсем покинуло ярла.

-А потом я уничтожу и весь ваш жалкий городище.

И посчитав, что сказано уже все, и даже больше того, что должно было быть сказано, нанес свей жуткой секирой сокрушительный удар сверху, в голову. Радогор не сдвинулся с места и принял секиру на щит. В его планы совсем не входило убивать ярла сразу. Надо было выиграть время, чтобы Охлябя без хлопот умыкнул полонянку. Но ярл уподобился тому вепрю, харя которого украшала его головной убор. Ослеп и обезумел от ненависти. На губах появилась пена, о которой слышал от Ратимира. В исступлении вгрызся зубами в щит с такой силой, что от дерева посыпалась щепа. Не останови такого сразу, сомнет своей тушей и диким напором.

А ярл наносил удар за ударом, старясь пробиться через его щит. Но Радогор, как скала, стоял на месте, встречая каждый удар топора.

Ратимир следил за боем, затаив дыхание. И не понимал Радогора, видя с каким спокойствием он отражает, сыплющиеся на него, удары.

-И что он с ним забавляется? Даже меча не достал. Или тоже его же собственным топором срубить хочет, чтобы перед девками покрасоваться? – Пробурчал Смур, сердито дергая усом. – Давно бы уже срубил его. Ярл ошалел и ослеп от злобы. А так и доиграться может.

-Радогор просто так и под ноги не плюнет… - Севшим голосом успокоил его Ратимир, хотя у самого на душе кошки скребли.

Будто услышал из слова Радогор. Подставил щит под топор и секира со скрежетом прошлась по нему. Скользнула по стальным полосам и глубоко ушла в землю. В то же время его меч выскочил из ножен. Прочертил в воздухе снизу вверх сверкающую полосу. Ноги Гольма подогнулись, правая рука повисла плетью, а спустя мгновение из перерезанного горла струей брызнула кровь. И ярл, широко раскрыв изумленные глаза на Радогора и зевая ртом, повалился лицом вперед к ногам Радогора.

Одним движением меч Радогора перехватил жилы на ногах и руке Гольма, и перерезал ему горло.

А Радогор, даже не взглянув на него, закинул меч за голову в ножны, и повернулся к воинам ярла, которые пребывали в оцепении, пораженные столь быстрой, как им показалось, кончиной вождя.

-Вы вольны сами выбирать, воины, что делать. – Размерянным голосом и с полным равнодушием произнес он. Но и воевода и старшина знали уже, за равнодушием кроется даже не угроза. Сама смерть таилась в нем. – Или уйти и навсегда забыть о существовании этого города. Или умереть здесь и сейчас.

В оцепенении пребывали и свидетели этого дикого и, как всем показалось, скоротечного боя. Ни кто и подумать не мог, что он закончится единственным молниеносным ударом. И что греха таить, глядя на то, с каким остервенением заросший дурным волосом дикарь сыплет на него удар за ударом, ждали неминуемой смерти столь юного поединщика, который несмотря на то, что был высок и крепок телом, рядом с грозным воином смотрелся подростком. А когда секира опускалась на его голову, редко кто из горожан удерживался от горького вздоха. А женщины уже заранее лили слезы, утирая их краем плата.

К месту поединка тем временем подтянулись воины Смура в полном боевом доспехе. И, почти одновременно с ними, дружина Ратимира. Без команды взяли, оставшихся без вождя, северных воинов в плотное кольцо.

И Радогор, закинув руку за голову и ловя ладонью рукоять меча, повторил.

-Бойцы, вы вольны выбирать… Жизнь… А нет, смерть.

Воины долго не отвечали, переглядываясь и тихо переговариваясь между собой. Потом один из них выступил на шаг вперед и хмуро пробормотал.

-Мы уважаем право поединка. – И гордо вскинул голову. – Мы уйдем из города. Но сначала нам надо отправить тело нашего вождя по дороге мертвых. Он был храбрым воином и умелым вождем. Но мы простые воины и за весь народ говорить не можем. Гольм – Свирепая секира не единственный ярл в нашей земле. Есть и другие. А что сделают они, узнав о гибели  друга? Нам не дано знать. Так, что наша жизнь в ваших руках, как и наши головы. Мы не боимся смерти. Ваалхал не худшее место для воина.

Радогор повернулся к воеводе и тот медленно наклонил, в знак согласия, голову.

-Вы можете сделать это воины. И если вы позволите, я бы тоже хотел проводить его в последний путь. Ваш вождь был храбрым воином.

-Гольм – Свирепая секира был бы рад этому.

Радогор в знак благодарности, слегка наклонил голову. И рукой дал знак воям города пропустить их.

-Расступитесь. Пусть они идут. И отдайте им тела товарищей. Для Гольма приготовьте копья. Пусть уйдет, как подобает воину. Он храбро защищал своих воинов и заслужил это право. Окажите ему последнюю честь, проводив до лодии.

И уже совсем тихо закончил

-Он видел свою смерть, но слишком понадеялся на свой топор. Или на удачу.

Но, как ни тихо он сказал, Ратимир расслышал его слова.

-Ты думаешь?

-Зачем? Я знаю. Крак, ты видел наверное, пытался его удержать и показал все, даже мой удар. Но Гольм не остановился и пошел вперед. А на это не каждый способен. Будь он даже тысячу раз храбрецом.  – Ответил Радогор старшине, и подошел к Смуру. -  Сударь воевода, надо отпустить их воинов. Нельзя, чтобы прощание с Гольмом прошло без них.

-А если… - Смур даже не пытался скрыть своих сомнений.

-Не думаю. Прости, что перебил. Можешь просто окружить пристань караулами. Это охладит их пыл. К тому же там дружина Ратимира. Да и другие помогут.

И бросил быстрый взгляд в сторону пристани. Охлябя и Ягодка должны были уже по его расчетам вернуться. Если только все прошло так, как он задумал. Вран еще ни разу не ошибся. С лодии, которые эти люди почему – то зовут «драконом», ушли все, не оставив и двух человек на страже. По крайней мере, он сам там ни кого не увидел.

-Ты чем – то обеспокоен еще, Радогор? – Спросил Смур, заметив его обеспокоенный взгляд. И повернулся к горожанам. – Расходитесь по домам, люди добрые. Все, что можно было увидеть, вы увидели. Другого же, надеюсь, не будет.

Подтолкнул их требовательным взглядом и снова повернулся к Радогору.

-Так, что тебя опять волнует? Крутишься, будто черви в одном месте завелись.

«Отвечать, не отвечать? – Мелькнула скорая мысль. – Ладно ли воеводе врать? Все равно дознается».

-У них на лодии полонянка. Совсем юная. Почти девчонка. – Увел глаза в сторону. Как ни как своевольство. И воинов подбил. – Гольма нет, и ее либо в жертву на погребении принесут. А скорее всего замучают до смерти. Это они здесь были тихие. Я Охлябю с Ягодкой за ней послал.

Смур крякнул и помрачнел.

-Это может плохо кончиться.

Ожег Радогора грозным взглядом и рявкнул.

-Все на берег! Другой дорогой.

С этим парнем скоро лежа спать научишься. Не успеешь одно расхлебать, ан он уже новое на ладошке выкладывает. И сколько у него их еще за душой? Хлебать, не перехлебать. Только ложку подставляй. А ну как изловили там Охлябю? Может, и правда лучше его отпустить с Ратимиром? Не парень – тридцать три несчастья. И все из одного места. Не самог лучшего.

Но волнения его были преждевременны. Не пробежали и двух сотен шагов, как из проулка на них выбежал бэр. А следом за ним, отстав на десяток – другой шагов, Охлябя, Неждан и Гребенка. И только, когда подбежали ближе, увидели, что на спине Ягодка что-то несет. Грязное и бесформенное. И все в лохмотьях. А через лохмотья проглядывает тело. Женское. И даже не женское. Девушка, совсем подросток. Тонкая, как хворостинка. На лице и теле следы побоев.

-Как прошло? – Торопливо спросил Радогор, окидывая парней беглым, острым взглядом.

-Как ты и сказал.  – Хохотнул Охлябя. – Твой мохнатый приятель умеет убеждать. Но только, Радогор, ее лучше побыстрее спрятать. Зверь твой приметный, по нему догадаются, где искать.

Смур бросил взгляд на девчушку. Юное, довольно миленькое личико. В конопушках – веснянках. Таких полно и у них в городе. И стоило из – за нее было рисковать жизнью воев? Ребята молодые, горячие. Только и ждут, чтобы храбрость показать. Да и жизнью бэра тоже. Копье в умелых руках остановит и самого лютого зверя.

-Может и так, сударь воевода. – Услышал он приглушенный голос Радогора. И с удивлением посмотрел на него. Но тот в ответ уже привычно пожал плечами и виновато улыбнулся. – И вернее всего, ты прав.  Но я видел, что не мог не сделать этого и послал Охлябю. И, кроме того, сударь… могу ошибиться я, но вран не ошибся еще не разу.

И улыбнулся, по юношески широко и открыто. И успокаивающе.

-Честь города не пострадает. И если мой вран решил показать мне это, думаю, у него были на то причины. А уж если совсем прижмет, город не может отвечать за безобразия лесного зверя.

Хлопнул бэра ладонью по холке.

-Беги, Ягодка к воинской избе. А ты, друг Охлябя, добудь для полонянки мужское платье. Только поторопись.

Охлябя мотнул головой, по прежнему широко улыбаясь. Приключение явно пришлось ему по душе. Как впрочем и всем остальным.

-Беги заулками. Там меньше глаз. И не в воинскую избу, а в караульную. И пускать туда никого не сметь. Голову отверну, шкуру сдеру и на ворота повешу. – Посоветовал Смур, не забыв заодно и пригрозить для убедительности.

-Я тоже пойду, воевода. Девица в беспамятстве…  Ратимир?

-Нет. Радогор. Сегодня без меня у тебя забот хватит. Я на берег, с воеводой. Если только позже?

Глава 8

Ратимир появился в воинской избе, надеясь найти Радогора там, уже затемно. Один из воев, которому надо было заступать на дежурство в самую поганую стражу, не зря прозванную собачьей, поднял голову и, что – то невразумительно пробормотав, так же неопределенно махнул рукой на двери.

Ратимир вышагнул за порог и нос к носу столкнулся со Смуром, который поднял на него вопросительный взгляд

-Там… - Ответил он на немой вопрос воеводы и указал кивком головы на караульную избу.

Смур кивнул головой и запустил руку в бороду.

-Какого лешего ему надо лезть в это дело?

-Полонянку освободить из неволи, святое дело. Ей детей рожать. А детьми наш язык множится. И сделано с головой. Зверь дикий унес, а со зверя какой спрос?

Ответить на это было не чем. Все так. Но все же, пересемы воеводу донимают.

И Ратимир добавил.

-Воин – волхв. У него свой путь и только он знает, а может и не знает, куда идет и что делает. Боги ведут их.

И с этим не поспоришь.

У караульни, показывая служебное рвение, караульный закрыл им дорогу копьем и строго спросил.

-Кого еще носит в такое время?

Воевода ругнулся в сердцах. Слишком много свалилось на его бедную голову в один день. И еще этот…

-Или глаза заспал?

-Заспал, не заспал, а спросить должен. Радогор так распорядился.

Воевода вовсе опешил, настолько неожиданным показался ему ответ. И снова выругался, длинно и вычурно.

-Ты видал такое, друг Ратимир? Воевода им уже не указ. Им теперь Радогор за воеводу.

Караульный смутился.

-Прости, сударь воевода, если обидел. Дело тайное. Радогор даже своего бэра от греха подальше в лес отправил. А его птица, как на шатер забралась, так и сидит там и по сторонам глядит. Он же сам над девкой той, полонянкой волхвует.

Гнев воеводы понемногу улегся.

-Ин ладно. Гляди дальше. И смотри у меня, построже спрашивай, чтобы глаз какой подлый не углядел.

Широко, по – хозяйски распахнул двери в караульню, наклонил голову и зашагнул в низкий проем. В караульне густой полумрак затаился в углах. Свет только в центре, над столом, от фитиля, что чуть теплится в масляной плошке.

-Двери притворите. Сквозит. – Услышали они озабоченный голос Радогора. А затем на свет выступил и он сам. – Спит. Пришла в себя, водицы с кислой ягодой, Неждан принес, испила, а теперь спит. Настрадалась, скажу я вам, судари мои.-Ратимир, понимающе, закивал головой.

-Как и меня, иглами колол?

-Девицу – то? Как можно на девичью наготу глядеть? – Возмутился Радогор и густо покраснел.

Воевода в такие мелочи лезть не собирался. Волхв, он на то и есть волхв, чтобы человека, пусть это даже девица, ставить. Его другое волновало.

-Распросить успел кто она и откуда? – Спросил он. – уж если грешить, так хоть знать за что.

-Княжна Владислава. Князя Верхних земель дочь. С объездом шли, а на них врасплох напали. Князь же с малой дружиной шел. Да и не дружина, а так с десяток воев, больше для почета нежели безопасности ради. Кто же в своей земле сторожиться будет? Вот и посекли их. А княжу полонили. Польстились на девку.

Воевода крякнул, цапнул рукой  бороду, и встретил предупреждающий взгляд Радогора. Закрыл рот ладонью и плюхнулся на лавку.

-Ну и удачлив ты, Радогор! – Смур и не пытался скрыть свое удивление. – Вовремя угадал. И бэра с Охлябей вовремя отправил на их лодию. За дочь Верховского князя и впрямь стоило рискнуть. Долго ли спать будет?

-Думаю, раньше утренней зари не проснется.

Ратимир, да и Радогор тоже, догадались, что воевода за всем этим разглядел очевидную выгоду.

-В мужское платье обряди. Или так в лохмотьях своих и спит? Княжна, что ни говори…

-Переодел. Неждан из дома свою рубаху и портки принес. – Ответил Радогор. И добавил извиняющее. – Я воев из избы выгнал и заходить не велел. Лето. Ночи теплые. Перетерпят.

-Плачет? Или как?

-Сухие глаза. Все слезы выплакала. – Тихим, изменившимся до неузнаваемости, голосом ответил Радогор. – Зря я им волю дал! И Гольма, Секиру эту поганую надо было псам бросить… чтобы кости его растащили по лесам и оврагам.

И воевода заметил, как потемнел Радогор лицом.

-Ты воин. – Так же тихо напомнил ему Ратимир.

-Зато они тати! – Радогор неуступчиво поджал губы, а его глаза сверкнули ненавистью. – Пойдемте, господа мои, чтобы сон ее не тревожить.

И подхватив их под локти, увлек за порог.

-И то верно. – Соласился Смур. – После сна и глаза по иному на божий свет глядят. А завтра, крадучись, на мое подворье ее приведешь. Там и уход иной будет, и забота иная. Женка моя, и девки за ней доглядят и досмотрят.

Ратимир, незаметно посмотрел На Радогора и увидел, как тот сразу помрачнел.

-Торопишься, друг мой Смур. Ей не девки сейчас надобны. Волхв! У него одна рука всех твоих девок стоит. Еще и другая есть. По себе знаю. – Помолчал недолго, словно собираясь с мыслями. И покачал головой. – А не приведи бог, дознаются? Воинская добыча. Хоть и подлая, а как не посмотри, воинская добыча. Пусть даже княжна, а все равно добыча.

Лицо Радогора посветлело.

-Я так же рассудил, Ратимир. Поставлю на ноги, чтобы своими ногами ступать могла, а там к Неждану уведем. У него изба просторная, и на отшибе. От людей далеко. Занавесью угол завесим и поживет девица, пока не поправится. А как поправится, так домой провожу.

Слова Радогора, судя по шумному сопению воеводы, - определил старшина,  не совсем отвечали замыслам, которые выстраивались в голове Смура. Но спорить он не стал. О его воеводской чести пекутся, беспокоятся, что в воровстве обвинить могут, если полонянку на своем подворье укроет. А уж, как отлежится, так сразу к себе. К тому времени, как и пообещал, северных воев в городе и духу не будет. И не пришлецу безусому княжен провожать. Со всеми почестями поедет княжна.

-И то верно! – После короткого раздумья согласился он. – Ты только бэру, приятелю своему мохнатому накажи, чтобы в город и носа не показывал, пока не уляжется все. Пальцем указать могут. А так зверь и зверь… И что со зверя взять? И сам без нужды на глаза не лезь. Уж больно ты, Радогор, приметный.

-И сколько мне прятаться?

-Завтра к вечеру они эту свою секиру и воев, тобой убитых, на плот или в лодию малую положат во всей воинской справе, соломой и дровами обкладут. А затем вытолкнут ее на середину реки и подпалят ее стрелами с берега. – Пустился Ратимир в обстоятельные объяснения.

-А по реке зачем? – Удивился Радогор. – На берегу нельзя?

-Река их в Ваалхал выведет. – Вместо Ратимира ответил Смур. – Место, где их бог собирает самых отчаянных и храбрых воинов, которые с мечом в руке смерть нашли. А как проводят, так бражничать начнут. И тогда уж мне точно спать придется стоя.

-Опять буйствовать начнут? – Хмуро спросил Радогор.

-Тут уж не запретишь. Чем больше буйства, тем веселее дорога будет их вождю. – Смур окончательно расстроился. - И драки будут. И морды разбитые. Я уж запретил к трактиру и близко подходить.

Радогору на месте не стоялось. Прислушивался к каждому звуку, к каждому шороху, которые доносились из раскрытых дверей. И с трудом удерживал себя рядом с воеводой.

Его беспокойство не укрылось от воеводы.

-А справишься ли? – Спросил он, кивнув головой на двери, через которую с трудом пробивался тусклый, еле заметный свет. – А то я за бабкой Опаленихой велю бежать. Она хоть и телом безобразна, - дитем малым с крыльца скатилась горб от того крыльца отрос, и ликом не приветлива, но и заговоры разные знает и травы знает. А прижмет, так она и дитя примет. Народ ее боится, и вслед плюет, но когда беда в дом придет или зверь лесной кого поломает, так сразу к ней с поклоном. Яичек с д.жину, маслица в узелке, сметанки . редко кому откажет. Я и сам ее не один раз кликал, когда раненого домой приносили.

Радогор слушал его в пол – уха, изобразив на лице внимание, но сам думал о другом. И задал совсем уж непонятный вопрос.

-Скажи, Ратимир, а что будет, если та Секира до своего Ваалхала не доплывет? Тогда что?

-Ваалхал для тех, Радогор, закрыт, кто без меча погиб. А Гольм секиру в руке держал… А тебе зачем?

-А ну, как река не примет? Или повернет не туда? – Упрямо гнул свое Радогор. – Тогда, как бражничать будут?

Ратимир вскинул на него быстрый и острый взгляд. Смур же, который уже отошел от них на несколько шагов, услышав их разговор, вернулся.

-Я к тому, что не могут их чествавать боги. Не к чести это такому вою, как Гольм.

И не дожидаясь ответа, скрылся в караульне.

-О чем это он? – кивнул на двери Смур.

-Молод. А по молодости своей не знает еще, что такое воинская добыча. – Неохотно отозвался Ратимир, которому слова Радогора показались тоже странными. – Пошли, сударь воевода. У Радогора нынешней ночью и без нас хлопот, полон рот будет. У девицы этой, княжны, значит, сейчас не тело, душа страдает. Бабье тело. Оно что? Оно, как тесто. Чем больше месишь, тем крепче и задорней делается. А душа? Эта же совсем девчушка. И если опоганили, то и рассудок потерять может за всяко просто. Баба и та не всякая позора вынесет.

Не Смуру говорит Ратимир. Слова в ночь бросает. До воеводы только обрывки слов доносятся. Но он и так не слушает, переживая заново все то, что с ним приключилось за день

«А парнишка то наш, - Мысль неожиданно вильнула в сторону. – В городе прожил всего –то ничего. А будто два – три года прошло. И лицом огрубел, и глаза построжали.  Даже ходить иначе стал. Словно не человек, зверь матерый идет. Веткой не хрустнет. Листок не пошевелит И если бы не юношеский пушок на лице. Зрелый вой. И отпустить такого жаль,.. А удержишь как? Каждое лихо к нему липнет».

Не один уж раз об этом думал, но ничего не придумывается.

Идет, не глядя под ноги, брынькает губами

Остромысл, черная душа, давно бы нашел ответ на такой простой вопрос, а он уж голову сломал, а так до края и не добился. И то, не Остромысл он. Ему за рукоять меча проще держаться.

Сколько дней бъется, а в голову ничего не лезет.

В улице сторожа, заслышав его шаги, деревянными колотушками заколотили.

-Слушай…

А кати оно все, куда катится.

-Будь здрав, Ратимир! Мое подворье. – Спохватился Смур. – Чуть мимо не прошел. А то заходи.  Опрокинем по чарке – другой. И лавка для тебя найдется.

Ратимир задумался, оглянулся по сторонам и отрицательно мотнул головой.

-Мимо пройду, не обессудь. Я с этим парнем уж все свои дела забыл. Едва глаза продеру, а ноги уж сами бегут. Как собаку на кость манит. Уж больно не прост парень. И все у него выходит само собой. Будто так и надо. И волхвование у него не наше. Пращуров волхвование. Давно забытое. А, может, и еще откуда, что вернее всего. И бой не здешний.

-Мысли, опять же, угадывает и слышит. Я уж и думать при нем боюсь. – Подхватил Смур. – Великая силища в нем затаилась до поры. Страшная силища.

Глава 9

К вечеру на берегу от народа тесно подступиться некуда. Мужи, бабы. Старики и те приползли. По ограде с клюкой до отхожего места дойти не могут, а сюда притащились. Ребятня под ногами путается. Их гонят прочь, а они пищат да лезут.

Но к воде близко не подступают. На берегу только дружина убитого ярла. И те, кого воевода Смур из ямы выпустил. А между дружиной и людом многочисленным на взгорке сам воевода Смур и другие набольшие люди. Сотские, десятские. Здесь же Ратимир.  С Радогором тихонько переговаривается.

На воде плот покачивается. На плоту дрова сухие колодцем складены и соломой обложены. Поверх дров тела убитых, ярла Гольма и его воинов, в полной воинской справе. И с надлежащим припасом, чтобы в дороге ни в чем недостатка не было.

Лица воинов напряжены и суровы. Громкими хриплыми голосами вытягивают то ли гимн боевой, то ли песнь далеких предков. А может к своему богу молитву возносят..

Плот качнулся, тронулся с места, сдвинутый тяжелыми баграми, постоял и послушно потянулся на середину реки. До зрителей долетел облегченный вздох воинов.

-Опасались, что не примет река. Оттолкнет – Чуть слышно шепнул Ратимир. – Обратно их вернет.

-И что?

-Будут тогда их души метаться бесприютными по свету, пока боги не простят. Или те, с кем они бесчестно поступили. Но и тогда врата Ваалхала будут для них закрыты.

А плот, покачиваясь на речной глади, неспешно удалялся от берега. Воины вздели луки. Вспыхнула, привязанная к стрелам солома и, смоченные в масле, тряпки. Стрелы, оставляя вечернем небе огненный след, взвились высоко вверх. Повисли, рассыпая искры, и со свистом обрушились вниз, на плот.

Вспыхнула солома.

Пламя вырвалось из – под дров. И разлетелось, охватив весь плот, вызвав радостные крики друзей погибших.

Но радость была недолгой. Пламя, сорвалось с кострища. Отделилось от него, отстав от плота и упало… в воду. Только слабые искорки рассыпались над рекой.

Плот же, дойдя до середины реки, остановился. Постоял, словно раздумывая плыть ли дальше, и медленно пошел по кругу.

Крик отчаяния долетел до стоящих на берегу.

Ратимир, стараясь остаться не замеченным, поглядел на Радогора.

И здесь угадал парень. Или нет?

Глаза сошлись в узкую щель, морозной синью отливают. Губы едва приметно шевелятся. А высоко в небе, почти сливаясь с быстро надвигающейся ночью, висит его ворон.

И второй раз стрелы взлетели в воздух. Остановились, будто с лета на каменную стену налетели, и посыпались в воду, так и не долетев до плота. Плот же сорвался мс места и, подхваченный крутой волной, стремительно понесся вниз по реке. И опять диво. На реке даже ряби не был, и вдруг откуда не возьмись волна! Взметнула плот на горб, да так, что бревна затрещали, уронила и снова поднялась.

Стрелы посыпались огненным потоком. А сумеют ли они запалить намокшую солому?

А плот летит по воде так, что ни веслом, ни парусом не догонишь.

Волна же в третий раз подхватила его, подняла на гребне и с треском переломила надвое. Захлестнула водой и успокоилась. И только бревна да поленья, лениво покачиваясь, остались на водной глади.

А на берегу воцарилась мертвая тишина. Даже детвора, против обыкновения, молчала, сбившись в тесную кучку. И только чей – то старушечий надтреснутый голос вымолвил с неподдельным испугом.

-Прогневили они своего полночного бога. Отвернул он от них свой лик.

Смур помотал головой.

Воин воина, пусть даже и врага, всегда поймет.

Опять угадал Радогор. Вот он стоит по другую сторону от Ратимира. Губы поджал, стиснув кулаки, и в глазах мстительный блеск. Словно и не боги покарали ярла. А он сам разломил плот, как краюху хлеба. И холодом от него наносит, хоть кутайся.

Взрыв отчаяния потряс души северных воинов. Не было еще такого не при их жизни, не на памяти, да, пожалуй, и на памяти их отцов и дедов. Иначе бы, хоть отголоски, а долетели бы. И не просто воина отвергли боги, ярла, о котором скальды поют песни и слагают саги.

Понурив голову и боясь смотреть в лица людей, они молча, пошатываясь, как от крепчайшего эля, направились к своей лодии. А люди все не расходились, не сводя глаз с того места, где река поглотила ярла.

-Велики же грехи на них, коли подобно камням ушли на дно.

Все тот же старушечий голос, определил воевода.

-А другим теперь, как жить? Одной ватагой ходили. Эвон  как их сразу всех к земле придавило.

-Жить одно. А умирать без всякой надежды совсем другое.

В голосе и злорадство и жалость. Все перемешалось, как квашня под бабьей мутовкой. Какой бы ни была душа, а все ж душа.

-Теперь уж вовсе одичают, коль узнали, что и умереть им, как все люди умирают, не доведется.

-А, может, и нет. Смерть, она кого хочешь заставит задуматься, когда строго на строго в глаза заглянет, да душу разом и перевернет.

Ратимир повернулся к Радогору, но парня уже рядом не было. Ушел Радогор не попрощавшись и не дождавшись конца.

-А не он ли посчитался с ними за девицу, княжну эту, Владиславу?

«Уж не научился ли Смур чужие мысли угадывать? – Подумал старшина, глядя на воеводу.

Но нет. Где там. Воеводе в своих бы  худо – бедно разобраться. Куда уж ему в чужие мысли лезть. Взгляд потерянный, в реке заблудился. А там бревна и поленья, как стояли так и стоят. Река небрежно к берегу их  относит.

Пожал плечами. Де, не мое это дело. Своих через край. А хоть бы и посчитался. Один – бог суровый, как и его полночный край. Какое ему дело до людских страданий. И Тор не мягче норовом. Если только имена не перепутал.

-Куда они сейчас? – Это уже Смур.

-Кто их знает?

-Домой нельзя. Вождя потеряли. Кровью за кровь не ответили. Дорогой мертвых отправить не сумели. И у самих на душе свербит. Полонянку бы в жертву, чтобы бога своего, страхолюдину умилостивить, так и ее нет. Бэр унес. А ну, как та жертва поперек горла встанет? Тогда куда бежать? Не хочешь, так призадумаешься.

Раскорячились мысли в голове у воеводы в разные стороны. Вроде бы и не его это дело. А зацепило. Запутался, как рыба – ерш колючками в неводе. И вперед не пролезешь, и обратно колючки не пускают.

-Вот так, не по нраву придется что – нибудь, пошепчет, почамкает губами и сам забегаешь, милости просить будешь.

Ратимир поморщился.

-Не наговаривай на парня. Ему ли в божьи дела мешаться? – С трудом сдерживая гнев, проговорил он. – Люди услышат, начнут шарахаться от него. А то и вовсе на костер взведут. Тебе ли этого не знать?

-Я разве со зла? И люди… Да они ему в глаза заглядывают! Девки во сне видят. А бабы, сам знаю, сыновей его именем называют.

И, размахивая руками, зашагал от реки широкими шагами.

А Ратимир постоял недолго, задумчиво глядя на будто застывшую реку, и покачал головой.

-Вот они грехи человеческие. Река и та принять не смогла. Разом почернели от горя. А уж она ли не повидала на своем веку! И смертей без счета, и крови наглоталась. И все не притерпелась.

Радогор уж и думать забыл обо всем.

На столе светец чадит в потолок. Не початая крынка молока стоит. Да пол – хлеба. Пахучего. Ноздреватого.

Едва дверью хлопнул, княжна дикой серной с лавки сорвалась  и в угол спряталась. По стенам лохматые тени заплясли, запрыгали. И не юная девица, зрелый муж вздрогнет, убоявшись нечистой силы. Половицы под ногой утробно вздыхают и постанывают.

-Я это, княжна Влада. Радко… Радогор.

Приглушил голос, чтобы не перепугать еще больше.

Княжна еще теснее в угол вжалась.

Не человек перед ней, зверь дикий. И рог на голове.

-Радко я, Радко.

Голос ли признала, лицо ли на свету разглядела, робко вступила из угла присела на краешек лавки. Лиц в беспамятстве не разглядела, а голос знакомым показался. Молодой, напевный. И не рог у него на голове, меч за спиной… Цветами лесными на всю избу напахнуло.

-Волхв, а с мечом ходишь.

-Знать, такой волхв. – Смутился Радогор, пряча глаза, чтобы не перепугать девицу прямым взглядом. А вдруг, да подумает не хорошо.

-Ела ли уже? – Спросил первое, что на ум пришло.

Но сам видел, не ела. Крынка до краев полна. И хлеб не ломлен, не надкусан. Как лежал, так и лежит. Спросил, чтобы не молчать. Говорить начнет, душа отмякнет. Слово порой не хуже сна излечивает.

-И зря. Тебе есть надо. Путь  к Верховью, воевода сказывал, не ближний.

Не принимает княжна рассудком его речей. Все смешалось в нем. И грязный «дракон», и звероподобный ярл, загривок бэра и мрачная изба с лавкой, пахнущей мужским ядреным потом и железом. Да и он. Этот странный парень, которого первым увидела, придя в себя. В кожаном подкольчужнике и с мечом, не по нашему, за спиной, которого похоже никогда с себя не снимает.

Все, как сон. Черный сон. И такой, что хоть криком кричи.

Радогор, соглашаясь, - что толку утешать, - наклонил голову.

-Если легче будет, покричи. Но лучше не надо. Воев переполошишь. И есть еще те, кому голос твой не надо бы слышать.

В двери кто – то часто застучал.

-А вот и тот, кто тебя, княжна, первым увидел.

Приоткрыл двери и впустил ворона. Ворон важно и чинно, вперевалку, словно передразнивая бэра, пересек, постукивая крепкими когтям, избу. Подпрыгнул и сел на край стола. Заглянул круглым глазом в крынку, перевел его на краюху.

-Кра…

-Краком его зову. – Пояснил Радогор. – А так ли? Он один знает. Не сердится и то хорошо.

Наклонил крынку и налил молока в чашку. Отрезал ломоть от краюхи, искрошил в молоко и размешал ложкой.

-Свежее мясо любит, но где его взять? Времени нет в лес сходить. Но и мимо молочка не проходит. Может и ты, княжна, на пару с ним? И если позволишь, то и я на краешке пристроюсь. А ближе к утру сведу из караульни к хорошим людям.

Влада, осторожно ступая босыми ногами, подошла к столу и наклонилась к врану.

-Спасибо тебе, мудрая птица.

И осторожно провела невесомой ладонью по глянцево – черным перьям. Вран оторвался от чашки, поднял голову и остановил на ней взгляд черных и загадочных глаз.

Как в колдовской омут провалилась княжна, утонула в глубине этих глаз. Летела в никуда, ощущая леденящий холод, млея от страха и восторга. А когда вынырнула, вран уже снова выклевывал из чашки, смоченные в молоке, кусочки хлеба.

Подняла взгляд широко распахнутых и, даже, в темной избе небесно – синих глаз на Радогора и встретила чуть заметную улыбку на детски припухших губах.

-Что – то увидела, княжна?

-Не – е знаю. – С испугом прошептала она. – Словно в омут летела вниз головой.

-Время придет, вспомнишь. Вран не всякому все сразу открывает. Иное и припрятать любит до поры. На то и вран – вещун.

Глаза его отвердели и Влада, безотчетно повинуясь, пристроилась на лавке. Ладонь Радогора легла на темя и так быстро, что и отдернуться не успела. И она ощутила ровное, ласковое тепло, исходящее от его руки. Тело вдруг стало легким и словно забыло о боли. А душа наполнилась забытым покоем и таким же теплом,  что согревало ее темя. И совсем уж неожиданно для себя самой потянулась рукой за крынкой. А Радогор уже одной рукой подвигал кружку с молоком, а второй ломоть, - и когда успел отрезать? – хлеба.

-Если позволишь, я и себе налью. Плохое, княжна Влада, все осталось позади. И страшится тебе больше не кого. Мучитель твой мертв. А кто жив пока, так лучше бы им умереть. Они свою смерть видели, а с этим не каждый уживется. – Наклонил голову к врану. – так ли я говорю, дружище?

Ворон поднял голову над чашкой.

«Отец – дуб! Совсем еще  девчонка. Из – под Неждановой рубахи кости во все стороны выпирают. Ни спереди, ни сзади. Девицей назвать разве, что в насмешку назвать можно. Личико круглое, носик вздернутый. А вокруг носика конопушки рассыпались, словно кто –то из горсти их выронил. Губешки дрожат. Того и гляди расплачется. И зубы о край чашки брякают. Но глаза и брови! Смотрел бы и не насмотрелся. – Думал он, краем глаза глядя  на полонянку. – Надо будет лесу гостинец отнести».

Заметила его взгляд и подняла голову над чашкой.

-Из неволи ты меня вызволил, Радогор?

Назвала его по имени и  покраснела. Его имя, как река на перекатах рокочет. Аж языку щекотно.

-Вран показал. Ягодка – бэр вынес. Воин Охлябя рядом бежал. Я же другим делом был занят.

Охлябю помяни, а он уж сам здесь.

-Ну да. Он в это время с ярлом тем, Гольмом, на мечах бился. – Прямо от порога выпалил он, боясь, что Радогор не позволит и рта раскрыть. – И пока Гольмова дружина смотрела, как меч Радогора того ярла поразит, Ягодка тебя и унес. Ныне же Радогор ему в лесу велел схорониться от любопытных глаз, чтобы не сведал кто о тайном деле. А так и слов нет… Зверь на девку польстился. А нас же и близко не было в ту пору.

И, выпалив все одним духом, Охлябя, не чинясь, плюхнулся на лавку и потянулся за куском хлеба.

-Не помню…

-А как бы тебе помнить, коли ты в это время на спине бэра будто мертвая ехала.

Что говорит, не понять. Хлеба в рот натолкал без меры и молоком прямо из крынки залил, чтобы хлеб протолкнуть.

-Радогор потом над тобой руками сколько времени водил, чтобы в чувство привести. В рот отвары лил и в нос чем то тыкал. Я уж и ждать притомился. А как глаза открыла и посмотрела на нас ясным глазом, так он снова ладошкой над лицом поводил, чтобы уснула, значит. А потом  меня из избы выпер чуть не в толчки. Ну и прочих тоже. А за порогом Гребенку на страже поставил.

-Мети, помело. – Поморщился Радогор, бросая на Охлябю сердитый взгляд.

-И не мету я, а говорю, как есть. – Обиделся Охлябя. – Но тут же снова заулыбался. – Пошли, что ли? Ныне Неждан на карауле. Никто не прознает.

Заглянул в пустую крынку и с сожалением вздохнул мелковата посудина. Бережно смахнул крошки со стола в раскрытую ладонь и так же бережно ссыпал их в рот.

-Скажи я кому, что княжну из неволи помогал выручать, не поверят. А потом еще и в мой же избе хорониться…

-А ты не говори.

Радогор улыбался, но глаза его смотрелм на воина предостерегающе. Но Охлябе хоть кол на голове теши.

-А если не молчится, Радогор? Тогда что? Удержу нет, аж язык свербит.

Не слушая его, Радогор легко, как ребенка, поднял за плечи парня с лавки и подтолкнул его к дверям.

-Возле тына держись. Там тебя и месяц не углядит, и сам все увидишь. – Посоветовал ему Радогор. –Княжна Влада, ты за моей спиной держись.

И зябко передернул плечами, чем вызвал явное недовольство Крака, который уже занял свое законное место на его плече.

-А ты, брат вран, поднимись, как выйдем, повыше.

Пропустил вперед Охлябю, постоял, прислушиваясь, и шагнул за порог.

-Неждан, - Тихо позвал он, подождал, когда из – за угла покажется тень. – Стереги так, чтобы казалось, будто мы все еще здесь.

И выругал себя. Под утро голос по реке далеко разносится, а он кричит во все горло. Шагнул в тень, держа княжну за руку и пропал. И сколько бы не хлопал Неждан глазами, найти его уже не мог. Шел Радогор быстро и бесшумно, словно не замечая того, что княжна за ним вприскочку еле успевает.  До Охлябниной избы было уже рукой подать, когда его снова затрясло в ознобе. Вдавил Владу спиной в тын, с такой силой, что княжна жалобно пискнула. Ее нос уперся в Радогорову спину, как раз между лопатками.

Не раздумывая, качнулся влево и ударил коротко. Без замаха. Затем еще раз. И княжна услышала глухой стон и звук падающего тела. Затем быстрые шаги возвращающегося Охляби, который убежал далеко вперед, чтобы оповестить своих о дорогой гостье. А Радогор раскрутил меч кистью и еще одно тело упало ему под ноги.

-Как я мимо пробежал?

Охлябя виновато крутил головой и скреб затылок, словно пытаясь там найти ответ на свой вопрос.

Влада выбралась из – за его спины и ладонью растирала придавленный нос. Взгляд упал на неподвижные тела у ног Радогора.

-Тащи их, Охлябя, за ноги на свет.

-И все таки… - Охлябя, чувствуя свою вину, проследил за ее взглядом.

-Не ты им нужен был, вот и пропустили молча.

-Те, с «дракона», трое…

Охлябя выпер убитых на свет и теперь стоял, разглядывая, их, все еще пребывая в растерянности.

-Это они пришли с тебя виру взять за убитого ярла Гольма – Свирепую секиру. – Убежденно сказал он, закончив осмотр. – Но как уследили? Даже вои не знали, кто в караульне скрывается.

-Не важно кто скрывается, важнее что скрывается. А остальное само приложится, если знать куда класть.

Сам иначе думал. Не за ним шли. Поединок был честный, без лукавства. А они вои. За ней, за княжной шли. Жертвой того Одина умилостивить, чтобы ярла принял. И не в последний раз пришли. Из города не уйдут, пока своего не добьются. Следить, выкарауливать будут, себя не пожалеют, пока девку не получат.

-Не секирой, не мечами, ножами хотели употчевать тебя. И лезвия сажей вывозили, чтобы месяц не высветил. И, правда, зачем секира, когда ночью и из – за угла сподручней. – Охлябя старался говорить рассудительно, как бывалый воин. – Неждан, я за воеводой. А ты этих постереги.

-Думаешь, убегут? – Ухмыльнулся, подходя, Неждан. – Это после Радогора? После его меча долго не набегаешь.

Княжна вцепилась в Радогоров локоть и хлюпала носом.

-Идти сможешь, княжна?

Княжна еще крепче вцепилась в его локоть, решив, что хочет бросить ее одну в чужом городе этот, уверенный в своей силе, парень.

-Дорогу выдержишь?

-И далеко ли собрался? – Услышали он угрюмый голос воеводы Смура, которого поднял Охлябя среди ночи.

-Уходим, сударь воевода. Не серчай. – Спокойно, словно не замечая злого взгляда воеводы, ответил он. – Ребята твои кое – что запомнили. Но ты их не жалей. Гоняй без всякого сострадания и пощады. Охлябе отдай меч, Неждану стрелу. Гребенка же пусть возьмет копье. У них лучше других получается.

Повернулся к лесу и вытянул шею. Грозный призывный рев разъяренного могучего бэра раскатился над городом и рванулся к лесу.

-Тише ты! Город разбудишь.

Радогор пропустил его слова мимл ушей.

-Не за себя боюсь, за княжну.

-Княжну Владу я сам с дружиной провожу!

Воевода говорил, как о деле решенном, а для убедительности еще и рукой припечатал. Сказал, как отрезал!

-Большой дружины ты, сударь воевода, не дашь. У тебя ее у самого по пальцам перечесть… И город как без защиты оставишь? А от малой дружины больше вреда в дороге, чем пользы. Шуму много, а доведись до дела, ее саму оборонять нужно.

Радогор говорил уверенно, со знанием дела.

-И на своем подворье тебе ее не укрыть.  Коли начали искать, все равно найдут.

-А ты убережешь?  - Вопрос язвительный. Злой. Не привык воевода к возражениям. А с тех пор, как не стало старосты Остромысла и вовсе.

-Уберегу, воевода. Я последний из рода Бэра. – И прислушался. За воротами, ломясь в город, буйствовал Ягодка, поспевший на зов друга. – Вран опасность углядит, родичи помогут. Отец – лес укроет, леший на дорогу выведет, кикимора, и для нее заветное слово есть, от погони укроет.

-Прав Радогор. Напрасно споришь, Смур. – Услышал воевода за спиной спокойный, как всегда рассудочный голос. – Как зрелый муж он все рассудил. Но если хочешь, у княжны спроси. Пусть она сама скажет, с кем пойдет.

А что спрашивать, когда и без вопросов все ясно. Висит княжна на  Радогоровой руке, не оторвать. Если только вместе с его рукой.

-И скажет она он лучше нас с тобой, какой город ее укрыл, от гибели уберег. – Добавил Ратимир, понимая беспокойство Смура. – Уйдут они, и эти город покинут. Снова спокойно заживешь. А как опасность минет, так сам в Верховье нагрянешь…

Радогор с облегчением, не сдержавшись, вздохнул. Умел Ратимир вовремя прийти на выручку. А воевода после слов старшины больше не возражал, хотя все еще недовольно сопел, дергая бороду. И самому ему не хотелось огорчать Смура. Встретил его воевода добром, от Остромысла уберег. А если и злится, так не о своей выгоде печется, городу добра ищет.

-Прощай, воевода. Не поминай лихом. – Легко поклонился он. Не обидно хорошему человеку кланяться. – Случись беда, позови. Приду, если жив буду, где бы ни был. Доброту твою помнить век буду.

Не удержавшись, обхватил руками за плечи, и прижал к груди. Смур сразу задохнулся в его руках, чувствуя, как проходит обида.

– Скажи только его братьям, а они уж найдут. – Указал он глазами на ворона.

Подошел к Ратимиру.

-С тобой не прощаюсь, Ратимир. – Сказал он, сжимая руку старшины в своей ладони. – Мир просторен, да дороги в нем узкие. Верю… Не верю, знаю, что сведут они нас еще вместе.

Постоял, молча глядя на старшину. Обнял левой рукой, притянул правой, похлопал по спине и решительно оттолкнул от себя.

-Охлябя, Неждан… - Поискал глазами третьего. – Гребенка, не прячься, вижу…

Сграбастал все троих в охапку, сдвинул вместе, так, что кости у ребят затрещали. Охлябя дурашливо поморщился и взмолился, с усилием выжимая из себя слезу

-Позову, придете? – Шепнул он всем троим.

-Бегом прибежим. Только позови. – За всех, не раздумывая, ответил Охлябя. Глаза заблестели от восторга. – Только когда?

-Когда и сам не знаю. Но что нужны будете, это точно.

Разомкнул руки и княжна тут же вцепилась в его локоть. Сделал несколько быстрых шагов и обернулся.

-Сударь воевода, этих троих лучше не показывать. А сами искать не решаться. Сгинули и сгинули… по пьяному делу. Одним больше, одним меньше. Кто их считать будет? А на вас вины нет. А прижмет, на меня покажите. Пусть догоняют… - Постоял, подумал. – Вам же всем спасибо за хлеб, соль, за кров и за ласку. С вами душа немного оттаяла.

Глава 10

У кромки леса его заставили обернуться чьи – то торопливые шаги. Остановился. Неждан догоняет. Добежал и без слов повесил на плечо, внушительных размеров, мешок.

-Здесь хлеб, соль, луковицы и вяленая кабанина. Не бог весть что, но дня на три хватит. А то ушли, в чем были. – с трудом переводя дыхание, заторопился он.  Мельком взглянул на Владу, и смущенно закончил. – А то остались бы? Слаба еще княжна. Что же мы вас всем городом вас не обороним ?

Радогор решительно мотнул головой.

-На Ягодку сядет. За хлеб спасибо. Торопился и совсем забыл, что дорогой есть надо. А оборонить? Видит нас кто – то, Неждан. Глаз не сводит. Зачем городу лишние заботы. Своих через край.

Легонько шлепнул парня по плечу и, не сказав больше ни  слова, скрылся в лесу увлекая за собой княжну. Лес, принимая  их, приветственно зашелестел, зашумел листьями. И Неждан с удивлением отметил для себя, что словно принял и спрятал их под зеленой занавесью от его взгляда.

А Радогор углубившись в лес, остановился.

-Прав Неждан, княжна, слаба ты еще, чтобы идти. А пути назад нет. Идти надо. Ну, да ничего. В полдень передышку сделаем.

Подхватил ее на руки и бережно усадил на спину бэра.

-Так быстрее пойдем.

Бэр скосил, повернув голову, на девушку глаза, но промолчал. И Радогор, пожалев его, потрепал по просторной холке.

-Успеешь еще, брат, попастись в малиннике.

По лесу шел уверенно, словно здесь, в этих лесах родился, а не на краю леса. Изредка приостанавливался и наклонялся над цветком, разглядывал его, поглаживал его пальцем, принюхивался, а затем поддевал его ножом под корешок, счищал и сдувал с корня землю и осторожно прятал за пояс.

Как - то поймал на себе ее удивленный взгляд и смущенно пожал плечами.

-Путь не близкий, княжна. В дороге все сгодится.

И снова шел впереди, прислушиваясь к лесу.

Солнце медленно поднималось над лесом, согревая его. Бэр все чаще и чаще останавливался, чтобы наклонится над грибом  и на ходу отправить его в рот. Или проводить жалобным взглядом муравьиную кучу, которую разглядел чуть в стороне от их пути. Но Радогор делал вид, что не замечает его страданий. И только раз обернулся и, не останавливаясь, обронил.

-И не стыдно? Большой вырос, а стонешь, как щеня неразумное. Вран не меньше тебя проголодался, а помалкивает.

Вопрос спорный, сам видел. Вран на его плече дремал, покачиваясь. А бэр шел своими ногами, к тому же с поклажей.

Владе стало жаль бедного бэра и она скатилась с его спины.

Ягодка обрадовано взвизгнул и конским скоком побежал к огромному, в его рост, муравейнику, смешно вскидывая широкий зад. А скоро до них донеслось его радостное урчание.

Радогор смущенно посмотрел на княжну и виновато вступился за друга.

-Как дитя малое. Нисколько не терпит. Брюхо раньше его на свет родилось. Все бы жевал и жевал. Притомишься, скажи. Я понесу. Недолго осталось. А там и отдохнем.

Поднял голову и поискал глазами врана, который когда – то успел взлететь с его плеча.

-Сейчас в сторону надо принять. Ты за меня возьмись, легче идти будет.

Влада послушно вцепилась в его локоть, чувствуя, как от него исходит уверенная сдержанная сила и непонятное тепло. До сих пор в толк не могла взять, почему так слепо и безотчетно доверилась ему, незнакомому воину и отказалась от дружины, которую предлагал ей воевода. А теперь идет глухим лесом, повиснув на его руке и на душе ее покойно и благостно.

-Близко уж, княжна. – Снова проговорил Радогор и повернулся к ней. Увидел мокрое от пота лицо и усталые глаза, легко, как ребенка, подхватил ее на руки.

-Прости княжна за дерзость. Накажешь, как придем.

Владе осталось одно. Обнять его шею руками и прижаться щекой к его просторному уютному плечу.

А Радогор, словно не замечая тяжести ее тела, хотя какая в нем тяжесть, перешел на легкий размеренный бег. А скоро, как он и обещал, ее глазам открылась, широкая, поросшая густой травой и ярким цветами, поляна. А в центре поляны гордо высился, подпирая кроной небосвод,  могучий красавец дуб.

-Здесь и отдохнем, княжна.

Бережно поставил ее на ноги и пошел, на ходу раскручивая вязки мешка, к дереву. Остановился около него, коснулся рукой каменно – твердой коры и поклонился поясно, в ноги.

-Здрав будь, дуб – отец. Прими гостинец от последнего сына  бэрьего рода. – Услышала княжна его сдержанный голос. И увидела, как он отделил от хлеба четверть. Присыпал ее солью и, снова поклонившись, положил туда, где корни поднимались над землей. – Прости, что скуден дар, отец – дуб. Спешно собирались, иного не припасли.

Качнул старый дуб развесистой кроной, зашумел ласково и опустил ветви к Радогору, словно обнимая его. И что – то, чего не поняла Влада, прошелестел ему на ухо листвой.

-Подходи, княжна. Дуб – отец принял нас. – Позвал  ее Радогор. – Тут и обождем, пока не поправишься.

Подходила к дереву с осторожностью. Слышала, что раньше и деревья умели человеческую речь разбирать, и люди их языком владели. Но что самой увидеть придется и во сне увидеть не могла. Шла, робко поглядывая на могучее дерево, над которым стаями поднялись потревоженные птицы, пытаясь взглядом дотянуться до вершины. И не могла. Даже голова от усилия закружилась. А сквозь густую листву, казалось, следили за ней внимательные, задумчивые глаза.

Ворон, Радогорова птица, не испытывая и малейшей робости,  пристроился сверху, на ветке и пробовал на вкус зеленый желудь и поглядывал на нее насмешливым черным глазом.

-И не привыкла кланяться, но все же поклонись. – Его голос звучал прямо в ее мозгу. – Хуже не будет. Не каждый день видит он княжен подле себя.

Влада послушно согнулась в поясе.

-По здорову ли, дуб – отец?

-Дедко Вран сказывал, что в прежние времена, пока не пришли другие боги к людям, все, кто жил в то время, ему кланялись. Древу – отцу. Он и приют даст, и крышу над головой, и теплом одарит. И накормит, и напоит. Силу, здоровье вернет, как притомишься. А попросишь, и судьбу укажет. Только уметь просить надо. Ныне же отвернулся лес от людей. Обижать его стали, внимать разучились ему.

С удивлением слушала она этого странного парня. Не поймешь сразу воина ли, или волхва. Прижалась к дереву, рядом с которым сама себя чувствовала слабой травинкой.

-Слышишь, как кровь по его телу бежит? Только не бьется в жилах, как у людей, а журчит неслышно, убегая в каждую веточку, в каждый листочек.

Раскрыла в удивлении на него глаза. Дивные речи говорит. Как о живом. А люди их под пилу, топором и в печку. Снова обратила взгляд к дереву.  Ветви, словно соглашаясь со словами Радогора, шевелились рядом с ее лицом.

-Я люблю слушать его. – Радогор с нескрываемой нежностью, провел ладонью по стволу. – Не это, конечно, другое. Около дедкова жилья стояло. Ляжешь под ним, раскинешь руки, глаза закроешь… а оно шепчет в ухо, рассказывает о том, что видело, что слышало за длинный свой век. Речь плавная, неторопкая. И думается хорошо.

Наклонился к корням и бережно, чтобы не помять, развел руками траву. И исчез, словно в яму провалился. Влада вздрогнула, но тут же услышала его спокойный, уверенный голос.

-Спускайся ко мне, княжна…

Наклонилась, чувствуя, как трепещет ее сердце, и через густую траву увидела нору. Запах цветов забился в ноздри. Чихнула, закрыв нос ладошкой.

-Спускайся вниз, княжна. – Повторил Радогор. – Не бойся, я приму, не уроню.

Робея, вперед головой, влезла в нору, прямо в подставленные Радогором, руки.

-Не упади. Пока глаза не привыкли, упасть можешь.

Влада, медленно поворачиваясь вокруг ноги, огляделась. Нора оказалась и не норой вовсе. Сухо… и просторно. Радогор стоит в рост и голову не клонит. Со всех сторон ровный свет льется.

-Отец – дуб для тебя уже и питье за ласковое слово приготовил. – Сказал Радогор и указал взглядом на темную, мерцающую лужицу в углублении толстого корневища. – Пей без опаски. Сразу почувствуешь, как сила к тебе возвращается. А мало будет, скажи… еще даст. Вечером я тебе корешков дам пожевать. Лучше бы их крутым кипятком залить и дать потомиться. Но не любит отец – дуб огня.  А корешки и так есть можно. Они силу возвращают. После них хоть день от зари до зари беги и не притомишься.

Пока слушала, он вьюном выскользнул из норы. И вернулся с охапкой свежей пахучей травы. И исчез снова. И опять вернулся с травой. Ловко разравнял ее в одном углу. Остатки бросил на корневища в другом. И достал из мешка  чистую холстину, совсем не удивляясь предусмотрительности Неждана. Княжна привыкла со скатерти вкушать.

Встряхнул легонько и расстелил ее между корневищами.

Порезал хлеб тонкими ломтями, так же тонко порезал и вяленую кабанину. Выложил все на середину и, подумав,  добавил ко всему деревянную, обтянутую кожей, баклагу с водой. И две глиняные кружки.

-Прости, княжна, за бедный стол.

Повернулся к ней. Княжна все еще стояла, сосредоточенно глядя, на темную лужицу, в сомнении глядя на нее.

-А ты на колени встань и губами, как из ладошки. – Посоветовал он. – А я уйду пока, чтобы взглядом тебя не смущать.

В глазах княжны появилась тревога. Брови вскинула. Жутко одной оставаться здесь, под дубом – исполином. Корневища, как змеи вьются и по бокам, и над головой. Радогор понял ее и улыбнулся. Глаза его потеплели.

-Здесь тебя  ни кто не тронет, княжна. И я рядом буду. Еще травы принесу, чтобы спалось лучше. А потом уж и за стол сядем.

Покраснела от стыда. Как бы плохого не подумал. Тело все еще помнит тепло его сильных рук, а щека уютного ложа не забыла. Не девка же теремная, а как никак княжна и дочь воина, который землю на порубежье дальнем берег.

И, следуя его советом, встала на колени и склонилась над лужицей.

-И меня не опасайся, княжна. Волхв я…

Прижалась губами к лужице. Влага прохладная и сладковатая на вкус. И выпила, высосала ее, не отрываясь, чувствуя, как с каждым глотком молодое тело наливается силой и легкостью. С сожалением вобрала в себя последние капли и подняла голову, глядя на Радогора с нескрываемым огорчением.

Радогор, который вернулся с новой охапкой травы, с удовольствием посмотрел на ее, сразу порозовевшее, лицо, в нестерпимо синие глаза, и успокоил.

-Вечером еще даст. А пока хватит. Нельзя много сразу. А пока к столу. Отведаем того, что Неждан принес. Я же еще раз выйду, друзей угощу.

Но и выходить не пришлось.

Ворон, постукивая по кореньям когтями, сам спускался в пристанище. Остановился, с любопытством озирая их укрытие, и устроился на краю холстины, раздумывая с чего бы начать. А за ним и бэр затолкал голову в лаз и заревел от обиды. Радогор заглянул в его обескураженные, раздосадованные глаза и засмеялся.

-Муравьев не хватило?

Отхватил от хлеба еще четверть и щедро присыпал солью, подал бэру и потрепал по голове.

-Сюда больше не лезь. Сам вынесу. Вытопчешь всю траву и лаз явишь.  Нам теперь, брат бэр, незаметно жить надо. – Предупредил он его, и вернулся к их столу.

Княжна к трапезе без него не приступала.

Подвинул к себе ломоть хлеба, сверху на него бросил пласт кабанины, взял было в руки луковицу, но есть ее раздумал. Дух от лука такой, что в пяти шагах с ног валит. Желудок тут же отозвался ворчанием, а едва он поднес кусок ко рту, взвыл от нетерпения.

Княжна ела бережно. Хлеб держала двумя перстами. Так же брала и кабанину, оттопыривая мизинный палец в сторону. И не откусывала, а отщипывала по птичьи, бросая в его сторону быстрые взгляды. Как бы худо о ней, - догадался Радогор, - не подумал. Но потом увлеклась, и забыв о приличиях, закусывала так, что и бэр бы позавидовал, если бы увидел. К концу обеда заметно обмякла, глаза посоловели, и уже не один раз прикрывала рот ладонью, чтобы скрыть зевоту.

-Холстину поверх травы расстели, я же на воле посижу.

И снова встретился с ее испуганными глазами.

-Волхв я, волхв… - Пробормотал он, повернувшись к лазу.

Но не волхва видела она перед собой. Молодого воина с гладким, чуть тронутым летним загаром, лицом и серыми холодными глазами, которые умеют в самую душу, заглянуть. С крутым разворотом рук, в которых сидишь, покачиваясь, как в зыбке, с грудью, которой и в подкольчужнике тесно и гибким станом. И веет от него такой силой, что весело и тревожно делается в груди.

-Хорошо. Я здесь посижу. – Согласился он – А Крак с Ягодкой постерегут. Убереги нас дуб – отец.

Дуб закряхтел, корневища поползли из земли, сплетаясь в тугой узел напротив лаза.

Сел на охапку травы, ту, что ближе к лазу была. Привалился спиной к корневищу. Вбил боевой нож в землю, а меч на колени, поперек, положил.

-Спи, княжна. Все твои страхи позади остались. А коли пожелаешь, так сделаю так, что и вовсе о них забудешь. – Проговорил Радогор, и сам закрыл глаза.

Крак с вершины древа окрестности обозревает. Бэр у лаза завалился и задом его подпер, скрыв  от любопытных глаз.

Но Влада промолчала. Странными показались его слова. Как можно забыть о таком? Забилась в свой угол и закуталась в холстину. Но что до всех, к тому оставшихся позади, если верить этому загадочному парню, страхов молодому, усталому телу? Не заметила, как и задремала.

И вскрикнула, показалось, что лесные мыши возятся под ее зеленой постелью, и прыжком метнулась к нему. Обхватила его руку своими и прижалась к ней всем телом. Радогор почуствовал, как от страха суматошно колотится ее сердечко.

-Спи, княжна. Не мыши это. Это древо закрывает нас от чужого глаза. Никто нас тут не увидит, не найдет.

-Я лучше здесь. Ты только не смотри на меня. Совестно

Прилипла к его боку, повозилась устраиваясь удобнее и вскоре заснула, мерно посапывая и детски причмокивая губами. Под ее мерное дыхание и не заметил, как сам уснул. И спал непривычно крепко и без сновидений. Как в родном лесу, во Врановом жилище.

Проснулся так же неожиданно, как и уснул. И глаза сразу открыл, ловя рукой рукоять ножа.

Что – то тревожило его, а что, пока понять не мог.

Княжна, как котенок под его руку забилась, и шуйцу на грудь забросила. Сон стыда не знает. К тому же первую ночь спокойно спала, как от батюшки – князя осталась. Осторожно высвободил руку. Но как не осторожен, потревожил ее сон. Открыла глаза, глядит с испугом. Ресницы подрагивают.

Месяц светит в их убежище. Звезды   заглядывают сквозь корневища. Но и этого неясного света достаточно, чтобы увидеть тревогу в ее глазах.

-Спи, девущка. Здесь я…

И даже во мраке их жилища увидел, как вспыхнуло и зарделось ее лицо. Успокаивающе улыбнулся и провел ладонью по волосам.

-Спи, княжна. Все хорошо.

Подождал, когда она закроет глаза, и полез к лазу. Корни медленно расступились перед ним и до ушей донеслось недовольное ворчание потревоженного бэра.

-Подвинься, лежебока.

Бэр нехотя перевалился на другой бок.

Ночная прохлада лизнула в лицо. Обдала первозданной свежестью, забравшись под одежду. Ухнул филин, ночной разбойник, отметив его появление. Зацвиркали кобылки и рассыпались в стороны, чтобы не попасть под его ноги. Лес окружил покоем. Но все равно что – то тревожило его мозг. Отошел на шаг…. Ягодка снова заворчал, нехотя поднялся и встал рядом. Чуткие ноздри дрогнули, ловя ночные запахи…

И повернулся к Радогору. Глаза смотрят с укором.

«Сам не спит и людям не дает». – Догадался Радогор.

Присел к нему и обхватил за толстую шею.

-Зима долгая, успеешь выспишься. Так дедко говаривал.

Ночь на утро покатилась. Белый туман висит между деревьями Плывет, лениво покачиваясь над землей к поляне. Разбивается о стволы, оставляя на ветвях лохмотья прозрачной пены. Цепляется за кусты орешника.

-Хорошо то как! Век бы не уходил.

Бэр слушает, наклонив голову и потряхивая ухом.

Наползает туман на поляну, плывет, складывается в немыслимое.  То бэром повиснет, зацепившись за куст.  То зайцем перекинется. А то сплетется в волчью стаю, что на ночную охоту вышла.

Кто еще сотворит такое?

Рогатый шлем поверх головы и тяжелое, вислое брюхо. Рука с занесенным топором….

Туман со всех сторон вползает на поляну. И не зверьем.

-Ярл Гольм – Свирепая секира и его воины обрядились в призрачные одежды. Виру с  меня за свою смерть пришел требовать. А с чего бы ему мне грозить?

Казалось, что Радогор не испытывает ни волнения, ни страха. В отличие от его друзей. Вран, тяжело  размахивая крыльями. Носился над землей, пытаясь разогнать призрачные видения. Бэр прыгал на передних лапах, низко, почти до земли опустив голову и нелепо вскидывая зад. И угрожающе рычал.

Радогор же шагнул навстречу призракам и с видимым безразличием, окинул взглядом того, кто совсем недавно был грозным и удачливым ярлом, предводителем свирепой дружины.

-А с чего бы ему грозить? – повторил он и сплюнул под ноги. – Туман, ночная слякоть и только. Выглянет красно солнышко, и нет его.

Призрак снова взметнул секиру над головой.

-Или ты, ярл, не хочешь добраться до своего Ваалхала, а так и будешь шляться по лесам и размахивать невесть чем? А, может, мне и то разметать, что от тебя и твоих людей осталось? – Насмешливо произнес он, даже не взглянув на грозное оружие. – Так ты только скажи. А я мигом помогу.

Влада, слушая его ровный спокойный голос, робко выглянула из – за спины и с удивлением увидела, что призрак остановился.

-И просить не надо…

Его пальцы сплелись в пасе.

Ягодка, осмелев, ринулся с громким ревом на этого непонятного и невиданного врага, проскочил через зыбкую белесую тень и сконфуженно замотал головой.

-А не лезь, когда не просят. Не твоего ума дело.

Призрак Гольма с испугом следил за его руками.

-Волхв ты или воин, но умоляю тебя… - Голос звучал гулко, словно из глубокого колодца доносился. – не делай этого. Ты сторицей отомстил нам за эту девку.

И его взгляд остановился на Владе, которая тут же скрылась за спиной Радогора, посчитав ее самым надежным укрытием.

-Говори уважительно, ярл! – Голос Радогора отвердел, а в глазах появился холод. А пальцы, скрученные в пас потянулись к призраку. - Княжна перед тобой, не девка. И под моей защитой.

Призрак зашатался и, тускнея, начал расползаться под легким дуновением ветра.

-Пусть будет так, как ты скажешь, волхв. Только укажи, как мне выйти на дорогу мертвых. Туда, где ждут меня мои великие предки.

Радогор, не скрывая презрения, усмехнулся и опустил руку. Покосился на княжну, которая снова показалась из – за его спины. Задумался на мгновение.

-Пойдешь прямо через лес. Все время на полдень держи. А там, за виднокраем увидишь острые шатры. И людей с волосами, будто хлебная полова. И неисчислимые стада скота…

-Зачем, враг мой, мне туда идти?

-Там найдешь ты искупление своим грехам. – В глазах Радогора появился грозный блеск, а голос раскалился, как полоса железа в кузнечном горне. – Можешь и не ходить, если тебе нравится твое нынешнее существование. Настаивать не буду. Но если пойдешь, можешь развернуться во всю ширь, во весь, с позволения сказать, богатырский размах.   Гуляй душа хоть одесну, хоть ошую. Чтобы днем озирались, а ночью спать боялись.

-Понял тебя, враг мой. – Призрак ярла, судя по голосу, повеселел. – А мне то, что от этого?

-Ваалхал, ярл. Ваалхал. – Радогор с насмешкой смотрел на ярла и его дружинников.

Призрак застыл, открыв рот.

-Рот захлопни. Простудишься. Рассвет.. Последний дух испустишь, чем жить будешь? – Радогор весело засмеялся.

И можно было бы думать, что ему по настоящему весело, если бы не холод в его глазах.

-Я к зиме сам туда приду. И если увижу, что все исполнил так, как я указал, сам сведу тебя в твой Ваалхал. Но чтобы все управил, как надо. Не то…

Радогор поднял руку и пошевелил перед носом призрака растопыренными пальцами.

-Понял меня, ярл?

Призрак испуганно отшатнулся, тело его дрогнуло и расползлось клочьями. Но видя, что сиюминутная расправа ему не грозит, собрался вновь.

-А не обманешь? – С надеждой спросил он. – Сумеешь ли?

Радогор поморщился.

-А тебе есть  из чего выбирать? – Губы дрогнули в язвительной улыбке. – Но не бойся. Как сказал, так и сделаю. А теперь ступай прочь, Гольм. Княжна спать хочет. – И махнул рукой. – Ягодка, проводи гостей.

Но ярл, словно не слышал его слов.

-Поклянись, волхв.

Радогор снова поморщился, собрав брови на переносице.

-Гольм! Я или говорю, или не говорю. А если говорю, то делаю. Так меня старый Вран учил. Ты же не поверил мне, когда свою смерть увидел, а мог и поверить. Иди ярл – Свирепая секира. И думай лишь о том, как лучше управить то, что я тебе велел. Остальное, моя забота. Не зли меня.

Закинул руку за голову и поймал рукоять меча.

Призраки стремительно метнулись в одну сторону, в другую, нырнули в туман и растаяли в нем. И появились снова за доброю сотню шагов от них.

Радогор, в прищур следил за их бегством, повернулся к княжне. И засмеялся.

-Жизнь не в жизнь, а зубами за нее цепляются.

Влада все еще со страхом смотрела туда, где скрылись призраки.

-Досыпай, княжна Влада. Все самое интересное на сегодня кончилось. А дуб – отец тебе уже и водицы приготовил. Испей, и щечку на кулачок.

Княжна замотала головой.

-После того, что видела разве уснешь? – И указала взглядом на тающий туман. – Вот и пошла бы я с дружиной, кою воевода нарядить собирался, и обмерла бы от страха.

Радогор молча, бережно повернул ее за плечи лицом к дубу и подтолкнул к лазу.

-Живых бояться надо, княжна. А эти что? Дух бестелесный.

Но зашел вперед, чтобы принять на руки. Корни снова закрыли лаз. И Влада уже без принуждения склонилась над лужицей в корневище.

-Пей, княжна. Мне эта водица за одну ночь раны залечила. Рубцов и тех почти не видно. А ты же изголодалась только, и страхом себя извела, душой истомилась. Душа же не тело, враз не излечишь.

Отняла губы от лужицы, вытерла их тыльной стороной ладони. И виновато спросила.

-А ты, как бы, не испугался их, Радогор? И не смутился?

-Я же сказал, дух бестелесный. Да и ждал я их. Правда, не думал, что так скоро догонят. – Радогор снова привалился к знакомому корневищу. – Они всегда приходят, когда места найти не могут, к тому, от чьей руки смерть приняли. Этим же еще, ой, как долго без места бродить!

Влада, слушая его, стояла напротив, сцепив руки за спиной и глядя в землю.

-Не уснуть мне, Радогор.  Боязно. Хоть и дух бестелесный, как ты говоришь, а страх – то какой! Так перед глазами и скачут до сих пор.

Пришла немного в себя, оттаяла и уж совестно самой под руку лезть. К тому же припомнила ненароком, что не девка сенная… княжна. И Радогору неловко по той же причине. Оторопь берет, как вспомнит, где ее рука лежала. Но не стоять же ей столбом до утра?

Пока думал и размышлял, она уже рядом. Опустилась несмело и устроилась рядом, зарывшись лицом в плечо.

-Ты не думай, Радогор. Я не бесстыдная. Боязно мне.

Облегченно вздохнула, подумав, хорошо, что темно и не видит он, как краска стыда залила ее лицо. От стыда ли, по другой ли, но тоже стыдной, причине.

От Радогора жаром пышет, как от жарко натопленной в светлице, печи. И меховой ласковой полости не надо. Вот так же ее лицо горело и в жар бросало, когда девки ее теремные, срамные речи при ней заводили и хохотали, подлые, поблескивая хмельными от тех разговоров, глазами. И губы кусали чуть не в кровь. А она сторонилась их или убегала на матушкину половину.

А теперь самой впору губы в кровь изгрызть!

А парень лежит спокойнехонько. Только сердце в его груди стучит. Громко. Ясно. Тук… тук… тук…

Из неволи увел. Ярла, зверя лютого зарубил. Призраков не страшится. Сам им грозит. Лесий язык понимает. И с бэром, зверем свирепым, на равных. Вран, птица – вещая…

Мысли бегут неспешно, лениво, туманя сознание и нагоняя сон. Трава пахучая дурманит.

Хорошо бы узнать, что в том колодце видела, который ей ворон показал. А как узнаешь? Будто занавесью занавесило тот сон.

Повозилась, сквозь сладкую дремоту, прилаживаясь к его плечу, бездумно закинула ему руку на грудь, затянутую тугой, поскрипывающей кожей. И улыбнулась.

-Хорошо то как!

А Радогор лежит, боясь пошевелиться.

Во сне люди себя не помнят, а наяву как в глаза глядеть? И как руку снять? А вдруг разбудишь?

Крепкие острые груди, коих под Неждановой рубахой прежде и не замечал подкольчужник проминают. Коленки в бок уперлись. А она спит, словно дитя малое.

Время бежит медленно, неохотно. Бэр морду в лаз опустил и скорбно повизгивает.

И невдомек Радогору, что давно уже не спит княжна. Лежит, сжавшись в тугой ком, и пошевелиться не смеет. И думает о том, сколько времени на плече у чужого парня пролежала, словно девка непотребная. И стыдно, и сладко ей от того, что лежалось ей так, как и на батюшкином плече не лежалось. А тело все истомилось, испеклось до черных уголечков. И груди налились сладкой тяжестью от его тела. Нет, не зря девки ее,  срамницы, без вина хмелели и губы грызли от срамных разговоров.

Встать бы поскорее, но как встанешь, когда стыд от тайных мыслей щеки огнем палит?

Радогор, устав ждать, когда она проснется, осторожно, чтобы не потревожить, высвободил руку из – под ее головы, и полез через расступающиеся корни к лазу. Ягодка, как дворовая собачонка, а не грозный лесной зверь, встретил его радостным визгом. Мокрый от кончика носа до короткого хвоста. Встряхнулся, окатив Радогора потоками брызг и полез мордой в руки за гостинцем.

-Рыбу ловил? – Догадался Радогор.

За его спиной княжна скользнула за дерево, прошелестев травой. Нужда времени не терпит.

-Где воду отыскал, покажешь?

Влада уже рядом. Поглаживает бэра по мокрой спине. Не заметно поглядывая в его сторону. А ну как прознал ее девичьи мысли? Сама слышала, когда на лавке, потом мужским пропахшей, в темной избе лежала, что умеет он мысли угадывать.

А хоть бы и угадал, так не сознается.

Лицо, как у девки пригожее. По щекам румянец разлился. И не угадаешь сразу, кому больше совестно. Ей ли, ему ли, Радогору. Руки большие. Сильные, а пальцы чуткие. Мягкие. Не как те, толстые, грязные и рыжим волосом обросли, что хватали, мяли и терзали ее тело.

Вспомнила и на глаза слезы навернулись. Не уберегла, не донесла девичье богатство до того, единственного. Кому она теперь, девка порченная, нужна? И думки у нее поэтому сейчас такие же порченные, срамные. Иначе откуда бы им взяться?

Радогор же, не скрываясь, волхв есть волхв, окинул ее пристальным взглядом и удовлетворенно кивнул головой. В бабьем теле хворь долго не держится. Это мужик только ветром холодным напахнет, квашней на лавке разлеживается с огневицей. И будет до тепла нежится и соплей давиться.  А бабе когда разлеживаться? И княжна так. Глазки хоть и со слезой, а поблескивают. И щеки порозовели, и губы припухли. Да и телом…

-Не желаешь ли, княжна Влада, только худо меня не пойми, неволю с себя сполоснуть? – Неловко спросил, отворачивая взгляд в сторону. – Ягодка уж и воду нашел. Он и проводит, и покараулит тебя. А я здесь подожду, чтобы не смущать. Сполоснешься и телу сразу легче станет, и душа повеселеет.

Не успел договорить, как княжна вспыхнула и разгорелась маковым цветом от стыда. Грязью покрылась, как коростой. И провоняла на той грязной лодии. И с этой вонью к парню лепилась всю ночь. Из глаз снова брызнули слезы. Сглотнула их и кулачком утерлась.

Но одной боязно.  И его, Радогора, просить совестно. За погляд, говорят, денег не просят, а и поглядит, так до дыр не изглядит. Но все же…

Радогор и без слов понял ее страхи.

-Я недалеко буду. И в другую сторону отвернусь.

Влада снова покраснела. Спохватилась да поздно. Угадал, услышал ее мысли. Не мог не услышать. Иначе почему бы по лицу красные пятна пошли? Вот же, подлая девка!

Бэр, выжидающе смотрел на них, и повизгивал от нетерпения. Для бэра вода – забава. Пол – дня плескаться может. Хлещет лапами по воде и гоняется за мелкой рыбешкой. И не брюха ради, а для души, для удовоьствия. Не  зря говорят, что бэр до самой смерти медвежонок.

-Вези, Ягодка, княжну.

И, не обращая внимания на ее протестующий жест, закинул на спину бэра.

-Я сама, я ногами… - Воспротивилась Влада, но опоздала.  Бэр мелкой трусцой уже торопился к ручью. А Радогор, краснея от смущения, шел рядом.

Ручей утонул в не широком овраге, и зарылся в густую траву. Учуяв воду, Ягодка заторопился, вовсе не заботясь о том, что на его спине кто – то сидит. И уж совсем не думая о том, усидит ли она. Не останавливаясь, влетел в воду, подняв тучи брызг и фырча от наслаждения.

Княжна скатилась со спины, как с горки и нашарила ногами берег. Зачерпнула воду в сапог. Скинула их, мотнув сначала одной ногой, а потом и другой. Сапоги с Неждановой ноги, не снялись, сами скатились. И попробовала носком ноги воду. Вода была холодной, почти ледяной. Но тело уже ныло от нетерпения. Оглянулась по сторонам и посмотрела на Ягодку. Старухи говаривали, падки бэры на сладкое. И до девок охочи, просто страсть.

Но бэру не до нее. Плещется и скачет по ручью, гоняя головастиков и визжит от счастья. За брызгами самого не разглядишь.

Скинула портки и большую, не по росту, рубаху. И снова оглянулась. Тело скоро притерпелось к холодной воде, хотя покраснело и покрылось пупырышками. А она все сидела и сидела в ручье, поливая себя водой из ладоней, смывая грязь с тела.

Скоро  от холода зубы застучали и пальцы на ногах стянуло. Оглянулась, посмотрела на бэра и поднялась на ноги. Наклонилась, зачерпнула воду  горстью, окатилась в последний раз и засмеялась.

И все – то он знает, этот юный волхв, с грозным именем. И правда, не грязь с тела, неволю с себя смывала.  А сам, поди стоит, затаившись в кустах, как все парни делают, и разглядывает ее своими серыми, холодными, как этот ручей, глазами.

А хоть бы и смотрел?

Не горбата, не кривонога. Спина прямая, шея высокая. А стан тонкий и бедра широкие.  И грудь томится, наливаясь неясной тяжестью под ее руками.

Но не будет смотреть на девичью красу.  Прям, как батюшкин меч. И совестлив. Не станет девку смущать бесстыдным взглядом.

Вздохнула и выскочила на берег. Натянула на мокрое тело мужское платье. От холода в дрожь бросает. Волнами по телу катятся. И зубы стучат.

-Ягодка! – Робко позвала она.

Бэр с явным нежеланием оторвался от своего веселого занятия, поднял голову и с недоумением посмотрел на нее. Потом встряхнулся, промочив ее до нитки и нехотя вышел из ручья.

-Выведи меня, Ягодка…

И вцепилась рукой в шерсть на толстом загривке.

Радогор их поджидал на краю поляны с дубом. И пахло от него родниковой водой и пахучими травами. А по влажным еще волосам Влада догадалась, что и он ходил к ручью. Только туда, за дальний поворот. С удовольствием посмотрел на ее чистое, раскрасневшееся лицо, в лучистые счастливые глаза и поманил ее взглядом.

-Смотри на руку, княжна.

И медленно повел раскрытой ладонью перед ее лицом.

Взгляд затуманился, земля поплыла у нее из – под ног Почувствовала, как подхватила ее разом ослабевшее тело, его рука. И услышала далекий, еле слышный голос.

-Унеси ручей печали, утопи беду.

А все беды и невзгоды уплыви  к врагу.

Легко щелкнул ладонью по лбу повыше бровей и улыбнулся в широко раскрытые глаза.

-Теперь легче стало, княжна?

А и не понять сразу, легче ли.

Тело легкое, послушное. Как бы свое, а как бы и нет. А видится все по иному. И лес, и Ягодка. И вран на макушка отца – дуба. Только Радогор все тот же.

Уловил ее сомнения и вспыхнул.

-Прости, княжна. Должно быть поторопился. Идешь счастливая, глаза светятся. Самое время порчу снять, думал… Должно быть не угадал со временем.

Заурчал сердитым бэром. Ягодка снова к ручью утащился.

У княжны зубы чакают. И, скинув подкольчужник, закутал княжну в него, чуть не до пят хватило. Владе и руки в рукава вдевать не надо. Смотрит на парня сквозь ресницы, наклонив голову. Так, чтобы ее взгляда не заметил. Под гладкой чистой кожей бугры перекатываются. Грудь и живот будто в пластинчатый доспех закованы. И травами пахнет.

Догадалась о чем думает, и сама вытянула навстречу ему руки, позволяя себя взять. Обняла за шею обоими руками и прижалась щекой к плечу. Губы сами коснулись его шеи. Как крутым кипятком опалило. Затихла на его руках, вдыхая неясный волнующий запах сильного молодого мужского тела.

«Совсем всякий стыд потеряла, проклятущая девка! – Выругала она себя. – Сама к парню на руки забралась. Уж то-то потаскала бы ее, срамницу, матушка за волосы. А потом еще и батюшка поясным ремнем отвозил по толстым холкам, чтобы в другой раз неповадно было».

Вспомнила про батюшку, всхлипнула и еще теснее вжалась в просторное плечо. Вспомнила, а прежней горечи нет. Слеза есть. А горечь вроде и улеглась.

-Взгрустнулось, княжна?

Приоткрыла один глаз, чтобы посмотреть, не заметил ли чего? Не угадал ли ее губ на своей шее? А и угадал, не скажет. Несет легко. Не покраснел, не запыхался. Даже не взмок. На землю опустил у самого дуба. И тут же нырнул в лаз.

-Здесь подожди…

Но княжна ждать не захотела. И спустилась за ним следом.

Радогор что – то искал в своем мешке. А найдя, протянул на ладони корешки.

-Разгрызи. От этих корешков у человека душа успокаивается. И в сон клонит. А во сне все плохое забывается. Но сначала тебе поесть надо. Думал, что сегодня, ближе к вечеру и выйдем, как жар дневной спадет, а раз так, еще поживем. На день раньше придем или на день позже, кто осудит?

Говорил, а руки ловко нарезали хлеб и мясо.

Влада смотрела на его руки, а взгляд помимо воли тянулся к его телу. Ах девка, девка!

Неохотно вылезла из подкольчужника и протянула Радогору.

-Оденься, прохладно здесь, Радогор.

Радогор, никогла бы не подумала, густо покраснел.

-Прости, княжна, что наготой оскорбил.

Оскорбил ли? Все бы глядела и не нагляделась. И отвела взгляд в сторону, чтобы не выдать смущения.

-Поживем еще день – два здесь, пока не окрепнешь.

В их убежище под дубом после этих слов вроде светлее сразу стало. Обрадовалась, но виду не показала. Известно, коли девка не захочет, то и на кривой козе ее не объедешь. Но и корешки послушно сжевала, и хлебом с мясом закусила, любо – дорого посмотреть.

-Только ночь и прожили здесь…

Сказала, а к чему?

Радогор так и замер с куском хлеба в руке.

-Это здесь. А там наверху? У древа свой счет времени.  княжна. В беспамятстве ты была. Только ночь и помнишь. – Заглянул в ее глаза. И попросил. – Смотри в ладонь, княжна.

Подняла на него взгляд уже без боязни. Но ладонями в шуйцу вцепилась.

-Владой зови, не княжной, Радогор. – Глаза уже слипаются. Батюшка Ладой кликал, Ладушкой.

-Ну, так и ты меня не Радогором, Радком называй. Радогором меня волхв, старый Вран назвал, а так Ольхом нарекли. Вран же сказал, Ольх не для воина имя. Усы еще не отрастут, а ты из сечи со щитом придешь. А и не угадал дедко.

Сон наваливается все сильнее и сильнее. Глаза впору перстами раздирать

-Опоздал я с сечей.  Сколько дней за ними крался, подстерегал, пока не догнал. А что Ольхом матушка назвала, так и не помнит никто. Радогор и Радогор…

-Это я Лада. – Сквозь сон бормочет она. – А ты всегда Радогором будешь для меня. И для остальных тоже.

Ладонь перед лицом медленно скользит. А серые глаза прямо в душу смотрят, холодно и ясно.

-Спи, княжна Влада. И пусть приснится тебе сегодня вещий сон. Хоть и не та ночь сегодня, но сон придет.

Бережно взял ее на руки, чтобы сон не потревожить, перенес в дальний угол и мягко опустил на, застеленную холстиной, траву. И попробовал отнять свою руку. Но где там! Руки не выдрать, не то, что отнять. Так и пришлось сидеть сиднем около нее. Так и уснул, успокаивая себя тем, что сон впрок запасать надо.

Как сказал, так и сбылось.

Пришел сон.

Поначалу и разобрать не могла.

Ветер гонит тучи над черным лесом. А те тучи цвета необычного. Рыжие и черным дымом, вроде бы, битые. Катятся тучи над лесом, над черной рекой. А река! Глазом от берега до берега не достать, не дотянуться. Клубятся тучи, громом грохочут. А из туч молнии потоками льются. И уж дальний лес горит. И пламя скачет по верху… внизу же под тучами люди. И не просто люди. Воины!  И столько, сколько ни Владе, ни даже, батюшке видеть не приходилось.

Звенит стальная бронь. Копья в небо уставились. Кони храпят, страшась грома и спасаясь от молний. А воины идут и идут. И конца, края им нет.

Впереди же, за пылающим лесом, за рыжими тучами детинец. Стены, если от земли смотреть, шапка с головы свалится. Башни наугольные прямо в небосвод уперлись, как скалы над людьми нависли. И все из камня складено. Вдоль стены, вокруг детинца вода плещется черная, а в ней огонь полыхает заревом. И черной же сажей землю осыпает.

На стене Радогор стоит. Короткая, ладно стриженая бородка пушится. Волосы до плеч, ремешком стянуты. В руке знакомый роговый лук и рукоять меча над плечом глазами странного зверя окрест взирает. Рядом с ним женщина в стальном, серебром сверкающем,  доспехе.

Помрачнела и зубы стиснула от обиды, ли ревности.

Как же так?

Вгляделась пристально, так что глаза заломило. И засмеялась в полный голос. Радостно и открыто.

Она в том доспехе. А кому же еще быть, как не ей с ним на стене детинца? И поодаль знакомые лица. Охлябя, Неждан, Гребенка. Или только кажется, что они? Лица неясные, словно поволокой закрыты от глаза. Угадай попробуй.

Прохладная ладонь легла на чело.

И княжна открыла глаза. А над ней лицо Радогора.

-Видела ли сон, княжна?

-Влада я…

После такого сна и губы можно поджать строптиво. На то он и вещий. Сам сказал.

-Хорошо, Влада… княжна. Что приснилось?

-Мне всегда рядом с тобой быть! – одним духом выпалила она. Глаза огнем горят от счастья. Прячет их, уводит взгляд в сторону, да разве укроешь их от Радогора.

Только и изрек.

-Это как должно быть. А как будет? Про то и боги не скажут.

И хоть бы глазом моргнул.

-Еще что снилось, княжна? Вспоминай… - Поторопил он. – Ягодка зажждался. И вран кричит… торопит.

А надо ли ей! Что хотела, то увидела. Над остальным можно и не трудиться.

-Детинец каменный видела. А на стене ты стоишь с луком. Все такой же. Только борода стриженная. И я рядом… - И с удивлением подняла брови. Только сейчас сообразила, что идти собрался. – А куда спешить надо, Радогор?

Его рука все еще в ее ладонях. Бережно, чтобы неосторожным движением пальчика не раздавить, высвободил ее.

-Идти надо, княжна.

-Влада… - Поправила она его, чувствуя, как все внутри оборвалось. – Ты же сказал день – два. И дуб – отец убережет.

-Нет у нас, княжна, с тобой этих дней. Или забыла? У него другой счет. – Радогор указал  взглядом на полночь. – Там нас ждать будут. Надо успеть раньше. От них и древо не убережет.

В глазах его увидела тревогу. Не за себя. За нее. А голос спокойный, уверенный.

-Разжуй это, княжна.

-Влада я… - Потерянно в который уж раз, поправила она его. – Лада…

-Это тебе сил прибавит. – Отвечает, словно не слышит ее. - Целый день беги и не устанешь. А коли устанешь, на Ягодкиной спине поедешь. А нет, так на руках понесу.

Влада обвела грустным взглядом их временное, и показавшееся сейчас ей, такое уютное убежище, остановила взгляд на ложе в углу с охапкой травы между двумя толстыми корневищами и смутилась. Но не очень. Чего уж смущаться, коли вещий сон сказал, что быть ей рядом. Подумать жутко, что только вчера разглядела. А словно знает не один год! Нет батюшкиного поясного ремня на ее мясо… дурное.

-Спешить надо, Влада.

Радогор быстро и ловко собирал, изрядно похудевший, мешок.

-Дуб – отец…

Чаша в корневище быстро наполнилась влагой и он бережно, деревянной ложкой,  перелил ее в баклагу.

Окинул внимательным взглядом укрытие, проверяя не забыл ли чего, шагнул к лазу и подал ей руку.

-Не к одной тебе вещие сны приходят, княжна. – Немного виновато обронил он, глядя в землю, когда выбрались наверх. Отошел на несколько шагов, повернулся и поклонился в пояс.

-Спасибо тебе дуб – отец. За приют, за доброту, за ласку.

-И от меня спасибо, мудрое древо. – Пропела Влада и стыдливо отвела взгляд в сторону.

Все видит, все знает старый дуб. И слышит то, о чем и сама думать не смеет. Но думает… сквернавка.

Глава 11

Радогор спешил. Шел быстро. Не останавливаясь. Изредка, на ходу, крутил головой, словно высматривая кого – то среди деревьев и беззвучно шептал непонятные слова на неведомом ей языке.

Княжна, вцепившись в его руку, почти бежала за ним.

Уже и ночь опустилась на лес, а он все шел и шел, вовсе не замечая того, как она устала.

Врану наскучило дремать на его плече и он, что – то пробормотав Радогору на ухо, по своему, по враньему, захлопал крыльями и тяжело поднялся в воздух. Заскулил и Ягодка, давая понять, что давно уже пора бы и поесть.

-Иди пасись. Догонишь. – Не оборачиваясь, разрешил ему, сжалившись, Радогор.

И бэр поспешно, с прытью, которой Влада от него ни как не ожидала, скрылся в лесу.

Месяц поднялся из – за леса, на княжне уже рубашка взмокла и волосы слиплись на плечах. Но Радогор и этого не замечал. Лишь однажды поймал на себе ее жалобный взгляд, пожал плечами и сокрушенно проговорил.

-Волхв  у них, княжна, из крепких. Чтобы я не делал, чтобы не говорил, а укрыться от него не могу. Видит он нас. А кто, не знаю…

Влада удивилась и на одной ноге повернулась кругом.

-Далеко он. Не увидишь…

И глядя на нее, весело засмеялся.

Влада, не понимающе, посмотрела на него и быстро, по - женски, окинула себя взглядом с головы до пят. И густо покраснела. Портки до колен намокли от вечерней росы. Рубаха промокла от пота и прилипла к телу, показывая все то, о чем парню до поры, до времени  и думать нельзя, а не только видеть. Коса расплелась и волосы рассыпались по плечам. Не один уж день так идут. Скоро со счета тем дням собьется.

-Будто не княжна передо мной, а мавка стоит. Глаза даже ночью синие. И волосы… Мавка своими косами на ночь, как полостью укрывается.

Княжна задумалась. Стояла, сквозь опущенные ресницы, глядя на него. А нет ли насмешки. Но глаза улыбчивые. Доверчивые. И она тоже заливисто рассмеялась.

-А хоть бы и мавка? – Брызнула на него синими глазами. Заманю, околдую и погублю на всю жизнь.

И смутилась. Как бы чего плохого не подумал.

-А ты мавку видел, Радогор?

-Видел. Правда, с берега.

Понял ее не хитрую уловку. Постоять хочет, дух перевести, пока он на ее вопросы ответы ищет.

-Она в воде бразгалась. Скользкая. И холодом от нее несет. Тиной пахнет. А может и нет, а мне так показалось. Начала приманивать к себе, а я ни назад, ни вперед. Ноги отнялись… Как убежал, не  помню.

На душе у княжны стало легко. Об усталости забыла, когда услышала, что не удалось мавке его приманить. И она снова засмеялась, сверкнув белыми зубами и лукаво посмотрела на него из – под бровей.

-А я, Радогор? Я лучше мавки?

-Ты живая…

Не то, что хотела бы она от него услышать, но и это заставило       ее снова улыбнуться. А Радогор озабоченно заглянул в ее лицо и дернул бровью.

-Притомилась? Ты уж прости меня, княжна. Ночью между деревьями и кустами ему хуже видно. А под утро я найду, где нам остановиться, чтобы передневать. Может, мне понести тебя?

-Такую то кобылищу?

Сама же хоть на носках вытянись в струну, до плеча не дотянешься.

И с готовностью, так и не одернув рубаху, подняла, как дитя, руки, подставляя ему себя. Подхватил ее, уже шагая. Качнул, чтобы удобнее усадить на локте. Ладонь коснулась груди. Вспыхнула, зарделась и зарылась лицом в шею, чувствуя, как от этого прикосновения по телу пробежала мелкая дрожь, а сердце забилось от того, что стало тесно в груди. И опустилась еще ниже, к этой сильной и чуткой ладони.

-Мавка я… мавка. – Беззвучно шептала она, обвивая его шею руками и засмеялась, щекоча ее губами. – Заманю…  Заколдую.

Скосил на нее глаза.

-Дивно. Парень, воин, а травами, как девка пахнешь. – Ответила на его немой вопрос она. И снова беззвучно засмеялась, прижимаясь к его груди еще теснее.

-Мавка я, мавка…

-Ветки по лицу хлещут, роса..

По бесстыдным губам впору ладошкой хлестать. Так и тянутся к этой сильной шее.

-Мавка я…

Шепчет бессвязно, наговаривает… Околдовал, заворожил в один день. Знать бы старушечьи заговоры, такого бы наговорила! И задремала, а как и сама не заметила.

Проснулась только тогда, когда почувствовала, что он остановился. И встав на одно колено, боясь ее разбудить, укладывает в траву.

Открыла глаза… по виднокраю зорька утренняя разбежалась. Солнце поднимается.

Это же сколько он ее, колодину, нес, спрашивается? Покраснела и с неохотой развела руки на шее.

-Здесь отдохнем, а потом дальше пойдем.

Деревья над головой кронами сплелись и до самой земли послушно опустились, повинуясь жесту его руки. Сквозь густую листву рассвет пробивается. Не  увидят.

-А Ягодка?

-Найдет, как брюхо натолкает.

Хлеб резал бережно, чтобы и крошки на землю не уронить. Крохотными   ломтиками. Так же поделил и мясо. Княжна тут же, уже не чинясь, приняла от него свою долю и в один миг расправилась с ней. Радогор же ел неохотно, постоянно прислушиваясь к лесу, подвигая кончиком указательного пальца ломтик за ломтиком. Завернул остатки трапезы в холстину. Сунул в мешок и подвинул к дереву.

Изголовье устроил себе, поняла она.

Но не лег.

Вытянул руку перед собой и долго смотрел  на восходящее солнце сквозь пальцы. Не утерпела  княжна. Выглянула из – за его плеча и уставилась в ладонь. Между пальцами кроваво – красные палосы. А Радогор, словно не замечая ее, повернулся на заход. На полночь... Пальцы его заметались, диковинно переплетаясь между собой, как бы и не должны вовсе. Взгляд, и без того холодный, застыл совсем. А с языка поползли слова одно не понятней другого. На лбу испарина выступила…

Поняла, волхвует Радогор. И затаилась за его спиной, боясь пошевелиться, чтобы не помешать.

Наконец, его пальцы успокоились. И он виновато улыбнулся.

-Теперь и отдохнуть можно. Если и увидят, так двух бэров.

Бросила на него испуганный взгляд и перевела его на свои ноги, словно боясь увидеть там что – то страшное.

-Я бэрихой быть не хочу! – Вскинулась она. – Уж пусть, как есть меня видеть. Без шерсти. Даже в мокрой рубахе. И с нечесаными волосами.

Радогор с нескрываемым удовольствием смотрел на ее испуганное лицо. Понять не трудно. Уж лучше смерть, чем в такое чудо оборотиться.

-Да не будешь, не будешь ты бэрихой, княжна! – Поспешил он со смехом ее успокоить, полностью насладившись испугом. – Не поднять мне бэриху. И не умею я людей в зверей обращать. Дедко Вран, может, и умел, но я ни разу не видел. Мне же это и вовсе не нужно.

И поднял раскрытую ладонь перед ее лицом.

-Смотри…

Это было уже совсем возмутительно. И она взроптала.

-Не буду я смотреть в твою ладошку. Опять спать заставишь. А я и так заспалась, аж опухла.

И, щурясь, подумала.

-Я и по дороге высплюсь.

-Ну, как знаешь…

И не вступая в долгий спор, лег под дерево, приладив удобнее под голову мешок, закрыл глаза и скрестил руки на груди.

Влада встрепенулась.

-Не спи так, Радогор. – Испуганно взмолилась она.

-Почему бы? – Уже сквозь сон отозвался он.

-Так покойников на лавку кладут. И сон дурной увидишь. А я не хочу, чтобы ты мой сон перебил… где я рядом.

И своей рукой развела его руки. Улыбнулась довольно. Но тут же на ее лице вновь появился испуг.

А вдруг во сне она не уследит, да и сведет он руки не там, где надо?

Засмеялась, осененная догадкой, и засияла глазами, подумав…

«Или не мавкой назвал меня, чтобы сон мой перебить?»

И скользнула ему на руку, довольная собой.

-Это, чтобы ты мне сон не перебил. Счастье перебьешь, а я с чем жить останусь? – Оправдывалась она, устраиваясь на его руке. Подумала и смущенно закинула ему руку на грудь. – Теперь уж не перебьешь. Не куда руки класть. Ты только на меня не смотри, Радо. День же. Ночью не так совестно.

Как имя с губ сорвалось, сама не поняла. Но скатилось с губ такое круглое и ласковое, как это утреннее солнышко. А он и не слышал. Вздохнул глубоко, засыпая. Подгреб рукой уже во сне к себе теснее и закинул руку на ее бедро. Ее колено само легло на его ноги. И его щека оказалась так близко, что Влада почувствовала, как наливаются кровью ее губы и суматошно колотится ее сердце. И груди каменеют, упираясь острыми сосками в его бок.

А до щеки не дотянуться, сколько не тянись. Тонкими пальчиками, боясь разбудить, перебирает  волосы под ремешком прядь за прядью, волос за волосом. Пальцы невесомо сбегают по щеке к губам. А они тугие, горячие и девичьих губ еще не познавшие.

-Радо… Ладо… - Горячечно, как в беспамятстве шепчет она. – Мавка я… Зачарую…

Безумие. Настоящее безумие. Иначе не назовешь. Но не может остановиться. И все шепчет и шепчет, горячо и бессвязно.

-Заманю…

Радогор морщится и щекой дергает, пытаясь прогнать назойливую муху со своего лица.

Улыбается княжна. Не отогнать ему эту муху, как бы не старался. Только бы не просыпался дольше.

Но проснулся, словно и не спал. Солнце всего лишь на ладонь над лесом поднялось. Приподнялся на локте, почувствовав ее ладонь на своей щеке. И с удивлением заглянул в хмельные глаза.

-Радо…

Рука обвилась вокруг его шеи. Вскинула голову  и припала к его губам.

Радогор осторожно высвободился из ее объятий и, покусывая губы, поднялся и отошел в сторону.

-Не надо бы этого делать, княжна. – Глухо вымолвил он.

Влада залилась малиновым цветом.

-Прости, Радогор, девку глупую. – Но тут же дикой козочкой прыгнула на ноги и гордо вскинула голову. – А все равно я рядом буду. Сам мне напророчил.

-Я  тебя людям, воеводе Смуру обещал домой свести. Как же я им после этого в глаза смотреть буду? – Севшим голосом пробормотал он и отвел взгляд в сторону.

-А ты не в их глаза, ты в мои смотри, Радо. В мои…

Медленно, словно удерживая себя от чего то, шагнула к нему и придвинулась вплотную. Рука снова потянулась к его лицу. Пальцы легко пробежали по бровям, по щеке к губам.

-Зачем тебе, глупенький, еще чьи – то глаза? Или моих тебе мало? Возьми меня на руки, Радо.

-Идти на пора, княжна. – Совсем уж потерянно  с трудом выговорил он.

Хотел отступить, но спиной уперся в древесный ствол. А к нему уже тянулись ее руки.

-Подними меня на руки, Радогор. – Шепчет она, а на глазах вот – вот слезы покажутся. – Или не княжна я тебе больше?

Не сопротивляясь больше поднял ее на руки и ее руки тут же сплелись на его шее.

-Лучше смотри в мои глаза, Радогор. – Потребовала она, как только оказалась на его руках. – Там только ты и никого больше. И мне перед людьми не совестно. Боги весть послали. А в сердце и теле своем я сама себе госпожа. Не молчи… совестно мне. Сама парню навязалась.

-Время, Влада…

-Молчи.

И уже без стеснения жадно прижалась к его губам и долго не отрывалась, все теснее и теснее прижимаясь к его телу. Задохнулась, оторвалась и залилась счастливым смехом, глядя в его растерянные глаза.

-Надо было тебя заставить в ладошку глядеть Тогда бы все заспала. – Неловко пробормотал он, отводя взгляд в сторону.

-Сам сказал, мавка я… - Защебетала она, пытаясь скрыть стыд. Сама не ожидала, что осмелеет так. – А про то, что любая девка от рождения мавка и не знал, даром, что волхв.

И уже смелее, в его руках так уютно, как ни где, припала к губам.

Откинулась на его руках и спросила  с лукавой улыбкой.

-Или не возьмешь больше на руки, не понесешь?

По лицу Радогора багровые пятна разбежались Глаза от нее в сторону уводит.

-Теперь каждый раз в ладонь глядеть будешь. – Проворчал он, опуская ее на землю. – Мешок взять надо.

-Коли мешок взять, тогда постою. – Уступчиво согласилась она. И развеселившись, не скрывая надежды спросила. – А может они все еще нас бэрами видят?

-Разглядели уж… - Все так ворчливо ответил он, сразу разобравшись в подоплеке ее вопроса. – Вот, корешки лучше в дорогу пожуй. Останавливаться долго не будем нынче. А это хлеб и кабанина. На ходу поедим.

И, стараясь не смотреть на нее, раздвинул ветки.

Бэр лежал в шаге от них, уткнув морду в передние лапы. А вран пристроился на его холке. Едва ветки колыхнулись, как оба тут же подняли головы и внимательно, ждущее посмотрели на них.

-Кончилось угощение, ребятки. – Сказал, полностью признавая свою вину. – Все приели.

Разломил свой кусок пополам и поделил между приятелями.

Княжна чуть не поперхнулась. От пережитого волнения на нее такой жор накатил, что проглотила свою долю и не заметила когда.

-Ну, да ничего. Будет день и будет пища.

Бэр слизнул свою краюху красным шершавым языком, словно пригоршню муравьев, и сразу полез мордой к мешку. И недовольно уркнул. Вран свою краюху клевал не спеша, рассудочно, поводя головой в стороны. А склевав, долго и пристально смотрел в глаза Радогора.

-К – р – а…

Это уже не вран сказал, Радогор промолвил, поняла княжна. И наскоро дожевала последний корешок, чтобы успеть вцепиться в его локоть.

-На день пути все чисто. – Не поворачивая головы, ответил он на ее немой вопрос. – А там…

Кивнул головой не понятно куда.

-… городище малое. Одесну побольше будет, но лучше не заходить. Народ живет бедно. Хлебом не запасемся, а свой след покажем. К реке же и вовсе идти опасно.

Но почему к реке не следует подходить, объяснять не стал. Промолчал. А княжна настаивать не стала. Все плохое, что случилось в ее жизни река принесла, на ладошке выложила.

-Поэтому стороной обходить будем.

Стороной так стороной. Ему виднее.

А он и ответа не ждал. Зашагал, сразу с места и напористо, таща ее, как козу на веревочке. Так подумала она. Но промолчала, подумав, что скажи она так, выпустит ее руку из своей ладони и беги тогда за ним вприскочку и вприпрыжку. А он и не заметит, что отстала. Идет себе и идет, ноги сами дорогу находят. Он же собрал все глаза, сколько есть, в середку, набухмурил лоб и думает, думает… А о чем, не скажет.  Или все того волхва проклятого пытается разглядеть? И зачем мы тому волхву понадобились?

-Сам бы хотел узнать. Но не могу, сколько бы не пытался. Сам закрылся, схоронился, а нас видит.

Услышала она.

А она и не говорила. Только подумала. И то скользом. Сам увидел, о чем думала. И от стыда даже пятки жаром обожгло и спина покраснела.

Все, все слышал, о чем думала, когда хвостиком за ним бежала. И когда на руках сидела, в щеку жаром дышала и губами по его шее шарила. Стыдно то как! Хотя много ли тут стыдного, если все от самого сердца идет?

-Не слышал я, княжна. Не опасайся. Без тебя было кого слушать.

А мог бы и послушать. Все бы легче было. Просто ли девке душу перед парнем распахнуть и наизнанку вывернуть? До самой стыдной наготы. Уж лучше вообще ни о чем не думать, чем думать и краснеть. Но до того ли ему? Бежит и бежит.

Чуть в стороне между деревьями мелькнуло оленье стадо. И бежать не подумали. Живут не пуганные. Человека не знают. Бэр, завидев их, забеспокоился, радостно взвизгнул. Забежал вперед  и выжидающе посмотрел на Радогора. Но Радогор отрицательно мотнул головой, не соглашаясь с бэром.

-Куда тебе столько? Сразу не съешь. А с собой не унести. И впрок не зароешь. Ты не придешь, а прочие сами пусть о себе беспокоятся. А мы же помельче что – нибудь найдем. Чтобы разом сьесть. Тебя подсвинок устроит?

Бэр обиженно заворчал

Солнце уж за полдень, а он все идет и идет. И ничего не замечает. А замечать было что. Нет, конечно он все замечал и примечал. Но совсем не то, что надо было бы заметить. Заметить же надо было сапоги с чужой ноги. И ноги в тех сапогах. Ее ноги. Которые она уже в кровь сбила. И не бежала следом за ним, а тащилась. Утицей с ноги на ногу переваливаясь. Наконец, боль стала настолько невыносимой, что она не выдержала и застонала. Радогор тут же остановился и с удивлением посмотрел в ее, истерзанное болью, лицо.

-Прости дурака, княжна. Задумался и обо всем забыл. И про ноги в чужих сапогах не упомнил.

Сам усадил ее на толстенную валежину и сам сапоги с ног сдернул. Кинул на них быстрый взгляд и со злобой отшвырнул в сторону. На пятках пузыри вздулись. И на крохотных пальчиках тоже. А местами прорвались и светились мясом. Ступня спряталась в его ладонях.

-Сейчас легче будет, княжна.

Зашептал торопясь, подул на пальчики.

-А теперь эту… - И удивился. – Будто детские.

Нога в его ладони нежится. А глаза его в траве заблудились. Не выпуская ее ступни, потянулся другой рукой и сорвал несколько листков.

Бэр остановился и повернулся к ним, постоял, подумал, сообразил, что хорошего ему ждать не приходится, и поплелся дальше.

Радогор, не обращая внимания на его скорбное ворчание, торопливо разжевал листки, размял их между пальцами и приложил к ранам. Ранки опалило огнем.

-У сороки боли… - Улыбнулся он, и задумался. – Прости, княжна.

И пока соображала, за что простить должна, отхватил ножом от рубахи Неждановой пол – подола. И туго – натуго запеленал сначала одну ступню, а затем и другую. Влада, глядя на его ловкие руки, осторожно пошевелила пальчиками. Боль почти исчезла. И снова удивилась его рукам.  Руки сильные, а пальцы чуткие и легкие, каких и у девок не бывает.

-Нам бы еще несколько дней с тобой продержаться, княжна. Потерпи уж. – Виновато проговорил он, развязывая свой отощавший мешок. – Заморил я тебя. Скоро ребра в стороны полезут.

-До ребер еще добраться нужно – Смело отшутилась она. И без раздумий впилась в черствую краюху. Вгляделась в его озабоченное лицо и чуть не подавилась. – А ты?

-Ешь и не думай. Я еще не проголодался.

Пока мешок завязывал, хлеб без остатка во рту исчез. И подняла голову. Радогор смотрел на нее сверху, подперев щеку рукой.

-Нельзя нам останавливаться. – Хотел сказать он, а княжна уже с готовностью тянулась к нему руками, поминая добрым словом сапоги с чужой ноги и догадливого бэра.

-Если руки тебе не оттяну. – Пропела она, светясь от счастья, устраивая голову на его плечо. И осторожно, чтобы не заметил, коснулась губами шеи.

-Спать заставлю!

-Ладошки заняты. – Засмеялась она, глядя в его потерянные глаза. И дерзко пробежалась губами по щеке. – А уронить не захочешь.

-И без ладошки уснешь, коли велю. – Пригрозил он. – Собьюсь с ноги, и повалимся вместе.

Услышав его слова, присмирела. А ну, как в самом деле спать заставит? Уж лучше не спорить. Улеглась смирно на плече, прислушиваясь к его ровному дыханию. Да и заснула. Не иначе, как выполнил он свою угрозу и сон на нее нагнал. А проснулась только тогда, когда поняла, что снова кладет ее на траву.

-Спи. Скоро дальше пойдем.

Глаза зоркие, острые. В левой руке уже лук скрипит, сгибается.

-Ягодка обещанного подсвинка ждет.

Тенькнула стрела и молодой кабанчик, из любопытства отбившийся от стада, ткнулся без звука, подломив передние лапы, рылом в землю.

-Да и нам свежее мясо не помешает.

Княжна приподнялась на руках, а он уже бежал к своей добыче.. а за ним косолопя, катится бэр. Урча и повизгивая от вожделения. Радогор же, не разделывая, отхватил заднюю лапу одним ударом ножа, а вторым ударом рассек кабанье брюхо, открывая бэру дорогу к самому вкусному.

-Сейчас мясо заверну, чтобы кровью не залило, и дальше пойдем. – Предупредил он ее, поймав на себе ждущий взгляд. – Мать – кабаниха прознает. Скандал закатит. А я не люблю скандалов.

Удивилась. Никогда не приходилось слышать про такое. А на спор и разговоры уже силы не было. Глаза смыкаются. Научился управляться с ней без ладошки.

-Долго нам еще? – Сквозь сон спросил она.

-Сейчас долго. Медленно пойдем. Ноги беречь надо… - Расслышала она неопределенный ответ.

-Хорошо, что не завтра. – Облегченно подумала она. И заснула.

Проснулась, а над лесом уже ночь повисла. Костер догорает. А в ноздри заползает одуряющий запах хорошо прокопченного мяса. И желудок ее тут же отозвался на это диким стоном. Радогор сидел, склонившись над костром, обняв колени и, не отрываясь, смотрел на угли. Стараясь не шуметь, подобралась к нему и обняла за шею.

-Тише. Не вспугни. – Чуть слышно прошептал он и осторожно убрал ее руки.

Княжна удивленно пробежала взглядом вокруг, посмотрела на него и повернулась к костру. И над догорающими углями, в легком, почти не видимом глазу, дыму увидела лица. Или лик… Над лохматой головой два рога бычьих. Под ними длинные острые уши. Под низким лбом два горящих глаза. Из широкого рта кабаньи клыки торчат. А из костра к ним тянется толстая рука с когтями на концах пальцев. И толстые губы шевелятся, выталкивая неразборчиво корявые слова.

Ахнула и спряталась от горящего взгляда за спиной Радогора.

-Кто это, Радо? – Спросила она, и осторожно выглянула из – за плеча.

-Тот, кто старается увидеть нас. – Подумал, и поправился. - Или меня. А, может, тебя…

-Ты все – таки нашел его. – Она все еще не решалась смотреть в огонь. И отворачивая взгляд от костра, села рядом.

-Сам пришел.

Дразнящий запах мяса снова пробудил ее желудок и Радогор, заметив это, поддел кончиком ножа, ломоть, иначе не назовешь, мяса, величиной в его ладонь,  выложил его на широкий лист и подал ей.

-Зачем? – Успела спросить она. Прежде чем впилась зубами в него. Сок брызнул в рот. И она на какое – то время забыла обо всем. Кроме этого пахучего нежного мяса.

-За мечом.

Оторвалась от мяса, забыв прожевать то, что было во рту. И подняла взгляд на рукоять меча. И чуть не ахнула. Та же голова, рога, уши… И те же колющие, огненные глаза.

-Это его меч?

-Не знаю. Дедко Вран получил его в честном поединке. Но всегда убирал от глаз подальше. И сковал его страшным заклятием. А я, по глупости и молодости лет, явил его свету. – Спохватился и своей рукой поднес ее руку ко рту. – Ешь, а я твои ноги посмотрю. И спать…

Мясо застряло в горле.

-Я и так изоспалась.

Радогор не смог скрыть своего удовлетворения, заглянул в глаза и улыбнулся, качнув головой.

-А не безобразничай, коли на руках сидишь.

-А не на руках? – Стрельнула в него лукавым взглядом.

-И не на руках тоже. Мала еще для этих глупостей.

Вспыхнула от негодования, аж слеза из глаза скатилась.

-Скажешь… мала. Да если хочешь знать, матушка моя в мои лета уж год, как бабьи косы плела. А я все в девках.

За болтовней на заметила, как и с мясом управилась. Было, было и нет его. И Радогор, улыбаясь, подвинул ей еще кусок.

-Подниму рано…

И не слушая ее больше, Радогор склонился к ее ногам. Умело снял тряпицы с ее ступней и долго разглядывал мозоли. Удовлетворенно покачал головой и, по своему обыкновению, прошептал несколько слов на незнакомом языке.

-Пусть подсохнут…

Подождал пока вытрет подолом рубахи губы и пальцы, перемазанные жиром и, к ее неудовольствию, снял ноги со своих колен.

Ожила княжна, подумалось ему. Совсем не похожа на того испуганного грязного звереныша, какой ее увидел, лежащей в беспамятстве, на спине бэра. Телом округлилась. И глаза огнем горят. А к добру ли?

-Наклони голову, княжну.

С радостью. Еще и губки вытянула трубочкой.

Перекинул через голову тонкий ремешок и своей рукой одел ей на шею. Княжна скосила на него любопытный глаз. На ремешке висела крохотная фигурка. Разглядела – бэр.

-Оберег мой.  Носи, не снимая. Родичи мои и их духи закроют тебя, случись беда.

-А ты как? – Тревоги своей за него даже скрыть не пыталась.

Знала, что не принято, нельзя свой оберег в чужие руки отдавать.

-Я и так бэр. – Отшутился он, тая улыбку в уголках губ. И распорядился. – Мясо прибери. На день хватит.

Скрылся под ветками так, что и листок не шевельнулся, ветка не вздрогнула. И нет его. Бэр и бэр.

Наспех завернула остатки мяса в листья. Замотала холстиной и толкнула в мешок.

-Рассержусь. – Встретил ее спокойный предупреждающий голос, заранее предупредив ее тайные намерения.

-Ну и сердись. – Дерзкий ответ уже наготове. – На сердитых воду возят.

Но передумала. Побоялась, что опять сон нагонит. Уж лучше промолчать. Вернее будет.

Осторожно  подползла и склонилась над его лицом. Ресницы, изогнутые на концах, как у красной девки, подрагивают.

Безбоязненно подняла его голову и положила на свои колени.

-Так мягче будет голове. – Словно извиняясь, пробормотала она и запустила пальцы в волосы. -  А то лежишь на голой земле.

Спорить не стал. Пусть уж так сидит и в волосах роется.

Так и сидела, перебирая мягкие пряди, пока не задремала.

Очнулась от того, что он хрипел и бился под ее рукой, жутко выворачивая ноги. Хватался руками за горло, словно пытаясь оторвать от него чьи – то руки, душившие его. Оттолкнулся ногами. Скатился с ее коленей и покатился по земле, задыхаясь и корчась от удушья. А возле него прыгал и рычал бэр, приходя в бешенство от того, что не видит этого подлого врага.

-Нельзя было оберег брать! – Запоздало подумала она и прыгнула сверху, надеясь закрыть его своим телом, отвлечь того, кто прямо на ее глазах душил ее Радогора. Но под руками, под телом кроме него никого не было. А Радогор уже почти почернел и глаза мутью затянуло от страшного удушья. Выгнулся дугой и перевернулся на бок, сбрасывая ее. Рука дотянулась до меча… А лезвие медленно поползло из ножен.

И хватка ослабла. Это Влада поняла сразу, потому, как всхлипнул и со свистом выдохнул из легких воздух. Задышал часто и жадно, широко открывая рот.

Княжна упала перед ним на колени и сжала его голову в своих ладонях, прижимая  к себе. Бэр же стоял, принюхиваясь к чему – то и вздрагивая всем телом.

-Живой, живой? – Повторяла она, заглядывая в глаза. – А я, колода сонливая, чуть тебя не проспала… Не уберегла.

И не удержавшись, расплакалась, размазывая слезы по щекам.

-Ну, будет, будет. – Попытался он успокоить ее. – Или не княжна ты?

Провел ладонью по голове и прижал к груди.

-Успокойся. Сегодня больше не придет.

Рука скатилась с распущенных волос на спину.

-Мавки разве плачут?

-А ты бы сам подумал, как я одна. Когда в том сне всегда рядом. – Слезы душат, говорить не дают.

И не совладав с чувствами прилипла к губам, всхлипывая и утирая слезы. Потом ткнулась губами в глаза. В нос и все шептала и шептала.

-Ни кому не отдам. Мой ты. Жизни для тебя не пожалею…

Бережно, чтобы не обидеть , отстранил ее и поднялся на ноги.

-Сон перебили, а путь не близкий. Пойдем по холодку.

-А если увидит? – Снова встревожилась она.

-Увидел уже…

Хитрый бэр, услышав его слова, попятился  и скрылся в лесу.

Княжна противиться не стала, решив, что и правда лучше уйти с проклятого места подальше и как можно быстрее. И посмотрела на свои босые ноги. Но Радогор уже рылся в траве, срывая жгучие листочки. И скоро ее ступни снова были затянуты ровными холстяными лентами из ее рубахи. А в его руках появилась баклага.

-Выпей, княжна, но не много. Водица от дуба – отца. Берег для черного дня. И я с тобой выпью. – Повернулся, ища глазами бэра и засмеялся. – Столковались?

-Вот еще. Больно надо. Сам ушел. – С независимым видом ответила она и улыбнулась.

Все равно и Владой меня звать будет. И Ладой. И Ладушкой назовет. Только время ему надо, чтобы привыкнуть.

И потянулась к нему руками.

Под утро, жалея его, спросила.

-Может я ногами пойду? Трава мягкая.

Но он, задумавшись, промолчал, а она настаивать не стала.

А вскоре из леса появился и бэр. С независимым видом, перепачканной медом мордой и опухшим глазом.

-Гнезда с дикими пчелами опять зорил, разбойник? – Встретил его грозным вопросом Радогор.

С укором покачал головой и пересадил княжну на его спину.

-Потрудись сейчас, бездельник.

Бэр наказание принял достойно. Но уже к полудню начал жалобно подскуливать, всем своим видом давая понять, что нормальному человеку пора бы уже трапезничать. Ну и бэру, конечно, если у того человека осталась еще хоть капля совести в глубине души.  Радогор делал вид, что не замечает его страданий. Но и он, наконец, не выдержал. И Влада с готовностью прыгнула ему на руки. Ягодка от избытка чувств, взревел в полный голос, и пропал за деревьями.

-И врана нет твоего…

-Вперед улетел. Дорогу смотрит. Прямо пойдем. Раз нашел, чего уж прятаться. Да и мне охота посмотреть на того, рогатого поближе. И спросить, за что же он нас все таки так не любит? Где мы ему дорогу перебежали?

-А скажет? – С нескрываемым сомнением спросила княжна.

-А почему б ему не сказать, если спрашивают? Язык не отвалится. – Рассудительно ответил Радогор. – А там, глядишь, и к порубежью выйдем.

Влада вздрогнула и оторвала голову от его плеча. Она уж и думать забыла, что оборвется когда – нибудь их дорога.

-Ты же говорил… - Чуть не с испугом спросила она.

-Прятаться не будем, дорогу спрямим.

Влада еще крепче обвила его шею руками и уткнулась  в плечо, не зная то ли верить, то ли нет, радоваться ли тому, что скоро дорога кончится или огорчаться. И не сидеть ей больше на этих руках, не лежать на его плече, не ласкать его щеку своими бесстыдными  губами. А он доведет ее до высокого крыльца, повернется и уйдет. Тем, бестелесным, обещал к зиме быть. И слезы сами навернулись на глаза. Бегут по щекам и катятся крупными каплями на его шею. И нет сил их унять.

А как же сон?

Или прав он, когда говорил, что видит человек, как должно быть, а как будет и боги не знают.

И бегут слезы, бегут. И не унять их, не остановить А рука его сама тянется к его лицу и губы шепчут… «Радо… Радо».

-Не заслоняй пути, княжна. Упаду.

Слепец! Волхва из далеких земель разглядел, а того, что рядом не увидел. Не захотел увидеть. В чужих думках роется, как глупая курица в капустной грядке, а в ее мысли и заглянуть не хочет. Хотя и заглядывать не надо. Все на виду. Ни одна не спряталась, не затаилась.

Мысли в голове одна другой гаже. Сердце в груди испуганной птицей бьется. То наружу рвется, то замирает вдруг. Притихла, не сводя с него, бесчувственного глаз, а слезы все равно льются.

А вот повернусь и хвостиком побегу за ним. И пусть хоть палкой, хоть поленом гонит. Что в доме отчем ей, когда его рядом не будет?

-Нельзя, княжна. Я людям слово дал.

Услышал то, слышать не должен. А что услышать бы надо, мимо сердца пропустил.

-И гоже ли от дома бегать? А как же княгиня – матушка? И куда ты пойдешь, коли я сам не знаю своего пути? И долог ли тот будет.

-Долог, долог тот путь, Радо! Без конца и края тот путь, если я рядом буду.

Можно в глаза не смотреть, можно губ не размыкать, ни одно слово не затеряется в темном лесу.

Осторожно спустился в темный овраг и пробежал через ручей.

Догадка сама пала в голову.

-Здесь останови.

Над темным оврагом старая, потемневшая от времени, ольха. Вершину, как голову, над оврагом склонила.

-Не здесь. – Возразил он. – Ночью в овраге все черное оживает и наверх лезет.

Но она уже выскользнула из его рук и подбежала к ольхе.

Коснулась рукой, безвольно повисших, ветвей. Старость не радость, даже старые, иссохшие в пыль сережки, нет сил сбросить.

-Мать – ольха, приюти, укрой на короткое время. – Запинаясь в непривычных словах, зашептала она, глотая слезы. – Прости, что без гостинца пришла.

Упала перед ним на колени и обняла дерево руками и прижалась щекой к твердой, морщинистой коре.

-Не оттолкни девку глупую. Иная жертва, богаче, ждет тебя. Какой еще и не видывала. Сыночек будет, Ольхом его нареку, как отца его назвали, хоть и носит он ныне другое имя. А дочка будет, Ольхой , Ольгой пусть зовут.

И провела рукой по траве, как это делал Радогор.

То ли показалось ей, то ли в самом деле, но только вздохнула ольха со старческим надрывом, заскрипела, ворочая корнями и глазам княжны открылся лаз… Закрыла глаза, чтобы потемок не испугаться, и ящеркой прыгнула в него.

Тесно. Радогору с его ростом не стоять. Так и не стоять его привела. А ей впору. Зато сухо и чисто. Словно голиком кто прошелся.

Выбралась наружу и под его изумленным взглядом принялась рвать траву. Но не рядом с деревом, а отойдя подальше в сторону, чтобы нескромный глаз не углядел ее укрытия.

-Ночью пойдем, коли торопишься меня с рук сбыть. – Отворачивая глаза в сторону, чтобы не встречаться с его взглядом,бросила она. А ну как прочтет ее грешные мысли. И нырнула в лаз с охапкой травы.

Пожал плечами и расстелил холстину. Достал мясо и порубил его на куски помельче.

Княжна вернулась с очередной охапкой пахучей травы и выхватила из его руки нож. Скрутила прядь волос жгутом и одним движением отсекла ее. Так же молча вернула ему нож,  завязала прядь узлом на нижней ветке  и прошептала так, чтобы не донеслось до Радогора.

-Возьми хоть это, мать – ольха. Тебе свидетельницей быть…

И только после этого устроилась на холстине, подвернув ноги под себя. Ела торопясь, не чувствуя вкуса и запаха мяса, целиком занятая своими мыслями. А съев, послушно запила из поднесенной баклаги. И только после этого тихо и не глядя в его лицо, прошептала.

-К ручью схожу. Потом пропахла.

И с испугом вскинула на него нестерпимо синие глаза.

-А что оттуда лезет, Радогор?

-Покричишь, если увидишь кого, я услышу… - Успокоил он ее, пытаясь поймать взглядом ее глаза.

Суета княжна начала вызывать у него подозрения. А того подозрительней было, что думок ее торопливых угадать не мог. Так, словно их и вовсе не было.

А Влада скрылась в овраге.

Пугливо оглядываясь на темные кусты, обступившие ручей, топливо разделась и шагнула в воду. Долго и с наслаждением плескалась, вглядываясь в свое отражение и пытаясь найти изъяны в своем теле, которых прежде не замечала по глупости или по малолетству. Вышагнула из ручья, наскоро отжала волосы и, не обтираясь, залезла в рубаху. Даже после того, как Радогор отодрал от нее широкую полосу на повязки для ног, она доходила почти до колен. Закинула портки на плечо и выбралась из оврага.

Радогор все еще сидел подле холстины. Но волосы у него были влажные. Успел и он сбегать к ручью. Не решился одну оставить в черном овраге.

Прошла мимо него с независимым видом, сверкая в лесной полутьме голыми икрами, и скрылась в траве под ольхой, чем вызвала в его душе еще большую тревогу. А спустя немного времени он услышал.

-Радогор…

Голос мягкий, но такой, что не воспротивишься. В княжьем тереме выросла, не в мужицкой избе. И не в жилище на два десятка семей, что были в их городище.

Предчувствуя и вовсе неладное, спустился в лаз.

И закрыл глаза, покраснев до удушья, до спазмов в горле.

Княжна стояла в шаге от него. Нагая и удивительно прекрасная. И волнующая.

Мавка!

Даже в полумраке укрытия, которое открыла ей старая и много повидавшая ольха, увидел, как смутилась и покраснела она. Но не закрылась руками, и не отступила.

-Открой глаза, Радо!

Голос твердый, хотя и подрагивает от волнения.

-Посмотри  на меня. Или я худа и кривобока, что на меня и посмотреть нельзя? Стыдно девке перед парнем нагой стоять, а мне не стыдно. Тебя в своих снах видела. Для тебя эту красу припасала. Открой глаза, Радо…

Голос дрогнул и сорвался.

-Или девкой порченой брезгуешь? – Всхлипнула и сжалась в комок, чувствуя, что последние силы, которыми она запасалась в этот день, оставляют ее. – Так не меня, не мое тело терзал ярл на грязной лодии. Колоду неживую, бесчувственную. И нет за то на мне вины.

Говорить уже не могла Глотала слезы и тянулась к нему, привставая на носки.

-Завтра день, Радо. Другого может и не быть. Открой глаза, Радо. Возьми на руки.

Радогор словно онемел. Рад бы глаза открыть, но не открываются. И ноги подкашиваются.

Слез уже не сдержать. Хлынули в два ручья. Не совладала со стыдом. Или с собственной смелостью.

А княжна вжалась в его подкольчужник лицом и руками, не дотягиваясь, пытается обнять его за шею. Тело содрогается в рыданиях. И Радогор, преодолевая неведомый до селе, страх, обнял ее за плечи погладил по нагой спине.

-Что ты делаешь со мной, Лада? – С трудом выдавил он из себя, приоткрыв глаза. – Я же тебе и в глаза посмотреть не посмею.

-Сейчас посмей, Радо мой. А что утром будет, увидим. – Подняла на него глаза, наполненные слезами. – Мне же для тебя жизни  не жалко. Лишь бы рядом быть. Возьми меня на руки. Если бы ты знал, как сладко и томно мне в них. Возьми…

-Что ты делаешь со мной, Лада, что делаешь. – Как в забытьи шептал он. И уже нее сопротивляясь ее желанью или собственной страсти, вскинул ее на руки и до боли, до ломоты в зубах, вжался в ее влажные ждущие губы. Задохнулся от счастья, и больше не сдерживаясь, покрывал поцелуями ее лицо, опускаясь губами все ниже и ниже. К пахнущим цветами, грудям. Жарким и желанным.

-Разве они не хороши для тебя, Радо? Или не твоих губ они ждали, нежась на твоей руке? – Горячечно шептала она, прижавшись к его лицу и почти теряя сознание.

Ее  тело неожиданно обмякло и, тяжелея, выскользнуло из рук. И боясь уронить ее, он упал на колени. А ее руки уже торопясь, рвали ремни на его подкольчужнике и пряжку на поясном ремне, срывали с него одежду. Губы летали по его телу, а руки бесстыдно мяли и гладили его. Два тела слились воедино. И Влада вскрикнула, застонала, а тело ее содрогнулось от счастья и упоительного восторга.

Глава 12

Как долго все это длилось не смог бы ни сказать не один из них. Очнулись словно из глубокого омута вынырнули. По крайней мере, он. Открыл глаза, а над ним ее лицо. А пронзительно синие глаза заливают его счастьем. Припухшие от его поцелуев, губы, чуть слышно касаются его лица. Руки нежно гладят щеку. И опускаются по телу все ниже, к соску, По телу вновь пробежала сладкая дрожь. Ее грудь коснулась губ. Не выдержав, прижал  ее к себе с такой силой, что она невольно охнула и застонала.

-Не торопись, сладкий мой. – Проворковала она в ухо, закрывая в смущении глаза. – Дай с силами собраться. Я и рукой пошевелить не могу.

Ее колено на его ногах. И вот она уже почти лежит на нем.

-А я то думала, почему мои девки – срамницы хихикают по утрам и глаза блудливо в сторону уводят. И краснеют, подлые, от счастья. Теперь же изведала. Всю то ты меня выпил до самого донышка. А легко то как, Радо! Радость моя…

Завозилась, прилаживаясь удобнее к его телу. Колено невольно поднялось выше по его ноге, а рука опустилась ниже. И снова утянул их черный омут, из которого не вынырнуть, не выбраться.

-Мой ты, мой… - Исступленно шепчет она, задыхаясь от, переполнявшего ее счастья. – Следом пойду. Чтобы ни чей подлый глаз тебя не коснулся, чтобы ни чья рука тебя не задела. Как нитка за иголкой потянусь.

Спали или нет, спроси и не скажут.

Радогор открыл глаза. А над головой черный лаз  на месяц смотрит. Или ее глаза синим светом светятся. Лежит, вольно раскинувшись. Ночь – подружка на верху. И нет нужды стыдиться стыдной наготоы. А если еще что – то было бы на ней, так и то бы сняла. Лишь бы только смотрел на нее своими серыми глазами без устали и наглядеться не мог.

-Пора, Ладушка. – Прошептал он, касаясь губами щеки. – Не поспеем ко времени.

Его рука медленно и осторожно скользит по телу.

-Пора…

Рука замерла на груди и грудь сама спряталась в его ладони.

-Не уйдем сейчас, так и седьмицу отсюда не выберемся.

-Не выберемся. – Дремотно соглашается она.

И затихла, чувствуя, как его чуткие пальцы, щекоча кожу, перебираются по животу все ниже, волнуя нежный пушок. Подалась руке навстречу. Застонала… Только бы не убрал он своей руки!

-И не выберемся!

Прижалась к его руке, удерживая своей. А губами жадно потянулась к его губам.

-Стыдное делаю, а не стыдно – Шепчет ему в ухо. – Утонула бы в тебе. Если бы ты только знал, что я передумала, сидя на твоих руках. Аж телу было жарко. А сердцу тесно. И самой совестно. А оно думается и думается.  А наяву, так еще слаще, как и не придумаешь.

У Радогора глаза слипаются. И не понятно от чего. От усталости, так нет ее. Тогда от чего.

-А ты спи, спи. Только рук не  убирай. А держи меня крепче.

Рассвет брезжит, а они все друг другом не насытятся. И лишь изредка вспоминают.

-Пора…

-Пора, Радо!

И еще крепче прижимает его своим телом к цветочному ложу. И не встать, не оторваться ему от этого жаркого тела, как бы не хотел. А и хотел ли?

-Мавка. – Шепчет он исцелованными губами.

-Мавка! – С радостью соглашается она. – А ты не верил, когда говорила тебе, что заманю.

Волосы скатываются по плечам на его лицо. А тело жадно тянется к его рукам, чтобы снова  и снова утонуть, раствориться в беспамятстве первой девичьей любви.

За лазом то жалобно скулит, потеряв терпение, Ягодка, то ворчит сердито, страдая от мук голода.

Только что рассвет в их прибежище заглядывал бесстыдно, срамник этакий, а глядь, уж снова ночь опустилась.

Влада села, оперлась на руку и заглянула в его глаза. Груди, отяжелевшие за ночь, в лицо уставились. Так и просятся в руки.

Поймала его взгляд и весело, переливчато, рассмеялась.

-Тесно им стало в коже, так и вылетели бы наружу и пали тебе в ладошки.

Раскраснелась от своей дерзкой прямоты и спряталась на его плече.

-Есть хочется так, что хоть от тебя по кусочку откусывай и глотай не пережевывая. – Все с тем же смехом проговорила она. И острыми зубками попробовала прикусить грудь. Но зубки скользнули, как по железу. - У – у – у…

-А кто тебя понесет, если обкусаешь? – Улыбнулся он, поднимаясь. И, наконец – то, почувствовал усталость. Но не ту, от которой плечи ломит и  спина ноет. А другую, веселую и ненадоедливую.

-Ты еще и нести можешь? – Удивилась она, не пряча взгляда, разглядывая его сильное, гибкое  тело.

Ухватилась двумя руками за его ладонь и настойчиво потянула к себе. Щека коснулась чего – то твердого и упругого. Отстранилась и бездумно провела рукой. И сразу же тело забилось в судорогах. Зарделась и откинулась на спину, увлекая его за собой.

«Ему можно, а мне нет?» - Шало подумала она, глядя в его лицо бессовестными, как ей казалось, глазами.

Но скоро, скорее, чем хотелось бы ей, она уснула, совершенно обессиленная, свернувшись на груди под его рукой и закинув ногу на его живот. Проснулась неожиданно быстро. Только вроде глаза закрыла, а он уже стоит на ногах и зашнуровывает свой подкольчужник. Сквозь ресницы, не помня о своей наготе, следила за ним, чувствуя, как снова бешено колотится ее сердце.  Затянулся широким поясным ремнем, повязал волосы ремешком через лоб, перевязь с мечом легла на плечи. Дивный витязь из чужих далеких земель! У наших рубаха из – под доспеха ниже колен, меч в ногах путается. И бородища веником. У Радогора же все ладно. И все к месту.

-Вставай, Ладушка. – Не оборачиваясь, мягко сказал он, почувствовав на себе ее взгляд.

И не утерпев, оглянулся и, не скрывая удовольствия, посмотрел на ее тело.

-Не смотри на меня так, Радо. Совестно.

-И почему бы? – улыбнулся он, туже затягивая перевязь с мечом.

-А вдруг опять не утерплю? – Прошептала она и отвела взгляд в сторону. – Сил нет, до чего изголодалась.

Натянула на себя рубаху и кинулась к ручью. Вернулась с порозовевшим лицом и повеселевшими глазами. А на холстине ее ждала их незатейливая еда. Пока урча и постанывая от удовольствия глотала мясо кусок за куском, он перетягивал ее ступни. И не утерпев, коснулся колена и перебрался к бедру. Перестав есть, она наклонив голову, следила за его рукой, забыв совсем, что так и не успела надеть портки. Но рука неожиданно остановилась, так и не добравшись до тайного.

С трудом сдержала вздох разочарования.

-Пора, Ладушка. – Повторил он снова, - Сидим здесь, а беда навстречу торопится. Бэр наш затемно, устав ждать, ушел.

-Тогда уж лучше здесь ее ждать, чем к ней бежать. – Без всякой надежды невнятно проговорила, дожевывая остатки мяса. И попросила. – Отвернись, Радо, я в портки залезу.

-А вот и не отвернусь – Улыбнулся он, подразнивая ее. – так лезь.

-Уж и без того высмотрел, что было. А нет, так потом досмотришь. Ответила она и стыдливо потупила глаза. – Не завтра придем.

И вытянула руки ему навстречу, подставляя ему себя. И, устроившись на руках, проворковала.

-Ничего не утаю, не скрою. Все, что есть твое будет.

И заскользила губами по щеке.

-Не дразни. Брошу, Лада. – Взмолился он. – Тогда нам и вовсе не дойти. Или сама не видишь, через силу креплюсь?

Зашлась в счастливом смехе, откинулась спиной на руках и заглянула в глаза. А в них хмель бродит. Без вина пьяный. И удовлетворенно кивнула головой.

-Так тебе и надо. А мне, думаешь, легко было?

Не сказала. Только подумала, надеясь, что и так услышит.

А он уже торопился от ольхи, неся свою невесомую ношу. А Влада, глядя в сторону их убежища, не переставая шептала.

-Спасибо тебе, мать – ольха. Все, что сказала тебе, все исполню. Сын – Ольх. Дочь будет – Ольхой, Ольгой назову.

Радогор же уже не шел, бежал, легко, и почти не касаясь земли. И лицо, видела княжна, с каждым шагом каменеет. А глаза наливались зимней стужей.

-Притомишься, Радо. – Прошептала она ему на ухо, проклиная, на чем свет стоит себя и свое бесстыдное тело. – Пусти меня, ногами пойду.

Его тревога передалась и ей.

Но он промолчал, словно не слыша ее слов. Побелевшие губы выплевывали непонятные слова, а пальцы под ее телом сплетались в узлы. И лоб его начал быстро покрываться испариной, которая тут же белела и скатывалась льдинками по лицу на ее грудь и плечи.

-Пересидели! – Услышала она его голос.

Не останавливаясь и не разжимая рук, вытянул шею, свел брови к переносице и изо рта вырвался грозный рев матерого бэра.

«И сам лицом стал похож на того бэра». – Подумала она, и от непонятного страха вжалась в его плечо.

Новый рык раскатился над лесом.

Почти сразу же услышала ответный рев. Затем еще один, и еще…

А Радогор не бежал, летел, как стрела, выпущенная из его рогового лука.

-Сожми оберег в руке, княжна.  Только крепче сожми, чтобы не выронить, не выпустить.

Из леса, догоняя их, вынесся Ягодка. И не Ягодка. Не узнать его. Свирепый могучий бэр с оскаленной мордой, готовый к смертельной схватке. А со всех сторон их окружали еще десятки бэрьих глаз.

Не останавливаясь, Радогор перебросил ее на спину бэра. И что – то проворчал по бэрьи, коротко, но властно. И скрылся между деревьев. Ягодка был уязвлен, но спорить уже было не с кем. Послушно остановился, скосил на не сердитый взгляд, потоптался на месте и боком, косолопя, свернул в сторону. Его приятели, откликнувшиеся на зов Радогора, потянулись за ним, держась поодаль.

-Кто ты, враг мой?

От напряжения глаза Радогора затянула багровая пелена. А сквозь пелену, ему показалось, что видит то же лицо, или оскаленную морду свирепого зверя, что и ночью между угольев и пепла костра. Те же закрученные бычьи рога, те же горящие красные глаза и кабаньи клыки. А дальше уж совсем дико. Могучее человеческое тело с неохватной грудью. Длинные когтистые лапы на зверином туловище. И крылья. Несется по воздух навстречу ему. Отталкиваясь от облаков могучими лапами и молотя крыльями.

-Я тот, чей меч ты носишь не по праву.

-По праву силы в честном бою взял этот меч старый волхв Вран. А от него перешел ко мне. Назови свое имя, чтобы знать с кем в бою доведется столкнуться.

Глаза в красном мареве земли не видят.

-Что имя? Звук пустой… Сказал, и ветром унесло. И знал ли я его сам, рожденный в древнем огне? Дело помнится, а имя?

Взмах гигантских крыльев перенес чудовище через реку. Оттолкнулся без задержки и он уже над лесом.

-Когда –то, когда я владел этим мечом, люди внимали моим словам, как богу. Неисчислимым тьмами приносили они себя в жертву на алтарях, которые посвящали мне. Стонала земля, когда гнали они стада, чтобы вымолить мою милость. Но завладели мечом мои недруги и исчезло мое имя из людской памяти.

Намолчался, говорит без умолку. Спешит, торопится, слова глотает. Уж не речь людская, рев звериный.

-И расколет меч снова этот мир и перемешает все народы, и тогда вспомнят мое имя. И содрогнутся в ужасе миры…

Веселый дядя, нечего сказать!

Не зря прятал дедко Вран меч под дубовой домовиной. И тот поединщик с умыслом расплатился с ним мечом. Знать угадали его тайную силу. А он, в который уж раз пожалел, поторопился явить его свету, чтобы этот рогатый увидел. А уродина каких поискать.

Услышал. И обиделся. А чтобы он такого сказал?

-Я не всегда таким был. Таким меня сделала людская молва.

Обида прямо таки клокочет у зверя в груди и жаром выплескивается на лес, на землю.

-Таким видели меня люди в своих черных снах, когда проходил я через их земли со своим войском, смертью открывая пути к обновлению мира. Ведь только тогда рождается новое и совершенное, когда умирает старое, никчемное.

Так и сыплет словами, приближаясь к нему гигантскими прыжками.

-Волчья стая?

-Право вожака!

-Но и вожак дряхлеет…

-Я всегда был молод, пока моя рука сжимала этот меч. И теперь я его нашел. Он вернет мне мое тело вместе с прежней силой.

-Куда тебе больше?

Нестерпимо горячий воздух сжигает заживо. Дышать было почти невозможно. Губы полопались от жара и кровь запеклась на них. Но он бежал все ускоряя свой бег, чтобы опередить уродливое и грозное существо.

-Никогда бы не поверил, что простой меч способен на такое.

-Ты не знаешь, человек, что это за меч!

-Скажешь тоже. Выковал кузнец из небесного металла. А потом ему отрубили руки, чтобы не сотворил другого.

Чудище аж от гнева задохнулось.

-Я, я творец этого меча. Я нашел этот небесный камень. Я калил его в первородном пламени матери – земли в те времена, когда она в корчах и муках, стенаниях и плаче исторгала из себя горы, заполняла слезами моря и озера. А затем распустил, раскаленный до бела, камень на мягкие податливые нити и заплел их в косы. И мял их в своих руках, вытягивая в полосу. И снова бросал в огонь и мял, мял. Руки обуглились до костей, а я мял, не уставая. А потом стучал молотом. И так продолжалось много лет. А после того, как лезвие было готово, кровь многих жертв напитала его на моем алтаре. Ты и сейчас можешь увидеть, как струится она чуть заметными ручейками по клинку.

-Лес – отец, слышишь ли ты это?

-Но и насытившись, он продолжает требовать свежей крови, мой грозный меч войны. Крови, которой по малодушию, присущему всем обитателям этого мира, ты не способен дать.

Еще прыжок, еще один взмах крыльями и это существо будет здесь.  Только бы не пустить его на поляну. Встретить в лесу, между деревьями.

-Духи лесные, к вам взываю я, последний из рода Бэра, и к вашей древней силе.

-Верни меч. И умрешь без мучений, прославив свое имя тем, что будешь убит моей рукой. И напитав его своей кровью.

-А не верну, так тоже умру. Выбор не велик. Куда не кинь… -Попытался поскрести пальцем потылицу, но не получилось. Руки заняты. – Хоть совой о пень, хоть пнем по сове. Уж лучше я его у себя оставлю.

И проскочил через поляну.

Над головой с оглушительным треском сложились крылья и с жутким ревом зверь обрушился на него, круша деревья и не замечая, сыплющихся в него, стрел. Выругался так, как никогда не ругался. И бросил на тетиву заговоренную стрелу. Успел нашептать, пока княжна, вымотавшись, спала. Растянул лук выпустил все одну за другой на одном дыхании. Но и заговоренные стрелы не остановили зверя. Вспыхнули искорками и погасли на груди чудища. Провалился до самой земли и заворочался между поваленными стволами, выдирая из земли корни вместе с кустами. И вместо слов из пасти звериный рев!

Отбросил в сторону бесполезный лук, отбросил его в сторону и рванул из ножен меч. Камни в навершии огнем зажглись. А по клинку всполохи прокатились. Раскрутил его в руке, чувствуя как тяжелеет он. Крутанул еще раз, меч слушается. В левой руке боевой нож зажал. Но прежде все метательные ножи из ладони выпустил, но, правда, без всякой надежды на успех. Так и произошло. Ножи упали на шаг не долетев до багрового глаза.

Зверь между деревьями ворочается, крыльями между ними застрял. Разволновался, от ярости слюна из пасти на землю хлещет и на земле пенится, сжигая траву. Перья из крыльев на землю с железным стуком валятся.

В три прыжка подлетел к нему. Меч пошел снизу вверх, туда где из звериного туловища человеческое тело торчит. Клинок зазвенел. Оставив еле заметную царапину. Растянулся в невероятном длинном прыжке, целя ножом в шею. Гигантская лапа вылетела ему навстречу с кошачьей ловкостью и когти прошлись по его телу, сдирая подкольчужник вместе с кожей. Но это не остановило его. Нож по рукоять вошел в тело монстра. А меч полоснул по морде. По пышущим жаром, ноздрям.

Боль раскатилась по телу Радогора и нанесла удар в мозг с такой разрушительной силой, что едва не потерял сознание. Но пока падал, рука с мечом успела прочертить еще один круг и лезвие вошло рядом с ножом. Новый удар, страшнее первого, отбросил его на край поляны, оставив на теле новые раны.

-Лес – отец, - Зашептал он слова древнего заклинания на забытом языке, на котором, по словам Врана, когда – то говорили все народы, населяющие землю.

Но лес и без его заклинания уже рассерженно шумел, вершины с треском клонились к земле, а корни ползли из земли и по – змеиному тянулись к зверю.

Превозмогая боль и, пытаясь удержать себя в сознании, прыгнул на ноги и пошел в новую атаку. Вместо меча полоса холодного синего света, по которой мечутся красные жилки. Лапа поднялась над головой для удара, выпустив длинные, как боевые ножи, когти. Радогор взревел разъяренным бэром, подставив под удар меч. Лапа словно из железа. Меч скользнул по ней со скрежетом, не оставив и следа, но зато нож вошел в пяту, мягкую податливую, которая должна была втоптать его в изрытую землю.

А лес уже вплотную подобрался к его безжалостному противнику. Толстое, в руку, корневище незаметно доползло до задней ноги, прыгнуло и закрутилось, поднимаясь по лапе к туловищу. А устоявшие на корнях, деревья, давили его, ломая крылья и круша кости.

Пользуясь тем, что зверь принялся сдирать с себя неожиданно появившиеся на его теле, путы, Радогор прыгнул вперед, перекатился через голову и с колена вбил меч в тело монстра, снизу, под переднюю лапу, полагая, что именно там находится сердце, если оно вообще у него было. И рев этого зверя разлетелся над лесом  с такой силой, что рев  бэра показался комариным писком.

Чудовище, наконец, сообразило, что угодило в ловушку. Ударило боком в одну сторону, другую, расчищая себе путь к отступлению. С треском рвались корни и валились, уцелевшие чудом, деревья. Взмахнуло нелепыми крыльями и поднялось над лесом.

-Ты не победил меня, человек. – Услышал Радогор его голос. – Это не последняя наша встреча. Я еще приду за своим мечом.

И зверь исчез, словно растаяв в воздухе. Или испарился.

-Милости просим. – Пробормотал Радогор, валясь на землю. – Гостям всегда рады.

Вран, который все это время висел над местом дикой схватки и орал, будто его ощипывали заживо, заметался, потеряв врага, а потом рванул в сторону и тоже исчез.

На дрожащих от слабости ногах, выпрямился и стоял, опираясь на меч.   И отстраненно, как будто дело совсем не касалось его, окинул себя взглядом.

Подкольчужник был изрезан острыми когтями на ленточки. Хоть девкам отдавай косы заплетать.

-Хорошую вещь испортил, гад такой! – Равнодушно подумал он, - И поносить не успел. А как воеводе Смуру отдавать буду? Вот же незадача какая вышла.

И не сопротивляясь больше охватившей его слабости медленно опустился в траву, между поваленными деревьями и вырванными корнями, густо залитыми его и чужой кровью.

Очнулся от того, что кто – то плача и охая, пытался поднять его и  привалить к толстенному выворотню.

С трудом, чувствуя, как снова оживает и расползается по телу дикая боль, а сознание вновь уплывает неведомо куда и зачем в вечернем мареве леса, раскрыл глаза.

-Поспорили мы немного. – Виновато, чтобы не испугать княжну, объяснил он. –Норовистый оказался мужик, вздорный. Так и лезет в драку.

Помогая ей, оттолкнулся пятками и ползком, страдая от унизительной слабости,  попятился к пню.

-Сейчас переведу дух и дальше пойдем. Не сидеть же здесь? Намусорили…

Княжна, всхлипывая и давясь слезами, рвала шнурки подкольчужника, пытаясь его снять.

-Круто спорили. Издалека было слышно. Звери попрятались.

-Говорю же тебя норов у мужика вздорный. – Он снова попробовал оправдаться. – А я скандалов не люблю. Ну и слово за слово, не заметили, как и до кулаков дошло.

И испугался.

-Ты только шкурку эту не порви. Чужая. Смуру отдавать придется.

-Привстань, если сможешь. – Не слушая его попросила она.

И сама чуть не лишилась сознания при виде его ран.

-Места живого нет, как спорили. – Ахнула она, с трудом удерживаясь, чтобы не потерять сознание. - Кости видно, до чего он тебя испятнал.

Вран когда – то успел вернуться и теперь путался у нее под ногами, пытаясь заглянуть через ее руку Радогору в глаза. Ягодка, визжа от возбуждения или неутоленной злобы, прыгал на передних лапах и при этом успевал воинственно вскидывать зад. Поодаль, скрываясь за деревьями, стояли и другие бэры.

-Кости целы, а мясо нарастет. – Попытался успокоить он княжну и снова провалился в бездонную черную в пропасть. Но почти моментально пришел в себя.

-Возьми баклагу, Влада. В ней на доннышке осталась еще водица от отца – дуба. Протри то, что расцарапал мне этот зверь. Не хорошие у него когти, гадкие, прямо скажу. Тленом пахнут. А потом поищи ту траву, ты знаешь какую. Чай не все перетоптали.

Можно было и не говорить. Сама уже ползала, ловя глазом знакомые листочки. Нарвала горсть, отчистила от земли И принялась мельчить их зубами.

-Как сейчас в глаза воеводе Смуру глядеть буду? Ума не приложу. – Пробурчал он, следя за ней взглядом. – Столько лет одежку в своем сундуке берег, а мне на месяц едва хватило.

-Тебе и своей кожи не на долго хватит, если на каждом шагу со всяким будешь спорить. – Ворчит Влада, осторожно смачивая жуткие рваные раны. -  Я еще и бабий плат не успела поносить и кос не заплела, а ты уж вон… какой.

Радогор провел по распущенным волосам ладонью. Боль успокаивалась после ее нежных прикосновений.

-Успеешь и косы заплести и в бабах походить. Не завтра умирать собрался. Мне еще за старого Врана спросить надо.

А Влада, не слушая его, терпеливо, как делал он, мяла траву в пальцах и  накладывала на раны.

-Молчи уж. Только на миг одного оставила… и на тебе!

Отхватила подол рубахи, чуть ниже поясного ремня, разодрала на ленты и туго обмотала вокруг туловища.

И остановилась в расстерянности. Лент уже не было, а остались еще раны, изуродовавшие его бедро. Торопясь, сорвала повязки со ступней, подумав, что все равно пролежит пластом не один день. А к тому времени и ноги заживут. И так же ловко перетянула и бедро.

Радогор внимательно следил за ее руками и не смог скрыть своего удивления.

-Я дочь воина, Радо. И более того, княжья дочь. – Пояснила она. Поймав на себе этот взгляд. Взболтнула баклагу над ухом и не сдержала вздох разочарования. В баклаге было пусто.

Открой мешок. Там еще должны оставаться корешки, которыми я тебя угощал.

Разжевал наскоро и проглотил один корень. И отстранив ее руку медленно, через силу улыбаясь, начал подниматься. Постоял, чувствуя, как подрагивают его ноги, и напряженно вглядываясь в точку прямо перед собой, словно пытаясь там что – то увидеть. Влада, видя, как он стоит, пошатываясь от слабости. Поспешила подлезть ему под руку, чтобы поддержать. Но и в этот раз он отстранил ее руку.

-Сам! Отойдем немного, а там уж отдохнем до утра. – И повернулся к бэру. –Ягодка, прими княжну.

Влада, было похоже по ее глазам, обиделась. Но спорить не стала и взгромоздилась на спину бэра, цепляясь за густую грубую шерсть. Вран, очевидно ругаясь, побегал вокруг Радогора и, устав, прыгнул на спину Ягодки и устроился рядом с Владой. Бэру это пришлось не по душе, показалось, что это уж через чур, покосился на него сердитым глазом, но смолчал. Приберегая обиду до другого раза.

Влада, сидя верхом на бэре, не сводила взгляда с Радогора, чтобы сорваться вниз  и успеть подхватить его своими руками.

А он шел молча, стиснув зубы, сосредоточенно глядя прямо перед собой и напряженно переставлял ноги. Шел, не останавливаясь и с каждым шагом все быстрее и быстрее. Да так, что и Ягодка с трудом успевал за ним.

Пройдя несколько верст, Радогор остановился. И с трудом сдерживая стон, накинул на луковище тетиву. Выпрямился, бросил на тетиву стрелу, и растянул лук…

-Наш обед, княжна. Прости, самой придется делать. Дальше не пойдем.

Словно вникнув в его слова, бэр, обрадованно, встрепенулся, стряхнул с себя Владу и ворона и, повизгивая, уставился на Радогора.

-Можешь не опасаться. Домой ушел. Не скоро появится. – Успокоил его Радогор, направляясь за убитым зайцем. – И приятелей своих отпусти.

Вернулся, неся в руках уже ободранную тушку и охапку хвороста.  Сложил костерок и чиркнув камень о камень, разжег огонь. Насадил тушку на заостренную ветку, подвесил над костром, не забыв при этом отрубить кусок и врану.

-Следи, Лада, чтобы не подгорел. А я пока лежу…

Но ложиться не стал, боясь расшевелить раны, как подумала она. Хотя как их расшевелишь, если после всего еще успел пройти столько верст? Привалился боком к дереву и, что – то шепча, закрыл глаза. Вран пристроился у него в ногах, не сводя пристального взгляда черных пронзительных глаз.

Тем временем тушка над огнем порозовела, покрылась хрустящей ломкой корочкой и Влада, выложив ее на лист, присыпала так же, как делал он душистой, мелко искрошенной травой. Привстав, хотела позвать его, но он сам открыл глаза.

-Хорошо пахнет.- Одобрительно улыбнулся он.

И не опираясь на руку, прыгнул сразу на ноги и выпрямился во весь рост, загребая ее своей рукой. Наклонился и неловко, беззвучно коснулся губами ее носика. – Поучить, так и вовсе хорошая хозяйка из тебя получится.

-Тише, Радо, тише. – Встревожилась она, отстраняя его от себя. - Расползется опять все и кровь пойдет.  А я уже всю рубаху изодрала.

Заяц исчез в их желудках с такой быстротой, с какой и при жизни не бегал. И Радогор с сожалением посмотрел на пустую баклагу.

-Водицы бы, так где ее возьмешь? – С сожалением проговорил он.

-Тут ручеек совсем не далеко из земли выбивается. Я быстро, на одной ножке, обернусь.

Глаза ее лучились от счастья, видя его снова бодрым и веселым, хотя и не понимала, как так можно? Батюшка от одной раны, бывало, пластом неделю лежал на лавке, да потом еще сколько времени вдоль стенок с клюкой ползал. А Радогора будто стая голодных зверей рвала, живого места не было, а он полежал, полежал и уж на ногах стоит и своими руками ее к себе тянет, да так, что и сердце сжимается от счастья.

-Не переживай, Ладушка. Здесь ночуем. Продует ветерком и все зарастет, как  на собаке.

Рука поднялась над головой и пальцы чуть заметно шевельнулись. Ветки ласково заиграли листьями, зашумели приветливо и опустились, скрывая их от всего мира. И не успела она и удивиться, как оказалась на его руках, а его губы уже щекотали ее лицо, отыскивая в потьмах губы.

Глава 13

Радогор уснул сразу, как только коснулся земли. На бледном лице выступила испарина. Княжна со страхом смотрела на его повязки, густо окрашенные кровью, и с трудом удерживала себя от слез. К вечеру его лицо раскраснелось, губы пересохли и княжна осторожно, чтобы не прервать его сон, коснулась рукой его лба. Ладонь обожгло жаром.

Подхватилась, ругательски ругая бэра, которого коровий желудок, унес не вовремя. Заодно досталось и ворону, но как оказалось, совершенно не заслуженно. Ворон сидел на ветке прямо над их головой и следил за ними, черным и, как показалось княжне, озабоченным взглядом.

-Смотри за ним. – Совсем уж было собралась сказать она. – Я к ручью.

Но не сказала, подумав, поймет ли ее птица. Одно дело, когда волхв говорит, а другое дело, обычная девушка, хоть и княжна.

Добежала до ручья и только сейчас сообразила, что тряпки, чтобы вымочить ее в ледяном ручье нет. Если от рубахи оторвать еще полосу, то и пуп прикрыть не чем будет. Наклонилась и оторвала кусок штанины, благо, если не подгибать их, то волоком тащились они бы за ней. Вымочила в воде, пальцы скрючились от холода, и не отжимая, кинулась обратно. Ворон поднял голову и встретил ее ворчливым «Кра…».

-Сама знаю! – Даже не оглянувшись на его голос, огрызнулась княжна и, свернув ткань в несколько раз, уложила мокрую тряпку на лоб.

Радогор, словно и не почувствовав леденящего холода, даже не вздрогнул и не поморщился. А вран снова что – то прокричал ей.

-Если делаю не так, сам спустись и покажи как. Видишь, огневица его взяла. Всего изодрал его зверь. И когти, сказал Радогор, у него плохие.

Вран после ее слов успокоился. Но не надолго. Сидел, нахохлившись на своей ветке, глядя на нее и на него сверху вниз с явной укоризной, пощелкал клювом, и спустился ниже. Но и здесь не усидел и, даже не распустив крыльев, прыгнул вниз. Занял место в шаге от них и принялся внимательно следить за тем, как она меняет, высохшую тряпку на влажную. Дождался, когда убежит к ручью, чтобы вымочить в воде высохшую, и перебрался к нему на грудь. И склонил голову на бок, прислушиваясь к его неровному частому дыханию, что – то неразборчиво бормоча. Обернулся, заслышав ее быстрые шаги, и с видимой неохотой вернулся на ветку, не переставая выдавать щелкающие звуки.

Так и провозилась до самой ночи, пока дыхание Радогора не успокоилось, а на лице снова не выступил, теперь уже холодный, пот. Боясь причинить ему боль, осторожно привалилась к его телу и сколько бы не таращила, борясь со сном, глаза, но все – таки, уснула.

А проснулась от того, что поймала на себе его внимательный взгляд. Но глаза открыть не торопилась, чувствуя, как его рука чуть касаясь чуткими пальцами ласкает ее грудь. Лежала, затаив дыхание, чтобы не спугнуть эту руку и сердце щемило от восторга.

-Просыпайся, Ладушка. Открывай глаза. Вижу…

И попытался снять свою руку с ее тела. Но она не позволила, удержав его уку своей.

-Утро уж… И оскомину набьешь, если сразу всего и много. – С улыбкой сказал он.

Но руку не отнял, продолжая поглаживать грудь.

-Скажи, Лада, кто еще у тебя дома остался?

-Матушка. – Не понимая его, быстро отозвалась она, подаваясь к нему всем телом. Задумалась. – Нянюшка, совсем старенькая. Матушку мою еще на своих руках выносила. И со мной выводилась. И как бы все, если не считать воеводы Свища.

Своей рукой мягко отправила его руку вниз по телу, но он, делая вид, что не понимает, вернул руку обратно.

-Имя у того воеводы уж очень не воеводское. Свищ! Со зла не придумаешь такое. – С улыбкой сказал он.

И надолго задумался, продолжая перебирать твердый, как наконечник бронебойной стрелы, сосок в своих пальцах, словно не замечая, как по ее телу волнами прокатывается дрожь.

-А это и не имя, Радо. Имя ему Свист. Батюшкин названный брат он. Зубы у него во рту стоят широко. Редкие выросли. Из – за тех зубов он и свиблит, и первую букву не выговаривает. – И ловко передразнила своего родственника.  – А Свищом его уж люди окрестили, как бы его отец с матерью не звали. Вот батюшка Свищов был настоящий воевода. Посмотришь, и от страха оторопь берет. Только убили его, когда я еще совсем маленькой была. А там и матушка его вскоре умерла. А Свища батюшка мой к себе взял. А потом и воеводой сделал. А зачем это тебе?

Влада приподнялась на локте и заглянула в его лицо.

-Должен же я знать на  кого оставлю? – Неохотно отозвался Радогор и поспешно встал. – Пора нам, Ладушка. И так перележал. Не все же нам по лесам и оврагам хорониться.

-А, может, рано тебе еще ходить, Радо? Всю ночь в огневице прометался. Суток не прошло. – И смущенно закончила. – И мне не наскучило вовсе…

-Самое время, моя княжна. Как бы приятель мой задиристый не оклемался, да и не пустился за нами вдогонку. Живуч уж больно, зверюга. Я и то начал думать, что не отобьемся.

И чтобы не искушать себя  и ее больше, легко поднялся на ноги и развел ветви руками.

-Иначе наш бэр снова потребует для себя еды.

Лада скорбно вздохнула и, не вступая больше в спор, быстро влезла в разодранную рубаху и, столь же изодранные со вчерашнего вечера, портки.

-Не останусь я дома. – Хмуро сказала она, выбираясь к нему и заправляя рубаху в портки. – Свищ уже тогда моей руки домогался, когда батюшка жив был. А ныне и вовсе со света сживет. Неволей под венец утянет.

Развязала мешок и заглянула в него.

-А где сапоги?

Расстроилась и совсем забыла, что тогда выбросил их, когда ноги в кровь, до кровавых мозолей сбила.

-На руках понесу.

-Но… - Робко заикнулась она, глядя на повязки по распахнутым подкольчужником.

-Как на собаке заросло. – И, не слушая ее слабых возражений, поднял ее на руки.

-Охрамеешь, разлюблю. А тебе это надо? – Густо краснея, прошептал он ей на ухо и с силой прижал к своей груди.

«Первая девка у парня. Припал к ней, как к лесному пахучему ручью. Пьет, пьет и напиться не может. – Подумала Влада, не мешая его рукам, хотя у самой даже дыхание перехватило. И мстительно закончила. – Первая! А других не будет!»

Обняла за шею руками и с силой вдавила губы в его щеку.

-Мой ты! Ни кому не отдам!

Ближе к вечеру из –за кустов появился бэр и он бережно пересадил, не обращая внимания на его несчастный вид, ее к нему на спину. Покачивалась, подремывая, на его широкой спине, свесив ноги на одну сторону и вцепившись в густую шерсть на толстенном загривке. А потом и вовсе легла на бэра, разморила дорога. А Радогор все шагал и, судя по всему останавливаться не собирался. Ягодка уж не раз принимался скулить, давая им понять, что не плохо было бы вспомнить о его пустом желудке. Или хотя бы пересадить княжну на руки. Но Радогор всякий раз успевал отвернуть глаза в сторону, чтобы не видеть его жалобных глаз. И бэр, не выдержав, забежал вперед, совсем не думая о том, что может стряхнуть свою поклаже на землю.

-Оголодал? – Совсем не любезно спросил он. – Смотри, погубит тебя когда – нибудь твое брюхо.

Но княжну со спины снял к радости Ягодки.

-Не долго уж осталось. Потерпи, княжна.

-Лада, Ладушка. – Сквозь сон поправила она его.

Радогор не ответил. Холодно поблескивая глазами, он снова почти бежал.

-Гляди, мужик. – Пробился в ее сознание чей – то дерзкий голос. – Сам идет и девку несет нам.

А попробуй угадай под грязной рубахой и мужскими портками девку! Волосы длинные, вольно распущенные по плечам и спине, выдали.  Не успела головы от плеча оторвать, как пролетела под левой рукой Радогора и оказалась за его спиной. А из его ладоней брызнули желтые яркие искры. Сам же он с мечом в одной руке и ножом в другой, растянулся в прыжке, упал в траву, перевернулся через голову и с колена прочертил длинную сверкающую дугу. Прокрутился на том же колене, вставая, пропуская мимо себя чужой меч и своим прочертил еще одну дугу.

-Не тати, вои! – Успел подумать он. – Хоть по обличью от татей не отличить. А под рваниной кольчуги звенят.

Перекинул кистью меч в обратный хват и провел им наискось там, где заканчивалась кольчуга и угадывалось причинное место, качнулся на ногах вперед и в сторону. Ушел из под удара и достал ножом горло, закрытое густой бородой, одновременно ударом каблука, ломая неосторожно подставленную ногу.

-Лежать и не дергаться. Голову отрежу!

Кончиком меча разгреб бороду и легонько надавил на рукоять меча. На коже выступила кровь. Обвел взглядом неподвижные тела, но пересчитывать не стал. Смерть придет, всех перечтет  и со счета не собьется.

-Кто таков? Чей? – Холодно, хотя в груди кипела ярость, спросил он.

Полонянник скосил глаза на лезвие меча, но отвечать не стал.

Радогор повернулся к Ладе.

-Отвернись, княжна. Не для твоих ушей речи. – Жестко, тоном не допускающим возражений, потребовал он.

Но княжна и подумала отворачиваться. Быстрым взглядом перебегала она от телу к телу.

-Вои Свища! Я видела их прежде. – Не скрывая своего страха, прошептала она.

-Говори, вой… - снова потребовал Радогор, выслушав слова княжны.

-Зачем? Все равно убьешь.

Лицо воя исказила страдальческая гримаса. Донимала боль от сломанной в колене ноги.

-Все верно. Убью. Вопрос в другом. Как я это сделаю. – Равнодушно, с ледяным спокойствием, произнес Радогор. И не только на поверженного врага, но и на Владу дохнуло таким холодом неизбежности, что она против своей воли отступила далеко назад. – Что мне надо узнать, я и так узнаю. Не живой, так мертвый мне расскажешь.

Перебросил меч в левую руку и присел над пленником. Правая его рука легла на лоб, а немигающий холодный взгляд уперся в его лицо. И тело воя, или татя, изломала чудовищная судорога. Кости, выворачиваясь, поползли из суставов.  Забыв обо всем, воин взвыл и схватился за голову, которую раздирала не человеческая боль. И дико заверещал, выкатывая глаза.

-Я же тебя предупреждал, смерти будешь просить. – Миролюбиво и совсем по домашнему, словно успокаивая несчастного, с укоризной проговорил Радогор. И убрал ладонь со лба. – Что с княгиней?

Воин медленно отходя от боли, скосил глаза на княжну.

-Говори…

Радогор снова потянулся рукой к его голове.

-Задохнулась в угарной бане седьмицы две тому.

Княжна побелела и сжалась от горя и боли, едва устояв на ногах. И упала бы, не подставь ей свою спину, вовремя появившийся бэр.

-Дальше говори. – Безжалостно потребовал Радогор. – Или за каждую ее слезинку я распущу тебя на жилы и велю теми жилами для нее сапоги сшить.

Воин по его холодным, льдистым глазам, понял. что так и будет, как сказал. И распустит, и сшить велит…

-Воевода Свищ давно с северными ярлами сговорился. А тут как раз Гольм – Свирепая секира под рукой оказался. И князь с объездом пошел. Все складно бы вышло, если бы ярл на девку не польстился.

-Она для тебя княжна, падаль гниющая! – Прошипел Радогор, наклоняясь над изуродованным, изломанным телом.

И воин снова задохнулся в животном крике.

-Госпожа! Сжалься!

Новый вопль ударил в уши княжны.

Влада почти теряла сознание, но усилием воли заставила дослушать себя до конца.

-Но ярл…

-Дальше говори!

-Снизу торговые люди вернулись. От них и узнал Свищ, что уцелела княжна Владислава. Он же себя успел уже и князем объявить. Вот и отрядил нас, чтобы перехватили тебя дорогой. Разбойники! Что с них взять? Ну, развешали бы по дороге пяток, десяток… И дело с концом.

-Как рука поднялась? На княгиню, на княжну, коих вы беречь должны? Или не воин ты?

Ответа ждать не стал. И без ответа все было ясно. Поднялся, задумчиво глядя на меч.

-Подожди, Радогор. Дай и мне спросить. – Удержала его руку княжна. – Кто матушку уморил? Кто помог ей умереть? Отвечай…

И повернулась к Радогору.

-Не из простых он, Радо. В ближних у Свища ходил.

-А лучше бы было, если бы пря и разноголосица началась? И резня по всем землям? А мы порубежье храним. Тут не бабья, тут мужская рука нужна. Крепкая и сильная. – Еле слышным от боли, голосом ответил воин.

-Значит, ты! – Радогор убежденно кивнул головой. – Так не знать же тебе покоя и по другую сторону жизни. Ни тебе, ни тем, кого ты привел с собой.

Ладонь с широко расставленными пальцами медленно опустилась над лицом несчастного и сжалась в кулак, словно собирая нечто в горсть. И отбросила это нечто далеко в сторону.

-Умирать будешь долго, чтобы успеть подумать над тем, что ты сделал. И то, что ты испытал уже, тебе даже болью не покажется.

Он еще говорил, а тело уже ломалось и корчилось в чудовищных муках. Лопались с громким хрустом кости и лезли через разорванную кожу.  Глаза выкатились из орбит и через пустые глазницы хлестала кровь, а из рта, пузырясь, полезла пена.

-Княжна…

Не было ни крика, ни шепота. Только губы беззвучно шевелились. Но Влада поняла его по той мольбе, которая была написана на его изуродованном лице.

-Радо. Пожалей его. Подневольный он.

Радогор с сомнением посмотрел на княжну и обернулся. Постоял, словно думая над тем, откликнуться на ее просьбу или нет, и медленно, с видимой неохотой, надавил на рукоять меча. Но и после смерти лицо несчастного не разгладилось.

А рука княжна вдруг скользнула по его руке и она без сил сползала на землю, сразу обессилев от навалившегося на нее горя. Еще совсем не давно от счастья задыхалась, себя не помнила, а вот от горя задохнулась. И в груди пусто, и вокруг…

-Не говори так, Лада. Я рядом. – Чуть слышно, шепнул ей Радогор. – Иди – ка ты лучше ко мне на руки и побежим отсюда. Не гоже живым среди мертвых быть.

Безропотна села на подставленные руки и уронила голову на плечо.

-Куда же сейчас, Радо? Пусто там… - Шепчет, будто сама с собой говорит. Он же, Свищ, батюшку отцом называл, княгиню матушкой величал.

-Отсохнет лживый язык, Ладушка. И рука отсохнет, что на них поднялась.

Слышит и не слышит его княжна. Слез от горя нет. Комком в горле застряли.

-Закрой глаза, голубка моя. – Шепчет он, легко покачивая ее на руках, словно убаюкивая. – А откроешь и горе не горе. Только печаль останется. И та уйдет. Но не сразу. Я это знаю. Мне птицы на ладонь садились. Векши – белки из рук кормились. А старого Врана не стало и одеревенел я душой. И мысли прочь вылетели.  Только меч в руке. О смерти не думал, жизни не берег. А теперь знаю для кого жить, кому моя жизнь нужна.

Всхлипнула без слез и послушно закрыла глаза.

-Ты только не отпускай меня, Радо. Так и кажется, что ступлю на землю и вновь одна одинешенька на всем белом свете останусь. И жутко мне делается, и боязно, как там на лодии тех ярлов. Пока не высвободил ты меня.

-Не отпущу, а ты глаза закрой.

Вдруг чего – то испугалась, задрожжала всем телом и распахнула на него свои синие, как само небо, глаза. И зашептала, до боли сжав его шею.

-Нельзя тебе в город идти, Радо! Нельзя! Убьют тебя там. Меня, может, и пожалеют. Силком за себя Свищ потянет. А тебя убьет.  А тогда и мне для чего жить? Когда ни батюшки, ни матушки нет. Когда тебя не будет, Радо.

-Все хорошо будет, княжна. Я видел…

Откинулась на руках и заглянула в глаза.

-Ты и то видел, Радо, что и воин Свищев нам рассказал, когда спрашивал у меня, кто в городе остался? И подсылов этих тоже видел…. Я знаю, видел… Но говорить мне не хотел, чтобы не тревожить.

-Сиди тихо, уроню.

Радогор не стал отвечать. Сама все угадала, что уж там отвечать.

В этот раз он останавливался чаще, чем обычно. Бережно снимал ее с рук и усаживал в траву в тени под деревом. Сидела молчаливая, словно неживая. Так же равнодушно брала у него мясо из рук и бездумно глотала его. А когда он поднимался, поднималась и она. Заученным движением  тянулась к нему руками, подставляя свое тело его рукам. И он снова шагал, часто поднимая глаза к небу, где нами черной точкой висел его вран.

И остановился задолго до сумерек.

-Здесь остановимся. – Твердо сказал он, опуская ее на землю. – Нельзя, чтобы  тебя в городе видели с таким лицом. Или ты не княжна? Отдохнем, а утром уже в городе будем.

-Убьют нас в городе, Радо.  – Безразлично сказала она, словно не слыша его.

Опустилась в траву и обняла руками колени.

-На людях? – Усмехнулся он. – Смелости не хватит. Из – за угла, в тесном проулке – да. Но на людях! Не – е – т. И не так то просто нас, Лада, с тобой убить. Меч еще на нас не выкован. Укусить можем.

Быстро развел костер, выпрямился и проворчал.

-Выходи, ленивый бэр. Вижу твою хитрую морду.

Ягодка выбрался из – за деревьев и, опасливо огибая костер, с независимым видом подошел к нему.

-Здесь сиди, а мне отойти надо. – Распорядился он, набрасывая тетиву на лук. – Я скоро, Ладушка.

Ходил и, правда, не долго. Вернулся с ободранной тушкой козленка. Пристроил ее над костром и скоро от костра потянулся восхитительный запах. Запах печеного мяса и душистых трав.

-Лада, Крак… И ты, ленивец!

Разрубил, истекающее соком, мясо на куски и поделил на четыре части. Правда, бэру и ворону мясо досталось сырым. Но они были не в обиде, о чем можно было догадаться по их виду.

Подвинул холстину и сам вложил кусок в руку княжны.

-Надо есть, Лада. Живым живое. Много ли пользы от нас скорбящих? Люди, а особенно Свищ, не должны видеть тебя слабой и сломленной горем. Пусть видят, что пришла к ним сильной и готовой…

Но к чему она должна быть готова, не сказал.

-Ешь! – Голос звучал, как команда. Твердо и властно.

И своей рукой поднес мясо к ее рту.

-Или…

Его ладонь медленно поплыла к ее лицу. Остановилась и палец коснулся виска. Ее рука сама закончила движение, а зубы впились в мясо. А глаза повеселели. И Радогор едва приметно улыбнулся.

-Ну, вот, видишь. А ты не хотела.

-Радо, и как же я в таком виде, в грязной изорванной рубахе и портках, в которые еще трех, таких же, как я, можно затолкать,  людям на глаза покажусь?

-Княжну в любом виде признать можно. – Хотел сказать он. Но сказал другое. – В этом твоей вины нет. Пусть им, не тебе, должно быть стыдно, Влада. Не тебе, им совестно будет. Обещаю!

Его рука обугленной веткой что – то уверенно чертила на, очищенной от углей, земле. Наклонилась. Линии, линии. Прямые, волнистые, изломанные. Затем линии собрались воедино, выстраиваясь в домики, башни, стены. На волнистой линии закачались лодии. А по углам рисунка легли горячие еще угли.

Радогор распростер ладонь над рисунком и угли вспыхнули не ярким светом. А его взгляд застыл, устремившись к одной из лодий. Но угли, вспыхнув, погасли. А ветерок, вдруг появившийся из неоткуда, взъерошил пепел и унес его странную картинку. Радогор поднял голову и взгляд его стал снова ясным и осмысленным. Поднялся на ноги, бросил на кострище еще один взгляд, и подошел к  княжне.

-Пора спать, Ладушка. Такой тебя люди не узнают.

Покачал головой и вскинул ее на руки.

-Я не могу сегодня, Радо. – Прошептала она, пряча от него лицо. – Стыдно мне. Матушки нет, а я плоть тешить…

И всхлипнула.

-Ты только не сердись на меня, Радо.

-Ладушка, да разве я тебя затем на руки взял?

Долго возилась и ворочалась, так, чтобы не волновать лишний раз его горячее тело неосторожным прикосновением. Но как бы не укладывалась, оно все равно было всюду. Или она оказывалась так, где ее и быть бы не должно. И руки сами тянулись к нему. А губы почему – то всякий раз находили его лицо.

-Спи, Лада, спи… Рано подниму. Подгадать надо так, чтобы в воротах народа было как можно больше.

-Я сплю, Радо. – Послушно соглашалась она.

И заползала под его ладони нестерпимо греховными местами. И снова возилась и ворочалась, попрекая себя бесстыдством. А ну, как матушка ее видит?

-Не надо нам идти в город, Радо.  – Снова жарко, так, что сердце заколотилось в груди неистово и часто. – Убьют нас там!

-Спи, Ладушка. Не убьют. Я видел.

-А вдруг ты чего то не разглядел и убьют? – Всхлипнула с надрывом и принялась сдирать с себя одежду. И я тебя больше не увижу. Не обниму, не поцелую. И не увижу никогда, и рук этих сильных никогда не почувствую своим телом. Матушка родная, прости ради всех богов свою бесстыдную дочь! Он, Радогор, последнее, что осталось у нее в этой жизни.

-Ладушка!

-Молчи, молчи, Радо! – Ладошкой закрыла ему рот. – Я сама за все отвечу. И не говори, чтобы не слышал ни кто. Пусть на мне одной будет этот грех. А тебя даже не коснется. Радо мой, Радо!

Так и уснула, повторяя припухшими губами его имя.

А он еще долго не мог уснуть. Лежал, подперев голову ладонью. И не сводил глаз с ее испуганного лица, поглаживая ее своей ладонь, как малое дитя и словно стараясь укрыть от всех, свалившихся на нее, бед. А она всхлипывала, терла кулачками глаза. Вытирая даже во сне бегущие слезы и жалась к нему в испуге, а он еще крепче сжимал ее в своих руках.

Проснулась сама, на рассвете. С подпухшими от слез глазами, но спокойная и уверенная в себе.

-Ты, как всегда прав, Радо. Горе уходит, остается печаль. – Проговорила она, глядя в сторону, натягивая на себя свою нелепую одежду.  – Но с этим можно жить. А, кроме того, у меня есть ты. А это много больше того, что бы меня ждало в княжеском тереме. Нам не следует бежать. Я хочу посмотреть в лицо убийцам моих родителей.

Глава 14

Едва отворились городские ворота и место у них заняла дневная стража, как к надворотной башне подлетел огромный, в руку высотой аспидно - черный,  ворон. Покружил недолго и гордо заявил о своем появлении.

-Крак – к!

И почти одновременно с этим из леса на дорогу к городу вышел молодой и, не по возрасту крепкий, парень, одетый в кожаный, порезанный на ленты, подкольчужник. Подкольчужник туго перепоясывал широкий, двойной кожи, поясной ремень с боевым ножом. И с луком в левой руке. За плечом у парня не по здешнему торчала рукоять меча с рукоятью в виде головы диковинного зверя, в глазах которого сверкали два огромных самоцвета. Еще один нож дразнил рукоятью из – за голенища сапога. И целая связка ножей, широких и коротких на ремешке свисала с его шеи на грудь этого парня.

Рядом с парнем, косолапя и загребая дорожную пыль передними лапами, важно, храня величавое достоинство вышагивал молодой, полный сил, бэр. Бурая шерсть его лоснилась и сверкала в лучах утреннего солнца от сытости и избытка сил.

На спине бэра, перекинув ноги на одну сторону, лицом к парню сидела девушка с горделиво вздернутым подбородком. Правда, если бы не длинные, распущенные по плечам, волосы, определить, что это девушка было бы невозможно, поскольку весь ее наряд состоял из мужской изорванной рубахи и таких же изорванных портов. К тому же девушка была босой.

Не спеша приблизились к воротам и девушка подняла на стражников синие, небесной чистоты, глаза.

-Или не признали, вои? – Тихо, но властно спросила она. А бэр, на спине которого она сидела рассерженно заворчал. Вытянул морду вперед и царапнул землю когтистой лапой.

Народ, что был в это время перед воротами и за ними, замер. А потом над головой прошелестел чей – то испуганный женский возглас.

-Княжна! Владислава!

-Живая!

Один из стражников незаметно попятился, смешался с толпой и исчез в улице.

Влада скатилась со спины бэра, встала, опираясь на его спину и с достоинством поклонилась.

-Мир вам, люди добрые! Живая я, живая. Запродал меня воевода Свищ в неволю северным ярлам, когда батюшку моего вашего князя убили. Да нашли люди, вызволили меня. Вот я и иду много дней в отчину босая и в тряпье с чужого плеча.

Скосила глаза на Радогора, де, так ли я говорю. И закончила.

-А это спаситель мой, последний из воинов рода Бэра. Радогор имя этого витязя. И бэр, который нес меня на своей спине всю дорогу чуть живую.

Не говорить же людям, что не на бэрьей спине, на руках этого самого витязя ехала.

Ворон с кровли вновь подал голос. Радогор поднял на него взгляд и кивнул головой. Толпа ахнула, сжалась и медленно, с неохотой расступилась. Сквозь толпу широким шагом к ним шел богато одетый воин, с мечом на поясе, щедро украшенным золотом и самоцветными каменьями. Был он не старше, а может и моложе Смура, дороден и осанист. Лицо украшала густая, ухоженная борода. И можно было бы его назвать привлекательным, но все портил острый и длинный, напоминающий крысиный, нос и крохотные бегающие глазки.

-Свищ. – Тихо шепнула Радогору княжна.

-Вижу. Догадался. Свищ, он и есть свищ, как бы не обрядился. – Спокойно, не сдерживая голоса, ответил Радогор, глядя на приближающего воеводу льдистыми серыми глазами.

-Не слушайте ее люди! Самозванка она. Княжна Владислава в воде утонула, когда с лодии прыгнула, чтобы от того ярла убежать. – Шепелявя закричал он в толпу. – Княжна пригожа и осаниста. А эта? Девка непотребная и власы, как у ведьмы…

-Здравствуй, братец Свищ. – лучезарно, с трудом сдерживая ярость, улыбнулась она. – Али не рад ты мне?

-Вязать их и в поруб! – Голос воеводы сорвался в визг.  – А зверя на цепь. По праздникам гостей будет веселить.

Влада засмеялась. Развеселился и народ, пряча улыбки.

Бэр грозно заворчал и выступил вперед, закрывая княжну. Ворон же слетел с кровли и сел на плечо Радогора, горбом выломив крылья и вытянув шею, старался заглянуть в глаза, задыхающегося в ненависти, воеводы. А из – за городской стены  в уши собравшихся вокруг них людей ударили сердитые голоса его, бэра, родичей.

Радогор поднял правую руку и медленно ее повел перед лицом Свища, холодно, не спросил, произнес.

-Посмотри в лицо смерти, Свищ.

Свищ против воли поднял голову и его взгляд словно утонул в ладони парня. Голос его завораживал, а тело отказывалось повиноваться. Это почувствовали даже те, до кого слова еле долетали.

-Видишь ли ты ее, Свищ,  убийца князя и княгини? Не ты ли подослал своих убийц, чтобы перехватить княжну и не допустить ее в город? Ты видишь их, твоих подсылов, смерть, Свищ? – И с удовлетворением качнул головой. – Видишь.

Свищ стоял, боясь пошевелиться. Да и не смог бы. Ноги в землю вросли. Как зачарованный, смотрел он в раскрытую ладонь. Видел, все видел воевода Свищ, уже и князем себя объявивший.

-Княжна Владислава спрашивала, как не отсох язык у того, кто на отчину северных ярлов приманил, чтобы убить того, кого батюшкой называл. Так пусть же отсохнет лживый язык!

Ладонь сжалась в кулак, пальцы брезгливо дернулись и людям впрямь показалось, что окровавленный красный язык шлепнулся в пыль, к его ногам, задергался и утонул в ней. А Свищ стоял с широко раскрытым ртом и пытался закричать. Но из рта доносились только невнятные булькающие звуки.

Кто – то из воинов Свища, очевидно и не без оснований, подумав, что и их ждет та же страшная участь, прячась за спинами, растянул лук. Радогор слышал, как негромко щелкнула тетива, но не повернул на звук и головы, не сводя холодного немигающего взгляда с воеводы. Поднял левую руку и в ладони от своего лица прямо из воздуха выдернул стрелу и стрела с хрустом переломилась между пальцев. И в то же мгновение воин зашатался и, хрипя, схватился руками за горло. Между ладонями под подбородком торчала рукоять ножа.

А Радогор все так же размеренно, как будто и не было стрелы, продолжал.

-Как не отсохла рука, убивавшая княгиню, удивлялась княжна. Он же ее матушкой величал!

Когда появился в его руке меч и был ли этот меч, никто не видел. Но вот десницу Свища, срубленную по плечо и упавшую с чавкающим звуком на землю, видели все. А может прав парень и рука сама отпала, не выдержав святотатства, а не меч ее отсек?

-Видишь ли ты свою смерть, Свищ?

Радогор понизил голос до шепота, но людям показалось, что громом этот голос прокатился над городом, по всем улицам, переулкам, проулкам и заулкам.

Свищ смертельно бледный и сжавшийся от страха. Часто закивал головой.

-Так умри же той смертью, которую сам для себя выбрал! Духи тьмы, он ваш!

Ладонь его снова сжалась в кулак и тут же резко распрямилась, а  пальцы коснулись лба. И люди увидели то, на что не могла смотреть княжна и что не смогли  слышать ее уши. Тело Свища билось и каталось по земле. Трещали, выворачиваясь суставы. С хрустом ломались кости, рвалась и лопалась кожа. А Свищ даже кричать был не в состоянии.

-Довольна ли ты теперь, моя княжна?

Радогор повернулся к ней. Лицо его было бледным, осунувшимся, под глазами залегли черные полукружья. Поднял свой льдистый взгляд на толпу.

-На всякого, кто осмелиться помочь ему или оборвать его мучения мечом, копьем или стрелой да падет мое проклятие! И пусть ляжет он рядом с ним, чтобы закончить свои дни в тех же мучениях. Я все сказал.

Но ни кто и не думал о спасении Свища. Не отрывая глаз народ следил за этой чудовищной расправой над ним, а теперь за его ужасными мучениями. И со страхом, боясь привлечь к себе внимание неосторожным взглядом или словом, следили за этим парнем, от которого исходила холодная, обжигающая, как лед, всесокрушающая сила.

-Сладка ли месть, моя госпожа?

Снова услышали они его голос, не имея сил отвести взгляды от этой изуродованной, изломанной груды мяса.

-Да, мой воин! – ответила княжна. – Я счастлива.

Взгляд ее заскользил по лицам людей, пытаясь найти кого – то в людской толпе.

-А нянюшка?  Где нянюшка? – С удивлением и страхом спросила она людей. – Почему  не вышла меня встретить моя старенькая нянюшка?

Люди отводили глаза, пряча от нее свои взгляды.

-Не ищи ее, моя госпожа. – Тихо проговорил Радогор. – Не встретит она тебя больше. Вместе с княгиней уморили ее в бане.

Ноги Влады подкосились, плечи безвольно обвисли, но стиснув зубы, она удержалась от слез. Выпрямилась и вскинула голову.

-Остались ли в городе вои, верные моему батюшке? – Громко и внятно спросила она, остановив взгляд на воинах.

Всего несколько человек отделилось от толпы и шагнуло к ней, звеня оружием.

Бэр сердито заворчал и скосил глаза на Радогора. Но тот стоял, спокойно и внимательно вглядывался в лица людей, словно стараясь каждого прожечь своим взглядом.

-Вам охранять мой терем, вои. – Распорядилась она. – Поторопитесь сменить стражу.

И повернулась к Радогору. В глазах ее читался вопрос.

-Нет, моя княжна.  – Качнул он головой. – Я не волен в его смерти. Он сам увидел ее. И сам спешил к ней на встречу. Теперь ждать ему, когда придут за ним. Даже мой меч не в силах прекратить его страдания.

Обхватил ее стан ладонями, приподнял и усадил на спину бэра.

-А как же ярлы те поганые, касатка ты наша? – Долетел до нее женский жалостливый голос. – Не нагрянут ли они снова?

Влада повернулась на голос, но где же разобрать в густой толпе, кому он принадлежит?

-Не нагрянут. Витязь Радогор поразил их всех. Ныне болтаются они неприкаянными тенями по свету, стеная и вымаливая прощение за все беды и слезы, которые несли они людям.

И снова люди обратили свои взгляды на Радогора, который каменной глыбой возвышался над толпой. И люди замирали, когда взгляд его льдистых глаз останавливался на ком то.

А Влада со спины бэра пересчитала тех немногих, кто откликнулся на ее зов и потемнела лицом.

-Ратимир уже спешит со своей дружиной к нам, Ладушка. А с ними те, кто верен нам. Охлябя, Неждан… Гребенка. Успокоил он ее. – Я же буду хранить тебя, пока их нет. Волос с головы не упадет.

Походя извлек из горла незадачливого стрелка нож и бросил его в ножны.

Глава 15

В сопровождении густой толпы, которая разрасталась с каждым шагом, шли они тесной улицей к княжескому терему. Радогор чуть впереди, прожигая каждого, кто попадался навстречу своим взглядом. С луком и пятком стрел в руке. Перевязь со связкой метательных ножей сдвинул так, чтобы ловчее было хватать их перстами. За ним, не отставая, бэр. А на его спине босая и простоволосая княжна.

Перед теремом, у красного крыльца, остановились.

На цепи перед крыльцом сидела не молодая уже медведица. Шерсть с комьями засохшей грязи свалялась. Мутные глаза заплыли гноем. Увидев это Ягодка вырвался вперед, замотал головой и с надеждой повернулся к Радогору. Радогор, ворча по бэрьи, подошел к ней и зарыкал так же, как и его бэр. Потом выдернул из ножен мечи одним ударом рассек цепь. Потрепал ее по острому, худому загривку и, не оборачиваясь, бросил.

–Кузнеца мне. И накормить!

Наклонился и что – то прошептал на ухо. Бэриха в ответ, словно поняв его слова, мотнула головой и, гремя обрубком цепи, легла рядом с крыльцом.

На крыльце уже стояла, выстроившись в две плотные линии, челядь в ожидании, когда княжна ступит на землю. Но Влада не спешила. А Радогор снова заворчал, нетерпеливо и властно, как бэр вытягивая шею.

Бэриха неохотно поднялась и, тяжело ступая, направилась к княжне. Остановилась около Ягодки и обнюхала. Бэр радостно взвизгнул и, как собачонка, лизнул ее в черный, потрескавшийся нос, языком. А бэриха, раздраженно рыкнула на него и подняла взгляд крохотных умных глаз на Владу. Княжна, чувствуя, как от страха душа провалилась до самых пят, наклонилась к ней, оберег Радогора выпал из ворота, и провела ладонью по тяжелой голове.

-Ничего не бойся, мать – бэриха. – Громко, так, чтобы слышали все, сказала она. – Кончилась твоя неволя. Хочешь – иди в лес. А нет, так здесь живи. Отныне…

Выпрямилась и повернулась к людям.

-Отныне… - Повторила она. – я запрещаю охоту на бэров, моих спасителей. Каждый, кто нарушит мою волю, будет удавлен на глазах всего города, а тело его будет брошено в лесу на потребу диким зверям.

Бэриха выслушала ее слова молча, кивая головой. И отошла к крыльцу, где ее уже ждал кузнец с молотом и зубилом. Зато Ягодка заплясал, выражая радость, сразу на всех четырех лапах.

Не успела она отойти, как к княжне бросились теремные и сенные девки. Плача и причитая тянулись к ней руками.

-Княжна, сиротинушка наша. Ноженьки босые…

Влада, не дослушав их причитаний, брезгливо бросила.

-Пошли прочь, подлые… - И вытягивая руки навстречу Радогору, велела. – Витязь Радогор, прими меня на руки.

И едва Радогор наклонился к ней, как она тут же соскользнула со спины бэра ему на руки.

-Свища, убийцу моих батюшки с матушкой, ублажали и теми же руками ко мне лезете, бесстыжие. Воды наносите, платье мне готовьте…

-А господину?

Наглые девки, не скрываясь, жгут Радогора подлыми глазами, до нага раздевают своими взглядами. Отожрались на княжеских харчах. Сало в телесах дурит.

-Прочь! Ему я сама одежду выберу. Вы же ему опочивальню рядом с моей светлицей уберите. От злых людей, от недобрых взглядов хранить меня будет.

Ягодка, догадавшись, что они уходят, жалобно взвизгнул.

-Бэра накормить, пока сам от еды не отвалится. – Спохватилась она. – И препятствий ни в чем не чинить. Он мне за родича теперь.

-А ну как порвет кого, княжна? – Услышала она испуганный вопрос. – Эвон какая силища в нем скопилась!

-А и порвет, не жалко Свищевых выкормышей. – Зло сверкнула глазами, выглянув из – за Радогорова плеча. – Много их. Надолго хватит.

И звонко рассмеялась, увидев их растерянные лица.

-Ягодка поумней многих вас будет. И без дела не порвет.

В светелке уже вода теплая ее ждала и лохань широкая и глубокая.  Остановилась в дверях и жадно вдохнула запах родного жилища. И снова слезы навернулись на глаза. Смахнула их ладонью, и бросила через плечо.

-Цветов душистых в воду набросайте. А сами вон идите. Одна остаться хочу.

Голос резкий, и на девок не глядит.

-И платье девичье не носите мне. Сапоги мягкие с короткой голяшкой несите, порты из тонкой кожи и подкольчужник, как у витязя Радогора.

-Да, как же так, княжна, краса наша? Люди осудят.

-Свища не осудили. – Гневно выкрикнула она. - Прочь идите, одна останусь.

Едва двери стукнули, как она вылезла из своей одежды. Против обычая пошла. Не позволила себя мыть, тереть и водой окатывать. Красу ее девичью нахваливать и приговаривать. Все казалось ей, что углядят востроглазые, что и не девка уж. Баба. Ладная да пригожая. И до ласки ночной жадная. И груди ее не девичьи. Мужскую руку познавшие. Обласканные и зацелованные его губами. И тело ждущее его ласк, похотливое. А уж про мысли, что в голове теснятся, под волосом прячутся, лучше и не говорить. До того стыдные, что впору краснеть и очи долу клонить.

Долго и с наслаждением плескалась, разливая воду по полу, по цветным дорожкам. Волосы выполаскивала, как бабы белье на реке полощут, пока вода не остыла. И обеспокоенно думала, принесли ли воды Радогору? И шипела разъяренной кошкой при одной мысли, что не сумел он прогнать подлых и моют его, обихаживают распутные сейчас своими жадными руками. И готовила для них муки мученические, нестерпимые.

Вышагнула из лохани и наскоро обтерлась длинным и мягким рукатерником, расшитым цветами и неведомыми, сказочной красоты, птицами.

Дверь скрипнула и осторожно приотворилась.

Встала бесстыжая в распахнутой двери и руками всплеснула.

-Краса ты наша, тело белое…

Дерзкий взгляд скользит по ее телу сверху до низу, с низу до верху. И обратно. Не укроешься.

-В пору под венец, да вести не кому. Телу девичьему в коже тесно. Пальцем ткни и сок брызнет. Груди, что яблочки наливные.

Платье, что в руках держала, на пол упало. И трещит, рта не закрывая, без умолку.

-Умолкни, сорока! – Прикрикнула на девку Влада, натягивая прямо на голое тело, узкие портки. Мягкая ткань туго обтягивает бедра и ягодицы. Заправила в них тонкую рубаху и сунула руки  в новенький, поскрипывающий подкольчужник. Подумала, подумала и затянулась натуго широким ремнем

Девка уже лезла в волосы роговым тонким гребешком.

-А мы той порой волосики твои, княжна наша, расчешем да разберем и в косы девичьи заплетем. Разоделась то как дивно. И вроде все спрятано, и вроде бы все на голе. Глаз не оторвать!

Вспыхнула и отстранила ее руку.

-Ремешок принеси волосы перетянуть. Или поясок плетеный узкий.  – Проворчала она. И устыдившись, пояснила любопытной девке, которая бог весть что подумать могла. – Год кос плести не буду, пока по батюшке с матушкой душа не переболит. А тогда уж и плети…

И, не слушая больше девку – болтушку, с языком, сродни коровьему боталу, вышла из светелки.

Девки сбились в кучу подле опочивальни Радогора. Перемигиваются, перешептываются. Глаза сладким туманом затянуло.

-А вы что здесь все сбились? – Строго спросила она. – Или дел больше других нет, как воев у дверей выкарауливать?

-Даже в двери никого не пустил, княжна - голубушка. Сам воду занес, сам разделся. – не скрывая своего удивления, ответила одна за всех. И уж совсем разочарованно добавила. – И моется сам, будто мы все безрукие.

Влада  с трудом сдержала облегченный вздох.

-Прочь идите. Пока палками гнать не велела. Сама платье ему приготовлю. – И нетерпеливо притопнула ладным, вокруг ножки, сапожком. -  И не сметь мне на глаза показываться, пока сама не позову.

Проводила девок ревнивым взглядом. И скорбно вздохнула, подумав, - и где только батюшка таких насобирал? Одна другой глаже. Куда не поглядишь, в каждом углу оторва.

Долго рылась в батюшкиных сундуках, подбирая одежду по росту, что было совсем не просто. Но наконец остановилась, и навьючив одежду на руку, вернулась на свою половину, прихватив заодно и не длинный боевой нож в узорчатых ножнах со стены. Растягивая время, распустила пояс и повесила на него нож. Прошлась раз другой по светлице из угла в угол. Прислушалась и, боязливо  выглянув в переход, толкнула двери в опочивальню Радогора рукой. Двери отворились без звука. Еще раз оглянулась и проскользнула внутрь. Радогор, обмотавшись рукатерником,  стоял с растерянным видом, разглядывая свою грязную и ни на что уже не годную, одежду. На голых плечах, груди и спине, вода сверкала каплями. Мокрые волосы прилипли к плечам.

Стараясь не шуметь, осторожно опустила вьюк на лавку у дверей, неслышно подошла сзади, обхватила узкий стан руками  и прижалась к влажной спине, блаженно вдыхая запах сильного, пахнущего лесными цветами, тела.

-Увидят, Ладушка! – Озабоченно проговорил он, не оборачиваясь.

-Не увидят. Ты же проглядел меня. Тех же, у дверей, я всех прогнала. – Со смехом прошептала она, прижимаясь губами к его телу.

-Я тебя увидел, когда ты еще у дверей таилась. – Возразил он. Развел ее руки своими, окинул быстрым взглядом и удивленно поднял брови.

-Ты же меня в девичьем уборе и не признаешь среди многих. – Смутилась Влада под его взглядом. – Платье мешком до пят. Поди, разбери где кто. И косу как плести? Девичью заплести, богов гневить. Бабьи? И того хуже. А так и не пойми что. Девка не девка, и баба не баба. Одно недоразумение.

-Дева – воительница. – Радогор и не думал скрывать своего восхищения. – О коих мне дедка Вран рассказывал. Только они открывали глазам одну грудь. А для чего, я так и не понял.

-А это, Радо, чтобы глаза слепли. Чтобы враг кроме этой груди ничего и не видел больше. – Развеселилась Лада, которой пришлись по душе его слова. Для тебя же хоть все на волю выпущу, чтобы никого кроме меня не видел. Девок – срамниц всех из терема вымету, чтобы не пялили на тебя свои глаза, мой витязь….

-Да я и так, кроме тебя никого не вижу, Ладушка.

Забыв о своей наготе, подхватил ее на руки и склонился над ее лицом.

-Скажи ты мне утром… Радогор, в щепы размечи этот град – Разметал бы и не задумался. А потом с землей перемешал, чтобы и памяти его не осталось.

Синие глаза сияют таким счастьем, что и, правда, хоть горы прямо сейчас ворочай.

Опустил ее на пол и сокрушенно полез рукой к затылку. На глаза попались старые, перемезанные землей и травой, портки. И Влада, видя его потерянное лицо, снова заливисто засмеялась.

-Я уж приготовила все для тебя. Одевайся.

Смутилась, опустила голову и стыдливо ковырнула носком сапожка дорожку.

-Если бы можно было, так от тебя и вовсе всю одежду попрятала. Уж такой ты, Радо, у меня видный да пригожий, что и сил нет. Век смотри и не насмотришься.

Пришел черед смутится Радогору. Торопясь, упрятал манящую наготу в тонкой выделки светлые портки. Вбил ноги в мягкие сапоги, нарядился в новенький подкольчужник и затянулся поясом. Потянулся к лавке за ремешком, чтобы волосы стянуть, а она его к лавке за руку потащила, нашептывая.

-Позволь, сама тебе волосы причешу и приберу. Хоть и не жена я тебе, но так и тянется рука за гребешком. Там, в лесу, под ольхой его под рукой не оказалось, а то еще тогда бы забралась я в них.

И затихла, склонясь над гребнем. Медленно водила им, разбирая прядь за прядью, укладывая волос к волосу, приглаживая и прилаживая их.

-Чудно. И волосы у тебя, как у девки. Мягкие и пушистые. И пахнешь сам, ровно девка. А ни ручья, ни цветов.

Взлохматила, взбила их и зарылась в них лицом.

-Грех сказать, не будь того ярла и тебя, счастья моего, не было бы. – Повторила она уж не раз и не два сказанное. И уже бережно расчесала, разобрала волосы, расправила их концы на плечах и перехватила через лоб ремешком, как он сам делал. – Так и нее нашла бы я тебя.

-Так это я нашел тебя, Лада. Не ты… Как увидел тебя на лодии, так и…

Договорить не успел. Не дала договорить. Закрыла ему рот ладошкой и зашептала, потянувшись губами к лицу.

-Не ты это, Радо. Я, я… И не спорь! Как поймалась за твою руку, когда Ягодка меня привез, так и поняла… мой ты, мой. Ни кому не отдам, и ни куда не отпущу одного. Рядом буду.

Зарылась лицом в его грудь. Плечи затряслись в плаче. А он гладил ее рукой и похлапывал по спине, давая выплакаться.

-Ты мне сейчас и за батюшку, и за матушку. И за нянюшку тоже, Радо. Муж мой перед Родом нечаянный.

Неожиданно резко выпрямилась, отстранилась от него и смахнула слезы. Наклонилась над лоханью, чтобы смочить лицо водой и приложила к нему рукатерник, чтобы высушить воду.

-Пойдем, Радо. В трапезной уже столы накрыли. А вечером пир княжеский. Набольшие люди придут, старосты и старшины со всех концов. Сотские, десятские. Некогда слезы лить.

И взяв его за руку, потащила к дверям. Радогор нехотя, опять взглядами жечь будут, поплелся за ней, закидывая за плечи перевязь меча.

За дверями девок орава поджидает. Востроглазые, смешливые и на глаза проказливые. Глаз не пряча, на Радогора пялятся и на княжну искоса  поглядывают.

-У дверей стояли, подслушивали? – Влада нахмурила брови, окидывая их неприязненным взглядом.

-Как можно, княжна!

И глаз не отводят, не покраснеют под ее взглядом.

-Мы же только в трапезную свести.

-Дорогу и сама помню.

Бог росту не дал, а то бы собой закрыла своим телом от их похотливых глаз.

В трапезной прежде, при батюшке, от народа было тесно, а от голосов уши закладывало. А теперь только их двое.

Стол снежно белой скатертью укрыт. А на нем от закусок и разносолов места живого не видно. Радогор окинул его взглядом  и поднял растерянные глаза на княжну.

-А ты не смотри по сторонам Радогор. – Успокоила она его. Бери все, до чего рука дотянется. И при батюшке не съеденное возами  свозили. Нам же двоим и за двое суток не управиться.

И придвинула к нему блюдо с запеченной птичьей тушкой.

-А нет, так начни с кабаньего окорока, а там и до рыбки доберешься.

Заметила улыбки на лицах девок и нахмурилась.

-Мы в дороге попросту обходились. Окорок, подсвинок с огня, заяц с того же места… Не до разносолов было. А то и травкой брюхо набивали. Идите, сама потчевать буду витязя Радогора.

И посмотрела так, что окаянных будто ветром выдуло из трапезной.

Казалось, только и успел от каждого блюда отщипнуть, а желудок уже до краев. Еще немного и через верх пойдет. В лесу же коня вместе с подковами или кабана  целиком со щетиной готов был проглотить. Здесь же, сколько душе угодно, ан нет. Не принимает душа.

Княжна насытилась еще быстрее.

-Отдохнешь?

В синих глазах лукавинка.

-Сначала терем посмотрим, Лада. Нам жить здесь. Затем по городу пройдемся. – Мотнул головой Радогор и первым поднялся из – за стола.

-А я хотела тебя в думную палату свести.

Радогор удивленно поднял брови.

-Батюшка там с людьми ближними сидел и думы разные думал.

Брови вернулись на прежнее место, а на губах появилась еле заметная улыбка.

-Скоро Ратимир придет, Лада, тогда и думать будем. А пока пусть одни сидят.

-А придет ли? – Недоверчиво спросила княжна и подняла на него своих пронзительно синих глаз.

-Как же ему не прийти, когда я его просил?

По тому, как он сказал это, поняла, что для Радогора с этим вопроса не было и нет. И впредь не будет.

По терему ходили долго. Влада и сама не думала, что он окажется таким большим и просторным. А Радогор открывал каждую дверь, и ловя на себе удивленные взгляды, лез в каждую щель. Обходил не по разу каждое жилье. И снова возвращался, чернея лицом, и бормоча себе что – то под нос. И снова лез, и снова заглядывал…

-Без опаски жил князь, батюшка твой. – Проворчал он, встретившись взглядом с глазами княжны. – Долго жил…

После чего сам расставил воев, из числа тех немногих, которые остались верны покойному князю, по терему. А под конец распорядился, да так, что оспорить приказ было невозможно.

-Рубить всякого, кто появится на поверхе княжны без ее или моего слова. – Подумал, недоверчиво глядя на воинов, и добавил. – И имени не спрашивать.

Поймал на себе растерянные взгляды воев и нахмурился еще больше.

-Двух дней не прошло, как пытались ее убить. Ныне там, в лесу те подсылы валяются, если звери и птицы не растащили. На вас вины нет. Вся вина на меня ляжет. А  пропустите, сам вас в куски порублю.

И не слушая их, даже не оборачиваясь, вышел на крыльце, где его уже ждала Влада и бэр. По довольной морде бэра и его глазам понял, что тот сыт. И даже очень сыт. Повеселела и бэриха. При появлении Радогора, подняла голову, посмотрела задумчиво и поднялась на ноги. Но Радогор движением руки вернул ее на место и не громко, но властно коротко рыкнул. Бэриха задумалась еще глубже, постояла, раскачиваясь из стороны в сторону и замотала головой, открывая пасть с желтыми жуткими зубами.

-Что ты ей сказал, Радо? – Шепотом спросила княжна и, не обращая внимания на множество людей, что толпились вблизи терема, взяла его за руку.

-Она знает…

Поманил взглядом врана и тот, дремал старик, устроившись на кровле терема, нехотя опустился на его плечо.

-Куда сейчас, Радо?

-К воротам.

Пристально посмотрел на разомлевшую стражу, и без замаха, неуловимо быстрым движением, ударил по ратовищу копья. Копье вырвалось из руки и отлетело далеко в сторону, а стражник, который дремал, опираясь двумя руками на копье, мешком повалился на землю.

-Убит! –Беззлобно процедил сквозь зубы.

Подождал, когда стражник поднимется и спросил, не замечая угрюмого взгляда.

-Семья есть?

-Как не быть. – Стражник косился глазом на смеющуюся толпу, которая, можно было подумать, только и ожидала его позора.

-В  куски пойдет твоя семья, воин, с таким кормильцем.

Необычный скоромный наряд княжны привлекал взгляды горожан больше, чем позор стражника. Уж слишком вызывающе она смотрелась в мужской, ладно подогнанной, одежде. И с длинными, распушенными по плечам волосами, забранными узким ремешком. Высокая грудь распирала подкольчужник. Широкий ремень с боевым ножом делал ее тонкий стан еще тоньше. А упругие ягодицы и крутые бедра, туго обтянутые кожей портков невольно привлекали мужские, да и женские взгляды тоже. Но боевой, как раз по руке, нож и хмурый взгляд Радогора  заставляли всякого отвести глаза в сторону.

Но особенно тянулись взгляды к Радогору. А он словно и не замечал их. Поговорил со стражником и перешел к воротам. Тщательно, не пропустив и малого гвоздя, осмотрел и ощупал каждую плаху на створках. Рукоятью ножа простучал массивный дубовый закладень. И так и не сказав ни слова, поднялся на крепостную стену. Заглянул в бойницы, забрался в надворотную башню. И пошел по стене, бросая быстрые взгляды по сторонам. Ворон как сел на плечо, так и лапами не переступил, дремотно хлопая глазами.

Молча прошел мимо шевелящегося куска окровавленной, изуродованной до неузнаваемости, плоти.

-Радогор….

-Я ничего не могу сделать для него, княжна. Он сам, а не я, увидел ее такой.

-Ты хочешь сказать…

-Я хочу сказать, что каждый волен выбирать для себя жизнь и смерть. Он их выбрал такими, какими... выбрал.

И не сказав больше ни слова, и не останавливаясь вернулся к терему. Городок не велик. Да и городок ли? Порубежная застава. С любой башни на все стороны взглядом дотянешься. И много ли в таком увидишь? Да и не смотреть он пришел.

Вокруг терема людно. И суетно. Бегают туда – сюда, под ноги не смотрят. Глаза дикие. Княжой пир. Несут короба с припасами, бочонки с медами, диковинные, не здешние бутыли с винами. Кричат кто во что горазд. Разноголосица такая, впору уши затыкать и вон бежать. И в терме не лучше. Двери в трапезную настежь! Столы, в дверном проеме видно, покоем выставлены и узорчатыми скатертями убраны. На столах от дорогой посуды глаз слепнет. Блюда, тарели, ковши и чаши…

На блюдах и вовсе дивно. Птицы в перьях и без перьев, кабаньи окорока, бараньи румяные бока. Рыба и рыбешка… кусками ломтями и целиком. Подчистила княжна кладовые. Все на столы выволочь велела, что от Свища осталось.

Лавки дорогими дорожками устланы. Все для гостей. Сиди, не хочу. А коли усидеть не можешь, вались под стол. И там дорожки. Отоспись и снова рукой за чару или за ковш берись.

Княжий стол отдельно, на высоком месте. И не лавка, а два просторных кресла с высокими веселыми, узорчатыми спинками.

Прошел мимо трапезной, окинув все скучным взглядом. Княжна за рукав дернула раз – другой, и отцепилась. Хозяйка! За всем уследи, за всем догляди. Обо всем распорядись. А то и носом ткни, коли глаза не видят.

Страж на поверхе вытянулся в струну. Но Радогор и головы не повернул. Сказанное, сказано. А пересказывать, лучше не будет. Отворил двери в опочивальню и согнувшись, шагнул в низкую дверь. Оконца маленькие, слюдянные, желтеют вдоль стен. В жилье прохладно. И тихо. На ходу снял перевязь с мечом, прислонил к лавке и сам, вытянув ноги, сел рядом.

Чувство было какое – то странное. Неведомое.

Ноги бегут, а бежать некуда. Прибежал уже. Куда не кинь взгляд, везде стены.

Тесно!

Сам не заметил, как задремал. Проснулся от того, что поймал на себе знакомый взгляд. И руку на плече. Глаза открыл, а узнать не мог. И лицо, вроде, тоже. И не то. Волосы лентами затянуты. На голове венец легкий. Золотые и серебряные нити, как кружева смотрятся. А в кружевах каменья самоцветные горят. Платье узорами выткано и серебряной нитью прошито. А что под тем платьем? Куда вся красота спряталась? И только глаза синие да губы желанные на этом незнакомом лице.

-Проснись, Радо. – Чуть слышно ладонью коснулась его лица  и прижалась губами к его губам. – Гости заждались.

Голос, глаза, губы… Остальное все чужое.

Словно мысли его угадала. Засмеялась тихим серебристым смехом.

-Или не признал меня, Радо?

Подняла за руку и потащила за собой. На ходу закинул меч за спину, и не сопротивляясь, как невольник, потащился за ней.

-А надо ли мне, Лада? Вроде не гость я, хранитель твой.

Отмахнулась, будто и не слышала его слов.

В трапезной светло и шумно. Не факелы дымные, не светильники мутные, а тяжелые восковые свечи без счета горят, чтобы гостям было веселее. Разносится их сладковатый медвянный дух по всей трапезной. За столами все говорят разом, и кричат так же все разом. Да так, что и слушать не кому. Глаза горят от вожделения. При виде дорогих закусок и вин. Бросают нетерпеливые взгляды на распахнутые травчатые двери.

Княжна не вышла, вплыла в трапезную. Успев шепнуть.

-Взбодрись, Радо. На тебя смотрят. Знать хотят, кому девка на шею кинулась, на ком узелок нитяной завязала.

А от дверей прямо к креслу. А на другое Радогору указала.

-Садись, витязь.

Легко поклонилась. Не глубоко, с достоинством.

-Откушайте, гости дорогие. Медов отведайте, вина заморского… Избавление от лютой неволи позвала вас вместе со мной отпраздновать. Крайчие, потчуйте гостей.

За их спиной отроки в белоснежных одеждах, словно голуби белые стоят.

И пошло, поехало веселье. Уж не до разговоров стало. Хорошо бы других перекричать, себя показать. Богатством и властью покрасоваться. Но не для всех веселье в радость. По глазам Радогор видит. По косым взглядам. По гадким улыбкам на лицах. Кому – то кость рыбья в горле. Из – за закусок и чар золотых и серебряных не раз и не два косые взгляды на себе ловил. Да и как не быть тем взглядам? Кто – то при Свище высоко поднялся, а ну как падать придется? Кому такое по нраву?

И молодец это, уж про себя Радогор слышит, на княжеское место забрался и за стол праздничный с мечом залез, снять не потрудился. Свища рукой не коснулся, а как червя навозного раздавил. А скажи слово такому противное и следом за Свищом?

Мед ковш за ковшом бежит. Вино чарами в рот льется. И уже черное не так черно, и белое не так глаз слепит. Хмель развязал языки. А языки во хмелю удержу не знают.

-А скажи, княжна, по какому такому праву молодца этого одесну от себя посадила? На место княжеское. Ему бы по летам его у терема с молодшей дружиной пировать, да еще и с краешка.

Княжна, хоть и ко всему была готова, густо покраснела. Губы дрогнули от обиды. Но не успела ответить. Все разом, дружно заговорили. Обиды со всех сторон на стол полились. И те, кто за покойного князя стоял, и те, кто при Свище поднялся. У каждого нашлось за душой, что сказать. Орут кто во что горазд, а что орут, не разобрать.

-Этот при Свище воеводой стал. – Шепнула она Радогору.

И поднялась над столом. Но на нее и не посмотрели.

-Так и за бороды друг друга начнут таскать. – Развеселился Радогор, удобнее прилаживаясь к спинке кресла.

-Так и пусть  таскали бы. Так они же еще и других грязью вывозят. – Ответила она, растерянно глядя на него. - Пугни их, Радо. Порычи бэром.

Радогор развеселился еще больше. И сдержанный бэрий рык с грохотом пронесся над столами. И сразу же с улицы отозвалась бэриха. А Ягодка по свойски сунул голову в трапезную и скалил зубы, с надеждой поглядывая на Радогора, словно спрашивая у него. с кого начинать. Гости притихли, а иные успели и протрезветь.

-Отвечу тебе, воевода Клык, хотя и не должна я перед тобой ответ держать. Я княжна по праву родства. А ты не законной властью Свища место занял. Но все равно отвечу. А потому он рядом со мной сидит, что меня, полонянку, от смерти спас и из неволи вывел, когда я уже и дышать переставала. А потом много дней нес и вел меня к отчему дому глухими лесами и непроходимой дрягвой. И тому двух дней не прошло, как снова меня от гибели уберег, когда подсылы, подручники Свищевы меня, как ярку глупую, зарезать собирались.  И не тебе меня бы спрашивать, Клык.

Едва речь ее оборвалась, как снова над столами взорвались в крике десятки хмельных голосов. И уж совсем было уж за бороды взялись, но перебил их куражистый голос воеводы.

-И не дело девке в мужское платье рядиться и свои срамные места на люди нести, дурным мясом трясти. – Закусил удила воевода, себя не помнит от злобы.

Радогор вспыхнул и придавил его холодным взглядом.

-Она тебе госпожа, не девка, воевода!

Другой бы сразу присмирел, видя, как привстал Радогор со своего кресла. Но тут вожжа под хвост попала, где уж остановиться.

Опрокинул полный ковш вина на лоб, и в крик.

-Нет у меня господ ныне.  Был один и того не стало. А Свищ, он и есть Свищ. Ее же и знать, не знаю. Воевода я, и дружина подо мной ходит. А захочу, так хоть сейчас себя князем объявлю. И никто мне не указ! – Распалился так, что с лавки соскочил и слюной брызжет.

-Пей вино, старый дурень, да, смотри, не подавись!

Сосед Клыка за рукав дернул, пытаясь усадить его на место. Но Клык, отбиваясь от руки, продолжал куражиться.

-Слова не скажут. Вот они все где у меня!

И лапу, поросшую черным волосом, в кулак сжал.

Радогор недобро усмехнулся.

-Подавиться? А почему бы и нет? Не я сказал… Пусть подавится. А то слюной всех окатил.

Разжался до бела сжатый, от сдерживаемой ярости, кулак и словно горсть песка полетела в разверстый рот Клыка. Поперхнулся, закашлялся, задыхаясь и выворачивая белки глаз, и замахал руками, борясь с удушьем. Соседи принялись по спине его охаживать крепкими ладонями, стараясь отхлопать Не помогло. Схватился за горло обоими руками, синея, и повалился с лавки на пол. Ноги заколотили по полу.

Раз… другой! И затих.

В трапезной установилась пугающая тишина.

-Подавился!

Разорвал тишину спокойный голос Радогора.

Встал, и подавая руку Владе, сказал.

-Пойдем, княжна. Не следует твоим ушам выслушивать, что пьяные языки плетут. Пусть без тебя празднуют. Им даже веселее будет, когда ты уйдешь. – Повернулся к застолью, окинул каждого льдистым взглядом, и брезгливо, выделяя каждое слово, добавил. – Только Клыка этого пусть за крыльцо выбросят. Падалью от него несет.

И увлек ее в травчатые двери.

Пьяные голоса до самой ночи разносились по всему терему. Княжна ворочалась без сна. Потом привалилась к его плечу и затихла. Лежала молчаливая, и не привычно тихая и задумчивая.

-Как не злись, а прав, пьяный дурак! – Придя к какому – то решению, наконец, сказала она в темноту. Поднялась на локте и склонилась над его лицом. – Земля без князя – сирота. Всяк ее, сироту, обидеть может. Хворостиной хлестнет и ладонью по затылку щелкнет. Теперь же и воеводы нет. Дружина без головы осталась.

-Клык не голова. – Сонно возразил он, с трудом открывая глаза. – Ты к чему это говоришь, Ладушка?

-А к тому и говорю, Радо. Сядь со мной по правую сторону, князем. Завтра же объявлю. Порубежные земли без князя нельзя держать. Дружина разбежится. Пря начнется. Кто землю от набегов убережет?

Сон слетел с него, как рукой смахнуло. Выпрямился, отстранив ее и с изумлением, заглянул в глаза.

-Не разбежится дружина, Лада. Некуда бежать. – Не сразу нашелся он с ответом. – А вот если князем объявишь, точно дружины не найти. В усобице пропадет. Клык, слов нет, дурак. Но весь на ладони. А кто за ним стоит? Кто его в спину подталкивал и за язык дергал?

-Вот и узнаешь все…

Ее рука медленно скользит по груди, оглаживает крепкий, как каменная плита, живот, зубки покусывают шею.

-Тоскливый ты человек, Радо. – Огорченно вздохнула она. – Я так все хорошо придумала, а ты, как добрая хозяйка, сразу все горшки по полкам в рядочки выстроил. – Князь Радогор! Гордо и грозно. Это тебе не какой – то Клык. Или Свищ.

-А если Ольх? – Улыбнулся Радогор, останавливая ее руку на пол – пути. Удивительным образом у нее получалось все сразу. И княжьи заботы и… все остальные.

-Не мешай мне, Радо. На самом интересном сбил. – Возмутилась она.

-А если Ольх? – Все с той же улыбкой повторил он, выстраивая защиту своей ладонью для ее нетерпеливой руки.

Задумалась, наморщив лоб. И согласилась.

-Тоже хорошо. Ольх! Только для ночи. И мысли хорошие, светлые… Ольх…

Зубки прикусывают все чаще и чаще. И глаза смотрят бойко И рука гуляет по его телу, дерзко и уверенно сметая его заслоны. И губы смеются.

-Завтра же объявлю князем и никуда ты не убежишь!!

-Тесно мне здесь, Ладушка! – Стараясь не обидеть ее, вздохнул Радогор.

-Тесно? – Удивилась она. – Лавка вон какая широкая, а я вся на твоей руке уместилась.

Грудь щекочет лицо и ее колено забирается по ногам все выше и нежный пушок щекочет бедро. И Радогор чувствует, как рушатся и разлетаются в щепу, в мелкие крошки, его, и без того хиленькая крепостная стена под ее сокрушительным натиском.

А вскоре, напрочь забыв обо всех княжеских заботах, она уже крепко спал, свернувшись клубком под его рукой, мерно посапывая и причмокивая губами.

Радогор же лежал, закинув руку за голову с закрытыми глазами, прислушиваясь к звукам ночного терема.

Вот чей – то пьяный, скандальный и хриплый от выпитого, голос. Половицы скрипнули… Женский сконфуженный голос и неясное бормотание. Быстрая мышь суетливо прошелестела по полу из одного угла в другой. Ветерок прошумел над кровлей терема. Дворня стучит, немилосердно топает и гремит посудой, убирая трапезную.

Знакомое уже чувство тревоги мало – по – малу заползало в душу. Словно чьи – то глаза, холодные, цепкие, - и ненавидящие их, - заглядывали в опочивальню. Но не его искали эти глаза. Не его. Почему, не знал. Но что не его, в этом был полностью уверен. Осторожно высвободил руку из – под ее тела и спустил ноги на пол. Так же осторожно натянул портки и, ступая на носки босыми ногами, подобрался к двери. Прислушался. Тихо. Даже стража не слышно у лестницы к переходу. Прижался, бедняга, к стене спиной в темном углу, навалился на копье двумя руками и спит себе беззаботно. И бездумно!

И все же чувство, что кто – то неотрывно следит за ними, не покидало его.  На палец приоткрыл двери. И снова застыл, прислушиваясь. Показалось, что быстрая, еле различимая в потемках, тень пролетела переходом к светелке княжны.

Стук падающего копья громом разлетелся по терему. Так и есть, сморил сон бедняга. А может и сердобольная рука поднесла ковш, другой.

И еще одна тень скользнула мимо.

Вжимаясь в стену, выбрался из опочивальни.  Удар локтем и тень с разбитой гортанью и сломанными шейными позвонками без шума сползла по стене на пол.

Еще одного выдал месяц, не вовремя заглянувший через слюдяное оконце, в светелку. Ткнул пальцем за ухо, касанье смерти, которым он когда – то успокоил Гребенку, и этот повалился на пол. Сколь не быстр он был, а заметили. Из темноты вылетела рука с мечом, целя ему под подбородок. Умелый, выверенный удар. Качнулся в сторону, пропуская удар мимо и, повернулся на пятке. Зажал кисть с мечом в ладони и направил мимо, одновременно выворачивая ее. Рука с хрустом переломилась в локте и меч без звука упал на мягкую и толстую дорожку. И дикий вопль разорвал тишину терема.

-Тише ты! Люди спят. – С укором проговорил он. – Переполошишь всех.

Пока произносил эти душевные слова, чуть не пропустил удар ножа. Подлый удар. Снизу вверх под ребра. Еле успел пропустить его под руку и зажать сгибом локтя.  И слегка повернулся еще раз, ломая и эту руку.

-Теперь кричи, чего уж там. – Благодушно разрешил он. – Все равно всех перебудил.

И обрушил пятку на его колено

Третий вопль вырвался из светелки в переход.

-Не уходи никуда. Здесь меня подожди. Разговор есть.

Досадливо поморщился. Теперь уж точно, не только мертвого разбудит, всех пьяных поднимет.

Время для него будто остановилось, как уже бывало не раз. Все три крика слились в один долгий вопль. Выскочил из светелки длинным прыжком. Из его опочивальни в дверях княжна нагим телом светится и сказать что – то пытается. Рукой бесцеремонно затолкнул ее обратно и двери захлопнул. Снизу девки ее по ступеням летят и на разные голоса орут. Один дурей другого.

-Огня! – Крикнул он. – Свечи запалите.

Не скучно начинается их жизнь в Верховье. Веселый городок! А он говорил – тоска! Соскучиться не успеешь, как нож под ребра получишь.

У лестницы на поверх страж сидит. В стену спиной вдавился. Копье по лестнице вниз скатилось. Рукой рану в боку зажимает. Из угла губ по бороде кровь… И вином тянет за версту. Не утерпел служивый! Пригубил зелена вина княжеского, чтобы ночью не так одиноко было.

Бэры молчали, значит лиходей не с улицы пришел, здесь затаился, выжидая, когда хмель или сон всех с ног повалит.

Девки со свечами перед светелкой толкошатся. И помалкивают, боясь за двери заглянуть, где заходится в крике гость не прошенный.

А что бы ему вопить? И сломал то всего ничего. Пару – тройку костей, не больше. А их, костей этих, у него еще осталось считать не пересчитать, ломать не переломать.

Княжне в руки в потемках кроме его подкольчужника другой одежки не попало. Завернулась в него и невдомек ей, что эта одежка ей еле попку прикрывает. Девки завтра по всему городу эту весть разнесут.

Перехватил свечу и, перешагивая через тела убитых, подошел к искалеченному гостю.

-И что кричать, спрашивается? Это разве больно? – Сердобольно, ласковым задушевным тоном, произнес он. Присел над ним и повернулся к дверям. – Все вон! А мне стражу, какая есть. И княжна туда же.

И забыл о них.

А никто и не подумал уходить. Девки про страх забыли. Глазами жгут, облизывают его широкие плечи, голую высокую грудь.  Затаив дыхание смотрят, как под тонкой кожей тело буграми перекатывается. Переводят из под ресниц завистливые взгляды на княжну. И думают, подлые, все сладкое всегда ей, а им только остаточки. А та стоит одной ногой, а другую под себя поджала. И в мыслях у нее нет, что разошлись полы подкольчужника, открывая глазам то, что открывать не положено. На девок зло смотрит. Весь пол мертвыми завален, а они, срамницы, на чужое добро рты пелят.

-Больно будет, когда я спрашивать начну. – Ровным, безликим голосом проговорил он.

И княжна затрепетала всем телом, зная заранее, как он будет спрашивать.

-Кто княжну убить хотел? Кто вас подослал? Вспомни Свища. И тех вспомни, кого я на дороге оставил.

Но подсыл даже не расслышал его вопроса. Дико выкатив глаза, смотрел на торчащие из продранной одежды, обломки костей и уже не кричал, верещал. По лицу Радогора пробежала тень. И поняли, у него в голове не укладывается, как можно не найти ответа на такой простой вопрос. Или два вопроса. Поднялся  и снова затолкнул княжну в опочивальню.

-Тут побудь.

На девок только глазом повел, а они вниз по ступеням от него сыпнули.  Терем гудел растревоженным ульем. Двери захлопали. Ноги по ступеням затопали. Кто – то мимо его плеча сунулся было в светлицу, но он придержал его рукой и двери перед самым носом захлопнул.

А вскоре душераздирающий вопль вырвался из – за дверей. И такая боль была в этом крике, что у всех, кто его слышал, сердце захлебнулось.

Княжна уже одетая в портки и поодкольчужник и с ножом на поясе, появилась в дверях. И волосы ремешком схвачены. Да так на ней все ладно и все к месту, что у девок дух перехватило. Вроде все скрыто, все спрятано и все снаружи. Даже мужи седобородые и те нет – нет, да и бросят в ее сторону жадный взгляд. И носами дергают.

Не усидела княжна в его опочивальне. Не утерпела.

Глаз полно чужих, урочливых. Уж лучше уши заткнуть и рядом постоять. А то потом хоть ложки мой, хоть с уголька сбрызгивай. Глазищами так и зыркают, так и зыркают!

Вопли вскоре прекратились и Радогор появился в дверях. Суровый и сосредоточенный.

-Этих уберите. – Указал пальцем на мертвых. И сухо распорядился. – Родичам, если есть такие, на руки не отдавать. На лед в погреб перетаскайте. Заклятие на них лежит крепкое. И черное. Черней некуда. Встать могут. Не сумел я пробиться через него.

-Мертвые? Встанут? – В голос ахнули девки.

Но он даже не повернулся к ним. Поймал на себе вопросительный взгляд княжны и неохотно помотал головой.

-Не за мной, за тобой они приходили, моя княжна.

-Кто, Радо?

Распахнула на него синие глаза, и шагнула к нему, словно пытаясь укрыться от опасности в его руках.

-Кому то мешаешь ты, Влада.

Говорят между собой и людей не замечают.

-Мешаешь. А кому не знаю. Пока не знаю. – Голос задумчивый, тихий. – Но узнаю. Эти молчали. Но не они шли тебя убивать, в спину их толкали. За веревки делали, как скоморохи куклу.

Подняла удивленно брови. Можно ли так… чтобы живого человека…

-Ты же спишь, когда в мою ладонь смотришь. – Не весело усмехнулся Радогор. – Вот и они спали. Толкни их в то время, они и не вспомнят ничего. Я же говорю, волхв не из слабых.

Скрылся в опочивальне и на той же ноге вернулся обратно. Но уже одетый, с мечом за спиной и луком в руке.

Дворня выносила убитых. И Радогор крикнул вслед.

-Караул поставить крепкий. Встанут, греха не обобраться.

-Мертвые то? – Всплеснула руками девица с шаловливыми глазами, чей взгляд неотступно, приводя княжну в бешенство, неотрывно следил за ним.

Радогор промолчал, провожая убитых задумчивым взглядом.

-Нам бы с тобой, госпожа моя, до Ратимира продержаться. А там уж я до всего докопаюсь.

А и не госпожа, не госпожа!

Глаза отводит витязь. Чтобы худого на нее не подумали. И думать не надо. Все на виду. И кто тут госпожа, и кто тут господин и слепец разглядит. А то оговорки, когда по имени назвал, не слышали!

-Мне бы, Ладушка. - Вот и снова оговорился! Кроме княжны и не видит никого рядом. – Только бы узнать, увидеть его. А там уж я нашел бы к нему дорогу.

Рука сжалась в кулак и все показалось, что слышат они хруст ломающихся шейных позвонков.

-Я бы нашел что ему сказать!

А то не слышали его разговоров.

Владу словно кипятком обожгло. Догадка осенила. Вспыхнула и зарделась от счастливой мысли. Глаза из синих в голубой цвет окрасились. Ухватилась за его руку, не оторвать.

-Знаю, знаю, Радо, кто нам дорогу укажет. И как я сразу не вспомнила. Бабка – ведунья! Батюшку от ран выхаживала. Или спину ему на место ставила, когда, бывало, обезножит. Она, почитай, половину города на своих руках выносила. Повитуха.

От нетерпения на месте не стоится.

-Эй, там! Коней седлать велите!  - И заторопилась.

-Едем, Радо, едем!

И потянула его за руку из терема.

-Девки, не стойте ровно не живые. Бегите, готовьте гостинцы. Да, больше кладите, не жалеючи.

Посветлела лицом от счастливой мысли. И от терема подальше. Ноги на месте не стоят.

-Шевелитесь, колоды толстомясые! Вас только за смертью посылать.

И где только мясо увидела? Девки на подбор. Одна к одной.

А что за ней посылать, когда вот она, родимая, под ногами, на льду лежит.

Конюхи вывели двух оседланных коней.

-А где моя Буланка? – Вздернула бровки. Ноздри гневно дрогнули и сердито затрепетали.

-На свое подворье свел Буланку воевода Свищ. – Молоденький парнишка, помощник конюха, стоит перед ней враспояску, виновато опустив голову. – И батюшки твоего, покойного князя, жеребцов увел туда же.

-Вор он, не воевода. Кучей тухлого мяса валяется ныне у городских ворот. – От ненависти губу прикусила. – Всех вернуть! Сама смотреть буду, как вернусь!

-Не суди его так строго, княжна. – Вступился за него Радогор, успокаивая ее тихим, спокойным голосом. – Подневольный он. Что сказали, то сделал. Не своей волей увел. Не класть же ему голову под топор?

Княжна вспыхнула и густо покраснела. А парнишка благодарно поклонился, продолжая удерживать поводья, Радогору. Радогор закрепил торока с гостинцами у своего седла, без слов поднял ее на руки и усадил верхом.

-Показывай дорогу, княжна.

Принял у парня поводья, перекинул их через горделиво поднятую голову лошади без стремян взлетел в седло.

Городские ворота все еще закрыты. Чуть - чуть только рассвет занимается. Из – за событий, которые свалились на них, день с ночью перепутали. Проехали шагом мимо того, кого еще недавно звали Свищом и Влада облегченно вздохнула. Затих. Отмаялся. И вопросительно посмотрела на Радогора. Тот  с полным равнодушием пожал плечами

-Если хочешь, вели закопать за городом. Как не крути, а на двух ногах ходил, хоть человеком и не был.

Завидев их, страж без слов, принялся снимать закладень и Влада на скаку успела бросить.

-Закопайте!

Первая вынеслась из ворот, горяча коня каблуками. Наклонилась к конской шее, распущенные волосы по ветру рассыпались.

-Догоняй, Радо!

Лицо раскраснелось. В глазах радость светится.

Радогор в седле, как на лавке в трапезной, сидит. Ноги на стременах стоят твердо. Спина прямая. Не качнется и поводьями не тряхнет. А конь его и без поводьев понимает.

-Хорошо то как, Радо, мне на воле! Догоняй! Одна убегу.

Крикнула, не оборачиваясь, продолжая торопить коня.

Думала, что задохнусь в тереме. Кругом глаза злые и завидущие. Не рады, что вернулась. Не успела пожить, как уже поторопились зарезать. Сначала Свищ, а потом и Клык… А теперь и вовсе неведомо кто. Скоро батюшку, князя своего, забыли!

Радогор слушал ее в пол – уха и улыбался.

-А меня хотела в князья усадить. Сама же только за ворота и словно охмелела. И глазки шалые.

Натянул повод и поставил коня поперек дороги.

-Слушать нам сейчас, Лада, не переслушать…

Княжна поставила своего коня рядом и подняла на него удивленный взгляд.

-Без Ягодки ушли. – Улыбнулся Радогор. – Слышишь, ревет? Боится, как бы мы без него не ушли. И вран крыльями хлопает.

-А бэру за нами теперь можно и не бегать. Хоть и не молода, но есть с кем время скоротать. И брюхо сыто.

Примотала повод к задней луке его седла и вытянула руки.

-К тебе хочу…

И когда он, подняв ее, перенес к себе на колени, объяснила.

-До сих пор трясет от страха. Думала, что опять тот, с рогами, за тобой пришел. – Мысль неожиданно сделала резкий поворот. – И девки мои все глаза на тебя проглядели. А ну, как изурочат,  порчу напустят от зависти. Или того хуже… Обманулся батюшка! Надо было ему брать в терем кривых, горбатых и кособоких. А лучше того, старых. А он будто со зла набрал одна другой краше. И всего до дыр проглядели.

Выговаривала она ему, привычно устраиваясь на плече.

-А я же без тебя и дышать не могу.

Он же и малой вины за собой не видел. В чем был, в том и выскочил. Хорошо еще, что успел в портки заскочить.

-Далеко нам ехать?

-Версты две еще осталось. – Рассеянно ответила она, с головой погрузившись в свои переживания. – Радо, опять ты меня перебил. Только – только додумаюсь до хорошего, а ты тут как тут, чтобы перебить.

Улыбнулся, глядя на ее порозовевшее личико, и бросил повод.

-Иди ко мне, моя маленькая.

Обиды как не бывало. И страхи сразу прошли. И девки теремные не казались ей такими опасными. Может даже и на них, окаянных, грешила напрасно. Но дорога оказалась короткой. Оборвалась, поросшая травой, и их глазам открылась, вросшая в землю и покосившаяся на бок, избушка, крытая почерневшей соломой и подслеповато глядевшая на дорогу волоковыми окнами и щелястыми дверями.

Навстречу выкатился весь облепленный репьями, пес. Вран, свесив голову на бок, раскрыл клюв от удивления, но голоса не подал.  С оглушительным, не по росту, лаем, летел он на них, но завидев важно вышагивающего бэра, остановился, взвизгнул и пустился обратно.

За избушкой заметили козу на привязи и несколько скучно бормочущих куриц.

Спустил с седла на землю княжну и спрыгнул сам, перемахнув ногу через голову коня. Не князь, чтобы до крыльца в седле сидеть. И не воевода спесивый. А хозяйка честь увидит.

И увидела.

Выплыла в двери, переваливаясь с ноги на ногу, распахнув руки в стороны и отведя локти назад. Молча ждала, когда подойдут ближе, ощупывая их внимательным, изучающим взглядом. Цыкнула на собачонку, даже ногой притопнула, не боясь, что ветхое в три доски крыльцо, развалится.

-Здравствуй, бабушка. – Влада не торопясь, уважительно поклонилась.

-И тебе, дитятко, не хворать. – Голос оказался на удивление мягким, будто от самого сердца шел. Ответила и на поклон Радогора, успев при этом заглянуть в его глаза. – А выросла то как! И мясом обрасти успела.

Все подмечает ее глаз, и малости не упускает. И Влада густо покраснела.

-А ничего нет в том стыдного, девица, если парень люб. – Мельком заметила  она и перевела взгляд на Радогора. – Заждалась я тебя, добрый молодец. Думала, в вечеру приедешь, ан и не угадала. Копытихой меня зовут. А кто – то и Ковылихой величает. Сам видишь, как хожу. Ковыляю с ноги на ногу, а то и просто качусь на том месте, на котором добрые люди сидят. Вот появились бы вчера и душ погубленных понапрасну не было. Я не про Свища, и не про Клыка. Дурная голова всегда себе яму найдет. Ой, да что же я вас на пороге держу. Совсем заговорила.

Всплеснула руками и переваливаясь со стороны на сторону, отступила, едва не повалившись с крыльца.

-А ты, парень, не обидишь ли мою живность? – Поманила рукой бэра и, заглядывая ему в глаза, безбоязненно провела рукой по толстому загривку. – Смотри у меня, я проказников не люблю. Разом на веревку и к дереву привяжу.

Ягодка, смущаясь, что – то бормотал в ответ.

-Ин ладно. Ягодок тебе сейчас вынесу и медком угощу.

Радогор, слушая ее воркотню, тихо улыбался. На душе стало сразу хорошо. Светло и покойно. Как у дедки Врана. Отвязал торока и остановился у крыльца.

-Прими гостинцы, матушка.

-Копытиха я, милок, Копытиха.

-Нет уж, язык не повернется тебя так величать. Если не обидишься, матушкой звать буду. – Улыбнулся, теплея глазами. – Хорошо тут у тебя. Тихо. Душа отдыхает. Как у дедка Врана. Только жилье иное было. Покрепче.

Вран давно уже переступал с ноги на ногу на его плече, стараясь заглянуть бабке в глаза, и щелкал клювом.

-И тебе здравствовать, вещая птица. – Кивнула головой Копытиха. – Ночь придет, потолкуем. Посудачим по стариковски. А теперь прости, гостей потчевать надо.

Перевела взгляд на Радогора. Его голова едва над крышей не поднимается, и пожевала губами, раздумывая.

-А то можно и здесь, на травке.

Но Радогор, не слушая, втиснулся  в двери и задохнулся в знакомом запахе трав и корешков, которыми были увешаны все стены и даже потолок. Глаза разгорелись, до чего показалось здесь все родным и близким. Находил знакомые цветы, втягивал в себя их запах и улыбался. Палицы выловили корешок.

-Смотри, Ладушка. Этим я тебя потчевал, чтобы душа успокоилась и тревога ушла. Чтобы страхи твои улеглись. А вот этот… - Пальцы ловко выловили из связки другой корень, как бородкой, украшенный тонким волосом. – А вот, чтобы днями шагать можно было, не уставая.

Глаза разбегаются, взгляд бегает по связкам и пучкам трав. А рука сама тянется к ним.

-Этим кровь остановить и раны залечить можно быстро. А вот от огневицы. Это от сухотки…

Влада, слушая его, не утерпела, засмеялась и, подойдя сзади, обняла, прижавшись к его спине.

-И понять нельзя, глядя на тебя. Радо, воин ты или волхв. За меч возьмешься, витязь, о которых песни поют и сказки сказывают, а увидел травки да корешки и глаза светятся. Но если бы не ты, меня и в живых бы не было уже.

Повернулась к старухе и пояснила.

-В беспамятстве я была тогда. Уже и дышать почти не дышала, когда вызволил он меня.

Копытиха во все глаза, не скрывая любопытства, следила за ним. И кивала, соглшаясь с ним, головой.

-От сглаза, от порчи. Этого не знаю… Говорят приворотное варить можно. Но это не для меня. Черным тянет от него.

-Эко вы оба обрядились не по здешнему. – Улыбнулась хозяйка. – В пути ладно, а на людях глаз дразнит, на нехорошее наводит.

Бабка рылась в углу, собирая на стол.

-Разносолов нет, не обессудьте. Но зато в радость.

Остановилась с горшком напротив Влады.

-Ровно яблочко наливное. Румяное и само в руки катится. А приняла на ручки комочком вот такусеньким.  – Поставила горшок и показала на ладони рукой размеры комочка. – Пищишь и губешками шлепаешь, титьку просишь. Матушке твоей те родины не сладко дались. Князь, батюшка твой, ночью, сам, за мной прискакал и в своем седле увез. Ты же вон какая стала. Лебедь белая.

Лада смутилась и покраснела.

-Перехвалишь, бабушка.

Приговаривает Копытиха, а руки ее ловко и умело пробежали по телу княжны. Коснулись тугих грудей, пробежали по животу, прокатились по крутым бедрам. Шлепнула шутливо по ягодицам.

-Тебе же, девица, деток долго не видать.

-Как же так, матушка? – Испугалась княжна. – Я и матери – ольхе поклялась, что  сына Ольхом назову, а коли дочь, так Ольхой будет зваться.

Копытиха, казалось, вовсе не разделяла ее страхов.

-Да вы к столу, к столу садитесь, не чинясь.

-Грибочки только из лесу, ягода спелая, яички… Молоко козье для здоровья. Медок.

Дождалась, когда на лавку в угол сядут, кулачками щеки подперла и заулыбалась, глядя на них.

-Простоволосая ходишь. Думала не угадаю? Не в девках, не в бабах. Э, милая! Девка после первой ночи с парнем и глядит по иному, и ноги ставит по другому. И к народу себя иначе несет.

-Так я же по батюшке с матушкой зарок дала до году волос не плести. – Конфузясь, попробовала оправдаться она.

Но старуха перебила ее.

-Про косы кому другому плети. – Отмахнулась старуха. – А детки у вас будут. И Ольх, и Ольха. А от них род потянется на многие века.  Сильный, могучий. Но много позже. Вижу, не для красы в одежку воинскую срядились В путь – дорогу дальнюю. И где остановитесь, не скажу. Не видела, сколько бы не глядела.

Княжна облегченно вздохнула.

-Слышал, Радо? Не обманул сон… Рядом мне быть.

Копытиха же уже не слушала ее. Взгляд ее остановился на рукояти его меча.

-Далеко вас этот меч уведет. И сила в нем заложена великая, и бессилие. Войну несет он в себе и мир. И жизнь, и смерть. Вот как нем все свернулось и перепуталось разом. – Улыбка исчезла с лица и глаза потемнели. – Вот как…

-Затем и пришел к тебе, матушка. – Кивнул головой Радогор, не скрывая своего восхищения ее прозорливостью. И сам не зная как и почему выложил перед свою заботу. – Дедко Вран, старый волхв, полвека хранил этот меч под своей смертной домовиной, от глаз людских прятал. И страшным заклятием от чужих рук закрыл. И я свое добавил. Да отыскался хозяин меча. Назад требует. А отдать не могу. Великие беды народы ждут, если меч к нему вернется.

-Будет еще время, будет Радогор для этого. Успеем и поговорить, и посмотреть что и где. Но не за этим же вы чуть свет ко мне приехали?

Радогор засмеялся. Ничего не скроешь от старой.

-Не за этим. Опять угадала матушка.

-Угадывает ворожея. -  Отрезала Копытиха и обидчиво поджала губы. – А я вижу.

-Когда к городу шли, подсылы нас ждали. За головой княжны шли. Свища уж, Клыка не стало, а нынче ночью снова были. И не простые подсылы, матушка. – Умолк, не зная, как доходчивее объяснить старухе то, с чем он столкнулся. Наконец, догадался. – Ладушка, смотри в ладонь.

Слова прозвучали настолько неожиданно для княжны, что она вскинула голову. Ладонь медленно прошла перед ее лицом. Взгляд ее засчтыл, кружка с молоком остановилась перед губами.

-Поняла ли, матушка? Велю ей сейчас козу доить, пойдет. И ягоды собирать побежит. Убить велю, возьмет в руки нож и убивать пойдет. А очнется и не вспомнит. Так и те подсылы шли. Будто мертвые… Не сами шли, вели их.

Пальцем не больно щелкнул княжну по лбу. Взгляд ожил и кружка коснулась губ.

Копытиха с изумлением смотрела на спокойное лицо Влады, для которой, казалось, кроме кружки с молоком и хлеба с медом ничего не существовало. Потом перевела взгляд на Радогора, на его руку.

-Все трое мертвые. Мертвее не куда. После меня не оживают. – Говорил уверенно, без похвальбы. – А мнится мне, поднимут их снова. И встанут они и пойдут.

Старуха надолго задумалась. Глядя то на его лицо, то на его руки, то на, ни чего не подозревающую, княжну.

-Я уж и так смотрел и этак.. но не могу пробиться. В огонь заглядывал, на воду. И сквозь персты… Заклинания какие ни есть перебрал, чтобы человека найти.

-Скажи хоть одно, скажу то ли…

Радогор, не долго думая, хитроумно сплел пальцы. Взгляд его остановился, уставясь в невидимую точку и губы его зашевелились, произнося заклинание.

Умолк, чтобы перевести дыхание, и заговорил снова.

-Я уж начал думать, что слова, грешным делом, не так выговариваю.

Взгляд Копытихи стал еще задумчивее.

-А не древу ли старому поклонялся твой волхв Вран?

-И ему тоже. Но Рода чтил. И Бэру благоволил. Да и я отцу – дубу кланяюсь. А мать - ольха Ладе полюбилась. Не так ли, Ладушка?

Выслушала его, с пониманием покачивая головой. И княжну взглядом не обошла.

-И много заклинаний упомнил?

Радогор на миг растерялся. Но ответил сразу.

-Вроде …

-А что еще умеешь?

-Кроме волхвования? – Радогор растерялся еще больше. -  На мечах могу биться, копьем или стрелой… Ножом. Пальцем могу поразить, а то и взглядом.

Повернулся, посмотрел на двери остановившимся взглядом и двери медленно отворились.

-Могу и наотмашь выхлестнуть, когда нужда придет, но боюсь, совсем вылетят. Воевода Смур далеко стоял, а не одну сажень на спине катился, а я его чуть задел. – Чистосердечно признался Радогор. – К земле, к лесу заклинания помню. Даже темных духов могу вызвать. Но не хочу.

Копытиха слушала молча, не прерывая, часто кивая головой, прежде, чем сказала.

-Многих народов волхвование собрал твой волхв, Радогор. Я и малой части их не знаю. Великую силу, меры которой ты по молодости лет и сам, пока, не знаешь, вложил в тебя волхв. Но думай прежде чем ее на волю выпустить. Головой думай. Сердцем угадывай. К душе примеряй.

Тяжкими глыбами валятся на него слова старухи. Даже Лада оторвалась от чашки со спелой нарядной лесной ягодой и глядела на него широко раскрытыми глазами, словно только что увидела.

-Я и так берегусь, матушка. Ослеп от злобы, когда дедку убили. Обеспамятел. Так потом сам боялся. Лес ходуном ходил.  Земля рвалась и огнем горела. Теперь уж не на заклинания, на руки больше надеюсь.

-И не надо, Радогор, пока меры не угадаешь. – Сказала она, все так же задумчиво глядя на него. И заулыбалась. – Значит, говоришь, человека искал?

-Человека…

Улыбка стала не шире, но загадочней.

-А ты попытай счастье, попробуй в черной дрягве, в непролазном болоте порыться. Может, там найдешь, то что искал. К каждой точке приглядись, в хляби глубокие загляни, траву – осоку раздвинь. Только пальцы не изрежь. Сдается мне, ребятки, старый Упырь лютует. Давно, меня тогда еще и в пометухах не было на свете, повздорил он из – за места с пращуром, вот ее… - Указала взглядом на Владу. – Да, от обиды и скрылся в дрягве. А надо сказать, что Упырь тот черным колдовством баловался. Там, в дрягве, и одичал совсем. От злобы и зависти облик человеческий утратил. Чистая нелюдь. И дед твой, девица, ненароком помер. И батюшка с матушкой. Свищ, слов нет, подлый был человечишко, но ума бы у него не хватило благодетелей своих, с чьих рук кормился, извести. Про Клыка и говорить не буду. Под стать себе воеводу посадил Свищ. Его, Упыря рук, дело. В дрягве его ищи, Радогор. В дрягве. А я пока про меч и его хозяина допытаюсь. Уж больно чуден и грозен он, я говорю про меч. Говоришь, поспорили?

Радогор нехотя пожал плечами.

-Не говорил… но поспорили. С тем и разошлись.

-Так уж и разошлись? – Копытиха и не думала скрывать недоверие к его словам. И с просила с легкой усмешкой.

-Ну, да. Он мне слово, я ему…Не без этого.

-А, ну да…

-Подрались маленько. - Совсем уж неохотно сознался он.

-Совсем маленько.  – Не утерпела и вмешалась в разговор княжна. – Ягодка меня верст за пять увез, а все слышно было, как они спорили. Деревьев горы навалили, зверю не пролезть. И самого будто звери лютые драли. Места живого не было. Кости белые было видно.

-Оно и понятно. – Охотно согласилась Копытиха. - На то и мужик. Морда есть, а кулак всегда на месте. И память останется.

И соскочила с лавки, чтобы убрать со стола.

-Я помогу, бабушка. – Подхватилась за ней Влада.

-Не мне, ему помоги. – Кивнула хозяйка головой на Радогора. – Ночь не спал. Да и до того, чай немного при такой – то красе спать приходилось.

Вогнала Ладу в краску и развеселилась.

-И верно! Что его жалеть? На двоих припасено было, а одному досталось. Не убудет. А бабий век короток. Не успеешь двух разов вокруг себя обернуться, и вот она – Копытиха! С боку на бок, с ноги на ногу переваливается людям на смех.

Рассмеялась, с удовольствием глядя в их смущенные лица, и подтолкнула к дверям.

-Идите уж. Травки свежей набросайте где ни то. А я холстину  дам. Да и подремлите. Иначе долгим день покажется. А я той порой поразмыслю да поколдую. Или не ведьмой старой меня люди кличут? И с птицей вещей поговорить надо.

Глава 16

У Копытихи прожили не день, как хотели. На три дня задержались. И еще отпускать их не хотела.

-А пусть их, узнают каково без руки жить, да без вожжей обходиться. Налаются, нагрызутся, да и сами приползут. Рассуди, де, княжна. Умиротворь нас. Жить одним ни как не выходит.

Не пускала, и знала, что делала.

Оказалось, что Радогор юнец юнцом, а такое знает, о чем она и думать не думала.

Перебирая однажды ее травы, отложил пучок в стороны и поморщился.

-Дедко говорил, что это черное. Приворот и отворот творить можно. Присушить, присушишь, а душу погубишь. И тому и другому. Потому, как жить в неволе нельзя. И с отворотом так же. Жить, человек живет, а душа томится. А вот одолень – трава в воинском деле сгодится.  На вид неказиста, а и камень крошит, и доспех, дедка сказывал, ломает и рвет. Но не для всякого хороша она. Иной дуреет от нее, себя не помнит.

-А это?

-Сон – трава. Эта же, с желтыми цветками, для ран хороша. Надави соку и смачивай. Рана не портится и гнилью не пахнет. Эту же лучше от девиц как можно дальше держать! Захочет грех от людей скрыть, запарит ее круче, настоит до черна и напьется. Дитя после этого мертвым появится или с кровью истечет. А то еще камень есть такой. Плеснешь на него водой, а он вдруг начинает разваливаться в творог. Но и это черное.

Влада слушает их, широко раскрыв рот.

-Как ребеночка - то можно? – И рот ладошкой прикрыла, когда страшные слова вымолвила. -  Живой ведь он. Ножками стучит. Переворачивается, будто бы бок отлежал.

-А ты не слушай! – Прикрикнула Копытиха на нее. – Мала еще такие разговоры выслушивать.

Вспыхнет от обиды, но и не подумает выйти за порог. Забьется в уголок, затаится и аж уши оттопырит, вслушивается.

Вран здесь же, на столе толчется. Глазом не моргнет, словно понимает каждое слово.

-А на воду как дуешь? Впрямь, или искоса? Как бы с боку.

-Это, когда что увидеть надо. Если близко, то впрямь надо бы.  Но мне этого не надобно. Если не далеко, то я и без воды вижу. Но лучше воск на воду лить… А вот огонь лучше, когда сам прогорит. Его торопить, только делу вредить. А когда уж прогорит, то дымок слабый от него исходит. И пепел  с угольками сами складываются как надо, успевай, смотри.

Но чаще всего они слышали. – «Но мне и этого не надо. Руками скорее выходит».

Не выдержала как – то бабка его слов и спросила, отводя глаза в сторону, чтобы спрятать смущение.

-Покажи, молодец, как руками – то у тебя выходит

Радогор ни чуть не удивился ее просьбе. Словно сам ждал ее слов. Смотрит то на бабку, то на свои руками. А руки словно ком податливой глины в ладонях сминают. И поднес их к ладони старухи. С его ладоней полилось на старые, узловатые руки, ровное и мягкое тепло.

-Княжну так же на ноги ставил? – Отнимая у него свои руки, хитро улыбнулась Копытиха.

-Девицу то? Да еще в беспамятстве? Как можно? Да она и на девицу в ту пору не похожа была. Так, комок неразборчивый. – ответил Радогор, с трудом скрывая возмущение.

-Ну – ну, не сердись. К слову пришлось. – Засмеялась бабка. – А  вот как ты жар в ладони нагоняешь, не пойму.

-А ты в терем приходи, матушка. Я за тобой и лошадь пришлю. Поживешь там, а я, что успею, покажу. – И таинственно улыбнулся. - И как огонь запалить, тоже…

-Он и мысли угадывать может, бабушка. – Вмешалась Влада, не утерпев.

-Все твои мысли, девица, в глазах стоят и через одежку выпирают. И угадывать не надо. – Бабка не выдержала и громко расхохоталась. А Влада покраснела густо – на – густо.

-Бабушка!

-Но не каждому все дается. Я вот на слепо долго ходить не мог. Остальное вроде все легко давалось. А иногда и то делал, чего и дедко Вран не знал. А на слепо…

Влада подергала за рукав.

-Радо, давай не поедем сегодня. Останемся, погостим еще. – Глядит на него умоляющими глазами. – И бабушке веселее будет.

Копытиха молчит, но по глазам видно, что не хочет она, чтобы уезжали. Но не утерпела.

-А и верно, Радогор, зачем вам в ночь ехать? – Поддержала она княжну.

-Ну же, Радо. Посмотри, как Ягодке здесь хорошо.

-Да, не трещи ты, сорока. Дай подумать ему. Оглушила чисто всех.

На бэра можно не смотреть. Воля вольная. Пропадает в лесу день деньской. А то и ночь прихватит. Муравейники… ягодники. Все его. Заявится, морда покусанная, но в меду.

-Ты зачем, охальник такой, пчелок зоришь?

Копытиха пальцем грозит, а он башку ей под руку сует, ластится и молока выпрашивает. А потом снова в лес…

-Мы еще и про хозяина меча не говорили… - Глазки хитрые, но правильно Копытиха сказала, вся хитрость на виду. – И Ратимира еще нет, Радо.

-А я вам баньку истоплю. Вместе то, поди. И не мывались еще? – Прищурилась, и княжне глазом подмигнула молодо. И долго потом хохотала, глядя на их сконфуженные лица. И решив, что все уже ясно, спросила. – Ну ка, показывай, как это на слепо ходить можно? С батожком? Или как? Ничего не утаивай, все показывай. Что ни покажешь, все здесь останется. Знать должна я с кем девка пойдет, которую прежде матери на руки взяла.

Не отвязаться Радогору. Махнул рукой.

-Вяжите глаза платом на глухо, чтобы свет не пробивался в глаза. – Попросил он, и  наклонился, подставляя голову под повязку.

Вышел на крыльцо, прошел несколько шагов, приучая себя к потемкам перешел на быстрый и ровный бег, ловко огибая деревья.

-Тут не глазами надо смотреть, чем – то другим. Дедко мне говорил, но так мудрено, что я и не понял А сколько я синюх набил себе, пока гонял он меня. И лицо в кровь разбивал. И колени, и руки обдирал и резал…

-А ножи зачем на шее носишь?

-Для боя. – Пожал плечами Радогор.

Один за другим ножи взлетели над головой. Последний без замаха отправил в толстый расщепленный пень в десятке саженей от них. А он, не глядя, выхватывал, падающие сверху на его голову, ножи и отправлял их туда же молниеносными бросками.

-Баловство, не больше…

Старуха промолчала и заковыляла ко крыльцу.

-И с мечом так же можешь? – Копытиха уже не смеялась.

-С мечом проще…

Поправил повязку на глазах и меч сам выпрыгнул на ладонь. И будто ветер закрутился, завыл перед крыльцом. И только по огненным всполохам можно было угадать, где сейчас сам Радогор и кого он разил, кромсая плоть и кости, своим древним и полным мрачных тайн, мечом.

-Зверовато! – Копытиха мрачно посмотрела на меч и покачала уже не в первый раз, головой, когда ветер стих и Радогор появился перед ними.

И до ночи не сказала больше ни слова. А вечером запалила лучина, выставила перед ними молоко и хлеб, села напротив и чуть слышно проговорила, глядя с жалостью на него.

-Страшную силу ты в себе носишь, витязь. А что еще насовал в тебя твой волхв и зачем ему это было надо, я так и не разглядела. И не дай бог, вырвется она наружу. Не совладать тебе с ней. Берегись ее, Радогор. И без нужды не показывай. Лучше пусть внутри тебя сидит. И поглубже.

Радогор ее выслушал молча, с каменным лицом. Так же молча допил молоко, встал из – за стола и вышел на крыльцо.

-А ты что сидишь? Беги за ним, успокой. Страшные я слова сказала. Не каждый спокойно вынесет. А я со стола уберу.

А немного погодя и сама появилась.

Толкнула руки под старенький передник. И села рядом.

-Солнышко садится. Опять ночь скоро… - Помолчала. – Вот так и жизнь проходит в один день. Была или нет, пойми попробуй.

Поймала на себе вопрошающий взгляд Радогора. Заговорила, будто сама с собой, глядя под ноги.

-Род, он один на всех, как бы не звался. Как красно солнышко. Пращура его, как тебя звали. Радо, Радость…

-Ты к чему это, матушка.

Словно не слышит его, и не видит.

-Слово то какое. Радо! Само с языка катится колесом.

Влада бросила из – под ресниц на него лукавый взгляд. Обхватила за руку и прижалась к нему.

-Так и Род. Как бы не сказал, а все равно Род. А тот у него из первых был И тоже по разному звался.

-И как же, матушка?

-Не к ночи звать его. Его не зови, так сам явится. И во все то он лез, во все совался. Впереди Рода быть хотел. Род, де, стар стал, немощен. И дела больше не делает. Умом, де, оскудел. А народ без руки со стороны на сторону шатается, другим богам кланяется. Из молодых. И восхотел сам богом стать. Разразилась тогда между великая пря. Горы тряслись и в мелкие камешки рассыпались. А там, где они стояли, вода разлилась без края. Смотри, не смотри, а берега глазом не достанешь.  А горы уж в другом месте вылезли. Земля огнем плескалась, на того и на другого ярилась. А куда ей деваться было, когда сама волей Рода появилась? Люди же и твари разные  гибли без числа. Каменьями их давило, водой топило и огнем жгло.

Бабка замолчала, чтобы перевести дух и тоской проводила закатившееся солнце.

-Так ли было или нет, не знаю. Привиделось мне так…

И снова замолчала.

Владе от нетерпения на месте не сиделось. Вертится, крутится, толкает того и другого.

-Тише ты, егоза, все бока отхлестала локтями.

-А дальше, что было, бабушка? – Спросила она, еще теснее прижимаясь к Радогору.

-Дальше же было, как и должно было быть. Кому же с Родом тягаться? Хоть и стар стал, а все равно Род. Где хитростью взял, где силой сломил, но поле за ним осталось. А тот, которого лучше, от греха, не поминать, среди людей скрылся. Затих, на глаза не лез. Но препоны Роду ставил. Род же, поначалу, от огорчения лик свой от людей спрятал. И солнце – Радо уже не радовало глаз человеческий. Тьма непроглядная и хлад опустился на землю на многие годы. Вечной ночью отгородился он от людей. Взмолились тогда люди и упали на колени в мольбах, неся ему многие жертвы, хотя давно уж Род не требовал крови. Ни человеческой, ни какой другой.

-Вымолили? – С надеждой в голове, спросила Влада.

-Ну, если ты живешь, сорока болтливая, значит вымолили. – Ворчливо отозвалась Копытиха. – И Радо с тобой.

-Значит, это он ко мне приходил? От него прячу я этот меч? – Тихо спросил Радогор.  – Отнести бы его в кузню, и дело с концом! Кусок железа и все тут. Может на лопату сгодится.

-Не сгорит он, Радо, в огне. И в море – океане не утопить. Проклятие на нем лежит. Даже из рук своих выпустить не сможешь, если вдруг бросить захочешь. Словом своим его Род пометил. А хозяина его и вовсе во чрево матери – земли ринул. Где меч этот, там и горе великое. Вран твой хранил, пока не остарел, теперь тебе беречь, не смыкая глаза. А как вырвется из рук, так и схватятся они снова с Родом. А чем дело кончится, ни кто из них не скажет. Может так, а может и этак. И не рассечет ли меч тогда землю на полы, не захлестнет ли ее великая злоба?

-Значит…

-Значит, Радогор, не ждать, самому навстречу ему идти надо, чтобы в люди его далеко не выпускать. – Согласилась, не дослушав его, старуха. – Пока не увидела всего, уразуметь не могла. Зачем в тебе сила такая накапливалась.  А как поняла, в пятках засвербило. И в пот кинуло. Не скоро остановишься ты, Радогор. Долог путь будет. Не по одной земле пройдешь, не на одну гору поднимешься, не по одной воде проплывешь.

Влада осторожненько улыбнулась, зримо представив себе все пути – дорожки, о которых говорила Копытиха, города неведомые, людей незнаемых…

-И ты, сорока, зря веселишься. Не мало слез прольешь над его ранами сидючи. И не мало ночей проведешь у его постели, ожидая пока глаза откроет. И жару и стужу сведаешь. И хворь на зубок отведаешь.

Влада дерзко вскинула голову. Княжна!

-Зато с ним буду рядом. С Радогором. И рану оплачу, и голод вынесу. А придет время, рядом с ним лягу.

Радогор почти не слушал ее. Все, что скажет и так знал. Могла не говорить. Сгорбился, плечи безвольно обвисли, кисти рук бессильно опустились.

-И где я его искать буду?

-На восход солнца иди все время, Радогор. Все время на восход. Где кровь льется, там и он. Где горе – злосчастье, там тоже он. Где плач стоит, и там ищи. Это Род высоко сидит и соколиный взгляд свой закрыл, решив, что люди и без него управятся. А звери и птицы небесные и так без него обходятся. Ему же на месте не сидится. Туда – сюда скачет, как зверь в тесной клетке. Выискивает, где послабее, чтобы ударить побольнее и ловчее Роду досадить.

Долго сидел молча, ни на кого не глядя, уставясь в землю перед собой. Чужой, холодный. Сидит рядом, думается княжне, а словно за сто верст. Жмется к нему, а он как каменной стеной отгородился.

-Вот для чего меня дедко Вран выбрал. – После долгого молчания с трудом выговорил он. Слова комковатые, краями горло дерут. – Сирота. Слезы лить не кому. Хоть круть верть, хоть верть круть, все едино смерть. И стропалил и пичужил, чтобы я меч отстоять мог. А я то, дурная голова…

Копытиха, скорбно глядя на него, замотала головой.

-Не то слово молвил, Радогор. Худое слово вымолвил ты. Меч не каждом у в руки дается. Тебя выбрал, ни кого другого, из многих выбрал, значит меч признал. И душу свою в тебя вложил, чтобы не только выстоять и победить мог. Чтобы земля, лес вот этот, зорька ясная и люди, какие ни есть, хорошие и не очень, после нас жили… Предназначенное Родом исполнял.

И снова промолчал Радогор. Слов не нашел подходящих, чтобы ответить.

Только когда зорька вечерняя в потемках растаяла, поднялся вместе с уцепившейся за руку Владой.

-На восход, так на восход. – Сказал, глядя в сторону. – Но прежде того Упыря в болоте утоплю, чтобы пакостями народ не смущал. А потом и пойду. По дороге за старого волхва виру смертную возьму, чтобы худом меня не поминал. К зиме туда обещал… Пока же Ратимира подождем.

Посмотрел на Копытиху сверху вниз.

-Садись, а лучше ложись половчее, матушка. Ноги лечить тебе буду. А там, глядишь, и еще что – то вспомнишь. – Покосился на княжну, которая так и стояла, забыв отцепиться, в обнимку с его рукой. – Может, передумаешь, Ладушка, со мной теперь идти? Воевода Ратимир и княжение сохранит, и тебя убережет.

Влада решительно мотнула головой.

-И раньше бы не подумала, а теперь даже не жди и не надейся, чтобы одного за столько земель отпустила! Да я девок своих подлых была готова казнить самой страшной казнью, когда они на тебя глазищами своими бесстыдными зыркали, а уйди – сердце изболится.

-Ну и ладно. Со мной, так со мной. И говорить больше не будем. Пойду ноги лечить.

Но старуха неожиданно заартачилась.

-Ладное ли мелешь, сам посуди? – Разворчалась она. – Сейчас я развалюсь голоногая перед молодым парнем вальком.

-Волхв я, не парень.

И слышать не хотела.

-Хорошо бы ноги, как ноги. А то от ног одно название осталось.

Ее ворчанию скорого конца не виделось и Радогор, теряя терпение, поднял ладнь.

-А ты, матушка, сюда взгляни.

Еще и пальцем указал, куда смотреть надо.

Влада тонко хихикнула, глядя на то, как старая ведунья, не сопротивляясь и глядя остановившимся взглядом в ладонь, медленно клонится на лавку.

-Давно бы так. – Одобрила Влада и снова хихикнула. – Не все мне одной на твою ладошку глаза пялить.

-Рядом хочешь? – Заинтересованно спросил Радогор у нее, с готовностью поднимая руку с раскрытой ладонью. – Места хватит. Утром подниму… если вспомню.

Умолкла, даже рот зажала ладонью, чтобы не искушать себя. А вдруг и правда рядом уложит? С него станется. На что доброе, не допросишься, а это одним махом устроит.

Но ему было не до нее.

Разогрел ладони, потерев их одна о другую, и решительным движение, и лицом не дрогнул, загнул подол изрядно поношенного и нелепого платья. Под ним оказалось еще одно. Поднимал юбку за юбкой, как капустные листья обдирал.

Княжне, которая не сводила глаз с него, пришла в голову скоромная мысль и она, не утерпев, снова хихикнула. И тут же захлопнула рот ладошкой. Но получилось у нее это плохо и она, как стояла, так и повалилась на него, давясь от смеха.

-Чему развеселилась? – Смотрит сердито. И говорит строго. – Спать захотелось?

С трудом уняла смех и, словно извиняясь,  выговорила, давясь словами от смеха.

-Потрудился бы ты надо мной, Радо, будь на мне не портки Неждановы и рубаха изодранная, а наряд мой полный княжеский. Упрел бы, пока до нужного добрался. – И стрельнула в него шальным взглядом, млея от воспоминаний.

-Тише ты, не спит. А портков на тебе я не видел. Сама из них вылезла.

Мог бы и не говорить. Если бы не сама, так до сих пор бы не дождалась.

Его руки от ступней потянулись выше. К распухшим. С синими, скрученными в тугие узлы, жилами, голяшкам. И Влада смахнула пот с его лица. Но он и не заметил этого. Ладони палило немилосердным жаром, а он все продолжал водить ладонями по старухиным ногам то едва касаясь их, то с силой сжимая их в ладонях с такой  силой, что княжне казалось, еще немного и кости хрустнут в его руках и брызнут в разные стороны.

Княжна сменила уже не одну лучину в светце, бросая в воду огарки, а он все трудился, сдувая пот с лица. Догорала уже четвертая или пятая лучина когда он, облегченно вздохнув, опустил все юбки и упрятал под них порозовевшие ноги. И легко коснулся ладонью лба.

-Просыпайся, матушка.

-А меня так щелкал ладошкой. – Влада обидчиво поджала губы.

-В другой раз и вовсе стукну, чтобы не мешала, не лезла под руку, когда не просят. – Ответил, не оборачиваясь он. И на всякий случай отодвинулся от старухиной руки на безопасное расстояние.

И вовремя.  Выпрямилась Копытиха, спустила ноги с лавки и отряхнула юбки.

-Ты что творил со мной, охальник ты этакий? Не успела и глазом повести на твою бесстыжую руку, как ровно раскисла вся. Не рукой пошевелить, не ногой… И слышу, а  как мертвая.

-Ты ногой, пошевели, бабушка, вместо того, чтобы браниться. – Улыбнулся он. Ее брань он пропустил мимо ушей, не принимая всерьез. – А лучше попрыгай.

-Ему что в лоб, что по лбу. – Расхохоталась Влада, глядя на старухино потерянное лицо. – Это он еще милостиво. Предупредил.

И подала Копытихе руку, помогая встать. Но та, оттолкнув ее руку, сама сползла с лавки и утвердилась на ногах. Склонила голову на бок, будто прислушиваясь к чему то, Дошла до порога и вернулась обратно.

-Полегчало ли? Или снова начнешь браниться?

Можно было не спрашивать. По глазам было видно, что легче стало ее, изношенным за долгий век, ногам.

-Утром посмотрим. – Не очень любезно ответила она. И скосив глаза на Владу, ехидно спросила. – Все высмотрел? Или для другого раза что оставил?

Пришлось честно признаться.

-Только до коленок добрался. Выше не полез. Княжна рядом, над душой стояла. Все руки отхлестала мне, девичью честь оберегая.

-И поделом тебе. Не лезь под юбку… прилюдно.

Княжна, не выдержав, расхохоталась громко и заливисто, представив руку Радогора под бабкиной юбкой, и без сил повалилась на лавку, давясь от смеха. Бабка, угадав ее мысли, тоже улыбнулась.

-А не все тебе одной, озорница. И другим охота. – Со смехом выговорила она, чем развеселила княжну еще больше.

-От девок – поганок едва увела, так здесь на разлучницу натакалась. – Зашлась в смехе и чуть не скатилась с лавки.

-Открывай рот шире, так и не то еще будет.

И проплыла утицей по скрипучим половицам, улыбаясь.

Улыбнулся и Радогор.

-Я тебе травок для ног наставлю. И питье приготовлю. А там и бегом забегаешь.

-Отбегала я уже свое, Радогор. – С тихой грустью, ответила ему Копыьиха. А глазах ее появилась тоска. – Мне бы доползать сколько отпущено.

-Добегаешь, не доползаешь, матушка. Зима не завтра придет. – Его глаза повеселели и он, широко раскинув руки, сказал. – Хорошо у тебя здесь, матушка. Уезжать не хочется.

Потянул княжну за руку и подтолкнул ее к выходу.

-Хороших тебе снов, матушка.

Вран открыл сонные глаза, прислушиваясь к их разговору и перебрался по столу ближе к лавке. Раскрыл крылья, распушив перья и снова закрыл глаза, решив остаться на ночь в избе с бабкой.

Устраиваясь на ночь на просторной копне душистого сена, Влада неожиданно привстала и повернулась к нему всем телом.

-Радо, а ты почему про зиму заговорил?

-Плохо у нее с ногами, Лада. – Не стал лукавить Радогор. – Как ходит и сам не знаю. У нее уже и ступни синеют, пятна черные местами пошли. И кровь по жилам плохо расходится. Застаивается, как вода в забытом колодце.

-А она знает? – Влада спросила, не скрывая жалости к одинокой старухе, и повернулась к избе.

-Ведунья! И не из плохих. Потому и ног мне не хотела показывать, чтобы не жалели. – С грустью произнес он. – Нельзя нам с утра уходить. Сначала боль заговорю, а там и пойдем. Пусть хоть от нее не мается.

И хитро прищурился.

-Не боишься, Ладушка, что лешие со всей округи сбегутся на твою красоту поглядеть?

Охнула, закрылась руками и закрутилась на копне, оглядываясь на темный лес.

-Не увидишь. – Продолжал посмеиваться Радогор. – Стоит коряжина, ветки разбросала, руки, как сучья торчат, и только глаза горят. Высмотрят все, а мне что останется?

Поняла, что шутит и покраснела.

-Радо, а еще волхв! – Застучала кулачками по его груди. И засмущалась. Отвела глаза в сторону. – Все, все твое будет до последнего остаточка. И пусть смотрят, не забоюсь. Я и дольше могу здесь жить. Бабка сказала, что баба пока мужика в бане не перемоет, она и не баба вовсе. А я бы мыла тебя, мыла и водой окатывала…

Наклонилась к самому лицу, заглядывая в глаза.

-Смотри, только глаз не отводи. – Шепчет, так что сердце замирает. – Для тебя одного растила и лелеяла их. Чтобы при одном их виде у тебя дух захватывало. Чтобы сжал ты меня своими руками и не отпускал.

-А лешие?

-Пусть от зависти совсем засохнут. – Решительно заявила она. – Я и завтра не поеду. Уж так мне здесь хорошо, что  слов нет. И с ножом ко мне в светлицу ни кто не крадется.

Совсем уж неожиданно закончила она. И сразу губы затряслись.

-За что они меня так, Радо? Я же и сделать еще ни чего не успела. Ни плохого, ни хорошего. Ничего!

Радогор прижал ее к своей груди и, успокаивая, провел несколько раз ладонью по голове.

-Ты дочь князя, которого ненавидит Упырь с дрягвы – болота. – Сказал Радогор, бережно и нежно касаясь губами ее глаз.

-Знала бы, что будет так, осталась бы под ольхой и тебя бы не выпустила. Не выгнала бы мать – ольха.

Под его сильной и ласковой рукой незаметно успокоилась и скоро забыла все печали – горести. И про леших, которые другого времени не нашли, чтобы на них поглядеть бесстыжими глазищами.

А вскоре и уснула на плече, спрятавшись под его рукой. А он еще долго лежал, глядя на россыпи звезд и припоминая дедковы рассказы про неведомые земли, про людей, живущих там, пока сам не уснул, под ее мерное дыхание.

Встал, когда рассветный туман стоял еще над лесом. Осторожно, чтобы не разбудить княжну, сполз с копны и прикрыл ее холстиной.

-Не спится, молодец? Рано встал. Спал бы да спал. Пока молод. Состаришься, уж не поспишь.

Копытиха сидела на крылечке, спрятав ноги под юбки. Прямо у ног валялся бэр а вран подремывал, примостившись на распахнутой двери.

-А тебе, как спалось, матушка?

Старуха подняла на него взгляд, словно не расслышав его

вопроса.

-Ты не крутись, Радогор, вокруг да около, а говори прямо. Обмолвился про зиму или и впрямь что разглядел? Признаюсь, бодрее сегодня хожу. И сиживать уж давно так не сиживала. Даже встаю бодро, хотя крылечко у меня сам видишь какое. Видимость одна, а не крылечко.

Радогор, не ожидавший от не такой прямоты, увел глаза в сторону.

-Ты, Радко, глаз то не уводи. И я, как ты сам знаешь, себя не на дороге нашла. И кое – что, может, и не так ты, но тоже понимаю. В колодец со страху не кинусь, благо его у меня и нет. Из ручья воду беру.

-Синюха, матушка, скоро выше поползет. Кровь застаивается и портится. Жилы ей не дают торной дорогой бежать. В узлы скрутились. Разогнал я, что мог, но недолго. Позволь от болей тебя заговорю, пока княжна моя спит.

Копытиха молчала, внимательно и строго глядя в его глаза. Потом невесело улыбнулась, скупо разжимая губы.

-А под подол, ясный сокол, пока княжна спит, не полезешь?

-Не полезу. – Радогор с облегчением вздохнул и тихо засмеялся. – Мне и головы твоей будет достаточно.

-Ну, если так, тогда заговаривай.

Возложил руки на голову. Одну ладонь на затылок, другую на лоб. От его ладоней ровное успокаивающее тепло. Глаза Копытихи против ее воли закрылись и она погрузилась в сладкую полудрему, какой не испытывала, пожалуй, в последние полвека. А его пальцы мягко и ловко забегали по ее голове. Соскользнули к ушам и  она почувствовала, как они разминают мочки. Потом скрылись за ушами. Перебежали к бровям, к переносице… остального она уже не чувствовала.

«Опять спать заставил, лиходей». – Догадалась она, засыпая, и чувствуя давно забытую легкость в теле.

-Просыпайся, матушка. – Вернул ее к действительности его ласковый голос. – Я нарочно побольше захватил. Хуже от этого не будет. А боль долго не должна появиться.

Выбираться из этого состояния не хотелось. Но она заставила себя открыть глаза и пошевелиться. Ставшей уже привычной для нее боли, не было. Ушла, проклятущая. И ноги, колоды деревянные, будто свои, а будто и нет.

-Как уезжать соберусь, так еще заговорю. Все проще будет бегать. Только настои не забывай пить. И ноги натирать. А еще лучше, если в тепло после этого их закутывать.

Старуха, прислушиваясь по привычке к ногам, кивнула головой. И подняла на него глаза.

-А ты, Радогор, так и не сказал, когда часа мне ждать?

-Зачем тебе это тебе, матушка? Я же сказал, не завтра еду. А пока живу, на ноги поставлю.

-Значит не обмолвился. К зиме ждать надо. – Сказала спокойно, безбоязненно. – И то хорошо. Не в холода уйду. Сама не замерзну и людей не заставлю маяться со мной.

Радогор смутился и поспешно отвернулся, чтобы не встречаться с ее глазами.

-А и не надо. Молод ты еще, чтобы врать. И хотел бы, да не умеешь. По глазам вижу. – И тут же заговорила о другом. – Мечу, Радко, не верь. Подлый он. Обманчив, как и хозяин его. Слукавит, когда не ждешь. Нашему железу верь, ему нет.

-Заклятие на нем дедково, крепкое. А я, сверх того, и свое рядом с ним пристроил. Хотел бы обмануть, да воли не будет ему. Не дастся он чужой руке.- И привычным движением коснулся рукояти меча. Рукоять удобно легла в ладони, отзываясь знакомым теплом.

-Чужой, может, и не дастся. А вдруг да вспомнит ту, которая ковала его? Да и обманет тогда? Не один идешь, с княжной…

-Хотел бы обмануть, обманул, когда мы с ним встретились. – Хмуро ответил Радогор, с явной неохотой, выпуская рукоять из руки. – А не обманул.

-Сам сказал, заклятие. – Не оступала Копытиха. – А тот, другой, про него сведал. И сейчас, пока раны залечивает, будет биться над ним, пока не добьется. А как добьется, так снова по твоему следу побежит.- Радогор, глядя на нее из – под бровей, задумался.

-Я запомню это, матушка. К тебе же приеду, как сказал.

Глава 17

Ратимира пришлось ждать еще пять дней. А на шестой, с самого утра, Радогор места для себя найти не мог. Ходил из угла в угол по терему, прислушиваясь к конскому топоту. И на каждый шум выбегал на крыльцо. А потом и вовсе застыл на нем, отказавшись даже от трапезы.

И не обманулся.

Ратимир появился перед городскими воротами далеко за полдень, черный от пыли и с осунувшимся от усталости, лицом.

-По зову витязя Радогора воевода Ратимир с начальными людьми. – Крикнул он привратным ратникам, даже не придерживая коня, и на полном галопе проскакал мимо, и слова не успевшей вымолвить, стражи, к терему, который угадал по высокой кровле.

Выпрыгнул молодецки из седла и зашатался. Ноги онемели в седле от долгой скачки. Охлябя, Неждан и Гребенка выглядели нее лучше.

Не успел и дух перевести, как тут же угодил в руки Радогор, которого словно ветром сдуло с высокого крыльца.

-Здравствуй, здравствуй, друг ты мой дорогой.

Мнут его Радогоровы руки, хлопают по спине и плечам.

– А я уж и не чаял дождаться.

-Поставь ты меня, бога ради, где стоял. – Взмолился Ратимир, багровея от удушья. – В дороге не кончился, так здесь смерть приму в твоих лапах.

А Радогор, не слушая его,  уже мял и тискал Охлябю, охаживая его ладонями так, что у того трещали кости. Осторожный Неждан, на всякий случай отступил в сторону и попробовал скрыться за спиной Ратимира. Но руки Радогора и там его нашли.  Смирился с участью и даже глаза закрыл в ожидании неминуемой смерти. Но пронес бог, Радогор торопился к Гребенке. А тот набрал в грудь побольше воздуха и страдальчески морщился, ощущая на своих плечах дружеское объятие Радогоровых рук.

Отпустил едва живого парня и повернулся к терему.

-Княжна!

Но Влада уже сама с улыбкой спускалась к ним по крыльцу.

-Здрав будь, воевода Ратимир. И вам, славные вои, здравствовать. – Не скрывая своей радости, поздоровалась она.

Ратимир с удивлением и растерянностью уставил на нее свой взгляд. Не возможно было узнать в этой ладной, одетой в мужское облегающее  воинское платье, девушке, ту, почти умирающую, полонянку и повернулся к Радогору.

Княжна и Радогор переглянулись и дружно расхохотались, чем озадачили воеводу еще больше. И только в смышленных глазах Охляби появилась робкая догадка.

-Радогор, это… или..

Княжна снова и с удовольствием весело расхохоталась.

-Это, это, Охлябя! – С трудом подавив смех, ответила она. – Радогор все глаза проглядел на дорогу. С утра и до вечера только и слышу – «Вот, приедет Ратимир с ребятами, Лада, так сразу все образуется». Веди их Радо в горницу.

Повернулась на подбористых каблучках.

-А вы, бездельницы, что стоите? Гостей дорогих встречайте. Готовьте воду, платье чистое из княжеских сундуков доставайте. Столы накрывайте. Или не видите сами, притомились они с дороги.

К Ратимиру и его спутникам с трудом возвращалась речь.

-И как он сумел, госпожа моя, красу такую разглядеть? Посмотреть ведь было не на что, когда Охлябя привез тебя на спине бэра.

Княжна от смущения покраснела, окинула их  счастливыми глазами и обняла двумя руками руку Радогора, тесно прижавшись к его боку. И повела в его сторону лукавым взглядом. С того самого дня, как они вернулись от Копытихи, она уже не скрывала своих отношений с ним, решив, что шила в мешке не укроешь. Судачили и судачить будут. И только волосы по прежнему не хотела заплетать по прежнему стягивая их ремешком.

-Для вас, моих спасителей, я всегда была и буду Владой, Ратимир. Да и вообще…

Но что, - вообще, - они так и не услышали.

Радогор осторожно подтолкнул Ратимира в спину, направляя его ко крыльцу. Но воевода остановился, глядя за спину.

-Коней, Радогор, распорядись, пусть обиходят. Погубили мы их, кажется, запалили. Воды пусть сразу не дают. Пусть поводят, чтобы успокоились. Среди ночи, будто кто меня за ворот схватил и вон из избы выбросил. Соскочил с лавки и к Смуру. А там уж Охлябя…И Неждан с Гребенкой. Глаза дурные. Кричат де, Радогор зовет не медля. Часа не терпит. И я, старый дурень, туда же. Сторговали коней и в седла. А понять, что и зачем, не можем.  И остановиться не получается. Да так и гнали коней всю дорогу. Только перед городом и остановились, когда кони чуть не пали. Дружина следом идет.

-Прости, Ратимир. – Радогор виновато улыбнулся. - И вы, ребята, простите. Нужны вы мне. Но об этом потом. А сейчас отдыхать! А ты, Ладушка, сама посмотри, чтобы и одежда впору пришлась и столы без изъяна…

-Так и сделаю, Радо.

И застучала каблучками по ступеням.

-Глазам поверить не могу, Радогор. Она ли?

-Она, она… Влада. – И снова настойчиво подтолкнул Ратимира. – Все узнаете, ничего не скрою. Но сначала вам надо дух перевести. Влада сама вам жилье укажет. И людей приставит, чтобы ни в чем нужды не было.

А на поверхе их уже встречала княжна, и тут же передала их на руки девицам.

-Потом сразу в трапезную их сведете. – Строго наказала она и повернулась к улыбающемуся Радогору. – Сколько дней тебя таким веселым не видела, Радо, а сейчас рот не закрываешь.

-Сейчас я успокоился, Ладушка. Теперь знаю, все хорошо будет у нас.

Гости появились не скоро. Стояли на пороге трапезной выскобленные и отмытые до бела. Видно было, что девки над ними трудились, не покладая рук. И одетые точно так же… в кожанные портки и подкольчужники.

-Ратимир, друзья, прошу к столу. Иных пока не зовем. – Влада указала рукой на стол. – Отобедаем по семейному, без гостей.

Гости спорить не стали. Наголодались за дорогу и навалились на еду, сметая со стола все, до чего рука могла дотянуться, так, что любо – дорого посмотреть. А до чего дотянуться не могли, девицы услужливо подвигали. Но скоро и они остались без дела. Стояли за спинами. Понимали, важные гости, и озадаченно посматривали на княжну. И она, движением бровей, отпустила их. Трещали на крепких зубах кости. Вино лилось в горло кружками. Радогор и Влада, не скрывая радости, наблюдали за их деловитыми лицами.

Наконец, стол опустел и Ратимир, отдуваясь, устало отвалился от стола на спинку стула.

-Говори, Радогор, зачем мы тебе понадобились? Чую, не все так гладко у вас здесь, если тебе понадобилось с места среди ночи нас срывать и на коней бросить.

Радогор незаметно взглянул на княжну и та, так же не заметно ответила ему взглядом.

-Прости, Ратимир. Иначе ни как нельзя было. Время не на нашей стороне. Не поступи я так, могли не приехать.

-Ты говори, говори. Я слушаю… Вижу, не весело вам живется.

-Совсем не весело, друзья мои. То, что князя, батюшку Влады, Гольм, ярл полночный убил, знаете. А вот то, что матушка  княгиня задохнулась в угарной бане злым промыслом, не знали. И то, что ко княжне уже два раза подсылы наведывались тоже не знаете.

-Как так? – У Охляби от возмущения глаза округлились. – Ко княжне? В отчине?

-Первый раз почти у самого города подстерегли они нас десятком. Второй раз уже здесь, в княжеском тереме, ночью подобрались… Представляете, ребятки… Ночью! Шли не сами, черное колдовство их в спину гнало. – Поднял взгляд на княжну. -  Так ли я говорю, Ладушка?

Княжна ресницами взмахнула.

-Воевода, которого батюшка за сына держал, сам того ярла привел. А потом и князем себя объявил. Да и на пиру тоже… Если бы не Радогор, не знаю, чем бы все кончилось.

У Охляби от азарта и выпитого вина, глаза разгорелись. Обстоятельный же Неждан и Гребенка ждали продолжения.

-Узнал я, ребята, пока ждал вас, кто козни строит, кто прю затевает. Узнал, кто черным колдовством узелки путает, чьей злой волей князь с княгиней погибли. И кто смерти княжне желает.

-Так в чем же дело, Радогор? – Охлябя красноречиво прихлопнул ладонью по столу. – Или разучился?

Неждан и Гребенка, о чем можно было судить по их взглядам, были полностью согласны с другом.

Радогор скосил взгляд на княжну и покачал головой.

-Всех, друг Охлабя, не прихлопнешь. Одних не будет, другие объявятся. И так без конца, без края… Говорю же вам, знаю кто узелки вяжет. А как уйдешь?  Волхв из тех, каких еще видеть не приходилось. В самом нутре черной дрягвы живет он. Там гнездо себе свил. Все видит, все слышит. На кого я княжну оставлю? Кто порубежье хранить будет, пока меня нет?

-А дружина княжеская?

Радогор помрачнел и зло сверкнул глазами.

-Из дружины и были подсылы. Их тот волхв паутиной оплел. – Глаза из серых стали черными, помолчал и тихо закончил. – Тебе хочу, Ратимир, дружину под руку отдать. Будь воеводой. А вот тебе и люди начальные.

Кивком головы указал на трех друзей.

И не делая паузы, не спросил, потребовал.

-Что скажешь, Ратимир? Достаточно уж дорог потоптал, пошатался по свету, пора и к месту прибиться. Не в обиду скажу, перерос ты свое дело. Ребячество все то, что ты делаешь сейчас. Настоящее дело тебе даю. Не на десяток прошу, на дружину княжью. И честь не малая. Порубежье. Скучать не придется.

Ратимир с ответом спешить не стал. Навис над столом, брови свел к переносице. И исподлобья за Радогором следит. Вроде тот же, и уже другой. Даже на лицо изменился. Повзрослел вроде.

-Дружину перетряхни, град переверни. Руки вязать не будем. Порубежье уберечь надо. А с ним и всю землю. Здесь ее покой, Ратимир.

Смотрит на него с надеждой, с княжной переглядываются.

-И как у тебя все просто получается? Налетел, как вихрь. Закрутил. Завертел… Смур после тебя, как крутым кипятком ошпаренный,  крутится. Сюда пришел и того круче завернул. А сам что же? Силенок хватит.

Радогор неохотно мотнул головой.

-Если бы мог остался, Ратимир. Но меня, как бы не хотел, дорога ждет. За дальним лесом. – Радогор указал взглядом на полдень. – Думаю и там все к зиме, если как задумал выйдет, завертится. За старого Врана, за род свой спросить надо.

Теперь уж не у одного Охляби, и у остальных глаза разгорелись. А Ратимир в недоумении дернул бровью.

-А как спрошу, так дальше пойду.

Радогор говорил, словно не замечая их вопросительных взглядов. Но, почувствовав их обиду, наклонился над столом и поманил их пальцем к себе.

-Нашелся хозяин меча, друзья. Повидаться приходил. Теперь мое время гостевать пришло. К нему пойду. Великие беды землю ждут, если меч к нему вернется. Зла накопил столько, что из ушей льется.

У Ратимира на лице растерянность. И изумление.

-Как так, Радогор? Он же умер давно.

-Живуч оказался. – Хмуро ответил Радогор, чувствуя, как непомерная усталость наваливается на плечи. – Сил не на один десяток таких, как я накопил. Мы только на коротке с ним встретились, парой слов успели переброситься, а…

Княжна не дала ему договорить.

-И ему  досталось, Радо. Еле уполз.

-Улетел. – Хмуро поправил ее Радогор.

-Имя назвал? – Охлябя прямо таки сгорает от любопытства. Да  и остальным на месте не усидеть.

-Что имя? Звук… - Радогор припомнил слова чудовища. – Имя его, одна мудрая бабка – ведунья сказала, лучше не говорить вслух. Сразу сила прибавляется. Одно сказать могу, у Рода в первых ходил. А теперь на четырех лапах, и крыльями хлопает. И голова на эту похожа. Он меч на Рода ковал. И людям от него не раз и не два доставалось. Явил я его, а он высмотрел.

На лице Ратимира, в отличие от парней, появился страх. Долго смотрел на Радогора. Долго не решаясь почему – то спросить. Но все же спросил.

-Где он тебя поймал?

-Какое там, поймал! – Радогор через силу засмеялся. Коротко и хрипло. – Сам до него достучался. Искал того волхва с дрягвы – болота, а угодил прямиком до него. Ну, он и приперся. Тут, за несколько десятков верст до города. Отлежится и на месте не усидит. Теперь он знает, где меч искать. Сюда же, в наши земли его  пускать нельзя. Неисчислимые беды, о которых люди и помнить забыли, придут вместе с ним. Уж лучше я  к нему пойду. А там, посмотрим, чья возьмет.

Говорил спокойно, уверенно. Даже с легкой улыбкой.

-Радогор, возьми меня с собой. – Чуть не с мольбой выдохнул Охлябя, с опаской глядя на Ратимира.

Княжна тут же надула губы.

-А зачем бы ты ему был нужен, Охлябя, подумай сам, если я здесь? – И увидев, как растерялся парень. – То - то же. Я с Радогором иду. Не останусь дома.

-Далеко идти, Радогор? – Спросил Ратимир. И уже без удивления перевел взгляд на княжну.

-На восход. А там спросим. – Отшутился Радогор, поворачиваясь к Владе. – Ты бы распорядилась, Ладушка, чтобы все набольшие и начальные люди собрались.

-Я уже сказала, Радо. И дружина к полудню соберется, кроме тех, кто в объезде и на страже стоит.

И первая поднялась из – за стола.

-Пойдем, Радо. Им отоспаться надо. Дорога была не легкой. Смотреть не на что, а не то что людям показывать. Гребенка вот – вот с лавки свалится под стол.

Радогор с княжной уже были в дверях, когда услышали вопрос Ратимира.

-А что же вы нас не спросите, согласны ли мы? Хомут не малый на шею вешать собрались. Вместе с телегой назад потянуть может.

-Вытянешь! – Уверенно ответил Радогор под тонкую улыбку княжны. – Или худых пристяжных я тебе выбрал, Ратимир?

И повеселев, добавил.

-Спрашивай, не спрашивай, а других у меня  нет под рукой, друзья мои. Вам же верю, как себе.

Прикрыл двери. Оставив их в крепком раздумьи. И только когда стихли их шаги в переходе Охлябя опомнился.

-А ведь взнуздал он нас, Ратимир. Мы же еще и рты сами пошире открыли, чтобы удила глубже вошли.

-Да, как бы не рядили мы, а Радогор прав. – С обычной рассудительностью, перебил его Неждан. – Столкнут с Верховья и Низам не жить. Затопчут.

-Вы же убегом от Смура ушли. Или забыли, что запретил он вам город покидать? – Нещадно  расчесывая затылок, усмехнулся Ратимир. – Аж волосы дыбом встают, до чего озадачил.

Гребенка, по своему обыкновению не проронивший еще ни слова, вдруг расцвел детской улыбкой, распушив короткую, мягкую бородку.

-Я бы с ним пошел, если бы взял он. Бывало все скулы вывернешь не на один раз, пока у ворот стоишь. А он и пожил всего ни чего, а в городе по сей день ветер гуляет.

Охлябя круто повернулся к нему и, глядя на полусонное, но при этом мечтательное, лицо друга и расхохотался.

-Эко размахнулся ты, Гребенка. Ты видел, кто ему в товарищи набивается? Все при всем! А у тебя одна борода и та не уродилась.

А утром за ними прибежал молоденький парнишка.

-Княжна Владислава звать вас велела!

Поплескались наскоро в лохани, сгоняя остатки сна и, прицепив мечи, спустились вниз.

-Пока собираются… - Княжна повела взглядом в сторону накрытого стола. – Боюсь, рано не управимся. Любят поспорить.

Охлябя окинул стол беглым взглядом и заулыбался.

-А ты, Ратимир, еще сомневался оставаться нам или нет.

-Смур… Или ты забыл про него?

-Смур, дядя с головой. Полютует и успокоится. А подумав, так еще и спасибо скажет. Верховье и к его граду дорогу держит. – Беззаботно откликнулся Охлябя, подбираясь к порезанной гусинной тушке. – В голову взять не могу, как ты от всего этого уходишь? Год – другой и брюхо за ремень не полезет.

С застольем закончили быстро. Как не старалась княжна, но взгляд ее подстегивал скорее слов. Против обыкновения, в палате думной на лавках вдоль стен места порожнего нет. Здесь и дружина набольшая. И все при мечах, заметил Ратимир. К тому же и боевые ножи на поясах. Здесь и старосты со всех концов. И старшины, сотские, десятские. Глазами пришлецов жгут.

Не повернув головы, княжна прошла мимо собравшихся к высокому месту со стоящим на нем резным креслом и села, выпрямив спину. И гордо вскинув подбородок. Повинуясь ее взгляду, Радогор занял место по правую от нее руку, а Ратимир по левую. Охлябя, Неждан и Гребенка встали позади них, беззастенчиво разглядывая начальный городской люд.

Княжна была немного бледна, но держалась спокойно и уверенно. Остановила на собравшихся строгий взгляд и заговорила негромко, но внятно, не запинаясь и не путаясь в словах.

-Дружина набольшая, и вы начальные люди Верховья. – Повернулась в сторону Ратимира и взглядом приказала выступить вперед. – Вот вам новый князь Верхних земель и всего порубежья, именем Ратимир.

Радогор бросил на нее удивленный взгляд.

-Охлябя, Неждан, Гребенка! Покажитесь и вы…

И снова обратилась к людям, которых слова ее поразили на смерть. Или на столько, что от изумления слова сказать не могли.

-Это его начальные люди, сотники Охлябя, Неждан и Гребенка. Остальное же сам князь Ратимир приговорит.

Известие громом обрушилось на головы собравшихся. И, судя по всему, скользом задела и Ратимира с друзьями, который и думать не думал, что события развернутся именно так и не иначе. Чуть повернул взгляд к Радогору и натолкнулся на его улыбку. И подвинулся ближе к креслу княжны.

-А что себе оставляешь, княжна?

-Много больше того, что было, Ратимир. Радогора. – Так же тихо, одними губами, ответила она. И заговорила в полный голос. – Ему на суд отдаю вас за то, что батюшку моего, с руки которого кормились, не уберегли, поддавшись на подлую измену. За то, что матушку Свищу и Клыку отдали и уморить не помешали. О себе и не говорю. Жива пока еще. Я же ухожу от вас!

Чуть слышный ропот долетел до них от дверей. Потом голоса стали громче, отчетливей. И Радогор повел взглядом вдоль лавок, пытаясь угадать зачинщика шума.

Оно и понятно. Как не шуметь?

Свищ хоть и подлая душа, но свой. Воеводский сын. И у князя покойного вместо сына жил. И Клык не один год меч у пояса протаскал, пока в воеводы выбрался. Но чтобы пришлец князем сел? Голосят даже те, кто руку княжны держал. По умишку дитя дитем. И пусть бы себе с молодцем этим тешилась, пока не прискучило, а думками бы их жила. А там, глядишь, и попривыкла бы.

Радогор улыбку с лица согнал. И рев разъяренного бэра взлетел, оглушив уши, под потолок. И почти сразу еще один рев ворвался в избу через открытые двери. Ягодка цапнул когтистой лапой по дверям, сунул голову в дверной проем и орал, почуяв неладное, во всю бэрью мощь.

Все сразу притихли. А ну, как начнут рвать и ломать всех, без разбору. Только и сказал Клыку – «Ну, и подавись!» И подавился Клык. Только ноги сбрякали с лавки.

Княжна с улыбкой смотрит на их, разопревшие от криков, лица. Но улыбка не добрая. Злая улыбка.

-Видишь, Ратимир? Мне ли, девке глупой, с ними управиться? А ты верить не хотел.

И слов таких не было. Но возражать не стал. Говорит, значит знает для чего. А она перевела строгий взгляд на сидящих перед ней.

-Или не согласен кто со мной? Тогда пусть меч рассудит. Витязь Радогор, постоишь ли за меня?

Радогор без слов шагнул вперед, спустился на ступеньку и потянулся рукой к рукояти меча. Но по глазам увидел, охотников нет. На памяти еще Свищева нелепая смерть И Клык перед глазами.

-А коли так, то и говорить не о чем. – Княжна поднялась с кресла. – Садись, князь Ратимир. Отныне это твое место. Одень венец и княжескую гривну. А вам всем к целованию меча идти.

Постояла, ощупывая каждого взглядом. Подумала, подумала и повернулась к Охлябе.

-Сотник Охлябя, тебе смотреть велю, кто мимо пройдет.  Я же к дружине пойду.

Охлябя, как, впрочем, Неждан и Гребенка, были ошеломлены, если и не больше Ратимира, то уж, во всяком случае, ни как не меньше. Из простых воев разом выскочили в немалые чины. Хлопал бездумно глазами и, даже, несколько раз хватался за меч, в ожидании, что бросятся все на них сейчас оружно и без, чтобы порубить, порезать на мелкие куски и разбросать по лесу бесславно. Но шло время и ни кто не бросался на них, и он стыдясь, убирал руку за спину. Приказ княжны привел его немного в чувство.

-Ягодку тебе оставляю. Он ничего не упустит. Все на память отложит. Еще и мать – бэриху пришлю, если этого мало будет. – На губах княжны появилась зловещая улыбка. – Она на них давно зуб отростила.

И первая вышла за порог, посмеиваясь и поигрывая глазами. Мол, как я управила, Радогор?

Перед теремом ровными рядами стояли вои в полном боевом доспехе. Радогор окинул ряды беглым взглядом. Не густо, так определил он. И наклонился к Владе.

-Не жаль тебе терема, моя княжна? – Беззвучно спросил он. – Улеглось бы все. Не одни сейчас. Кого то бы в овраге рядом со Свищом закопали. Места хватит. А кого то серебром бы приманили. И живи себе в сласть.

Влада шутки не приняла.

-Не могу я смотреть на них, Радо, больше. Гляжу, а вижу матушку с нянюшкой. Не смогу простить их смерти. И с камнем на душе жить не хочу. И не буду. Не все же они им смерти желали? А я на каждом вину вижу.

-И с этим свыкнуться можно.

-Или не хочешь?

Ее ответу помешал Ратимир, который появился у них за спиной. И уже с княжеской гривной на груди. И Влада, храня на лице значительность и строгость, направилась к воям. Радогор, Ратимир и трое новых сотников шли в том же порядке, что и стояли за ее креслом.

-Что набольшие? – Не оборачиваясь, спросила она.

-В себя до сих пор прийти не могут. – Хмуро отозвался Ратимир. – Обратала ты их, княжна. Как и нас всех, впрочем.

-Обвыкнут в новой упряжке. Ты только вожжи потуже не забывай натягивать. И кнут держи наготове. А управится Радогор с тем Упырем в дрягве – болоте, так легче будет.

Остановилась перед строем и обвела воев строгим взглядом, не пропустив ни одного. А потом ровным и спокойным голосом произнесла.

-Вот вам князь Ратимир, вои батюшки моего, коего не могли вы уберечь. – Сделала короткую паузу, чтобы перевести дыхание. - Или не хотели.

Воины хранили молчание. И она облегченно вздохнула.

-Охлябя. – Повела рукой в его сторону.

-Неждан…

-Гребенка…

Подождала, пока Гребенка не встанет рядом с друзьями.

-Ваши начальные люди. Сотниками будут в дружине. – Как не пыталась оставаться спокойной, но комок подступил к горлу. Судорожно протолкнула его внутрь и севшим голосом закончила. – Не хотели служить мне, послужите им. Я неволить вас не хочу. Вам Верховье беречь. С остальным же как князь Ратимир приговорит.

Воины молчали, не зная, что сказать и как поступить. Княжна же отступила в сторону. Открывая им Ратимира и взяла Радогора за руку.

-Пойдем, Радо. Не будем мешать. Князь и без нас управит. А воеводы помогут. – И не весело улыбнулась. – А ловко я все упрапивала? И охнуть не успела.

Остановилась, повернулась к нему лицу и заглянула в глаза.

-Как тебе сейчас меня бросить, сироту? Бесприютную и бездомную горемыку? Ты же не захочешь, чтобы я в куски пошла, Радо?

-Хитра!   До последнего приберегала. И мне словечком не обмолвилась. – Согласился Радогор. – Вечером к матушке Копытихе едем, как обещали. А там и дальше пойдем, если новый князь позволит.

С бабкой Копытихой у княжны были связаны самые лучшие воспоминания и она не возражала. Тем более, что там ее ждала пахучая копна свежей травы и обещанная жаркая баня. Припомнив и это, она заулыбалась.

-Но только прежде укажу Ратимиру ключаря, пусть сам все перечтет. Насыплю в кошель золота и серебра на дорогу, сколько позволит, гостинцев бабке наберу, а там и ехать можно будет.

-Не пущу, пока все своими глазами не увижу, княжна Владислава. Не лодию беру, и даже не княжество, порубежье на себя принимаю. В граде управлюсь и объезд. Здесь кому – то быть надо.

-А сотники твои? – Вмешался Радогор, переглядываясь с княжной. – Не веселиться спешим. Дрягва с Упырем ждет. Пока жив он, граду спокойному не быть. Да и девица меня там одна совестливая ждет. Обещал поспешить.

Влада тут же представила эту совестливую девицу, не удержалась и прыснула в ладонь.

-У тебя одна рядом уже стоит. Глаз не сводит. Куда тебе больше? – Хмуро буркнул Ратимир. – Мне бы сейчас дружину мою, все было бы спокойнее. А то и слова внятного им сказать не успел.

-Хорошо. Ратимир, поживем еще. Но к бабке Копытихе все же на ночь съездим. – Решился Радогор. – Дружина твоя уже в дороге. Со дня на день ждать надо. А на стенах я был. Все до последней доски проверил и обошел не на один раз. У князя покойного до всего глаз доходил. Разве что на вратах несколько плах заменить… Припасы воинские, хлебные и иные уцелели. Свищ для себя княжение брал, зорить не позволил.

Развернулся и быстрым  шагом решительно подошел к воям, которые все еще не могли опомниться от происходящего.

-Вот, что я хочу сказать вам, вои Верховья.  – Сдержанно начал он. – По душе вам был старый князь или нет, говорить не буду. И не хочу. Ладно ли вам жилось со Свищом, не спрашиваю. А люб вам князь Ратимир или нет, говорить рано.  И не в них дело. Не князьям служите, не дружине набольшой, земле своей, народу. Родичам своим. Забудете это, ввяжетесь в прю, и останетесь, как я.. без роду, без племени. Про это помнить надо. Князья приходят и уходят, земля остается. Князь Ратимир прям. Лукавить не умеет. Душой открыт. Меч на поясе два десятка лет носит.  И воеводы новые службу знают, есть чему поучиться у них.  Воев в обиду не дадут. Но и вины не спустят. Вам же на полночь глядеть надо, чтобы враг к вратам не подошел…

Совсем не надеялся, что услышан будет. Порубежье. Не раз сходились в мечи с набегами. Не проймешь таких словами, хотя у самого горло сжалось, когда о роде – племени слово вставил. И уже отходя, добавил через плечо.

-Княжна сегодня ближе к вечеру кормовые отдаст, что князь вам задолжал. Воеводы позаботятся.

Не все же они своей волей дались на руки Свищу с Клыком? Кого то обманом и посулами завлекли. Кого угрозами согнули. А строптивых верно попросту зарезали без всякого лукавства, когда князя Гордича не стало.

Опомнились. Сначала несмело, а потом все громче закричали. И не вои. Люди, что у терема позади строя воинского собрались.

-Как же оставляешь все, что князья Гордичи собирали и наживали, касатушка? – Звенит чей – то сердобольный, жалостливый голос.

-От отчины бежишь. Дело ли?

-Не я, вы молвили, что жизнь дороже. – Ответила не громко, через силу. И повернулась к Ратимиру.  – На этих, чьи голоса слышишь, полагайся, Ратимир, но посматривай. Если иных на свою сторону не перетянешь, так и эти зашатаются.

-Вынесли ее слова без ропота. А что уж роптать, если в каждом слове правда.

-И куда же ты сейчас? – Снова долетел из толпы вопрос.

-К черной дрягве. За Упырем злым идем, чтобы козней больше не было городу. А дальше?

Поймала на себе предостерегающий взгляд Радогора и споткнулась. Поняла, что обмолвилась. Но поздно уже. Слово вылетело!

-Как витязь Радогор скажет. – Покраснев, закончила она. – Но сюда уж не вернусь. С князем Ратимиром привыкайте жить.

-А ты как же? Под кустом, да в дороге… - Не все совесть растеряли. Осталась еще она. – Позора нам не избыть.

-Придет время, Радогор добудет землю. Я видела… Града каменные, сады дивные. Дружины неисчислимые, верные старость нашу беречь будут и жизни для того своей не пожалеют. Пока же дороги нас ждут.

Радогор неожиданно для себя остался один на один с народом. Влада призвала ключаря и увела Ратимира в кладовые с княжеским добром, которое свалилось вдруг на него. Охлябя  и двое других увели воев к воинским избам.

Радогор поискал глазами на что бы сесть и, не найдя, пристроился здесь же, на ступеньке крыльца. Вран, которого утомила вся эта не понятная, на его враний взгляд, суета тут же сел на его плечо и блаженно закрыл глаза. Подошел и Ягодка, невнятно ворча. А чуть погодя, у ног пристроилась и старая бэриха. За последние дни она заметно поправилась, шерсть разгладилась и уже начинала лосниться  а глаза очистились от гноя и засохшей грязи.

-Что же мне с вами делать, друзья? – Спросил он зверей, задумчивая поглаживая рукой то одного, то другого. – С тобой то все ясно, мать – бэриха.

Бэриха наклонила голову, прислушиваясь к его голосу.

-Не пожелаешь здесь, у Ратимира на подворье княжеском жить, уйдешь в лес. Удерживать не будут. – Наклонился к Ягодке и бэр тут же перевернулся на спину, подставляя свое сытое брюхо его рукам. – А вот как с тобой, бездельник ты этакий, быть? Ума не приложу. Из родных мест ушел, а дальней дороги не вынесешь.

Скребет ногтями бэрье брюхо, а тот повизгивает и урчит от удовольствия.

-Может, дружище, и тебе лучше остаться у Ратимира? Опять же зима скоро. Тебе спать надо будет. А то озлобишься, озвереешь без сна….

Бэр разобрал в словах Радогора что – то подлое и заворчал.

-Или к  матушке Копытихе пристроить? Тоже не надолго.

Но сколько не думал, так и не придумал. Не лезет в голову ни чего путного. А там и княжна вернулась.  С мечом на поясе и объемистым кошелем в руках. по бабьи прижимая его к правому боку. Ратимир растерянный и сконфуженный плелся позади.

-И все – таки не могу принять я от тебя, княжна, такой щедрый дар. – Взгляд уводит в сторону. И вид у него, как у того пса, который неумело стащил кость и тут же  получил сапогом в бок.

Княжна поморщилась.

-Казна не моя. И не твоя. Всего Веховского княжества. Тебе сегодня с дружиной надо расчесться. И впрок оставить. Мне и того довольно, что дал.  – Проворчала она. И бросила кошель к ногам Радогора. – Все руки оттянул. Лучше, Ратимир, вели, чтобы коней нам привели.

Радогор вскинул взгляд на ее меч и, без слов, не вставая, протянул к нему руку. Удерживая за рукоять, взялся двумя пальцами за лезвие и окинул оружие внимательным взглядом. Клинок не широкий, к концу заужен и заправлен острым жалом. Рукоять для его руки тесновата, а княжне как раз впору. И ковки недурной. Не для красы, под женскую или ребячью руку лажен. Не вставая, раскрутил меч кистью и подбросил над головой.  Меч взлетел выше кровли терема, завис, клюнул кончиком, опрокинулся лезвием вниз и со свистом вернулся в подставленную ладонь.

-Ловкий меч! – Уважительно похвалил он. – Большой мастер над ним трудился. Но одного понять не могу, зачем он тебе, Ладушка?

-Это мой меч, Радо. – Ответила княжна и с ловкостью бывалого воина бросила меч в ножны. В нашем роду редко появляются сыновья. Потому батюшка, князь Гордич, меня и учил ратному делу.

Радогор посмотрел на нее так, словно впервые видел. А княжна, догадавшись о причинах его растерянности, звонко засмеялась.

-А ты думал, что все уже про меня знаешь? Не веришь, испытай. – И выдернув меч из ножен, мягко, кошачьим шагом, без предупреждения перешла в атаку. – Или забоишься?

Качнулась вперед и со змеиной ловкость направила свой меч в его живот, чуть ниже пупка. Радогор, не ожидавший от нее такой ловкости, едва успел уйти из под удара, откинувшись назад. А она, не давая ему подняться, нанесла новый удар развернулся корпусом, повторяя прием, который испытал на Охлябе, пропустил меч по руку и… меч оказался у нее же по подбородком.

Выпустил ее руку и широко улыбнулся.

-Молодец! И меч верно держишь. И ноги хорошо ставишь.

Зрители, собравшиеся поглазеть на потеху, разочарованно разошлись.

-Вели, чтобы ремешки принесли. Перевязь тебе сошью, как у меня. И нож так же, как я носить будешь. И мешать не будет, и всегда под рукой.

Привели их лошадей и Ратимир сам придержал стремя для княжны, но Радогор, словно не заметив, подхватил ее за стан и усадил в седло. Гикнул, разгоняя своего жеребца. Пробежал рядом с ним несколько шагов и прыгнул в седло, не коснувшись ногой стремени, чем вызвал завистливые взгляды Охляби.

Сделал круг перед теремом, приучая его к своей руке, и крикнул поскучневшему другу.

-Не грусти, Ратимир. Вырос ты. Тесновата для тебя воеводская кольчужка. Тоскливо, хоть и не признаешься тебе с лодейщиками ходить. Большим делом пора заняться, чтобы не засохнуть. А здесь уж верно не заскучаешь.

У Влады глаза горят от восхищения. Горячит свою Буланку.

-Пока жив черный волхв, не будет житья от него Верховью. Туда Радогор рвется. Ты уж здесь сам управляйся, без нас.

Оглянулась на перестук копыт, а Радогор уже в воротах ее поджидает, разговаривая с Гребенкой.

Глава 18

Копытиха, как и в прошлый приезд, встретила их на крыльце, выглядывая на поросшую травой, тропу.

-Не соврал, охальник! – Проворчала она, улыбаясь одними глазами. – Приехал.

-Я же обещал….

Радогор выпрыгнул из седла и принял княжну на руки.

-И тебе здравствовать, сорока. Эк железом то увешалась. Говоришь, сбросила с шеи хомут?

-Не говорила еще. – Княжна сделала большие глаза.

-А и не надо. Я и так знаю. – Отмахнулась Копытиха и закрутила головой, вытягивая дряблую шею. – Проказника где забыли? Или медов и ягодок бабкиных не захотел?

-Придет. – Усмехнулся Радогор, снимая торока и расседлывая лошадей. – Куда он от меда денется? Заигрался должно быть. Вот думаю, матушка, что мне с ним делать. Вести с собой нельзя. Пропадет дорогой. А как оставишь, если не захочет?

-Это уж так. У зверя сердце без лукавств. И душа не покривит. Не как у людей. А вот придет, тогда и поговорю с ним.  – И с лукавой улыбкой, поглядывая на того и на другого, проговорила. – Вы железо то с себя снимайте, снимайте. Оборонятсья вам здесь не от кого. Разве, что от старухи болтливой, надоедливой. Уже и банька готова. И выскоблена, вымыта до бела. Теперь выстаивается.

-Вот тебе гостинчики, матушка. А это настои и отвары. Что и как пить будешь, и чем ноги натирать вечером скажу. А после и, как готовить их, научу.

-Опять под подол полезешь, срамник? – Не скрывая подозрения, спросила Копытиха. – Не дамся.

Радогор нахально улыбнулся и подмигнул Владе.

-Своей волей не дашься, силой возьму.

Влада, которая, как только показалась старухина развалюха, тут же забыла все печали и огорчения, утробно икнула, пытаясь сдержать смех. Не выдержала и Копытиха, и тоже засмеялась.

-А попался бы ты мне, молодец, раньше, годков этак… не скажу, ну вот, как эта сорока, уж повертелся бы ты у меня.

И подтолкнула их рукой.

-Бегите уж! Я и веников для вас припасла. На любой вкус. И для мягкости, и для силы. И чтобы запах крепче держался. Полынь -  трава  под полком подвязана, и по всем углам растыкана.

Радогор, смущаясь, опустил очи долу. Покраснела и Влада. Одно дело, когда никто не видит. Другое дело, чужой человек рядом. И что подумает?

-А что ему думать? Он свое отдумал. – Отмахнулась старуха, угадав его мысли. И тихо шепнула княжне. – Ты только, озорница, своему телу воли не давай. Не жадничай.

-Бабушка! – взмолилась она.

-А что бабушка? Или не слышала я, как ты в копне попискивала да повизгивала, пока не рассвело? Баня, она не для писка, девица. Пищать и потом успеешь.

-А для чего же? – Влада навострила уши.

-Чтобы парня присушить к себе без всяких приворотов. Как увидит твое тело белое да посмотрит на всю твою красу без утайки, так и присохнет на всю жизнь, не оторвать. И до самой ночи, до той копны заветной, что ждет вас уж сколько дней, будешь ты у него перед глазами стоять. А потом уж, поверь мне, старой, озорница, так пищать будешь, что в пору останавливать. Поняла?

Влада быстро закивала головой, уяснив не хитрый бабкин совет. И покраснела еще больше.

-А ну, как не утерпит, бабушка?

Старуха окинула ее зорким глазом.

-И правильно сделает. Кто же утерпит, когда перед ним такое добро?

-Бабушка!

А Копытиха, не скрывая удовольствия, смотрит в ее багровое от смущения, лицо и давится смехом. И хохотала, пока не закашлялась.

-Какой же в этом стыд, Ладушка, если сам Род иного не придумал? А когда по душе тебе он, так и вовсе в радость.

-Уж так в радость, бабушка, уж так в радость. Сгорела бы вся и огарочка малого не оставила.

-Видишь? Так и беги, не гляди на меня, старую.

Из бани вернулись красные. Как огонь, счастливые и немного смущенные. Бабка поглядела на них хитро, с прищуром и рассмеялась.

-Я уж думала, не угорели ли? Звать хотела идти. – Сказала она. – Ночь уж вызвездила, а вас все нет и нет.

-Угорели и есть. – Бойко отозвалась Влада, показывая острые белые зубки. – Оба враз угорели.

И принялась расчесывать волосы, пряча под ними лицо.

Старуха снова развеселилась.

-А что и не угореть, если баня угарная.

Радогор уловил в ее словах тайный смысл и, пряча от нее смешливого взгляда, глаза принялся развязывать торока.

-Вот этим настоем натирать, матушка, ноги к ночи будешь. Это по утру, чтобы легче ходилось. А вот отвар… - Подал ей плотно завязанный горшок. - … его пить надо. Боль снимает.

Бабка, разом согнала улыбку с губ, принимала от него горшки и горшочки, внимательно слушая, и принюхивалась. Чтобы уловить знакомые запахи.

-Садитесь – ка вы, ребятушки,  к столу. Потчевать буду. – Вдруг спохватилась она. – Гостинцы разворачивать не буду. Наелись вы их у себя в красном тереме. А вкусненьким угощу. Небось оголодали, пока парились?

Не съели, сметали все, что на столе их ждало. Не разбирая, где вкусное, а где сытное. И Радогор, тяжело отдуваясь, встал из – за стола, не забыв сказать.

-Спасибо за хлеб – соль, матушка.

-И за баню. – Невнятно пробормотала княжна, сонно щуря глаза. – Тоже…

-И за баню. – Согласился, снова краснея, Радогор. – А теперь тебя лечить буду, матушка.

Но старуха вдруг заартачилась.

-Я твоим отваром нашоркаюсь, настоя твоего хлебну…

-Не больше ложки, иначе плохо тебе будет.

-Ну и ладно. – Согласилась, покладисто мотнув головой, Копытиха. – Вы же спать идите, пока княжна с лавки не скатилась.

Услышав ее слова, Влада вытянулась, подставляя себя его рукам и скорчила уморительную рожицу, чем развеселила старуху.

-Беги дитятко на ручки. – Со смехом сказала она, глядя на то, как Радогор легко, играючи, вскинул княжну на руки. – Знала, плутовка, на что княжение меняла. Ловкая девка. Так то и трех княжений не жалко.

Уж и птицы отговорили, и лес отшумел, успокаиваясь И вран задремал, сидя рядом с ней на крыльце. А она все не уходила с крыльца, глядя на ночное небо. На звезды и что – то беззвучно шепча. Боль после всех отваров и настоев улеглась. Дышалось легко и на душе было спокойно.

-Радо… ну же, Радо! – Краем уха слышит она голос княжны.

-Руки, Лада, руки…

-Я так тебе вся, без утайки открылась, а ты от меня вон еще сколько всего  спрятал. Хорошо, что баня истопилась, а то так бы и жила, не ведая.

-Ладка!

Звенит, щебечет княжна сладким смехом.

-Я ночью проснусь, а твоя рука знаешь где?

-Так ночью спишь, и не знаешь куда она ляжет, эта  рука.

-Вот и я спала, и тоже про руку, где она была, не помнила, пока ты не разбудил. Я же, когда просыпаюсь, лежу себе тихохонько и тебя не бужу.

-Руки, Ладка, руки.

Не трудно догадаться ведунье, куда ее дерзкая рука заползает и что она там вытворяет.

Послышались звуки недолгой возни. И сладкий вздох.

Сломала таки парня, девка. Пересилила.

-Радо, Радо…

Шепчет его имя, словно все другие слова перезабыла.

Копытиха улыбнулась.

-Шепчи, шепчи, сорока. Короток бабий век.

Но на утро не повезло Ратимиру.

-Пусть без нас управляются, как знают. – Решила княжна. Сладко щурясь и потягиваясь. – Венец отдала, гривну тоже. Сами большие уже. А я спать буду. И тебя не отпущу. После бани на сон клонит.

-Не ловко, Лада. Я Ратимиру обещал, что утром вернусь.

-Ты обещал, а я нет.  Я вообще, Радо, помалкивала. Потому, что знала…

Но что она знала такого, чего Радогор не знал, узнать не удалось. Ухватилась за его руку покрепче и уснула заново сном младенца. А Радогор полежал, терпеливо дожидаясь, когда она уснет крепче, высвободил руку, наскоро умылся, - после бани и так чистый, - и подошел к избе.

-Сладко ли спалось, молодец? – Спросила Копытиха, лукаво глядя на него.

-Еле глаза продрал, матушка. Я же говорю, спится здесь, как у дедки Врана. – Вставать не хочется.

-Ну, так… баня!

Радогор мучительно покраснел и быстро увел разговор в сторону.

-Я вот что хотел спросить, матушка. В какую сторону идти мне, чтобы на ту черную дрягву выйти? Где мне этого волхва искать?

Копытиха задумалась. Думала долго, основательно. С кряхтением. И, наконец, до чего то додумавшись, взбодрилась.

-Не два века жить собралась. Попытаюсь… В лоб не стукнет. Вечером увидим, где он прячется от людей. Тебя в это дело лучше не путать. Колдовство гольное. А как тебя не путать, если тебе это самому надо?

Поморщилась, поковыряла пальцем сначала в одном ухе, а потом и в другом. И решилась.

-Придется путать. Мне самой не обсказать. – И махнула рукой в сторону. – Там болотце есть. Крохотное, но дурное. Чуть ногой ступишь не туда и враз утянет. Ты туда, Радо, не лезь, а найди место посуше и зачерпни воды болотной. Лягуху туда пусти, и пиявку добавь. А вечером, когда месяц выглянет мы с тобой поведьмачим. Поищем того проклятого Упыря.

И улыбнулась во весь рот.

-Ты только поторопись, пока княжна не проснулась. Проснется, обязательно за тобой увяжется. А там леса лешачьи вокруг болота. И кикимора наведывается. Хоть и не живет там, тесно ей, - а проведывать, проведывает. А как не приглядывать, сам, Радогор. посуди. Не приглядишь за добром, из рук вырвут. А то и с руками оторвут.

Она еще говорила, а он уже спешил, удаляясь от избушки, на ходу поправляя перевязь с мечом. А заодно пытаясь угадать, зачем ей понадобилась болотная вода, а тем более лягуха с пиявкой. Когда ручей и ключ рядом.

Путь до болотца оказался не коротким. Это Копытиха рукой махнула скоро, а пришлось шагать да шагать, обходя наваленные кучами деревья и непролазные заросли кустарника и ягодников. В одном не обманула, леса лешачьи! Если бы не увидел прежде, прямо бы в лапы корявые угодил. Стоит среди сухих деревьев, - болото близко, корни мокнут, - не сразу и увидишь. И только по глазам угадать можно.

Успел крикнуть.

-Я Радогор из рода Бэра. Без топора пришел.

Глаза настороженные, аж сучья хрустят от недоверия.

Народ Бэра для них вроде, как свой. Лапы утянулись, спрятались между веток и сучьев, а веки закрылись. И попробуй, угадай, где древо, а где леший. Строг народ древний, но не злобив. Напугать, напугает и по лесу поводит, покружит, но чтобы вред причинить, этого Радогор не слышал.

Болото – дрягва открылось сразу. Тиной затянулось, мох шапками из воды поднимается. Кочки травой – осокой ощетинились. Редко – редко, где чахлое деревце из воды торчит.

Подобрался к самому краю, встал на одно колено и зачерпнул воды в горшок. А лягушка сама в горшок вместе с водой залетела. Пиявок же внизу неисчислимое множество. Обвязал горлышко куском, сложенной в несколько раз, холстины…

-Так… так… так… - Голос скрипит, как лесина сломленная.

Сидит закорючина на кочке, руками колени обняла и вместо платья тиной обвешалась. Голова пенек, не толще его руки. Нос сучком, а над ним два глаза тоскливых и блеклых от старости.

-Не платил, не сулил, а за добром явился.

Как раз в руку сказала Копытиха.

-Откушать со мной не желаешь ли, тетушка? – С хлебосольной улыбкой спросил он. А что еще ему было делать?

Кикимора фыркнула.

-Нашлась родня, когда не ждали. И как же зовут тебя, племянничек?

-Отец с матерью Ольхом назвали, дедко Вран Радогором….

Кикимора задумалась, мучительно морща лоб.

-Радогор, Радогор… Не помню, не слыхивала.

-Все равно не вспомнишь, как бы не старалась. Лучше присаживайся, откушай со мной. Одному кусок в горло не лезет, а вдвоем так и сухарь проскочит, не заметишь. У меня и мясцо припасено.

Кикимора смотрит с подозрением, подвоха ждет.

-Мясцо у меня, милок, уже зубы не берут, сносились все от старости. Вот сальца  бы, так нет его у тебя. А за хлеб спасибо. – иссохшая ветка протянулась к нему, длинные пальцы приняли краюху. Долго обнюхивала ее, разглядывала и, не спеша. По старушечьи мелко, принялась ее жевать.

-А где сам то жиешь, молодец? – Утолив первый голод, наконец, спросила она, с любопытством разглядывая его.

-В гости приехал. – Радогор махнул рукой, с зажатым ломтем хлеба, себе за спину. – Тут, не далеко. У матушки Копытихи. Может, слышала про такую?

-Как не слышать? Слышала. Обходительная женщина. И приветить, и поговорить умеет. Бывало часто к ней захаживала, а теперь вот не могу. – С сожалением вздохнула кикимора. – Ноги болят. Не доплетусь. Иссохла вся. Сам видишь, где живу.

Голос кикиморы стал жалостливым, на глазах выступили слезы.

-Так и поискала бы для себя место посуше. От воды самая хворь в таком возрасте.

-Перебралась бы, а как? – Мотнула головой на сторону. – А это на  кого оставлю? На соседа.

В ее глазах зажегся огонек, а голос скрипел, так, что у Радогора зубы заныли.

-Столько времени оберегала, хранила для людей, а сейчас все бросом брошу? На соседа оставлю? Не доедала, не досыпала и на те вам, дорогой соседушка?

-Плох сосед?

-У –у – у! Не то слово! Норовистый да буянистый, сил нет. Чуть что не по ему, такими не хорошими словами начинает браниться, что хоть уши затыкай. А я хоть и не молода годами, а все девица и мне ли слушать такое? Вступиться за же за меня, сироту, не кому. Как есть одна на всем белом свете осталась. – И снова прослезилась. – Сватался тут один ко мне. Совсем не давно было. И ста лет еще не прошло. Ну или больше чуток… Да я отказала. Сучок сучком и ни какой дородности.  И на слова не самостоятельный. От слова до слова выспаться можно.  Только здесь душой и отдыхаю.

Радогор слушал ее, боясь улыбнуться.

-Сосед тот, часом, не водяной?

Кикимора замахала на него ручками.

-Как можно такое подумать? Водяной, мужчина из себя самостоятельный. Важный и упитанный, даром, что с хвостом. Но и он на днях перебрался в другое место. Сказал, уши больше не выносят и душа не терпит.

Посмотрела на  пустые руки и, с   надеждой в голосе, спросила, стыдливо отведя глаза в сторону, спросила.

-А не осталось ли у тебя, молодец, еще кусочка?  Отдам при случае. От расстройства на еду потянуло. Так скоро из дома убегала, что и узелок не собрала в дорогу.

Радогор с охотой протянул последний ломоть.

-А скажи мне, тетушка, не Упырем ли зовут того соседа?

Стоило упомянуть ему это имя, как у кикиморы чуть кусок в горле не застрял. Вздрогнула и вызверилась на него.

-А ты как прознал про Упыря, милок? – Сказала с плохо скрытым подозрением. – По началу казался такой весь из себя! И на улыбке, и худого слова не скажет. Я уж подумывать начала, уж не свататься ли собрался? А он обжился и будто кто телегой его переехал.

Радогор уже почти не слушал ее. только замолчала, чтобы дух перевести, как тут же спросил.

-Долго проживешь здесь, тетушка?

-Сама не знаю. Ушла бы, хоть сегодня, а ноги не идут. – Быстро отозвалась кикимора. – А ты зачем это спросил?

-Помочь хочу…

Глаза кикиморы повеселели. Но тут же снова какие – то подозрения заставили ее нахмуриться.

-А тебе зачем это понадобилось?

-Почему бы не помочь хорошему человеку? – Улыбнулся он. – Да и дорогу он мне переехал.

-Ну если так, дней пять проживу. А дальше уж не утерплю, убегу. Обратно пойду на муки.

Глаза стали скорбными, тоскливыми. От переполнившей жалости к себе скукожилась, руки соскользнули с колен и безвольно повисли.

-Пожила бы еще. Отогрелась… успокоилась.

Кикимора взвилась над кочкой.

-А тут пропадай все пропадом? Да он, соседушка мой, тут же и межу перетащит, кого хитростью к себе переманит, кого силой сведет. Или я для него копила да обихаживала? Нет уж, пять дней от силы и побегу. – Выпалила она одним духом.

Радогор поднял левую бровь.

-Меня возьмешь с собой?   Может, и помогу чем…

-Выйдет ли? – Кикимора откинула его придирчивым взглядом, не пропустив ничего. Ни крепких рук, ни просторной груди и широких плеч. – Даром, что образина болотная, каких свет не видывал, а силища в нем скопилась непомерная. И вся от злости.

-Так берешь? – Настойчиво повторил Радогор.

-Ан быть по твоему. – Решилась кикимора. – Только я, милок, напрямки побегу. Перевозишься весь в дрягве.

-Отмоюсь. Не та грязь, что на платье.

Кикимора поскребла затылок.

-Правда, есть и другая дорога. Посуше… А потом все равно через дрягву. – И нерешительно спросила. – А, может, и мне с тобой к Копытихе наведаться? Давно не виделись. Наверное думает, что и померла уж. Сколько времени не забегала. Ты как посоветуешь? Вечером посидим на крылечке, посудачим…

-Коли охота есть, почему не навестить? – улыбнулся Радогор.

-А, так и быть. Уговорил! Сбегаю на денек. И И нетерпеливо проворчала. – Ты у воды то долго еще прохлаждаться будешь? Так и до ночи не доберемся. А я молоко парное страсть, как люблю. Надоело всякую гадость в рот толкать изо дня в день.

И резво выскочила из воды на своих рогульках. Отряхнулась, рассыпая мох и водоросли, и засмущалась.

-Ты, парень, в мою сторону не смотри. Вся одежонка на мне от ветхости рассыпается. А я, с какой стороны не посмотри, а все равно девка. Стыдно мне телом перед тобой светить.

Радогор с трудом сдержал смех.

-Да я и так не смотрю, тетушка.

Катится, увешанная тиной, закорючина, трещит без умолку.

-До дому дойдем, принарядим тебя. – Утешил он ее. – Мужики, сколько бы их ни было на болоте, все глаза на тебя проглядят.

Повернулась скорехонько и в глаза заглядывает. Не шутит ли? Парень молодой, востроглазый. Но нет. Лицо серьезное. И глаза не улыбчивые, холодные. Сразу видно, самостоятельный, пустое молоть не будет.

-А ты с какой стороны Копытихе приходишься, молодец? Я у Копытиху всю родню наперечет помню. На моих глазах, можно сказать, выросли. Всех перебрала, а тебя не упомню.

-С той… - Указал глазами на полдень.

-Если с той, тогда конечно. Я там редко бываю.

Зацепилась рогулькой за куст, еле на ногах устояла. Пока выбиралась, последнюю одежонку растеряла.

-Отвернись, отвернись скорее, парень.  – Запричитала она со слезой в голосе. – Молод ты еще такое видеть. Отгостилась я… И на порог в таком виде не ступить. Срам один! Как же я подружке на глаза покажусь? Эх, сирота я горемычная! Последнее платьишко изодрала.

Радогор, чтобы смех скрыть, отвернулся.

-Ты, тетушка, наломай веток тонких, и обмотайся. А потом прыгай мне на загривок. На затылке глаз нет – Посоветовал он. – тут недалеко уж. Быстро добежим.

Кикимора затихла, обдумывая его совет. Что – то в словах Радогора показалось ей подозрительным.

-А за голы ноги хватать не станешь?

-Тетушка!

Поверила, но все еще топталась в нерешительности.

-Пироги остынут… - Пришлось поторопить.

Упоминание о пирогах, все сомнения, как ветром выдуло.

-Ты только, парень, головы не поворачивай. – Предупредила она, устраиваясь у него за спиной. – А какие пироги? С грибами? А, может, с ягодами? Или горохом? Я и с горохом, и с грибами ем. Но с ягодами все равно слаще. Сами в рот скачут.

И снова затрещала без умолку.

-Принимай гостей, матушка. – Издалека, едва показалась избушка, закричал он. – Не один иду. С подружкой.

Слово вылетело, не догонишь.

На его слова первой выскочила Влада. Лицо порозовело от возмущения. От обиды губы дрожат. И есть от чего. Не разбудил, не сказался, один ушел. Но увидела над его плечом пенек с расщепом вместо волос и сразу успокоилась. Присела, пискнула, закрыв рот ладошкой и скакнула обратно.

-Не твоя ли зазноба, часом? Юркая. – В голосе кикиморы слышится явный укор. – Ни какой самостоятельности.

-Подругу твою оповестить поторопилась. – Поспешил оправдать княжну Радогор. - А вот и она.

Переваливаясь с ноги на ногу из – за угла выворачивала Копытиха.

-Редкий гость. – Заулыбалась Копытиха при виде кикиморы. –А я уж думать начала, не рассерчала ли на что? Не идешь и не идешь. А ты с какого такого перепуга чужому парню на загорбок забралась, подруга?

-Дорогой начисто оборвалась о кусты. Все платьишко в ленты. Так и осталось на ветках висеть. – Виновато заговорила кикимора, торопясь повиниться. – Сама знаю, что не ладно вышло. И девку сконфузила. Но не голым же задом мне перед ним светить? А за спиной вроде, как и не видно. А перед девкой я повинюсь.

Из – за угла долетел заразительный смех.

Копытиха и сама  еле удерживалась, чтобы не расхохотаться. Но устояла и хлебосольно повела рукой в сторону избы.

-Милости прошу, подруга. Только со спины на землю спустись. А ты, Радогор, отвернись и здесь постой, пока мы в избу не зайдем.

Радогор послушно отвернулся. И кикимора, болтая без умолку, заторопилась к избе, ухватившись за руку Копытихи.

-Чистое золото у тебя, подруга, а не парень. А уж какой обходительный! Хлебцем угостил, последнего не пожалел. От нынешних разве дождешься такого? У них одно на уме! Тетушкой меня зовет. – Хлюпнула носом,  не совладав с чувствами. – Меня же больше все кикиморой да кикиморой дразнят А твой то – тетушка! Чистое золото! Повезет же какой – нибудь оторве. С руками отхватит и ножками сбрякать не успеет. Я бы тоже отхватила, будь помоложе. А пироги у тебя нынче с чем? Не с ягодами ли часом?

Хлопнули двери и Радогор дал волю чувствам. В два прыжка подлетел к копне и закатился смехом.  А там уже каталась в истерике Влада.

-Ой, не могу.  Где ты ее нашел, Радо? Тебя и в лес одного не отпустить. Сам, на своей спине разлучницу мне принес. Ой, держи. Лопну сейчас от смеха.

А Радогор и слова сказать не может, под копной трясется от смеха, не имея сил остановиться.

-Хорошо, что я поторопилась, из под носа свое чистое золото выхватила. – Ее руки упали на его шею. А вслед за руками появилась и ее проказливая мордашка. – Проворонила бы свое счастье.

Представила Радогора рядом с кикиморой и развеселилась еще больше. Зашлась в смехе и скатилась на его колени.

-А признайся, Радо, хоть одним глазком да посмотрел на ее голый зад?

От восторга на коленях усидеть не может.

-И даже не взглянул? – Ткнулась губами в его нос. –А – а – а, покраснел, покраснел! Вижу, все вижу. Свое всегда приедается, на чужое потянуло.

-Ну, что взялась плести, Лада? – Попробовал отбиваться Радогор.

-Не я плету. - И пальчиком грозит. – Ты узелки на стороне вяжешь. То – то, не хотел меня брать.

Глаза лукавые, смехом искрятся.

-Погоди, ночь придет – проверю, нет ли убытку.

Руки же ночи ждать не хотят. Сами по его телу, затянутому кожей, порхают.

-Ладка!

Вздохнула с сожалением и убрала дерзкие руки, но с колен слезть не захотела.

-Где ты ее нашел, жадина?

-Вестимо где, в болоте. Я воды зачерпнул для матушкиного колдовства, только голову поднял, а она на кочке сидит. Думал, утопит. Ан нет… Разговорились… оказалось, что она к Упырю дорогу знает. В соседях живут. Обид у нее на него накопилось, до ночи не перечесть. – Наспех объяснил. И решительно снял с колен.

-Беги. Помоги бабке нарядить гостью. Есть хочется.  Еще немного и от тебя откусывать начну. – Пошутил он, подталкивая ее к избе.

-Прямо сейчас и начинай. Не жалко. – Прищурилась на него, и игриво изогнувшись, подставила ягодицу. – А с какого места начнешь?

Закрутилась на одной ноге, показывая себя.

-Ладушка, - взмолился он. – Сил нет, есть хочу.

-То – то же! Не будешь на чужое заглядываться, когда своего с горкой! Погоди, вот придет ночь, так узнаешь… - И со счастливым смехом убежала помогать бабке.

Пироги оказались, как по заказу. С ягодами. И кикимора, переодетая в старое бабкино платье, бросала их, как в печку один за другим. Встала из – за стола Копытиха. Гости в доме, хозяйке места нет. Отвалилась от стола княжна. Радогор, насытившись, вяло пережевывал последний пирожок. А кикимора все без устали брала и отправляла в рот пирог за пирогом. Но сдалась и она. Тусклым взглядом поглядела на глинянное просторное блюдо, на котором оставалось еще с полдюжины подрумяненных пирогов и сокрушенно заявила.

-Брюхо ссохлось от голода. Не лезет больше. Спать пойду. В девках то я побойчее была. Со всем бы управилась, а сейчас… А и мастерица же ты, подруга! – Еще раз с сожалением посмотрела на пироги и полезла на печь. Коротко вздохнула и огласила избу богатырским храпом.

А Копытиха наскоро  убрала со стола и перелила, принесенную Радогором болотную воду,  в просторное блюдо. И запустила туда лягушку  с пиявкой.

-Будто бы болото. – Пояснила она Радогору и, примостившейся рядом с ним, княжне, выставляя по углам стола восковые свечи. - С прошлого раза осталось.

Остановилась, сцепив руки под передником, задумалась.

-Когда же это было? Не помню…

Радогор  встал с лавки и пристроился рядом. Влада забралась с ногами по другую сторону стола. Храп неожиданно умолк. Радогор повернулся и увидел, что кикимора  свесилась с печи. Прячется за его спиной и боязливо косится на Копытиху.

-А я помню, подружка. Чуть изба твоя тогда не сгорела. Хорошо еще, что я успела выбежать. А то было бы тебе горя, слезы лить по мне.

-А я?

-Не ждать же мне, когда ты доковыляешь.

Вода в блюде успокоилась и отсвечивала зеленью. Лягушка сидела, сохраняя полное спокойствие, в самом центре блюда, а пиявка, толстая и жирная улеглась у ее передних лап.

Копытиха вытянула руки, поводила ладонями над водой, н а распев, медленно и важно, начала читать заклинание. Радогор попытался вслушаться в ее слова, но ни чего не понял. Каждое слово ему казалось знакомым и в то же время нет. Над водой, клубясь, медленно поднимался белесый туман. Густел, сворачиваясь в тугие клубки и снова падал в воду.

-Гляди, Радогор.

Услышал он тихий старухин шепот. И даже не шепот. Скорее угадал по шевелению губ. Или мысли  услышал.

Наклонился над блюдом, до боли, до ряби в глазах, вглядываясь в зелень воды. туман, едкий и приторный до тошноты, забрался в ноздри. От напряжения помутилось сознание. А на дне блюда кроме лягушки и пиявки ни кого и ни чего.

-Смотри, Радогор, лучше смотри. На тебя заклинание говорено. Мне не откроется. И ни кому не откроется.

Показалось, что –то увидел.  Чахлые деревца утонули у края дрягвы, в зарослях болотной травы. В траве крохотные оконца стоялой воды. Кочки, заросшие мхом, разбегаются в разные стороны. Густые, плотные мхи буграми поднимаются над водой. Одинокая, чудом уцелевшая березка…

Взгляд бежит, торопится дальше от кромки болота. Всюду одно и то же. Глазу зацепиться не за что. Окна пустой воды попадаются все реже и реже. На поверхность из бездонных хлябей  с урчанием и бульканием выкатываются пузыри и рвутся с оглушительным треском. И снова мох… полями необъятными. Обманчивыми. Гибельными.

Совсем уж далеко взгляд поймал нечто, отдаленно схожее с человеческим жилищем.  Четыре бревна торчком поднимаются на пол – сажени над болотом. А на них пристроилась избешка, плетеная из гибких прутьев, обмазанная донной глиной. И крытая толстым слоем болотной травы. Вместо дверей шкура, грубой выделки.

-Вот оно, логово Упыря! – догадался Радогор.

Шкура откинулась на сторону и перед ним появилось странное, нелепое существо. Обросло густой, грязной и свалявшейся шерстью, мало похожей на человеческий волос. Под шерстью, такой длины она отросла, ни ног, ни рук не видно. Не сразу и шкуру разглядел, в которую оно куталось. Сквозь шерсть на него уставились круглые не мигающие глаза.  Существо подняло правую руку и неестественно вывернуло и раскорячило пальцы. Шерсть зашевелилась, открывая рот с острыми редкими зубами. С ладони сорвался горячий, с зелена, шар… И Радогор, что есть силы, ахнул по блюду кулаком. Вода заискрилась, заиграла в слабом свете свечей. А Радогор затряс ладонью, обоженную огнем. Но не огнем. Ошибся в горячах. Зимней стужей опалило. Холод заполнил все его тело и подбирался к сердцу, когда Радогор вырвал руку из блюда с водой.

Ахнула Копытиха и схватилась за сердце. Кикимора шмыгнула за трубу и следила за ними дурными от страха, глазами. И только Влада, не издав ни звука, бросилась к нему.

На руке Радогора искрилась корка зеленоватого льда, с каждым его вздохом увеличиваясь в размерах. Радогор чувствуя, как что – то холодное и скользкое добирается до сердца и тянется к нему могучими лапами, чтобы смять, раздавить в смертельных объятиях, грохнул глыбой льда по столу. Стол развалился, а от льда и крошки не отскочило.

-Назад! – Крикнул он княжне, делая страшное лицо. – Сам!

Закрыл глаза и, боясь впасть в беспамятство, сцепил руки перед грудью. Ладони медленно наполнялись теплом. Затем их опалило жаром и нестерпимым огнем. Сознание с трудом выдерживало боль, от которой сжималось сердце. Но он уже чувствовал, что хватка ослабевает. Еще одно усилие и лед ручьями потек на пол. А скоро освободилась и рука. Он облегченно вздохнул. Сердце вздрогнуло и торопливо заколотилось. Но боль осталась прежней. Острой и нестерпимой. Перевел взгляд на руки. Та и другая вздулась, покрывшись волдырями.

-Ой, Радо!

У княжны глаза испуганные. И круглые. Каждый величиной с блюдце. Еще немного и на пол рухнет. Привстав на носки, дует на руки, вытянув их трубочкой.

Бабка Копытиха мечется по избе.

-Дура я, дура старая! Прошлый раз, хоть чуть избу не спалила, а ныне вовсе парня изувечила.  Куда он теперь с такими руками?

Влада, услышав ее слова, разревелась.

А старуха продолжала метаться по избе.

-Хорошо бы гусинным жиром помазать. – Из – за печи подала голос кикимора. – Говорят, помогает, хотя сама не пробовала. А вот пиявками пользовалась. Отпускало, когда ноженьки мои ходить отказывались.

-Увидел я его, матушка. Не волхв он. Колдун! И колдовство у него такое, что ни какой водой не отмыть. Я даже близко подойти не успел, как он чуть дух из меня не вышиб.

-А я что говорила?  - Обрадованно встрепенулась кикимора. – Гадкий человечишко. И угораздило же его ко мне присуседиться!

-Человека я там, как раз и не заметил.

-И про это я тебе толковала. Образина болотная. Вот!

И кикимора гордо выпрямилась.

-А уж как он подъезжал ко мне. Я уж было совсем обрадовалась. Вот оно! Счастье привалило. Насиделась в девках до икоты. Еще проживу немного и в мою сторону ни кто и головы не повернет. Ночкой темной словом перекинуться не с кем будет. – И оскорбленно тряхнула головой. – На кривой объехал.

Радогор, осторожно, чтобы не обидеть берегиню, улыбнулся.

-Да, не мечись ты, матушка. Упадешь еще. И без гусинного жира все зажило, как на собаке. И ты, тетушка, не отчаивайся, приплывет еще к тебе счастье.

-Ты думаешь? – С надеждой в голосе спросила кикимора.

-Или я не волхв? – Как можно уверенней заявил Радогор, и подмигнул Владе.

-Ну, тогда я еще пирожок из остаточков съем. – Успокоилась берегиня. – Махонькие у тебя, подруга они получились. А я страсть, как на него обозлилась.

И затолкала в рот сразу пирог чуть не целиком. Но спохватилась и вскинула голову на Радогора.

-Часом не передумал после этого страха со мной в болото идти, молодец?

-Теперь еще сильнее на него хочу поглядеть.

Его слова успокоили кикимору и она поспешно схватила еще пирог, забоявшись, что и другие захотят заесть пережитое.

-Эх, дура я дура набитая! И что было за водянного не идти? Так нет же, вся чисто измозолилась. Молодая была, глупая. Драть было не кому. Рыбьего хвоста погнушалась. А с чего, спрашивается, нос воротить было? В девках пересидела. Одно слово, перестарок. Кто обзарится на такое добро? Вот и сижу одна со всем своим добром на богатстве.

-Не опоздало еще. – Пискнула княжна, которая все еще бережно держала ладони Радогора в своих руках. А их уже обтянула свежая гладкая и чистая кожа и без единого черного пятнашка.

-Да, нет. –Берегиня тяжко вздохнула и поспешно отправила в рот последний пирожок. - Водянной, мужчина хоть и рассудительный, с гонором. Сам на поклон не придет.

Глава 18

Ранним утром, пока спала княжна, Радогор заседлал коня и умчался в город. Пробыл там не долго. Привез узел со своей старой одеждой и мешок с припасами для предстоящего похода.

-В нем сподручнее по болотам ходить. Вымокнет и тут же обсохнет. А кожа сохнет долго. Скукожится и изотрет все до кровавых мозолей. – Пояснил он, вышедшей на встречу Владе. И подкольчужник хорошо бы подлатать. Новый жаль портить.

-Нашел о чем жалеть. – Хмыкнула княжна. И с легкостью успокоила. – Другой возьмешь.

Радогор улыбнулся.

-Забыла, Ладушка, что кладовые уже не твои?

И этот довод посчитала не убедительным. Но подкольчужник взяла, хотя и не знала с какой стороны к нему подобраться. Местами был он изрезан в ленты когтями чудовища. Поэтому больше полагалась на умение Копытихи.

-Подумаешь! Скажу и Ратимир привезет. А в мешке что?

-Припасы. Взял на первое время. А  потом добудем.

-Головастиков что ли? – Слух у берегини был таким, что любой хищник позавидует. – Другой добычи не найдешь. Или не тебе я  толковала, что все перевел мой соседушка? Что ходило, что летало и что ползало. Так, что милок, бери сколько унесешь, чтобы с голоду не пухнуть. В дороге все переедим. Зато обратно легко будет тебе шагать.

Подумала, и с грустью добавила.

-Если будет чем. Я уж хорошего и ждать отчаялась.

Княжна услышала ее последние слова и встревожилась не на шутку.

-Радо, я с тобой пойду. Не пущу одного. – Вскричала она. – На погибель.

Чем до глубины души обидела кикимору.

-Или повылазило тебе, девица? Где это ты его одного увидела? А меня ты уже и замечать перестала? Я на погибель не собираюсь.

-И правда, Лада, куда тебе с нами. – Радогор поспешил образумить княжну. – Вымокнешь, простудишься, а нас впереди путь  не легкий ждет. И водянной опять же…

Услышав про водянного, Влада призадумалась. Но все испортила берегиня. И сейчас успела влезть со своим языком.

-Нужна она ему больно. Он мужчина степенный да видный и супругу выбирает по себе, а не такую стрикалку, как эта.  Хи – хи, да ха – ха! Ни какой самостоятельности, даром, что княжна. – И сокрушенно хлопнула себя руками по бокам или по тому, что у нее было этом месте. – И как такое чудо у князя Гордича уродилось, ума не приложу. А на водянного пусть даже не смотрит. Уж если он от меня отвернулся!

-Ты же говорила, что сама ему отказала. – Поправила берегиню Влада, пряча улыбку в кулак.

-И отказала. А ты добивайся девки, если мужчина! А не беги, выпучив  глаза в разные стороны. Мало ли какие капризы на девку нактили?

Огорчение ее было так велико, что она отправилась к Копытихе, в надежде поживиться гостинчиками для восстановления душевного равновесия.

-Расстроилась. – Засмеялась Влада. – Огорчение убежала заедать. Никогда бы не подумала, что они такие, эти кикиморы. Дитя дитем. А ими детей пугают. Когда едем, Радо, чтобы я подкольчужник успела залатать ко времени?

-Не едем, Ладушка. Идем. – Нехотя ответил Радогор и засмеялся. – А не ревнуешь ли ты меня к ней, Лада?

Княжна увела взгляд к избушке, где берегиня торопливо выкладывала Копытихе все свои обиды. И тоже засмеялась.

-А напрасно. Берегини у богов в подручных ходят. Перекинется красной девицей, да так, что мавки ахнут от зависти. А парень, если духом слаб или иным чем, свету белого не  взвидит. И сразу про все забудет.

Напрасно сказала. Но сказанного не воротишь. Княжна задумалась и с недоверием снова повернулась к избушке. А из избушки через волоковое окно донеслось.

-Так ей вертошарой. Будет знать, как над чужим горем потешаться.

Но и этого было довольно, чтобы Влада решительно тряхнула головой и даже ножкой притопнула.

-Вот уж сейчас точно не остановишь меня!

А из волока вновь долетел невнятный, но очень ехидный, смешок кикиморы, которая все таки нашла, чем угоститься.

-А пусть себе идет, Радогор. Леший за волосья долгие сгребет, не промахнется. Или кто в трясину потянет…

На глазах княжны выступили слезы. Еще слово и ударится в рев, не остановить.

-Не слушай ты ее, Ладушка. Это она тебе за твой смех выговаривает. – Как мог Радогор пытался ее успокоить. – Кто же тебя утянет, когда водяной ушел. Или забыла ты? И лешему ты не нужна. Он по беригине сохнет. Сам видел. И разве отдам я тебя кому?

Но княжна поджала губы, гневно сверкнула глазами и кинулась к копне. Радогор вздохнул и, вспомнил, что лошадь до сих пор стоит не расседланная и мешок с припасом не разобран. А через волок выглядывал длинный и тонкий, как отсохший сучок, нос.

-Ловко я ее? – Весело спросила берегиня у Копытихи, приглашая повеселиться и ее.

Но поддержки у ведуньи не нашла.

-Связалась с младенцем. Девка только – только свет увидела, каждому дню радуется. Сама посуди, много ли она из окна своей светелки видела? А ты что?

Кикимора нахмурилась, обдумывая ее слова, забыв и про творожную шанежку в руке и смутилась.

-Повинюсь я перед ней, подруга. Думала, что она надо мной потешается.  И ты, молодец, повинись. – Крикнула она Радогору, который в это время стренаживал коня, чтобы далеко не убежал. – Она сейчас и вовсе косо на меня смотреть будет. То нагой, в чем мать родила, на твоей спине качусь, а то и того хуже, девкой красной перекидываться могу, о чем и сама не знала.

Хлопнула себя рукой по лбу, так, что по лесу треск пошел, словно сухим поленом по пустому дереву кто брякнул. И чуть не до пояса вылезла из волока.

-И где ты раньше был, парень? Сколько времени на тебя извела, а ты и словом не обмолвился. Я же и помнить про то забыла, что перекидываться могу. – Даже пальцем погрозила Радогору и втянулась в избу, возвращаясь к Копытихе. – Как думаешь, получиться у меня перкинуться, подруга? Советуешь попробовать? Глядишь, тогда и водяной вернется.

-Совсем сдурела, старая? Ну, посуди сама, кто на нас с тобой сейчас обзарится, хоть по десяти раз на дню перекидывайся? Лучше иди да перед княжной повинись.

Берегиня, не прекословя, тут же отправилась мириться. И до Радогора долетел ее дребезжащий голос.

-Ой, да что ты над собой наделала, девонька? Да, как же у тебя рука на красу такую поднялась? – На весь лес запричитала она. – И потянуло же меня за язык, дуру старую, колодищу гнилую, неразумную!

Радогор похолодел, почувствовав не ладное и в несколько прыжков подлетел к, их с княжной, пристанищу. Влада сидела на копне  и держала на коленях, срезанные по плечи, волосы, приглаживая их гребешком.

-Ладушка, зачем? – Прошептал он, побелевшими губами.

Княжна и головы не подняла.

-Чтобы не утянул никто. – Тусклым, безразличным голосом отозвалась она, и провела ладонью по коротко обрезанным волосам. – И думать не надо теперь кто я, девка или баба.

Кикимора всплеснула руками.

-Подруга, ты только посмотри на эту срамницу. – Берегиня все еще не могла успокоиться. – Это же додуматься надо было до такого.

Но Копытиха и глазом не повела.

-Зато голове легко. – Просто сказала она, отнимая у княжны волосы. – Новые отрастут. А эти у меня пусть полежат.

Радогор словно онемел, глядя на сразу, преобразившееся лицо Влады. Юнец и юнец, если бы не тесно облегающий тело, подкольчужник.

-И тебе будет причитать, старая! – Прикрикнула. Обозлившись, она на кикимору. – Весь лес переполошила. У парня от твоего визга ноги отнялись. Стоит до сих пор не жив, не мертв. И я невесть что подумала, кинулась… за тобой.

А Влада до позднего вечера не произнесла ни слова. И только укладываясь спать, отворачивая глаза в сторону,  с болью спросила.

-Теперь и смотреть на меня не будешь, Радо? Стриженая, как девка распутная.

-Ты еще краше стала, Ладушка.

-Где уж там! - Отмахнулась она. Но улыбнулась. – Думала, не возьмешь ты меня в волосах. Они и впрямь могли запутаться в ветках. Или за корягу зацепиться. Распутывай их потом….

-А я думал…

Но так и не сказал, что он думал. Сидел у ее ног, перекладывая дорожные припасы в заплечный мешок, изредка поглядывая на нее снизу вверх.

-Может все же здесь останешься, Лада? А я скоро вернусь. Только туда и сразу же обратно. Там грязь… хляби.

Влада решительно замотала головой.

-Куда ты, туда и я. Сам посуди, легко ли мне тебя ждать будет? Изведусь, измучаюсь вся. Плохой он, этот колдун. Бабка и то говорит, де его князь, старый Гордич, дед мой за черное колдовство едва не утопил. А я думаю, утопить и надо было. Не было бы тех бед, что свалились на нас всех.

Задумалась, и в глазах появился испуг.

-Но тогда бы я тебя ни когда не встретила!

Радогор тихо возразил.

-Ты забыла, Лада, что это я тебя нашел.

Что – то было в его словах такое, что вызвало у не сомнения, но спорить не стала. Вместо этого спросила.

-Но ты так и не сказал, что подумал…

-Разве? А о чем я думал?

-Ты сказал – «Я думал». А что, так и не сказал.

Радогор смутился. И виновато улыбнулся.

-Я думал, что ты ревнуешь меня к берегине.

Княжна подняла удивленно брови.

-Я имею в виду, когда она перекинется девицей. – Пояснил он, краснея и отводя глаза в сторону.

Влада откинулась назад, изумленно глядя на него, и вдруг громко расхохоталась и свалилась с копны вниз.

-Ты что?

-Ой, Радо! Да в кого бы она не перекинулась, а стоит только припомнить все эти сухие ветки и сучки, как тут же… Ой, не могу. Как представлю ее и… рогульки!

У Радогора было, что сказать, но он благоразумно промолчал, с удовольствием глядя на ее порозовевшее от смеха, проказливое лицо.

-А ты чего улыбаешься? – Неожиданно подозрительно спросила она, заметив его улыбку.

-На тебя смотрю.

-Ну, тогда улыбайся. – Милостиво разрешила. – Я не против.

С вечера Радогор долго не мог уснуть. Ворочался с бока на бок и замирал в неподвижности, чтобы не разбудить, беззаботно спящую после всех дневных переживаний, Владу. Забывался в короткой полудреме и снова начинал ворочаться. Какое – то неясное волнение начинало тревожить его. Волнение, которого он давно, пожалуй с того самого проклятого набега, в котором погиб старый волхв, не испытывал. Волнение, и подсознательное чувство близкой опасности.

-Спи, Радо. – Сквозь сон пробормотала Влада. – Все бока мне оттоптал. А  то и я проснусь.

С этим было лучше не шутить. И он в который уж раз послушно затих, прислушиваясь к ее ровному дыханию и перебирая пряди не привычно коротких волос. Но всему когда – то приходит конец. Намучившись, все же перед рассветом уснул. Но и сон не принес успокоения. Волнение принесло неясные, пугающие видения, в которых даже если бы и мог, все равно не сумел бы разобраться, настолько быстро они менялись. Сначала появилось мохнатое шерстистое чудовище. Из – за волос, не стриженых и не чесаных, ни глаз, ни рожи не видно. И погрозило грязныым пальцем, с давно не резанным ногтем, больше уже похожим на коготь.

Открыл глаза, но понял. что так и не проснулся. Чудище по лягушачьи скакало и бесновалось перед ним, захлебываясь в хохоте и продолжало грозить и уже не пальцем. А туго сжатым кулаком.

Заморгал глазами, чтобы прогнать сон или наваждение. Чудище исчезло. И сон тяжелый и черный навалился на него. Беспросветный, такой, в котором не видно не зги. Даже не навалился, обрушился обломком скалы, сминая и ломая его.  Радогор явственно слышал, как трещат и ломаются его кости, как кровь из порваных жил заполняет его тело, а сердце бъется неистово и гулко, пытаясь выпрыгнуть наружу. Вот и дышать уже не чем. И не скала, зеленая мутная и вонючая жижа заливает его. Льется в рот, в уши, разъедает глаза. Воздуха не хватает. И не закричать. Стоит открыть рот, как эта мутная жижа … нет, не жижа, трясина бездомная и черная утягивает его.

А где – то – там, на головой, по другую сторону воды мечется Лада. И берегиня. Ищут, суетятся, кричат. Надо бы и самому крикнуть, что здесь он, рядом. Только руку протянуть. Захлебнулся гнилой жижей, подавился тиной. И заколотил, теряя сознание, руками и ногами, пытаясь вырваться из безжалостного плена черной дрягвы.

-Радо! Радо! – Из далека доносится голос княжны. – Очнись.

Но почему она так далеко, когда следом, за его спиной должна идти? И кикимора?

Тело содрогнулось и взорвалось от боли, словно кто – то трехлезвийным копьем ему в грудь поцелил, под самое сердце, а потом и провернул для верности.  Ему же и одного бы удара хватило. И крепче его люди после такого удара долго не живу.

Боль крути руки, с хрустом ломает суставы, выламывает ноги из того, в  чем они держатся. И Радогор слышит, как с треском рвутся сухожилия. Голова заламывается а сторону и назад, ломая шейные позвонки.

-Радо! Да очнись же ты.

Маленькие руки пробили не проницаемую толщи трясины  тянут, тащат его на верх. Но дрягва не хочет ее отпускать Повисла на теле, а рядом шерстистое чудище приплясывает и хохочет, показывая желтые  гнилые зубу.

Но куда же ее, почти детским,  рукам совладать с дрягвой?

-Радо!

Боль прорезала его тело от головы до пят. Сердце сжалось в тугой ком и сразу же помутилось, и без того не ясное, сознание.. Стиснул зубы и по вершку, по пяди, колотя ногами, пополз, выбираясь, на верх, на мертво зажав в своих руках ее ладони.

Боль неохотно начала покидать тело.

С усилием заставил себя открыть  глаза.

Ни дрягвы, ни трясины!

Копна, застеленная холстиной, и он сам под копной. А над ним Копытиха ругается самыми черными словами. Да такими, которые не каждый мужик выговорит. А за ней берегиня без умолку трещит, а о чем, не разобрать. От волнения на старый, давно забытый язык сбилась. Между ними Влада пытается пробиться к нему, руки тянет. Но разве Копытиху оттолкнешь? Стоит незыблемо, как тот, неохватный столб с вырезанным ликом на подходе к избе.

-Наготу прикрой! – Прикрикнула на нее ведунья. – Хватит голой задницей светить

-И другим, чем не попадя! – Присовокупила кикимора.

А над головой вран кружит и кричит диким голосом.

Влада наскоро замоталась в холстину и только тут до нее дошло, что и Радогор светит тоже тем же местом. Но только с другой стороны. Сорвала с себя холстину, сама скрылась за копной.

-Говори, зачем орал? Зачем лес переполошил? – Сурово спросила Копытиха, убедившись, что Радогор способен ее понимать. И коснулась рукой его головы. – Огневицы, как бы, нет. И за столом не переел.

-Погоди, матушка. Дай в себя прийти. – Попросил ее Радогор, закутываясь в холстину. – И портки надерну. Отвернитесь.

-Нашел, чем напугать! – Кикиморой овладело нетерпение.  – Мы за свою жизнь  и не такое чудо видели.

-Говори, да не заговаривайся, подруга. – Одернула ее бабка и скосила на нее недовольный взгляд. – Где это ты успела насмотреться?

Ответа ждать не стала, а снова склонилась к Радогору.

-Он приходил?

-Он! И не спится ему! По ночам таскается. – Хмуро ответил он, поправляя сбившуюся холстину. – Сам не спит и людям не дает.

-Так, какого же ты лешего… Копытиха вывалила на него новый поток замысловатых ругательств. – Почему оберегом себя не огородил? Почему чертой не закрылся? О себе не думал, так о девке хоть бы вспомнил.

-Лада ему не нужна. – Все так же хмуро оправдывался Радогор. -  Я ему нужен. А оберег не выставил, за вас тревожился.  Хоть и видел он меня, но где, не знал. А с оберегом бы враз догадался.

Заметил, плохо скрытый испуг княжны, по тому, как она вжалась в копну, и успокил.

-Не бойся, Ладушка. Не сам он приходил. Знаю я это колдовство. Связал травянную куклу и принялся на меня колдовать. То руками мнет, то камнем колотит или иглой колет.  А боль мне передается.  А потом и в болоте ее топить принялся. Может, так и утопил бы, если бы ты не проснулась.

-Так нет же болота?

-И не надо. Куклу утопит. Она захлебнется и я умру.

Копытиха слушала его внимательно, кивая головой каждому слову. Не перебивала его и берегиня, хотя по ее глазам было видно, что так и подмывало ее вставить и свое слово. Ну, если не слово, так словцо. И если не очень умное, так крепкое.  Или, во всяком случае, крепкое. И не слабее, чем у Копытихи.

-Зря не утопил его старый Гордич! – Наконец, выдохнула она. И для ясности добавила еще несколько таких слов, от которых даже у Радогора зубы заныли, а кикимора задохнулась от восторга и нескрываемой зависти. – А ты, Радогогр, заслонись оберегом. И за меня не страшись. Если не к утру, так к полудню все равно прознает. Где ты схоронился. А как надумает еще раза заползти в твой сон, так и махни ему кулаком по мохнатой роже. Сон, не сон, а кулак, он и есть кулак.

-Врасплох застиг.

-А ты думал, что ждать будет, когда сам к нему явишься на хлеб – соль? Обрыбился. Подлости необыкновенной мой соседушка. – Кикимора умудрилась таки влезть между ними. – Это надо же было умудриться так, чтобы межу передвинуть?

Пошли спать, подруга. – Копытиха поторопилась перебить ее, чтобы в который уж раз не выслушивать все ее обиды. И потянула за подол. – Светать уж начинает, а у меня сна не в одном глазу.

И напомнила Радогору.

-С оберегом не мешкай. Заслонись. Хоть под утро уснешь. А нет, так я попытаюсь заслонить вас. Но силы ему всей не показывай, чтобы не встревожить его прежде времени.

-Завтра выйдем! – Решил он, забираясь на копну и придерживая холстину руками. – Проторил тропу, теперь и оберегом его не удержать.

Приподнял холстину, чтобы могла влезть княжна и та, свекнув голым телом, ловко скользнула под нее.

-Но зайдем к нему с другой стороны.

Кикимора скрипнула расщепом, прикидывая мысленным взглядом дорогу.

-Вдвое, как не втрое, дорога выйдет… И самыми не пролазными топями придется идти, Радогор.

-Прямой путь,  не всегда самый короткий. – Согласилась с Радогором Копытиха.

-Я так испугалась, Радо, такого страха натерпелась, когда ты начал биться и корчиться весь. И руками, и ногами… и сюда, и сюда! – Заговорила Влада, и зажала его руку в своих, чтобы показать, куда угодили его удары.   – И сюда тоже. На утро с синюхами выйду. Подуй… Или рукой поводи. А еще лучше и подуй, и рукой поводи.

Привстала, чтобы Радогор лучше увидел места предполагаемых синюх.

-Увидел? – И убедившись, что Радогор верно разобрался с ее синюхами, продолжила.

-А я, как закричу. – «Радо, Радо!» И ну, тебя трясти. А тебя ворочает и ворочает. Только треск стоит. Дуй, Радо, не останавливайся, чтобы синюх не было.

От пережитого страха остановиться не может. Говорит без умолку, рта не закрывает.

-И тут погляди. Тоже больно. Как соскочу с копны…

Приподнялась на локте, с блаженным видом, следя за его рукой. И пальчиком указала.

-Тут тоже подуй, чтобы синюхи не было. Ой, Радо, как же мне страшно был!Даже мороз по коже.

-Это потому, что прыгнула с копны в чем мать родила. – Подсказал он, посмеиваясь

Влада уже разомлела под теплом его рук и пропустила его смелое замечание мимо ушей. И сквозь сон пробормотала.

-Живого места нет на теле. Вся в синюхах буду. Долго гладить и дуть будешь.

А к Радогору сон не шел. Мало того, бежал из глаз на всех четырех копытах. Лежал с открытыми глазами, глядя на небо с затухающими звездами. На темные дремлющие облака, изредка заползающие на рогатый блеклый месяц. И старался припомнить все видения, с которыми столкнулся этой ночью. Но усталость сломила и его. Задремал, чувствуя, как в мозгу словно бы осторожная мышь скребется. Где – то у самой дальней стенки, стараясь прогрызть угол. Куснет раз – другой и затихнет, замрет, прислушиваясь, нет ли где кота. И снова зубками…

«Хорошо, что Копытиху послушал и оберег выстроил. – Подумал он. – Зубы сломает, а не прогрызет. По крайней мере до утра. Но как его в тех болотах брать, лохматого? Близко не подступишься, если ребячьей игрушкой чуть не изувечил? Хорошо, что Лада рядом была. А не будь ее?»

Словно подслушав его мысли, она выбралась из – под его руки и поднялась выше, навалилась телом на его грудь и обняла рукой, шепча сквозь сон не разборчивые и невнятные слова.

Чудище шерстистое где – то за дальним краем дрягвы мохнатой мордой маячит, прячась за тучами и кулаком грозит. Волосы на морде от ярости топорщатся. Что – то кричит. А что, не слышно. Оберег не пускает, глушит слова похабные. И не надо. Добра от него все равно не дождаться. Ничего, потом расскажет, как придем. Не захочешь, да поверишь берегине. Эвон, как его злоба изуродовала. Был человек, как человек, а стал бог весть кем. И все через злобу.

С выходом припозднились. Утомила бессонная ночь. Влада открыла было глаза, посмотрела невидящим глазом на Радогора и промямлила.

-Я скоро, только сон досмотрю.

Разнежилась и берегиня. Открыла глаза на стук горшков и блаженно зевнула со стуком открыв рот.

-Хорошо тут у тебя, подруга. Хоть вдоль, хоть поперек тянись. А все равно до края не дотянешься. Век бы у тебя на печи жила.

-Смотри, не переломись. Вон, как кости хрустят.

Кикимора оставила ее слова без внимания.

-Эх, мало я у тебя погостила ныне! Даже поболтать всласть не успели. – Сокрушалась она, сползая с печи. – С молодыми только свяжись. Все у них не как у людей, через пень да колоду.

-Не последний день живешь. – Усмехнулась Копытиха. - Какие твои годы. Прибежишь еще.  А  на них не ворчи. Появились, словно заново жить начала. Лучше шанежку съешь

-И то верно. – Согласилась кикимора, впиваясь в румяную шаньгу зубами. – Съем шаньгу и снова на печь полезу. Эх, жаль зубы сносились, а то я бы и мяском себя порадовала.

-Зубы! – Отозвалась ведунья, невесело улыбаясь, - Тело сносилось, а ты о зубах печалишься. На себя смотреть боюсь. Смотрю и не узнаю. Думаю, куда что делось? А тебе хватит вылеживаться. Помоги на стол собрать. Когда еще по – людски поесть придется?

Кикимора, вздыхая, полезла с печи.

-Это ты правду молвила, подруга. Тело у тебя было позвончей, чем у иных, которые в теремах живут.

-Только Копытихе досталось. – Вздохнула с сожалением ведунья.

Но кикимора ее вздоха даже не расслышала.

-А уж сох то по тебе, помню, старый князь Гордич, дед нашей княжны! – Трескуче рассмеялась берегиня. - Ко мне с дуру за приворотом прибегал. А я к той поре уже все перезабыла. Ужели так и не далась ему?

За дверью громко кашлянул Радогор и кикиморе так и не довелось узнать, чем дело кончилось. Устояла ли Копытиха или сдалась бесславно старому князю.

-Готова, тетушка? – Еще из – за порога спросил он.

-Вот она, подруга, нынешняя молодежь! Не здравствуй, не прощай и сразу за гребень. – Рассерчала кикимора.  - Думай вот теперь, гадай далась  ему или не далась.  К полудню выйдем. Тайными тропами поведу. Как месяц тропку высветит, его дорогой и пойдем. По холодку.

И резво подбежав к Радогору, бесцеремонно выставила его за дверь.

-Говори дальше, подруга. Я же от него и слова добиться не могла. А уж как старалась. Язык измозолила. – Тараторила она. – Не он, так верно бы утопили тебя люди в ту пору. В то лето, как раз мор на скотину напал… И все на тебя показывало.

-Оглушила ты меня совсем своей болтовней. – Остановила ее Копытиха, нахмурившись. – И что на тебя нашло? Лучше ребятишек позови к столу. Да и отправляйтесь. Ни к чему полудня вам ждать. Радогор тревожиться начал.  И из княжны еще тот ходок! Пока разбежится…

-Будто подтыкает кто его в одно место. – Проворчала кикимора. – Ну, ладно. Сейчас не сказала, в другой раз договоришь. С живой не слезу, так и знай. Не опоздало. Сама сказала, не завтра умирать.

-Беги, беги, заноза!

После завтрака Радогор рассиживаться не дал. Закинул за спину перевязь с мечом, повесил на другое плечо мешок с припасами. В левую руку взял лук. И проследил, как прилаживает свое оружие княжна. Своей рукой подтянул пряжку ее перевязи, и ремешок, которым она затягивала волосы.

-Отвару тебе на долго хватит, матушка. Только не ленись, натирайся. И пить не забывай.  А мы в гостях не засидимся.

-Ну да. Приди к такому в гости. Поленом угостит. – Кикимора бросила в сторону болот не ласковый взгляд. – И пирогов не захочешь. Так, что уж лучше ты напеки, подруга… С ягодами. И чтобы не подавиховатые были. А то настряпуют, в зубах теряются.

И опомнилась.

-Экий ты торопыга, парень! Я же по за столу даже не присела, чтобы жирок завязался.

-В котором месте ты его увидела, трещетка?  Одну тебя и слышно… - И с грустью, посмотрела на Радогора и княжну. – Провожать не пойду.

-А ты, подруга, про пироги то помни! – Успела напомнить берегиня. – Нам там разъедаться некогда будет. Вся надежда на тебя одну.

-Иди уж, иди…

И кикимора припустила вдогонку за Радогором и княжной, которым наскучило ждать ее.

Глава19

Радогор уверенно вел их к тому краю болота, где встретился с кикиморой. Влада, держась за его руку, щурилась и улыбалась под лучами утреннего солнца. Щеки розовые, глаза синее неба.  От синюх и воспоминаний не осталось. Берегиня то забегала вперед, бросая по сторонам беспокойные взгляды, то исчезала где – то в стороне за деревьями. И неожиданно появлялась, недовольно ворча.

-Убегаешься, тетушка. – Предупредила ее Влада, которой наскучило молчать – С ног собъешься.

-Дождалась таки. Выродила. – С видимым удовольствием отозвалась кикимора. – А то все – кикимора да кикимора.

-Не правда ваша, тетушка. – Возмутилась Влада. – Даже не разу не назвала. Вот хоть у Радогора спроси. И в мыслях не было. А если и смеялась, так только потому, что весело около тебя.

Берегине ее слова пришлись по душе.

-Вот это верно. Что есть, то есть. И не убавить, не прибавить. Мне при моей работе без этого нельзя. От тоски засохнешь и мхом зарастешь по самую… ну, ты сама знаешь по куда. А люди же думают, что я не от легкого и веселого нрава над ними потешаюсь, а со зла и от скверного нрава. Вот и окрестили кикиморой, да еще и болотной. Да так и присохло ко мне это нелепое имя. А какая же я кикимора, сама посуди? Не скрою, подурнела снаружи, ну так что с того? Годы, красавица, ни кого не милуют.

Замолчала, загрустила. На глазах даже слеза от жалости к себе, несчастной, выступила.

-Ты бы на меня прежде посмотрела. У – у – у! Только бы и видела своего Радогора. Ножками бы сбрякать не успел. Дай вспомнить, когда же это было?

Задумалась, перебирая в памяти прожитые времена. Но так и не вспомнила.

-Память, как сито худое стало, едрит… в берегиню! Хоть саму береги. – Злобно выругалась она. – Вроде и совсем не давно все было, а то ли со мной, то ли нет, и не помню. Или слышала где?

-Ты так и не сказала, тетушка, сколько же лет тебе? -  Робко спросила Влада, сдерживая улыбку, чтобы лишний раз не огорчать и без того огорченную берегиню.

-Лет? – Изумилась кикимора. – Так не летами живем. Хотя, скажу, пожалуй… Сколько лет Роду, девонька? Так я помоложе его буду, потому, как сам он и творил нас.

-А как же так вышло, что от какого то Упыря досады терпишь? – Не сразу нашлась Влада, онемевшая от удивления, услышав ответ кикиморы.

-Эх, красота ты моя! Да попадись мне этот Упырь раньше, так я бы его… И глазом не дернула. Только мокренько бы осталось. А теперь видишь какой стала? Иссохла вся от времени и переживаний. – Голос берегини дрогнул, а в глазах застыла тоска. – Ушло наше время, внучка, коли даже язык наш забылся.  И иное все. И боги следом за нами идут иные. А вместе с ними… Да что о том говорить!  А раз не понимают люди нашего языка, то и смотрят на нас, как на сношенные пимы. Или совсем не замечают. И думают про нас, как про небыль. Неслухов пугают, сказки страшные рассказывают на ночь. А нет веры, нет и силы. Не нужны мы стали. Вот и не лезем на глаза.

Загрустила берегиня. Слезы из глаз катятся. Того и гляди, всхлипывать начнет. Шмыгнула носом, провела по нему рукой, а потом и подолом непомерно широкого сарафана с Копытихиного плеча.

-Мало нас осталось, девонька. Новых то нет. Вот леший, что за спиной у нас тащится, и все пятки уж обступал. – Кикимора повысила голос и обернулась. – И думает, что его не видят. Один единственный на всю округу остался. А много ли он убережет? Так, видимость одна, а не леший.

-Ну, это ты напрасно! – Услышала она возмущенный, гулкий и скрипучий голос. – Я еще… Вот намедни пугнул, так пугнул. До самой опушки бежали и не оглядывались.

-Молчи уж, пень трухлявый. – Сварливо перебила кикимора своего нового собеседника. – Забоится кто – то тебя.

И не оборачиваясь, с сожалением сказала Владе.

-А посмотрела бы ты на него раньше, девица. Обомлела бы. Эх, зря я ему отказала, когда свататься приходил. Думала, куда мне. Молода еще, успею. Не убежало еще время. А оно возьми и убеги!

Пригорюнилась, голову опустила. Идет, запинается.

-Не опоздало еще. – Где – то совсем рядом раздался глубокий, сдержанный шепот. – Вместе деньки доживать будем.

Берегиня немного повеселела и оглянулась.

-Так и быть, подумаю. – Игриво крикнула она.

-Только не долго думай. – Предупредил леший.

-Дольше ждал. – Легкомысленно отмахнулась кикимора, у которой после слов лешего улетучилось уныние. – Эх, сбил таки меня с толку, деревяшка пустая.

Стукнула ладонью по лбу и ободрилась.

-Красавец он был тогда, умереть можно. А ныне сама видишь, что с ним стало. Еле ноги за собой тащит. Мхом оброс от старости, ветками сухими, сучками обвешался, посмотреть жутко. А как уйдут последние силы ноги таскать, остановится и врастет в землю. Сколько их таких уже по лесам стоит и в бессильи глаза таращат, сухостоинами.

-Вот и поторопилась бы. – Снова услышала Влада. - И тебе не слаще придется.  Не выберешься однажды из своей дрягвы…

Кикиимора вздрогнула, услышав страшные слова, и остановилась, словно на стену натолкнулась.

-И дернуло же тебя за язык, сучок ты старый. – Возмутилась она. – Помолчать не мог? Обязательно ляпнуть надо было? И без тебя знаю, что черной и склизкой коряжиной среди болота красоваться.

Влада с испугом обернулась. Не верилось,  что этой вздорной, но беззлобной берегине уготована такая страшная учась.

-О тебе пекусь… Начал  оправдываться леший. – По всем дням думаю да гадаю, как ты там одна на всем этом болоте? Вокруг меня хоть лес весело шумит, птицы поют, звери разные бегают. А вокруг тебя болото гнилое и пиявки.

Но кикимора не ответила ему. Опустила голову ниже плеч и брела, бездумно передвигая ноги. Ветхое платьишко с чужого плеча, болталось на ней, как на палке и на каждом шагу цеплялось за ветки, за сухую траву. Влада, глядя на нее, совсем расстроилась. И беригиню жаль до слез, и великана лешего. И всех, кого Род приставил к земле ее богатства для людей хранить.

-Не печалься, тетушка. – Принялась она успокаивать кикимору. – Конец, сколько не проживи, у всех один.

Берегиня долго не отзывалась. Потом нехотя проворчала.

-Конец то один, девонька, кончина разная. – Оглянулась по сторонам и крикнула Радогору, который ушел далеко вперед. – Забирай, парень, на шуйцу круче. А там и дух переведем.

Приостановилась, выискивая между деревьями своего древнего поклонника и важно распорядилась.

– А ты, пенек говорливый, далеко не убегай. Здесь жди, встречать будешь, если суждено вернуться будет. Тогда, может, и скажу тебе что…

-Уж сколько раз обещала. – Ворчливо пробасил леший.

-А то ты сам не знал, как не просто девицу уломать! – И снова позвала Радогора. - До кромки дрягвы рукой подать. Здесь остановимся. Дальше уж кусок в горло не полезет. А если и полезет, то вместе со всякой всячиной. Мухи, мошки… А комары здесь какие! Объедение!

-Тетушка! – Возмутилась Влада.

-Говорю, как есть. Сами увидите, каково мне жить здесь. – Берегиня даже не заметила, или сделала вид, что не заметила, как Владу передернуло от отвращения. – Сама до сих пор не могу понять за что, за какие такие грехи, меня в это болото сунули? Других не хуже была. И телом гладкая, и всем прочим, чему положено у нашей сестры быть, издалась.

-Язык у тебя, девка, за версту впереди тебя бежал. – Вмешался леший.

-Скрывать не стану, бойка на язык была. Так это ли грех? У Яги норов не легче, а счастье привалило. С людьми живет, в тепле и сытости.  Очаг семейный бережет.  Или домового взять. Ведь посмотреть не на что!  Мелочь! Весь с ладошку. А уж по вредности всех превзошел. И другие такие же. Гуменник, конюшенник…. То хвост у лошадей переплетет, то гриву в колтун собъет. И все им с рук сходит. Едрит… А люди по своей глупости еще и задабривают их. И сырым, и вареным им прут.

Завелась кикимора, не остановить. Сразу все обиды, что за долгую жизнь накопились, торопится выплеснуть. Только успевай уши подставлять.

Радогор и Лада, пока она выворачивала перед ними свою душу, успели и хлеб нарезать и кое – какие припасы на холстину выложить.

-Садись, тетушка. – С улыбкой позвала ее Влада. – Утешься тем, что бабушка Копытиха нам в дорогу собрала.

Услышав это, кикимора взбодрилась и даже немного повеселела. Подсела к ним, уставив острые коленки в подбородок и внимательно оглядела стол.

-Еще подругой зовется. А про пироги забыла. – Проворчала она, берясь за хлеб и с треском разгрызая луковицу. – Сама бы побегала при такой то еде день деньской, поскакала бы с кочки на кочку, посмотрела бы я на нее тогда. Долго бы ноги протаскала?

Но скоро успокоилась.

-Теперь уж не до разговоров будет. – Деловито предупредила она. И горделиво подняла голову. - Моим следом пойдете. Сухой ногой проведу. Подошвы не намочите.

Радогор промолчал. Сидел, глядя остановившимся взглядом на врана, толкая ему в раскрытый клюв мелко порезанное мясо, изредка прищелкивая языком, подражая языку вранов.

Когда в горле птицы исчез последний кусок, вран развернулся, сделал несколько мелких шагов, взмахнул крыльями и поднялся над деревьями и направился к болоту.

-Впереди я пойду, тетушка. А ты поправлять будешь, если не туда ступлю.  – Мягко, но вместе с тем решительно сказал он, закидывая на плечо мешок.

Кикимора вспыхнула от обиды, но Радогор не позволил разгореться пожару.

-Моему врану не все здесь нравится.  – Пояснил он. Влада пойдет за мной. А тетушка  будет смотреть со спины.

Последние слова сказал, уже подходя к кромке болота. Остановился, внимательно всматриваясь  в заросли густой травы, поднимающейся вдоль кромки болота. И осторожно развел ее своим мечом.

-Стойте здесь, пока не позову. А лучше отступите и схоронитесь за спиной у лешего. Он хоть и не поворотлив, но к вам ни кого не пустит.

Осторожно, выбирая ногой дорогу, шагнул в болотную жижу. И скрылся в зарослях с головой. Только по едва заметному шевелению можно было, где он сейчас идет. Влада уже начала беспокоиться за него, а Радогор уходил все дальше и дальше. Забеспокоилась и кикимора, нетерпеливо перебирая голыми ногами.

-Вот куда он пошел, куда! – Ворчала она, бросая на Владу не очень любезные взгляды, считая и ее виноватой в невольном конфузе. -  У меня уже и в пятках засвербило. И где ты только, девка, подобрала такого неслуха? Нарочно ройся, не откопаешь.

-Он меня подобрал. – Лада вытянулась на носках, пытаясь заглянуть за траву и за чахлый, облезлый кустарник. Уже не слышно стало, чавкающих в болотной хляби, шагов, а Радогор все не подавал голоса. – Из неволи он меня вывел. Если бы не он, так и пропала бы моя головушка не на один раз.

-Все! Не буду больше ждать. – Вскипела, теряя последнее терпение, берегиня. – Мое болото. Где хочу, там и хожу.

Но не успела договорить, как над болотом в сотне, как не больше, саженей от них, поднялась звериная голова на толстой, в бревно, шее. Голова раскачивалась из стороны в сторону и вглядывалась горящими глазами в заросли травы, скаля пасть с острыми длинными зубами. Вот шея изогнулась крюком над самой травой и откинулась назад, изготовившись для смертельного удара. И в тот же миг из  травы в оскаленную пасть, в раздвоенный змеиный язык полетели стрелы.

-Туды – т… Откуда такая напасть?

Кикиморе уже на месте не стоится.

-Только – только из дома ушла, а уж вон оно, как без догляда обернулось. И все через того Упыря, провалиться бы ему, где стоит!

Змея оскорбленно заревела и замотала головой.  Стрелы вонзились в самое болезненное место, в небо и язык. Мотая головой в попытках обломить древки стрел, гадина на какое то время забыла про своего обидчика, и Радогор высоко выпрыгнув из травы, взмахнул своим мечом и провел его концом по шее, сразу за головой. Меч скользнул по шее, не оставив и царапины. Шкура на теле твари по прочности превосходила воинский доспех. Упал в воду, скрывшись в ней по пояс. Но откатится в сторону не успел. Ноги увязли в трясине. Зато змея, придя в ярость от боли, с визгом и непостижимой быстротой нанесла удар своей жуткой мордой, целя в голову. Вытянул навстречу гадине руку с мечом. Меч вонзился в пасть, утонув в ней по рукоять и разрезав до основания язык. Змея захлебнулась в диком крике и задергала головой, пытаясь освободиться от  меча. И Радогор нанес еще один удар, боевым ножом, прямо в горящий от ненависти, глаз. Не вынеся больше страданий, змея выпрыгнула из болота, показав им все свое длинное, цвета болотной воды в грязных разводах, мощное тело и, подняв столб воды и грязи, рухнула в воду, разогнав по болоту волны.

-Можете подходить! –Услышали они, очнувшись от оцепенения, голос Радогора. Но продолжали оставаться на месте. С трудом приходя в себя от увиденного.

-Тебе, девица, за одно это ему надо каждый день ноги мыть. И ту воду пить кружками. – Не очень внятно, дребезжащим голоском, промолвила кикимора. – А если бы он во время не погодился?

-Так он, змей этот хищный, на тебя и позарился бы. Ему бы тебя до зимы не разжевать было. – Услышали они рассудительный голос лешего.  – Уж он бы чего помягче нашел для себя.

Кикимору словно кто хворостиной по голяшкам хлестнул. Так и взвилась на месте от чудовищной обиды.

-Нет, вы только посмотрите на него! Столько лет, чурбан бесчувственный, меня домогался, а невесть что несет. Глаза бы мои на тебя не глядели и уши бы мои тебя не слышали, пенек ты трухлявый. Пойдем, княжна, пока он еще и похлеще чего не сморозил. И надо же было ему свалиться на мою несчастную голову? Ведь не кому другому, а мне, сироте горемычной, угораздило связаться с такой бестолочью.

-Так я же не в обиду тебе. Я же к тому, что и кроме тебя было кого глотать этой твари.  – Не очень удачно заторопился оправдаться леший. Не вышло. Уж лучше ему было промолчать.

-Еще столько, сколько мои пороги оббивал, топтаться у дверей будешь. – Крикнула ему, не оборачиваясь, берегиня. – А я то для него всю жизнь свое девичество сберегала! Глазом задеть себя не позволяла, а не то, что чем похуже. Ну, побегаешь ты сейчас вокруг меня! Я тебе сейчас таких узлов навяжу, немочь старая, что и в век не распутаешь.

-Будто ты молодая немочь. – Не очень уверенно огрызнулся леший, чем привел кикимору в совершенное бешенство.

-Уж, лучше я в болоте утоплюсь и пусть тебе будет стыдно за мою погубленную жизнь. – И даже слезу от жалости к себе и своим, напрасно погубленным,  годам из глаз уронила. И мстительно закончила. – А потом каждую ночь, так и знай, буду тебе сниться, чтобы ты переворачивался с боку на бок, пенек бессердечный! Вот.

-Так я же стоя сплю. – Изумился леший.

Сколь не велика была тревога за Радогора, но Влада не могла сдержать улыбки, слушая ссору влюбленных.

-Вот видишь, девица, Только чуть дала слабину, чуть вожжи отпустила из рук, а он уж все напоперек говорит.  А я еще и согласия на замужество не дала, а он меня уж змеюке подлой скормить собрался. А что дальше будет? Нет уж, обломится. Уж лучше я в девках пробегаю всю свою одинокую жизнь.

-Прости ты его лучше, тетушка. Не собирался он тебя ни кому скармливать. – С трудом сдерживая смех, вступилась за влюбленного недотепу лешего, княжна. – Это он тебя так успокаивал.

Ее слова пролетели мимо.

-От его такого покоя по ночам начнешь скоро вздрагивать. – Неуступчиво отрезала кикимора. И не останавливаясь, сходу обрушилась на Радогора. – И откуда, спрашивается, ты мне такую беду откопал, будто у меня их своих было мало?

Радогор доверчиво, чем изрядно смутил берегиню, улыбнулся.

-Не я выкопал, это ты их у себя расплодила и откормила без меры. Она же быка вместе с рогами проглотит и не подавится. Меч не берет.

Прогнал с лица улыбку и уже серьезно сказал.

-Упыринных рук дело. Он нас здесь поджидал Если бы шагнули в болото без опаски, все бы ноги нам пооткусывал. Теперь с осторожностью пойдем, с оглядкой.

У берегини снова все в груди закипело и заклокотало и полилось наружу.

-Угораздило же Рода сунуть мне такого соседа. И раньше сон из глаз бежал, с лошадью не догонишь, а теперь и вовсе глаз не сомкнуть. И какой тут сон, когда такая беда под ногами юзгается. Она же, тварь безмозглая, даже в ум не возьмет, что меня жевать, не пережевать. В зубах застряну, ногтей не хватит выкапывать.  А вот пусть только проглотит, расшаперюсь поперек горла и все тут. Не своротишь!

Радогор не слышал ее ворчания. Шел, все дальше и дальше забираясь в болото. Влада, отпустив его на шаг, шла по его следу, боясь оступиться, чтобы не угодить в трясину. И даже по сторонам не решалась оглянуться.

-А я  то, дура старая, на лешего набросилась. А он и вовсе не при чем. И, мало того, всегда ко мне с добром. Вот ведь как без ума ходить. Водяной ушел, а теперь и этого отпугнула своей неприступностью. И куда я теперь со всем своим девичеством денусь, спрашивается, как из болота выживут? Придется к Копытихе на поклон тащиться со всей своей гордостью. – Не переставая бубнила себе под нос кикимора. – А все через нее, гордыню мою, провались она в болото. Я и без нее проживу.  У меня через нее, гордыню эту, одни напасти и ни какого прибытку. И вроде все как у всех, и все через пень – колоду.

Бежит по болоту, как по твердой земле.

-Вот и болото, служба моя проклятая. Все ждали, набравшись терпения, когда старик к делу приставит, а на меня гулянки напали. Вот и получила все остаточки в полной мере. Хорошо от рыбьего хвоста с грехом пополам отбилась. По молодости, оно, может, и терпимо, а потаскай я его сейчас в мои то годы по болоту? Обхохочешься.

Будь одна, тюкнулась бы, думает про себя берегиня, чем сидят, на кочку  повыше и посуше. И разревелась бы, оплакивая свою горькую судьбу. А при людях разве позволишь? Берегиня! Худого слова не скажи. А какие еще, если подумать, слова найдешь, кроме худых, когда  с насиженного места выживают.  Вот уж доля, так доля!

И до того горько и обидно стало, что не удержалась и всхлипнула в который уж раз, пожалев, что так грубо и бездумно обошлась с лешим У него хоть за душой и пары портянок нет, так и она не лишка приданного скопила, но все же мужское плечо. И не нужны ему портянки.

Радогор не утерпел и оглянулся.

-Не грусти, тетушка. – Улыбнулся он. – Было твоим болото, твоим и останется. В своем углу доживать будешь. Не придется по людям на старости лет ходить.

Уверенный и ласковый его голос немного приободрил кикимору и она повеселела.

-Так все глаза ему бы и выдрала ему, подлому. – Мстительно проворчала она, глядя в спину Владе. – Так до них, этих глаз, еще добраться надо. А пока добираешься, вся злость пропадет. И опять выходит, все не слава Роду.

Ночь упала на болото неожиданно. И не упала, а обрушилась, минуя вечер.  Ночное черное небо нависло низко над головой. Звезды хоть руками хватай и в мешок горстями складывай.  И не месяц, луна, поднялась и прочертила через болото прямую дорожку.

-Вот по ней, по этой самой дороге и пойдем, ни куда не сворачивая. И ног не омочим. Будто сухой дорогой. – Оживилась кикимора и бросила красноречивый взгляд, на мешок, висящий у Радогора за спиной. – Я тут, не далеко, одну полянку просторную знаю, где можно дух перевести.

И она заторопилась, почти забыв о своем горе, к заветной полянке. Обошла их стороной и заскользила по черной воде. И скоро уж нетерпеливо покрикивала, стоя на не высоком холмике с парой кривых чахлых деревцев.

-Ну, где вы там! Я уж все глаза проглядела.

-Рядом. – Отозвался Радогор и, не скрывая тревоги, повернулся к Ладе. – Притомилась?

Можно было не спрашивать. По лицу можно угадать. Болото не лесная дорога. По пояс вымокла, как не старалась попадать в его след, но ответила бодро.

-От вас не отстаю.

Но едва шагнула на островок, как намокшая одежда потянула ее вниз и она села, опираясь на руки.

Радогор скинул мешок с  плеча и принялся стягивать с нее сапоги вместе с тонкими вязаными чулками. Ноги у княжны побелели от воды и кожа на пальчиках сморщилась.

Кикимора стояла рядом, бросая быстрые взгляды и понятные взгляды на мешок. Но Радогор, не замечая этого, сначала вылил воду из сапожков и почти на сухо отжал носки.

-Развязывай мешок, тетушка, и стели холстину. Я сейчас, скоро.

Наломал с деревьев сухих веток, сложил их шалашиком и ладони над ним поднял, словно пытаясь их теплом согреть ветки. С ладоней сорвался огонек и ветки вспыхнули. Подвесил над ними чулки, сапоги и озабоченно повернулся к княжне.

-Портки бы просушить.

Влада подняла на него растерянный взгляд и неожиданно для него засмеялась.

-Хороша же я буду здесь без портков. Другое на ум не пришло? Да я снять их не успею, как теткины приятели до костей обгложут.  И неуверенно спросила. – Мы долго здесь пробудем, Радо?

-Поедим, подсушмися…

-Тогда я посплю.

И зажав кусок хлеба в руке, устроилась на его коленях. Да так и уснула с недоеденным ломтем в ладони.

Радогор виновато посмотрел на берегиню и, словно извиняясь, пояснил шепотом, боясь разбудить княжну.

-Не привыкла еще. Давно ли из терема? И ты отдохни…

Берегиня слушала его вполуха, бросая быстрые тревожные взгляды по сторонам.

-Вот же до чего запугал, Упырь окаянный! Всю жизнь от молодых ногтей начиная, жила здесь безбоязненно, а сейчас неведомо что мерещится. Аж все волосы дыбом торчат.

Радогор удивленно раскрыл глаза. Если и захочешь найти волосы на голове сварливой хозяйки болота, не найдешь. Один расщеп торчит. Но промолчал, боясь нарваться на гневное слово.

Влада, свернувшись в клубок и обняв его за пояс, мирно спала на его коленях, Костерок догорал в ночи. Пора было выходить, но Лада спала так сладко, что он все ни как не решался ее будить. Но берегине сидеть было не в мочь. Она то и дело вскакивала, вглядывалась в темноту, на золотистую лунную дорожку.

-Эк, ее раздирает! – С завистью проговорила кикимора, прислушиваясь к ровному дыханию княжны. – Нашла время спать.

-Чулки еще сырые…  - Попробовал оправдать Ладу Радогор.

Не вышло. У кикиморы нашлось веское возражение.

-Молодая. На ногах досохнут. Некоторые вообще босиком ходят. И ничего, не промокают. А костер в ночи на другом краю болота видно. Досидимся.

Что и говорить, права старая ворчунья. Самому всякая всячина мерещится.  То точки черные по болоту к ним ползут, то трава шевелится, хотя и слабого ветерка нет.

-Вставай, Лада. Пора… - Осторожно коснулся ее плеча. – На руках доспишь.

-Влада распахнула ресницы. В синих глазах и следа сна нет. Спала или нет, не угадаешь.

-Ногами пойду. – Улыбнулась она, натягивая на ноги теплые чулки. – У тебя руки мечом и луком заняты.

-Тогда вот тебе корешок. – Коснулся губами ее лба. Взгляд убежал за ее спину.

То, что открылось ему, заставило его вздрогнуть.

К их острову со всех сторон  быстро, ловко скользя по болоту на паучьих лапах, приближались дикие существа.  Круглая голова с выпуклыми глазами и раскрытой зубастой пастью сидела на бочкообразном теле, покрытом густой шерстью. О намерениях чудовищ догадаться было не трудно, тем более, что в размерах они мало чем уступали годовалому теленку.

-Пока одного рубишь, остальные на волоски растащат. – Мелькнула мысль, - Быстро кладите ладони мне на плечи!

Выбросил руки с раскрытыми ладонями вперед, будто пытаясь свалить невидимую стену. И с силой ударил по этой стене. Страшная сила отбросила, атакующих их, чудовищ снова в болото. А Радогор нанес еще один удар. Болото вспенилось, взревело и вздыбилось высокой волной, и покатилось от острова, унося вместе с волной и тварей, ломая и калеча их.

-Хорошо, что не поторопились. – Облегченно вздохнула кикимора. – А я еще сердилась на тебя, девка, за то, что уснула. А это сам Род тебя надоумил. Поймай они нас на лунной дороге, загрызли бы и не задумались. Эвон зубов у них понатыкано.

И зябко передернула плечами.

-А как же мне, по дурости думалось, тоскливо жилось здесь.  Все и веселье, что лягушки голосят. Дура и есть. Счастья своего не ведала.  А как оно, счастье это, свалилось на голову, так в пору  глаза закрыть и бежать от него во весь дух.

А волна убегала от них все дальше и дальше. Срывала мохнатые кочки, рвала с корнем редкие березки и осинки и с грохотом гнала их к  берегу, с яростью перемалывая их в мелкое крошево. Добежала до противоположного края дрягвы, ломая и выдирая прибрежные деревья и покатилась обратно. Медленно успокаиваясь и оседая.

-Только бы этот чурбан, я о лешем говорю, успел спятиться от берега.  – Вдруг спохватилась берегиня.  – Уснет, не добудишься, хоть колом по голове охаживай. А я и в невестах не успела покрасоваться.

Волна же вернулась к острову и лениво остановилась.

-Теперь нам поспешать надо, девушки. – Шепнул им Радогор, и потащил их, увлекая на лунную дорогу. – Застигнет рассвет в пути и укрыться не где.

-Вот же, оказия. – Виновато пожаловалась кикимора. – Ноги от страха отнялись. Шага ступить не могу.

Она с трудом передвигала ноги и страдальчески морщилась. Не лучше выглядела и княжна, хотя и не жаловалась.

Радогор выпустил их руки из своих ладоней, сунул руку за пояс и едва ли не силой, затолкал в их рты по темному, корявому корню.

-Не страх это. – виновато проговорил он. – Я забрал вашу силу, иначе бы не справиться мне с ними в одиночку. – Съеште, что дал. Сила не сразу, но вернется.

И снова, схватив их за руки, бегом кинулся по дорожке. Разбрасывая сапогами грязь и густую, как крахмальный кисель, жижу. Скоро глаза его спутниц повеселели и они было попытались пристроиться рядом с ним. Но Радогор, увидев это, побежал быстрее. Влада молчала, хотя ее так и подмывало распросить его об этих жутких страшилищах. Молчала и берегиня, но совсем по другой причине. О чем после долгих раздумий и поведала.

-А ведь ты, парень, не волхв! – Уверенно заявила она, шустро забегая вперед.  – И как бы ты не мостился в волхвы, все равно не примостишься. Седало обломится.

Влада, услышав ее слова, тут же забыла про дыхание.

-И кто же он тогда, если не волхв? – Ревниво спросила она, уже заранее начиная переживать обиду за Радогора.

-Знаю я волхвов. Повидала на своем веку их без счета. Порчу, ли сглаз снять, это они могут. Судьбу угадать, это уже не у каждого выходит. Травы… так это и Копытиха скажет. Но чтобы болото перевернуть кверху дном, в носу у них не кругло. Это только у колдунов древних получалось, которые прародителю древу поклонялись, хотя самой мне видеть не приходилось. А древо, когда вода по всей земле разлилась от края до края, пропало. Корни вымокли. А потом и само водой унесло. И только пень остался. Здоровущий! Хоть терем ставь со всем подворьем. И еще место останется. А потом и его не стало. Но к чести их скажу – силу свою знали, берегли ее и против людей не колдовали. Вот ты, как раз на этих колдунов и тянешь. – Уверенно закончила она. – Но только одного в толк взять не могу… И слова, вроде, ясные, а разобрать не могла.

Радогор сдержанно улыбнулся.

-Я вроде и не сказал ни слова.

-Э, голубь, слова не на языке ловить надо, а на ладонь выше. – И, чтобы было ясней, постучала кулачком по лбу. – Здесь ни одно не затеряется.

-До чего ушлая тетка. – Посмеиваясь, подумал Радогор. – А уж такой сиротой беззащитной прикидывается, что хоть садись рядом и слезы лей.

-А ты как думал? – Услыхал он ее, довольно ехидный голос. – Повертись с мое, еще и не так наловчишься.

Лунная дорожка медленно таяла в предрассветном тумане, а они все шли. Волна, освободив их от чудищ, заодно очистила и поверхность болота, унеся к берегу зыбкие холмики мха, кочки и жалкую растительность. И кикимора, часто приостанавливалась, и сердилась, неразборчиво ворча, и выговаривая все известные ей ругательства. И, наконец, не утерпела.

-Вот оно, как без ума кулаками махать. Все, как есть перемесил. Словно по чужой стороне бреду. Поди и избешку мою своротил. Отступи, впереди пойду.

И вприпрыжку поскакала по болоту. Но едва солнышко поднялось над болотом, остановилась и растерянно огляделась.

-Хоть садись в воду и помирай. Попробуй угадай, кто где живет. Где я, а где кто…

Княжна, помалкивавшая до того, обиделась.

-А лучше бы было, тетушка,  если бы они на нас свои зубы попробовали?

Радогор, не слушая их, поднял голову и поискал в небе еле заметную черную точку. Вран уловил его взгляд, плавно спустился ниже. И взгляд Радогора, или его сознание, забирая в сторону, заскользил по пустынному болоту.

Эх - хо – хо! – Сокрушенно вздыхала кикимора. – И где, спрашивается, сейчас болотной птице гнездиться? Где птенчиков растить будут?  У меня возле избушки  цапля жила. Встанет бывало, ногу подберет под себя и в окошко заглядывает. А я ей на ладошке угощение подаю. И надо же мне было связаться с вами? Кто ко мне заглядывать будет, когда и окошка нет?

-А как же Упырь?

-Не два века жить будет. – Отрезала берегиня. – Когда то да умрет. А от злости и того скорее.

Взгляд поймал что – то темное, зыбкое. Приостановился, всматриваясь, и дальше пошел уже медленнее, словно крадучись.

Уцелело жилье Упыря. Все, что вокруг было унесло, а оно уцелело. Стоит, воткнувшись в болото четырьмя столбами, незыблемо. Крепко огородился от него Упырь. Волной не смыло, и взглядом с трудом дотянулся. Аж виски заломило.

А вот и сам! Копна волос по настилу бегает. Из – под шерсти руки торчат и пальцами крутит.  Только бы глаза в глаза не столкнуться с ним. Махом заслоны поломает. Сквозь шерсть нос пробился и ноздри, как у хищного зверя раздуваются, воздух обнюхивает.

Спешно увел взгляд в сторону, но сразу понял, что опоздал. Вытянул руку, поймал берегиню за плечо и отбросил ее себе за спину.  И сразу же перед глазами все закрутилось, завертелось и потемнело  до помутнения сознания. Но успел все же поднять раскрытые ладони, чтобы перехватить удар. Перехватить, перехватил, но сам зашатался и, почти падая,  отступил назад, чувствуя, как трещит и разламывается грудина. И сам, собрав все силы, нанес ответный удар. Не своими глазами, врана, увидел, как подламываются столбы, как покосилось и повисло над самой водой жилище колдуна, а сам он барахтается в воде, пытаясь забраться на настил, путаясь в насквозь промокших волосах.

С трудом удерживая себя на ногах, собрал воедино всю силу и ярость, выбросил кулак вперед, - иначе знал, не получится, слишком велико расстояние, - и снова заслоны Упыря не выдержали. Его кулак снес в воду и жилище и самого Упыря, который взгромоздился таки на настил.

-Теперь ему долго будет не до нас. До вечера можем идти спокойно. - Хрипло выдохнул он, с трудом переводя дыхания. – Хуже всего то, что он нас увидел. И знает откуда ждать нас.

-Свернем? – Догадалась Влада, подлаживаясь под его плечо.

-Прямо идем. Надо ближе подобраться.  А свернуть всегда успеем. – качнул головой Радогор, и указал рукой. – Туда… Веди, тетушка. Только далеко не убегай.

Кикимора не возражала, но не утерпев, все же что – то пробормотала не очень лестное.

-Ох, и язык у тебя, тетушка. – Радогор покачал головой. – И как ты при таком языке от рыбьего хвоста открутилась?

-Чужую задницу подставила вместо своей, так и открутилась. Пусть мавка при ее красе его таскает, а я и так проживу. – Не скрывая злорадства, отозвалась берегиня, и расхохоталась. – С этого места мы все одинаковые, на одно лицо, можно сказать, а спереди ему некогда было нас разглядывать. Даже вспотел, как старался. Правда, она со мной с той поры здороваться перестала, а мне то что до этого? Хвост уже при деле. Или при теле? До сих пор не решу. С другой стороны, как не решай, как не верти, а уже не отвернешь.

Воспоминание о давней проделке утешило кикимору и вернуло ей хорошее расположение духа. Она развеселилась, на время забыв обо всех огорчениях.

-Эх, не видели вы меня в ту пору. – Тараторила она. – И как бы вы меня увидели, когда вас еще и в пометухах не было? Ох и верткая же я была.

С головой влезла в воспоминания, не переслушать. Но ее слова, не задевая Радогора, пролетали мимо. Стиснув зубы, шел на негнущихся ногах, изредка ловя взглядом врана. Влада пристроилась рядом и шла, с тревогой заглядывая в его лицо. Глаза ввалились и утонули в черных полукружьях, нос заострился, щеки впали и пожелтели, а губы посинели и местами покрылись кровоточащими трещинками. Со страхом ждала она, когда Радогор начнет падать, чтобы успеть нырнуть под его руку, хотя и не верила, что сумеет удержать его на ногах.

-Пожуй корешок, Радо. – Робко попросила она, глядя умоляющими глазами. – Легче идти будет. Я вон, как бегу.

Радогор отрицательно замотал головй.

-Так надо, Ладушка. – Тихо, словно боясь, что кто – то кроме нее услышит его слова, ответил Радогор. – Пусть увидит меня таким, если посмотрит в нашу сторону. Опасаться меньше будет. Подумает, что я всю силу уже истратил на него.

Шли, не останавливаясь. Иногда проваливались в воду по пояс. Это Радогор. А Лада ныряла по горло. Барахталась в гнилой воде, страдала от отвращения, но не кричала. И тогда, не слушая ее возражений, Радогор выносил ее на руках. Ели и то не останавливаясь, на ходу, не обращая внимания на, покрытые грязью руки, и мясо, заметно отдающее душком.

Наступила ночь и на воде опять заиграла лунная дорожка, веселя душу зыбкой надеждой. Идти стало легче. Хоть и не по суху, как обещала берегиня, но и не по пояс в воде. Не глубже колен княжны.

Теперь уж Радогор все чаще начал поглядывать на княжну. И всякий раз в его глазах читалось беспокойство и тревога.

-Притомилась, Ладушка? Давай понесу. – Не выдержав, сказал он. – Сапоги размокли, опять ноги в кровь собьешь.

Влада отчаянно замотала головой.

-Я сама, Радо. Не сердись. – И виновато улыбнулась. – как же я дальше пойду за тобой, если на второй день на руки полезу к тебе?

За целый день не присели не разу. Порой не шли, брели, с трудом выдирая ноги из трясины. Хлеб промок и превратился в противное, дурно пахнущее тиной и гнилью, тесто. И Радогор все чаще заставлял Ладу и берегиню есть свои корешки. Но и их запас у него заканчивался. Лада безропотно разгрызала сухой и твердый, как дерево, корешок, заставляя с трудом проталкивать себя его в горло.

Даже кикимора бежала уже не так резво. Часто останавливалась, оглядывалась по сторонам, пытаясь нащупать знакомую дорогу и растерянно поворачивалась к Радогору. И бежала дальше, встретив его равнодушный взгляд, с которым он отвечал ей.

-Прямо, тетушка, держи. Все время прямо, и ни куда не сворачивай.

Но и ее терпению пришел конец.

-Куда же еще прямее? – Возмутилась она, в очередной раз услышав надоевшие слова. – Прямей уж не куда. Глаза он нам отводит, Упырь мохнатый. Гоняет по болоту туда – сюда, а мы бегаем, бегаем, вылупив глаза, как будто другой работы нет.

Радогор усмехнулся.

-У тебя корова не доена, тетушка? Или куры не кормлены? – Спросил он, тщетно пытаясь пристроиться к враньему глазу.

-Шутки шутишь над старой женщиной? – Озлилась берегиня. – В игрушки играешь? Не  наигрался еще? Хворым прикидываешься, надеешься его на голой заднице объехать? А он тебя за нос и вокруг болота водит вместе с твоей хитростью.

Радогор и сам понимал, что права кикимора. Водит их Упырь по кругу. И если не остановятся, чтобы сделать хоть короткую передышку, так и останутся навсегда в этом царстве черной дрягвы.

-И как я тебя, спрашиваю, добрый молодец, - Радогору казалось, что с языка берегини катится яд, -  мы дальше пойдем, когда твои припасы даже мои лягушки в рот не возьмут? Я то ладно, привычная. На меня не берут, не меняют. А княжна? Ты подумал, на что она будет годна, когда из болота выберемся?

От возмущения на месте не стоится берегине. Мечется вокруг него, как плавунец, и даже кулачком на него замахнулась. Но Радогор не слушал ее. Стоял, глядя не мигающим твердым взглядом, себе под ноги, отгородившись от всего. Гневный голос кикиморы уплывал вдаль, а вместе с ним и сама берегиня растворялась в просторах болота.  И Лада не рядом, а там же где и кикимора.  Ни кого рядом. Только он. И болото, испорченное его колдовством. Тело медленно наполнялось возвращающейся силой. Мощь злая, беспредельная переполняла его настолько, что все тело пылало, как в огне. Ладони начали рваться от жара. Вытянул их на гладью темной воды и медленно погрузил в воду. Но не для того, чтобы остудить их. Так же медленно зачерпнул в ладони воды… Не глазами, чем то иным, увидел, как со дна, из черных глубин трясины поднимается не ясное темное пятно.  Прошло совсем, как казалось ему, времени и на поверхности болота закачался островок зеленого донного мха, не в одну сажень толщиной.

Сознание возвращалось неохотно, все еще блуждая в черных безднах дрягвы.  Сначала к нему вернулся, возмущенный до глубины души, голос кикиморы. Затем и она сама выросла перед глазами, скачущая на, чудом появившемся, зеленом островке.

-А раньше не мог явить нам его? Обязательно надо было меня до ругани довести? – Кипела она. – Я вот Ладку настропалю, узнаешь, почем щепотка соли. Глядишь, и хлебушко бы уцелел. С девки уж штанешки спадывают. Что зад, что перед, везде одинаково.

Окинул Владу обеспокоенным взглядом. И успокоился. И с тем, и другим у княжны было все в полном порядке. Страху нагоняет вздорная старуха. Не одну седьмицу ее надо по болоту гонять, чтобы все сравнялось

Подхватил ее на руки и ловко перебросил на островок.

-Сыро. – Предупредил он, следом забираясь и сам.

-Вода к воде не липнет. – Тут же откликнулась кикимора, буравя его сердитым взглядом. Раньше не размокла, теперь уж вовсе не размокнет. Дать бы тебе по затылку, чтобы знал, как над народом издеваться.

И сухоньким кулачком над нм протрясла.

-Раньше не мог додуматься?

-Сам поднялся. – Радогор покосился на кулачок кикиморы, - кто знает, что на уме у вздорной старухи, - и отодвинулся от нее подальше. – Здесь отдохнем, а потом со свежими силами дальше пойдем.

-Сам иди, если охота. – Огрызнулась берегиня. А мы с княжной лучше поплывем. Показывай, куда держать, истязатель!

-Тебе не все ли равно, тетушка? – Радогор наклонился, чтобы снять с Лады раскисшие сапоги. – Когда надо будет, сам покажет.

-Ну, смотри, парень. – Мстительно проговорила берегиня, фыркнув. – Сам сказал, за язык тебя не тянула.

И снова фыркнула.

-Вся начисто из – за тебя испростыла. Вот свалюсь в огневице и воды подать будет не кому. Так и помру на зло тебе, чтобы совесть измучила и иссох через нее.

-Тетушка! – Испугалась Влада.

-А ты не заступайся за него, девка. Он и тебя, бедную, не пожалел.

Закрутилась на одной ноге, разгоняясь волчком, а потом и совсем из глаз пропала. И только ветер и выл там, где только что стояла она. Островок дернулся и неохотно сдвинулся с места. И медленно поплыл по болоту.

-Не слушай ты ее, Лада. Это она не со зла. По привычке. – Успокоил Радогор княжну, согревая в ладонях ее, почти детские, ступни. - Если бы говорила со зла, давно бы уж с рыбьим хвостом ходил. А, может, и того хуже.

Кикимора тотчас вынырнула из сверкающей воронки и сверкнула глазами.

-А раньше сказать не мог? Уж я бы такой хвост своему соседу приладила, обзавидуешься!

-И сейчас не опоздало.

-Сейчас его еще найти надо. А как я его искать буду, когда нас самих сначала надо найти. – Отрубила кикимора, вытягиваясь через его плечо, чтобы посмотреть на Владу. И запричитала. – Ой, ноженьки, наши белые! Да, что он, варнак, над тобой   сотворил? - И убежденно закончила.

-Теперь по ночам ломить будет, как мои! Верно тебе говорю. Дело знакомое.

Но тут же забыла и о своих ногах, и об их болезненном состоянии. Принялась развязывать мешок, не переставая при этом ворчать на Радогора, не забывая упоминать крепкими словами и Упыря.

-Все, все, как есть перепортил. – Всплеснула руками,  и заохала. Не утонули, так уж сейчас смертоньки жди, голодом уморит. А то невдомек, что порченый хлеб, не девка. Это только девка от раза к разу слаще делается, а с хлебушком все, как раз наоборот.

Радогор вспыхнул и побагровел. А Влада, как сидела, так и подпрыгнула.

-Тетушка! – Оскорбленно крикнула она.

-А что тетушка? Я все по жизни, как есть. Не убавить, не прибавить. Ты много по началу расчухала? Так, охотку сдернула. Это уж потом начала разбирать, что да как… Куда да почему. А с хлебом все иначе. Одна ему дорога, в воду.

Добралась до, завернутого в тряпицу, окорока. И обнюхала его со всех сторон.

-Оскоблить со всех сторон, зажать нос пальцами, так, может, и не отравимся. Ну, а если грех какой дорогой случится, на себя пеняй. – Повернулась она к Радогору. – Если мелконько искрошить, то я, как твоя птица тоже поглотаю.

И запоздало спохватилась, сокрушенно разводя руками.

-Эх, надо было мне самой мешок тащить. Не переломилась бы. Доперла. Я и юбки не замочила. А не то, что похуже.

Но ждать не стала, когда Радогор порежет злополучный окорок. Хищно сверкнула глазами и прямо из – под ножа выхватила самый большой ломоть. И сразу же впилась в него зубами.

-Как сроду не едала! – Пояснила она Владе. – Оголодала чисто вся.  Аж брюхо ссохлось.

Глава 20

Их зеленый плот, повинуясь воле капризной берегини, плыл неведомо куда. А сама берегиня сидела на самой кромке их нечаянного суденышка и побалтывала в воде ногами. Хоть и жаловалась не переставая на сточенные, по самые корни, зубы, но успела расправиться не с одним ломтем копченой кабанины, пока не насытилась, добрея прямо на глазах. Затолкала последний кусок в рот, проглотила, сыто рыгнув, и погладила потемневшей корявой ладонью княжну по спине.

-И как он позволил тебе такое добро в воде мочит? Просто ума не приложу. И в толк не возьму.

А Влада после еды почувствовала, как от усталости, даже сидеть не в состоянии, и забралась под руку Радогора.

-Потерпи, Ладушка. Сейчас теплее будет.

Отстранив ее, встал на колени и принялся разгребать мох, выстилая его птичьим гнездом. Руки ощутили знакомое тепло и он поднял их над гнездом, согревая его.

-Эй, эй! – Встревожилась кикимора. – Не вздумай спалить. Или того хуже, уронишь его на дно, ковыляй потом чем попало. И так доедем.

Но Радогор, не обращая внимания на ее слова, продолжал сушить гнездо, и скоро оно было готово. Бережно переложил дремлющую княжну в это теплое ложе и укрыл совершенно сухим пластом.

-Ложись рядом, Радо. Ты тоже устал не меньше нас.

-Ложись, Радогор. - Милостиво разрешила ему и кикимора, на которую после плотного  ужина, накатила невероятная доброта. – Разбужу, если что. Только покажи, куда править надо.

-Плыви, тетушка, куда плывем. Пусть думает, что по его воле по болоту крутимся. Почему не потешиться ему на последок? Ночью повернем куда надо. И ты ложись, тетушка. Не сиди.

-Ну, уж. Ко мне и сон не  идет. Я от него теперь любой подлости жду. А уж тех пауков я с детства не перевариваю. Аж перевернет и скрючит всю, как на паутину набегу. И холодом сразу наносит, как посмотрю в паучьи глаза. А они у него круглые и не моргнут. Так до самых пят и достают. И зачем они Роду понадобились, хотела бы я знать? Так не скажет, сколько бы не спрашивала. А, может, и сам забыл. Или хотел одно, а вышло другое. Или спросить уж? В лоб не стукнет. И за спрос денег не берут. Ты то сам, как думаешь?

Но Радогор ее не слышал. Откинув рукотворную полость, прилег рядом с княжной, боясь потревожить и сам того не ожидая, тоже уснул. Причем, уснул сразу, как в черный омут провалился. Дедко Вран в таких случаях, когда добудиться его не мог, говорил, уснул, как издох. Или пропал! Но с тем же смыслом.  И только сейчас, уснув, понял, как сильно вымотался за эти дни. В висках пощипывало и покалывало. В затылке, как городищенское било колотилось. И внутри, вероятно, от не свежего мяса, ныло и крутило. Перед глазами то появлялся, то пропадал, заросший шерстью, Упырь. Беснуется, прыгает по деревянному настилу, кулаками грозит. А рядом с настилом его изба плавает. Злорадно усмехнулся во сне, но и не подумал глаза открыть.

Вода медленно просачивалась через мох, подбиралась к их ложу. Но и это не могло разбудить его. Уже не раз говорил себе, пора… И продолжал спать, словно какая – то сила удерживала его под мшистей полостью. Боль неожиданно стало сильней, но и сейчас он не находил в себе сил подняться.

Перед глазами снова появился Упырь. Напряженно вглядываясь в беспросветную тьму, - неужели до самой ночи проспал? – он размахивает руками и кричит, раздувая бороду.

Их зеленый плот тряхнуло и бросило вверх. Мучительно морщась, открыл глаза. Влада спала все с тем же страдальческим выражением на лице. А по другую сторону от нее, тесно прижавшись, похрапывала берегиня, да так, что задиристый расщеп на ее голове вздрагивал и потом долго не мог успокоиться.

Не обманул сон. Ночь! Глухая… Не звезд, не лунной дорожки – помощницы. А из глубин дрягвы поднимаются и с треском рвутся, едва поднявшись на поверхность, огромные пузыри. Воздух густой, сладковатый раздирает грудь и дурманит сознание.

-Влада, проснись.

Голова княжны болтается из стороны в сторону, а руки бессильно повисли вдоль тела.

-Влада!

Толкнул берегиню ногой. Раз, другой.

-Тетушка!

Кикимора подняла голову, в глазах бестолочь гуляет. Мутью затянуло. Захлопала глазами, словно пытаясь вспомнить где и когда его видела. Повернулась к Ладе. В глазах появилось еще большее недоумение. Не дожидаясь, когда она придет в себя, перегнулся через княжну, вытянул руку и одним рывком поставил кикимору на ноги.

-Думать потом будем, сейчас делать дело надо. – Крикнул он ей. – Ставь княжну на ноги и греби, куда велю.

-Очумел, касатик? – Кикимора на всякий случай решила обидеться. – С берегиней так…

-Молчи, и делай как велю! – Взревел Радогор, выкатив на нее глаза. – Все здесь передохнем!

Кикимора поджала губы от обиды. Но резво кинулась к воде, плеснула в лицо пригоршню воды себе, потом Ладе.

-Изнесло, сама не помню как. Вроде помню, как сидела, а как к вам забралась, не помню. Совсем остарела. – Виновато бормотала она, приходящей в себя княжне. – Как молодуха на ходу должно быть уснула. Хорошо, что не со свекрухой живу, а сама по себе мучаюсь.

Радогор облегченно вздохнул. Стоя на самом краю островка, он до боли в глазах всматривался в черноту ночи.

-Не ночь это, Радогор. – Голос кикиморы пробился прямо в мозг. – Мороку он на нас напустил. И этим самым мороком от тебя заслонился. А пузыри эти и дух ядовитый в этом месте всегда были. Самые гиблые места во всем краю. И как он ловко нас подманил. И меня в сон вогнал.

Обернулся и поманил кикимору взглядом. Пока подходила, поднял руки и сплел пальцы так, будто мял в них ком глины. И две молнии одна за другой вонзились в болото. Сразу же над водой взметнулось яркое пламя, окрасив багровым заревом и болото, и их островок, и с ревом рванулось во все стороны.

Кикимора застыла на месте, не добежав шага до Радогора. Зевала, открывая рот, в беззвучном крике. Вытаращив на него глаза. Но он и без слов понял, что она хотела крикнуть ему. Мол, коли задохнуться не довелось, так уж сгорим обязательно.

-Как раз по твоим рукам труд, тетушка. – Без тени насмешки  произнес он. И махнул рукой. – Гони туда, если заживо сгореть не хочешь.

Но до берегини его слова доходили плохо. Онемев от ужаса, смотрела на рычащее вокруг островка, и не могла двинуться с места. А огонь уж вплотную подобрался к их зеленому плоту. И Радогор, теряя терпение, взял ее за плечи, с силой встряхнул так, что во рту зубы забрякали.

-Греби скорее, тетушка. – Зарычал он голосом, которому позавидовал бы и Ягодка. – Или сама в него полетишь.

Не сразу, но помогло.

Взвизгнула, со страхом глядя на него и закрутилась так, как прежде не крутилась. Поднимая бешеный вихрь.

-Так бы и сказал сразу!

Огонь рядом с их пристанищем заметался, хлопнул длинным жарким языком над головой, подравнялся и направился, послушно следуя в том направлении, куда указал Радогор.

-Тяни за огнем, тетушка. Но близко не подходи. – Уже спокойным голосом, велел он кикиморе. – И повернулся, к стоящей за его спиной,  Ладе. – Испугалась? Можешь не говорить. И меня пробрало. Но это все же лучше, чем попасть сонными в лапы Упыря. Уж он посчитался бы с нами. Отвел бы душу.

Огонь с диким ревом убегал все дальше и дальше. А их островок торопился за ним,  разбрызгивая клочья пены, словно привязанный крепкой веревкой, и оставляя после мох целыми кочками.

Взгляд Радогора снова стал озабоченным, а глаза налились стужей.

Пламя перед ними приостановилось. Будто на невидимую преграду налетело.

-Колдовство против живого огня не выстоит. – Мстительно прошептал он. И поднял десницу. На ладони вспыхнул и забился голубой мерцающий огонек. На глазах вырос до размеров клубка шерсти, налился тяжестью, сорвался с ладони и исчез за стеной огня.

Княжне показалось, что за ревом и буйством огня услышала вопль, в котором воедино смешались и боль и ненависть. И отчаяние.

С руки Радогора сорвался еще один шар, и над болотом взлетел новый вопль.

Остров, на котором они каким – то чудом еще держались, уменьшился до размеров рыбацкой лодии, летел уже не по воде, а над водой. Берегиня трудилась так, как, наверное, не трудилась еще никогда в жизни. А оскорбленное самолюбие этих сил еще добавляло.

Пламя уже хлестало по лицу, заживо сдирая с него кожу, когда все, что осталось от их плота, вонзилось прямо в середину огня. Меч со свистом вылетел из ножен и Радогор прыгнул на то, что осталось от жилища Упыря.

-Кто ты, что так безрассудно спешишь навстречу своей гибели?

За долгие годы одиночества колдун почти забыл человеческую речь. Слова, невнятные и неразборчивые, с трудом сползали с языка, запинаясь за зубы. Но понять его было можно.

Вместо ответа из горла Радогора вырвался дикий рев разъяренного бэра.

Но копна шерсти оказалась на редкость проворной. Едва он ступил на помост, как навстречу вылетел меч. Не каждая рука сумела бы поднять такое оружие. Лезвие больше ладони шириной и толщиной в палец длиной было почти в рост княжны. Обтянутая залоснившейся от долгого употребления, рукоять была расчитана на две крепких ладони, а сейчас меч удерживала одна рука, уверенного в своих силах, бойца. Именно бойца! Это Радогор сразу понял.  Бойца, побывавшего не в одном бою, и победившего не в одной схватке. Левая же рука скрывшись в волосах успевала творить быстрые и хитроумные пасы. Двуручный меч, Радогор даже не успел уловить замаха, настолько быстрым он был, обрушился на его голову. Удар смертельный. Но без хитрости. Встретил его своим мечом. Но не успел перейти в атаку сам, как последовал новый удар.  И эту атаку увел в сторону. Но удар был таким сильным, что он качнулся на ногах. Удары сыпались один за другим. Было понятно, что колдун пытается сломить его сокрушительным натиском.  Отступил на пол – шага, и поймав меч колдуна, сбросил его по косой на настил. Меч со стуком ушел в бревна, а его меч прочертил линию там, где у всякого нормального шея переходит в голову, срезая, свалявшуюся до плотности войлока, шерсть. Послышался знакомый скрежет металла о металл и его глазам открылся сверкающий пластинчатый доспех. Зло усмехнулся. На колдовство надейся, а доспех не помешает.

Меч заплясал в его руке с обычной быстротой, Пластины со звоном посыпались на настил. И в этот момент рука колдуна появилась из – за спины, ладонь раскрылась и в лицо Радогора полетел тончайший серебристый порошок.  На глаза словно ночь обрушилась. Исчезло все. И огонь, беснующийся рядом, и настил, и их островок, на котором словно онемев, следили за этим боем княжна с берегиней. И сам колдун.

Злорадный смех загремел над болотом.

-Смерть!

Перехватил свой жуткий меч двумя руками и замахал им так, что можно было подумать, не меч в его руках, а не весомая хворостина.

Но его меч всякий раз натыкался на клинок Радогора.

Не заслон против его меча готовил Упырь, сплетая за спиной пальцы, пакость для него. И Радогор медленно заскользил по настилу, уходя от ударов его меча. А удары сыпались все быстрее и быстрее, только меч успевай подставлять. На заклинание от подлой порчи времени не было и приходилось биться на слепо, как говорил старый волхв Вран, приспосабливаясь к руке и мыслям Упыря. Удары стали реже и осмысленней. Колдун, понял Радогор, готовил завершающий удар. Откинулся в сторону. Ушел из – под удара, упал на одно колено и вытянутым на полную руку мечом, ударил снизу, под ремень, под уцелевшие пластины доспеха. Колдун взревел от боли и ярости, а Радогор, перекинул меч в обратный хват, и без замаха, провел лезвием под подбородком, одним ударом отделяя голову от туловища.

Влада, не дожидаясь пока тело колдуна упадет на настил, перелетела к нему с их тонущего островка и наткнулась на его невидящий взгляд. Слезы навернулись на глаза. Поймалась за его руку, открыла было рот, но промолчала, боясь сорваться на рыдания. Но Радогор и без этого понял ее и, погладив, как малое дитя, по голове, успокоил.

-Это пройдет, Лада, скорее, чем мы доберемся до края болота.

И поймал на руки, прыгнувшую к ним кикимору.

-Голову в мешок. Надо людям ее показать. Так им спокойнее будет. И Ратимиру с ребятами. А тело на мох и в огонь. Только, тетушка, проследи, чтобы целиком, без остатка сгорел. Ты же не захочешь, чтобы сосед снова к тебе вернулся?

-Не -   е хо – чу… -Берегиня даже заикаться начала, услышав, как ей показалось, нелепый вопрос Радогора. Бросила на него испуганный взгляд и замотала головой.

-Так и делай, как велю, чтобы не ожил.

И берегиня в который уже раз вздрогнула. Не говорит парень, режет, как его меч. Эвон, как взьярился. А с чего бы? Только и дела, что вздремнула чуточку.  И с колдуном этим? Вдруг и правда оживет, как есть, без головы? С головой не ведомо что творил, а без головы? Хотя кощуны и про такое говорят. Да и про самого Радогора того и гляди кощуны запоют.  Может, и про нее не забудут, помянут добрым словом. Во время у него под рукой оказалась.

Засуетилась, застучала сухими ногами по бревнам, за махала руками, приманивая плот.

Но если с другой стороны посмотреть, как на него сердиться? Не зря обругал, за дело! И даже не обругал, а так, сказал построже. Зато теперь, глядишь, и водяной вернется. Потянула Упыря с настила за ногу, да где там! Не голодал колдун проклятый. Мяса наростил, на трех добрых мужиков хватит. И голова его за ней глазищами неотрывно следит. Надо будет перед Радогором повиниться, если не забуду, за ворчливые слова.  Хотя берегиня я, или так себе? – Мысли в голове ползут одна за другой. – Парень умный, и так понимает, что не со зла ворчала, а для порядка.

-Подожди, тетушка. – Остановил ее голос Радогора. – Я сам. Ты его только в огонь направь и останови там.

Уверенно шагнул к обезглавленному телу, легко поднял на головой и перекинул на то, что осталось от их острова. И берегиня заметила, как глаза головы проводили тело  яростным взглядом. Не скрывая радости, плюнула в ее сторону.

-Вот и ворочай сейчас своими глазищам, если не хотел жить, как все люди живут. – И повернулась к Радогору. – И долго он так будет своими глазищами крутить, народ честной пугать?

-Как тело сгорит, так и глаза сами закроются. – Равнодушно отозвался Радогор. И снова притянул к себе княжну, которая, как и кикимора, с ужасом смотрела на голову Упыря и ловила на себе его ненавидящий взгляд.

-Не Свищ, Ладушка… У Свища бы ума на это не хватило. Он, Упырь погубил твоего батюшку, князя Гордича. И твою матушку. Их руками творил. И людей травил друг на друга, и смуту сеял. Злобу свою тешил.

Вывалил все, что оставалось в мешке, в воду и, подняв голову за волосы, бросил ее туда. Закрутил устье мешка ремешком и прошептал над ним заклятие, скрепляя узел оберегом.

-Радо, жутко рядом с ней. – Чуть слышно прошептала княжна. – Уж лучше и ее в огонь кинуть. Холодом от нее дует.

Радогор покачал головой.

-Нельзя в огонь. У людей сомнений не должно быть. Чтобы и память о нем исчезла. Иначе снова появится кто – нибудь, чтобы его именем народ мутить.

Взял в руки баклагу и поболтал над ухом. Бережно вылил остатки в ладонь и осторожно прополоскал сначала один глаз, потом другой. На глаза навернулись слезы, но резь, хоть и не прошла, но стала меньше. Показалось, что даже ночь перед ними отступила и появилась возможность. Хоть что – то различать.

Их островок к этому времени уже скрылся в огне, языки пламени лизнули мох, и весело затрещали, пожирая его и подбираясь к телу колдуна. Из мешка до их ушей долетел глухой, наполненный злобой, стон.

-Погоняй, тетушка, к берегу, пока сами не сгорели. – Устало попросил он. – А то пироги у матушки Копытихи остынут. Или без нас съедят.

Взгляд блуждал будто в густом тумане. С трудом различая неясные очертания вокруг.  Даже  пламя тонуло  и бесследно исчезало в этом тумане.

-Погоняй, тетушка. – Повторил он. И виновато улыбнулся. – Спать буду.

Повалился на сырые бревна и сразу же уснул.

-А куда погонять, не сказал. –Запоздало спохватилась кикимора, растерянно глядя по сторонам.

-Хоть из огня нас выыведи, а проснется, укажет. Кожа уже не терпит, как жжет. Скоро рваться будет. – Умоляюще попросила Влада, гладя мокрые, слипшиеся волосы Радогора.

-Хоть бы звездочка какая появилась. – Проворчала кикимора. – Уж я бы тогда враз угадала, куда править. И все то у вас через край льется. Ни какой рассудительности в голове. А я правь! А куда править?

Вихрь раскручивался над настилом, разбрасывая огонь по сторонам. Скрыл берегиню и приглушил ее ворчание. Настил качнулся и с места рванулся через огонь.

-И – эх! Выноси лошадушки!

Завыл, перерастая в резкий, оглушительный свист, упал на воду, и кикимора молодо сверкая глазами предстала перед княжной. Старое платьишко пузырем вздулось вокруг ее худого тела, подол разлетелся на ленточки.

-А не все еще перезабыла!. – Жизнерадостно прокричала она. – Некому было напомнить, а то я бы этого Упыря, соседушку своего, не тем будь помянут, сама бы на блины раскатала и пиявкам скормила. Им все равно чем брюхо наталкивать. Так не погодился рядом знающий человек.

Села рядом с княжной и с треском поскребла голову.

-Но если с другой стороны заглянуть, тоскливо будет здесь сейчас. Словом переброситься не с кем, а не то, что разругаться для душевного веселья. Да и дрягва пропала. То ли озеро, а то ли… И куда, спрашивается, мне сейчас на старости лет  из родных мест шагать?

Пригорюнилась, голову повесила.

-И все то у тебя, тетушка, не слава богу. – Возмутилась Влада. - И так не хорошо, и этак не ладно.

-А вот такая я с молоду уросливая. – Берегиня почувствовала себя виноватой. – Поэтому меня и люди, наверное, таким именем зовут. А нет, чтобы в душу поглубже заглянуть, на судьбу мою горькую посмотреть, так по другому бы запели. Я же ласковое слово от вас только и услышала. От других же одно слышу… кикимора болотная, и все тут.

И заинтересованно заглянула в лицо Радогора.

-Ты как думаешь, касатушка, не соврал он про пироги? Правда видел? Или так сказал. Чтобы меня успокоить?

-Проснется, сама и спроси.

-Когда он еще проснется! – Расстроилась кикимора.  – Эвон развалился. Спит и спит. Как сроду не сыпал. На таких коленках и голодом можно всю жизнь проспать. А я к той поре начисто вся изведусь.

Кикимора от досады сплюнула в воду, вскочила на ноги и бойко забегала по бревнам.

-И ночь не уходит, как за гору зацепилась. Так и висит чернее черного. Я таких ночей и не видела сроду. Аж мурашки по коже скачут. Всю истоптали.

Влада зримо представила тех мурашек, которые топают по твердой, как кора, коже берегини и, не удержавшись, улыбнулась.

-А тебе, хохотунья, только бы зубы скалить над голодным человеком. А нет, чтобы подумать своей головой,  не все сыты, тем, что один другого по голове ладошкой гладит. Есть и другие…

Но рассвет медленно, с ленцой поднимался над болотом. Тучи расступились и запоздало появился блеклый, ущербный месяц, высветив на водной глади чуть заметную дорожку. И берегиня оживилась, сразу забыв все свои огорчения.

-Пусть спит. – Сжалилась она. – Наломался за эти дни. – Сама такой была. Набегаюсь за день так, хоть колом буди, хоть из ведра воду лей, все равно не добудишься. Я теперь и без него одним махом догребу.  А уж на берегу пусть сам разбирается. Ты только, девка, держись покрепче. И его держи, чтобы с коленок не скатился.

Влада забеспокоилась, с тревогой глядя в задорное лицо кикиморы.

-Ты, тетушка, на месяц держи. Когда сюда шли, он у нас за спиной был

-Учи кого другого, а меня молода еще учить. – Строптиво огрызнулась берегиня, которую торопил, разом пробудившийся, голод. – Без сопливых склизко. Ну, залетные!

Залилась в разбойничьем свисте, заухала, разгоняя вихрь. И Влада наклонилась всем телом на Радогором, закрывая его  от воды, хлестким потоком обрушившейся на их плот.

Растаял месяц. Исчезла путеводная дорожка. И ночь ушла, отлепившись от горы, когда их плот врезался в берег. Весь забитый завалами из поваленных деревьев, бесформенных болотных кочек, травы… и  страшилищ, которых пожирали полчища муравьев, пауков и червей.

Удар был настолько сильным, что кикимора, не удержавшись, сорвалась с плота. Пролетела по воздуху над завалом и воткнулась головой в мягкую, размытую водой землю. И теперь смешно болтала в воздухе ногами, над скатившейся на голову, юбкой и ругалась на чем свет стоит.

Влада вцепилась руками в бревна, но тоже не сумела удержаться. Прокатилась по ним и ударилась спиной во что – то мягкое. А сверху ее придавил, так и не проснувшийся, Радогор.

Непереносимая вонь ударила в ноздри..

-Радо, проснись!

А где – то за завом благим матом верещала берегиня.

-Выдерните меня скорее!  Ослепли что ли?

-Радо!

Радогор открыл глаза и с удивлением посмотрел на нее.

-Проснись, Радо. Мне тебя не скатить. Тяжелый ты.

Приподнялся на руках, с трудом приходя в себя от сна.

-До берега добрались, а я выползти из – под тебя не могу. Будто не ты, а целая гора меня придавила. А сзади что – то мягкое и противное лежит.

Радогор, все еще плохо понимая, поднялся на ноги.

-На ноги меня поставьте скорее, а то вся голова затекла. – Долетел до них рассерженный голос кикиморы. – Я ногами по воздуху болтаю, по самые уши в землю воткнулась, а на них разговорами напало. Юбка на ушах висит и все добро, какое есть, на голе.  Не дай бог, кто увидит меня в таком непотребстве, долго ли до греха.

Но Влада, которая в другое время уже каталась бы от смеха, словно и не слышит ее. С тревогой заглядывает в глаза Радогора. Даже на носки привстала. Без слов понял причину ее тревоги и, как мог, успокоил.

-Вижу, Ладушка. Не так внятно, но вижу. А дойдем до дома, пополощу глаза отваром и совсем хорошо будет.

-Да, наговоритесь вы  или нет? – Завопила, теряя терпение берегиня.

Полезли через завал. И оба чуть не повалились от смеха.

-Не подавитесь! – Взбеленилась кикимора. – У человека горе, а на них смехом напало.

Прыгнула на ноги, как только Радогор ее вытянул и запрыгала вокруг них, кипя от негодования.

-Хорошо, еще что ночь кончилась, а то так и пролежала бы под ним. – Набросилась она на Владу. – Лежи себе да полеживай, а другие пусть погибают не хорошей смертью. А там, может, уже все пироги переели. И только я, где не попадя, ногами болтаю. Чуть землей не уходилась на смерть…

-Тетушка! – Возмутилась Влада. – Я вообще спиной уперлась в то страшилище, которое нас съесть собиралось, а оно уже запахло. И Радогора еле дотолкалась.

Не утерпел, улыбнулся и Радогор, чем привел берегиню в совершенное бешенство.

-А тебе бы только на беззащитную женщину покрикивать. Смотри, княжна, подумай головой, хотя чем там думать уже, в какую сторону клонишься. Понаторел на мне, так и на тебя покрикивать будет. А то и поколачивать.

Радогор спорить не стал.

-Пироги стынут. – Напомнил он.

И зашагал, ловко выбираясь из завала, поймав Владу за руку. Кикимора, услышав про пироги, замолчала. Какое то время плелась следом, переживая свой конфуз, но потом не утерпела и забежала вперед.

-Ты как про пироги сказал? Шутейно? Или как то иначе?

-Поедим, увидим…

-Ботало ты коровье. Вот кто! Все бы загадками разговаривать. Даром, что головой верхушки подпираешь, а все ни какой самостоятельности.

Но выговаривала уже без злости. С довольной улыбкой прищурила глаза и бодро побежала, далеко опередив их. Остановилась, бросая на них не терпеливые взгляды.

-Копытиха поди – ка уже заждалась меня, все глаза проглядела, а они еле ноги тащат. – Беззлобно проворчала она. –Вы еще цветочки начните нюхать. Или того хуже, собирать.

И снова убежала вперед.

-А ведь она совсем не злая, Радо,  – Задумчиво проговорила княжна, глядя в спину убегающей кикиморе. – Как в кощунах о ней сказывают. А ворчит потому, что одна  на все болото. И не ест она ни кого. Нас с тобой не один раз обглодать до костей могла, а даже не укусила.  Привалилась к моей спине, свернулась клубочком и ну храпеть. Тоскливо без нее будет, хоть и вредная.

-Что правда, то правда. Храпела так, что на другом краю болота лягушки всполошились.

-Старые они все храпят. – Вступилась за нее Влада. И поскучнела. – Жалко будет, если умрет.

-Она еще нас с тобой переживет. – Радогор снова улыбнулся. – И жить будет до той поры, пока люди имени ее не забудут.

-Все равно тоскливо. – Не согласилась с ним Лада. – Привыкла я к ней. И вообще, не знаю, Радо, как я раньше без тебя жила. А ты пришел и, словно двери в другой мир открыл. Будто и дома, и будто бы нет.

-Она и есть другой мир, моя княжна. - Радогор ласково обнял ее рукой, прижимая к себе. – И леший… Только глаза открой пошире и смотри, оглядывайся без устали и такое увидишь, о чем прежде и не думала.

-И домовых?

-И домовых. У Копытихи такой забавный живет. На нее похож. И на язык скор. Берегине не угнаться. Такое говорит, уши вянут.

Только успел упомянуть, берегиня тут как тут.

-Я уж и так его к себе переманивала, и этак. Жил бы у меня вместо кошки. Спал бы у меня в подмышках. А он, чудище мохнатое, ни в какую. На все мои ласковые слова язык показывает. И на что, спрашивается, он Копытихе? Ростом с рукавицу. А хозяйства у нее коза да курица. А у меня от куричьих яиц в брюху не ладно. Вот после утиных другое дело. Бывало насобираю их полный подол и прямо сырыми высосу.

Обеспокоенно завертелась и схватила Радогора за руку.

-А ты часом не заблудился, молодец? Ведешь нас, ведешь, а привести все ни как не можешь. – И высказала неожиданную догадку. - А, может, это нас леший водит по лесу? Озлился за мой отказ и крутит, крутит, пока мы от голода все до единого не перемрем.

Завертелась на месте, пытаясь отыскать своего незадачливого поклонника и пожаловалась.

– А доведись мне помереть, так и слезы не уронит. Обязательно отговорку найдет.

И громко, решительно на весь лес заявила.

-А мне вот для него слезы не жалко. Вся уревусь, обольюсь слезами  с ног до головы. И пусть ему будет стыдно от моего такого непосильного горя, пеньку гнилому.

-С чего бы мне уреветься, когда ты до сих пор живая? – Услышали они, полный удивления, глуховатый голос лешего. – Вот, когда умрешь, тогда и узнаешь кто уревется, а кто нет.

-Ну, вот! Дождалась! – Кикимора, не скрывая своей радости, повернулась к ним. – Смерти моей ждет, аспид. Признался таки. Вымучила. А уж какие кружева плел вокруг меня, устала распутывать. Хорошо еще, что хватило ума, не поддалась на уговоры. А то бы натешился и в омут головой! Или еще построже место выберет. Нет, я уж лучше годок – другой в девках побегаю. Не остарела. На мой век ихнего брата хватит. Мне матушка еще наказывала, рано замуж не убегать. А присмотреться, приглядеться.

-Смотри, не пересиди. Прогадаешь. – Услышали они осуждающий голос.

-Да уж, не прогадаю поди. Такого себе выхвачу, из под ручки поглядеть! – Тут же беззаботно откликнулась кикимора. – Лучше веди нас, старый сучок, прямой дорогой, пока я окончательно не ослабла от голода. А лучше склонись пониже, я к тебе на руки заберусь, а то ноженьки свои белые до коленок сносила.

И лихо подмигнула княжне.

-Хоть узнаю, каково это у мужика на руках сидеть. Аж завидки берут,  как ты у Радогора на руках гнездо свила. А я по своей беспробудной стыдливости не то, что на руках, на коленках не сиживала.

Леший, обреченно, вздохнул и натужно заскрипел, наклоняясь к берегине.

-Эк, ты, однако, постарел, парень. Спина не гнется, а все за девками бегать надо. Смотри, не распрямишься обратно. – Укорила его кикимора, забираясь к нему на руки.

-Когда это я бегал, когда их и близко нет. – Возмутился леший, со стоном выпрямляясь.

Кикимора возилась где – то над головой у них, устраиваясь удобней.

-Значит ко мне близко дойти не с руки, а что далеко делается, увидел.

-Ой, бросит он ее, Радо! – Встревожилась Влада за капризную берегиню. – Что ни слово, то и напоперек, то и в занозу. Бросит, и только черепки от нее полетят в разные стороны.

-Не бегал я… А сказал к тому, что и девок не видел.

-А я, по твоему, кто тебе, не девка? – Вся душа у кикиморы затрепетала от возмущения. – Я всю свою сознательную жизнь девичество свое хранила в чистоте, думала, вот оно… не напрасно страдала столько лет, а ты!

И жалобно всхлипнула.

-Вот уж верно, одно слово. Уросливая! – Укоризненно покачал головой Радогор. – Так под кожу и лезет. И как он такое терпит?

Влада загадочно улыбнулась и забежала вперед, протягивая к нему руки.

-Завидно стало, хоть плач! – Обняв его за шею, прошептала она. И засмеялась. – А ты бы не терпел?

-Так ты же не куражишься…

-В баньку бы сейчас. – Мечтательно проговорила она. – Болотом пропахла, а на руки забралась. А ты словно и в болоте не был. Волосы чистые, мягкие, волос к волосу. Как гребешком приглажены. И цветами пахнешь.

-Ладно уж, снимай.  – Долетел до них разнеженный, умиротворенный голос кикиморы. – Приехали. Вон и избешка показалась.

И беззлобно проворчала.

-Тут пыхтит, там сопит, а все бы девок на руках таскал. Смотри, как Радогор идет. Не чихнет, не всплеснет. Княжна у него в руках, как в зыбке покачивается, а я всю свою красоту отхлестала и до синюх разбила о твои руки.

Закрутила головой и удивилась.

-Почитай, до самой ночи проползали.

Уснула ты… - Мягко пророкотал леший. – Вот и не заметила, как день кончился.

И со страшным скрипом наклонился, опуская ее не землю. Берегиня, помолодевшая и подобревшая, выпорхнула из его лап.

-Ты вот что… ты далеко не убегай. Может, и прибегу когда вечерком к тебе.

Весело засмеялась, как горсть гороха рассыпала, и не дожидаясь Радогора с княжной, резво припустила к жилищу Копытихи. Но опомнилась и остановилась, бросая на них нетерпеливые взгляды.

-Побойчей ходить нельзя? – Встретила их сердитым вопросом. – Подруга моя все глаза проглядела, а вы в обнимку все не нагулялись.

Лада неохотно высвободилась из рук Радогора и засмеялась.

-А сама, тетушка, на руки только залезла и сразу все слова от счастья перезабыла.

-Больно мне надо! – Отмахнулась кикимора.  – Это я для того, чтобы с дороги не сбиться. А то обомлел от радости, что в руки ему далась, и тащит, и тащит. Не пригляди за ним, так и мимо пробежит.

И всплеснула руками.

-Ну, вот, мы идем, а Копытиха, подруга называется, ни сном, ни духом. А я на пироги надейся после этого!

Но уже летит, косолапя и заваливаясь на бок, бэр, оглашая лес радостным ревом. И Копытиха, увязанная платом до бровей, вышла встречать их, спрятав почерневшие от работы и старости, руки под перредник.

Заприметив Ягодку, берегиня резво отскочила в сторону, а Влада предусмотрительно укрылась за спиной Радогора. Вран же пронзительно закричал, торопливо сорвался с плеча, предвидя печальный исход радостной встречи,  и в два взмаха крыльями перелетел на кровлю избы.

Рыча и страдая от счастья и возмущения, бэр подлетел к Радогору, сшиб его с ног и, ворча и стеная, принялся поочередно облизывать того и другого.

-Отпусти, дурень! – Взмолился Радогор. - Не щенок. Серьезный зверь. А ведешь себя, хуже не куда. Кости так мне переломаешь.

До самой избы бэр бежал, повизгивая и заглядывая в их лица, словно пытаясь узнать, где они были.

-Здравствуй, матушка…

-И так видно, что здорова. Что с ней сделается? Она по болоту не ползала. – Заторопилась кикимора.  - Про ее здоровье спрашивать, только время терять. Что вдоль, что поперек себя. А иные еле ноги обратно притащили. А про здоровье у них ни кто не спрашивает.

Копытиха улыбнулась. Давно перестала обижаться на свою вздорную подругу. Поняла, на кикимору обижаться, себе дороже встанет.

-Долго ходили… - Сказала она, обращаясь к Радогору, и окидывая его внимательным, все подмечающим взглядом. Покосилась глазом на мешок и укоризненно покачала головой. – Напрасно принесли это, надо было там оставить.

-Нельзя оставлять было. И людям показать надо будет.  Пусть увидят, кто им столько лет жизнь портил. Кто – то духом воспрянет, кто – то надежду потеряет. И разноголосица утихнет.

-И так можно. – Согласилась Копытиха, хотя сомнение в голосе осталось. – Я раньше вас ждала…

-Седьмицы не проходили. – Радогор удивленно вздернул брови. – Куда же меньше? Пока туда дошли, пока обратно. И от туда не сразу убежишь. Болото, матушка. Не торная тропа.

На лице Копытихи появилось удивление.

-Седьмицу, говоришь, не проходили? Оно и видно. А от болота что – нибудь осталось? Или не все успели истоптать?

Кикимора только этого и ждала.

-Ой, подруга, совсем я осиротела. – Заголосила, запричитала она. – Нет теперь моего кормильца. Только и осталось от него, что чисто озеро.  И хоромину свою теперь не отыщу. А что уцелело, так он огнем пожег.

-Упырь?

-Было когда Упырю на это оборачиваться.  – Презрительно фыркнула берегиня. – Ему бы ноги во время унести. Вот он, Радогор.

Ткнула пальцем на Радогора, и словно не она только что причитала, буднично спросила.

-Чем кормить нас с дороги собралась, подруга? Не помню, когда и ела в последний раз. Аки птица небесная крошки хлебные, осклизлые клевала. Тем и жила. А ты стала в дверях столбом, расшаперилась поперек, к дверям не подойти. И мимо не проскочить. Радогор сказал, у тебя пироги в печи стоят?

-Ну, если Радогор сказал… - Улыбнулась Копытиха, отступая в сторону. И повернулась к нему. – Ее здесь оставь. Не носи в избу. Сна не будет. К ветке привяжи и заклятием заслони.

Пропустила берегиню вперед.

-Долго же он вас по болоту водил. Я уж и ждать отчаялась. Особенно, когда загремело да загрохотало болото и ветер засвистел шальной. И на воду глядела, и на камнях раскладывала, а перед глазами одно, ночь… Так уж и не одна, две седьмицы минуло, третья началась.

Радогор и Лада переглянулись, но промолчали.

-А потом уж, когда пламя поднялось над болотом, догадалась, что таки добрались вы до него.

-Матушка, не пойдем мы сразу к столу.  Грязь кокорками насохла. – Сконфуженно проговорила Влада. - Ополоснуться бы прежде. Это Радогор будто в утренней росе умылся, а я как свинюшка вся перевозилась.

-Ну, так и беги в баню. Что ни день, жду да подтапливаю. Все вас поджидала. Только железо в избе оставьте. А на подругу же мою не берут, не меняют. Она и одна за столом отгостит.

И переваливаясь утицей, скрылась в избе. Радогор снял  со спины Влады меч, растегнул поясной ремень с боевым ножом и шагнул следом за ней. Повесил все на деревянный штырь, вбитый в стену и пошел вдоль нее, приглядываясь к травам.

-Ты что там потерял, Радогор? – Копытиха подняла голову над сундуком, в котором копалась, подбирая для княжны подходящее платье.

-Травку я у тебя одну, матушка, видел. Глаза прополоскать надо.

-Значит верно я угадала, не зрячий ты?

-Зрячий. Но, как будто муть в глазах висит. И резь… Аж слезу жмет. Какую то пыль в глаза Упырь успел бросить. Как снег искрится. А дело ночью было. Я там наскоро прополоскал водой….

Копытиха часто закивала головой.

-Знаю я эту траву. Отвар я и без тебя запарю. А к ночи прополощем.

Кикимора, не отрывая глаз от стола, забросила пирожок в рот и промычала.

-Целую горсть Упырь запустил ему в глаза. Я так и ахнула,, может. Обомлела. У того Упыря меч с оглоблю, а Радогор ослеп и глаза прокопать не может.

-Ты ешь, ешь, подруга. – Перебила ее Копытиха. – Поговорить и ночью не опоздает.

-Нет. Наемся и сразу на печь. Или на полати заберусь. Такого с ними натерпелась, что и не знаю, когда теперь успокоюсь. А, может, и вовсе не успокоюсь. Безместная я и бесприютная! – На глаза попалось опустевшее блюдо.  Пока причитала, пироги словно сами в рот залетели. – Поем, ка я еще пирожков твоих, чтобы душа ночью по миру не пошла.  Бегай, ищи ее потом по всему свету.

Копытиха подала Радогору платье для княжны и без слов взялась за ухват.

-Я первая! – Крикнула Влада Радогору, кинулась к бане, на ходу расшнуровывая подкольчужник и скрылась за низкой дверью.

На Радогора дохнуло жаром и продымленными стенами. Лада уже, вытянувшись и блаженно закрыв глаза, лежала на полке.  Но стоило ему появиться, как быстро вскинулась, приподнялась на локте и повернула голову в его сторону.

-Я только одним глазком посмотреть, не сурочил ли он где тебя. -   С обидой в голосе сказала она, увидев, как он поспешно закрылся руками. – Уж и посмотреть нельзя.

-Совестно мне, Ладушка. – Радогор осторожно пристроился рядом.  – У тебя все так ладно да  гладко. И все к месту. А я тебя только увидел…

-Ой, Радо! – Яркие синие глаза нависли над его лицом, а руки легли на грудь. – Ты еще и сам не знаешь, как у тебя все к месту. И не спорь! Я лучше знаю. Или забыл, что берегиня говорила?

Но Радогор и не думал спорить. Ее молодое и сильное тело все решило за него, торопясь проверить, не сурочил его где подлый колдун Упырь.

Глава 21

На следующий день они уже въезжали в город. Одежда княжны была высушена и тщательно вычищена. Голову украшал, тонкой работы, золотой венец. Рукоять меча, как и у Радогора, выглядывала из – за плеча. У седла Радогора висел мешок с головой Упыря. Рядом с его жеребцом бежал, не отставая, бэр Ягодка. А вран уютно устроился на плече.

Не останавливаясь в воротах, не спешной рысью направили коней к княжескому терему. У терема бросили поводья подбежавшим воям, Радогор вышагнул из седла и принял на руки княжну. А у терема уже собирался народ. Городок не велик и слухи в нем разбегаются быстрее пожара. На звуки десятков голосов на крыльцо вышел Ратимир. Одет он был просто. Как и они. В потертый кожанный подкольчужник с княжеской гривной на груди. За его спиной стояли Охлябя и Гребенка. Но прежде их из – за угла терема вылетела бэриха, закачалась с ноги на ноги, завидев их и взревела от радости. Заревел при виде ее и Ягодка, резво побежав навстречу

-Здрав будь, князь Ратимир. – Чинно произнес Радогор и направился ко крыльцу. – И вам здравствовать, воеводы.

Но договорить не дали.

Ратимир легко сбежал по крыльцу и обнял его. Выпустил его из рук, передавая Охлябе и Гребенке. И с достоинством поклонился княжне.

-Здравствуй, княжна Владислава. А мы уж и не чаяли вас дождаться.

И с удовольствием посмотрел в ее веселое лицо, все пытаясь отыскать в нем ту полонянку, какой увидел ее на спине бэра.

-Потом, Ратимир. Все потом, князь. Прежде дело. – Остановила она его, и поднялась на несколько ступеней крыльца.

-Не с пустыми руками приехали мы к вам, князь Ратимир и вы, воеводы, и вы люди добрые. Радогор, развяжи мешок.

Радогор зацепил ногтем вязку, раскрыл устье мешка и запустил в него руку. Ратимир,  воеводы и все, кто успел прибежать к терему, не отрывая глаз, следили за его рукой. А Радогор отбросил мешок в сторону и высоко поднял руку с отсеченной головой, которую держал за волосы.

-Вот тот, кто сеял раздор в нашем народе! Это он подтолкнул Свища к убийству моих родителей, а вашего князя и княгиню. – Звонко крикнула княжна в толпу. Голос ее заметно дрожжал, но не срывался. - Это его умыслом воевода Клык отдал меня в руки своим подсылам.

Сквозь окровавленные волосы на народ смотрели холодные, немигающие глаза. На мертвой голове живые глаз.

-Это его, Упыря, за черное колдовство хотел утопить старый князь Гордич, мой дед, но не утопил, за что и сам поплатился смертью. Отныне же будете жить спокойно. Радогор преодолел все колдовские заслоны и убил его. Вы видели, как горело болото. В том огне сгорело и тело колдуна.

Влада замолчала, чтобы перевести дыхание.

И Радогор, не нажимая на голос, но так, чтобы слышал не только Ратимир с воеводами, но и народ, собравшийся перед теремом, сказал.

-Со мной была ваша княжна и берегиня этой дрягвы.

И бросил голову к ногам людей.

-Сделайте с ней то, что не сделал мой дед, князь Гордич. Пусть сгорит голова в жарком огне, как сгорело его тело, чтобы не вернулся уже никогда в этот мир и сама память о нем исчезла.

Дрогнули веки на голове Упыря, приоткрылись губы. И все слышали его хриплый голос.

-Меч Тартароса… Знать бы раньше…

-Нельзя забывать, Лада! Коли забудут, новый Упырь придет.    – Тихо поправил ее Радогор.

-Ратимир не позволит. – Так же тихо отозвалась она. Поворачиваясь к Ратимиру. - И вели своим воеводам, чтобы все исполнили последнюю волю княжны из рода  Гордичей.

Голос ее дрогнул. Но она справилась с волнением и гордо вскинула голову.

-Живите спокойно, люди. Князь Ратимир сумеет позаботиться о вас. Я же ухожу с Радогором, моим и вашим спасителем.

Сняла венец с головы и с легким поклоном подала его Ратимиру.

-Храни, князь, венец княжны Владиславы для той, кто появится когда – нибудь в этом тереме.

Ратимир хоть и растерялся от неожиданных слов. Но повел себя достойно. Принял венец с поклоном.

-Буду хранить, как самую большую ценность. Верю, что пройдет время, утихнет боль, забудутся обиды и вернешься ты, вернется Радогор. – И повернулся к воеводам. – Возьмите сотню и исполните все по слову княжны. И глаз с головы не сводите пока не сгорит до тла, иначе своих лишитесь. А как сгорит, собрать все до последней пылинки и разбросать по реке. Да подальше от города уйдите. Все ли так я сказал, княжна Владислава?

Влада кивнула головой.

-Не вернусь, Ратимир. Твоему роду дальше рубеж держать. Так, что отряди воев, чтобы привезли твою семью. И воеводы пусть обживаются. Поставь им дома добрые, казны у тебя хватит. Служите народу, как Гордичи служили.

Ковырнула носком сапога землю, пробежала быстрым взглядом по лицам притихших людей и с трудом сдержала вздох.

-Нет, не вернусь Ратимир.

-Не всю же жизнь вам по дорогам бродить?

-А кто сказал, что век бродить будем? – Упрямо тряхнула головой и озорно засмеялся. – Состаримся, Радогор добудет для нас княжество. Для нас и для наших детей. Я знаю. Я видела….

Обняла его руку и прижалась к плечу.

-Ведь правда, Радо? Добудешь?

-Так и будет, Ладушка. – Толпа, прислушиваясь к их разговору, притихла. – Только с делами нам надо управиться сначала.

Ратимир уже тащил их, как хлебосольный хозяин, к терему.

-И гибель колдуна отпразднуем, и…

Влада замотала головой и даже руками от него заслонилась.

-Не зови, Ратимир, не ступлю больше в терем. А приезжай лучше сам к бабке Копытихе. – С улыбкой, не очень твердо ответила Влада. – Если не погнушаешься. Изба мала, да поляна большая. Охлябя, Гребенка… и вас с Нежданом ждем.

Радогор кивнул головой, соглашаясь с ней.

-Только не мешкайте, Ратимир. Загостился я, дорога ждет. – Поманил взглядом к себе князя. – И прознай все, пока не сожгли, про этот самый Тартарос. Сам прознай, ни кому не доверь…

Раздвигая толпу плечом, направился к лошадям. Влада еще раз обежала взглядом людей и склонилась в земном поклоне. Повернулось, дрогнуло и сжалось сердце. Большинство из них она знала даже по именам.

-Прощайте, люди добрые. Не поминайте лихом. А я за вас у Рода милости просить буду. И князя Ратимира плечом крепите. Он вам сейчас защита и опора.

Радогор уже ждет, заглядывая на нее со своего вороного. Подвел к ней буланую лошадку, бережно подхватил ладонями за стан и так же бережно усадил в седло.

-Ну, вот и все, Радо. Чиста я перед своей землей и людьми.

Улыбнулась, и дерзко, по мальчишески свистнула. Буланка вскинулась на дыбы   и понесла ее размашистым галопом.  Радогор, промедлив, пустил своего жеребца вдогонку. Бэр с обиженным ревом бросился следом.

Не останавливаясь, Радогор развернулся в седле, и крикнул.

-Можешь погостить. А как нагостишься прибежишь.

Ягодка пробежал несколько шагов, не сразу поняв его слова. Потом остановился, развернулся и весело побежал к терему.

Кони уносили их все дальше и дальше, а люди все не расходились. И смотрели им вслед, словно не княжну и ее загадочного воина провожали, а прощались с чем – то большим. И понимали, что вместе с ними уходит из города целая жизнь.

-Попрощалась?

Вопросом встретила их Копытиха у столба, с вырубленным на нем грубым, почерневшим ликом.

-Попрощались. – За двоих безлико ответила Лада.

Копытиха пытливо посмотрела ей в лицо.

-Болит сердечко?

-Болит, бабушка. Еще как болит. – Тихо, дрогнувшим голосом ответила княжна. – Но не потому, что уезжаю. Сама себе ответить не могу.

Не дожидаясь Радогора, бросила повод на шею лошади и выпрыгнула из седла.

-С детством. С девичеством своим прощалась. С землей, которая ростила тебя, холила и лелеяла ты, девонька, простилась. С этим небом, которое тебя красой одарило и глазами синими, синими…

-Когда вернулась в город с Радогором, на людей смотреть не могла. За матушку их простить не могла, за Свища, за подсылов. А сегодня посмотрела на них, лица хорошие, добрые и глаза жалостливые. У многих слезы на глазах. И у меня, как не держалась, а  навернулись. Аж сердце сжалось.

Радогор взял поводья и повел расседлывать лошадей, давая княжне выговориться. Копытиха же обняла княжну за плечи и ласково, матерински, привлекла к себе.

-Это человек, Ладушка, разным бывает. И хорошим, и плохим. А народ плохим не может быть. Народ всегда хороший. И помнить они тебя долго будут. Гляди, так и песни запоют о вас с Радогором.

Заслышав их голоса, из – за кустов вынырнула берегиня. С перепачканными землей руками и лицом. С утра увязалась за Копытихой грядки полоть.

-Ой, не скажи, подруга. Народ, он, может, и хороший, а если вожжа под хвост попадет, так сама бы всех в болоте перетопила и ни одного не оставила. Такое бывало, зло возьмет, что и не знаю, что бы с ними сотворила.

-Ну, поехало, помело!

Копытиха обреченно махнула рукой.

-И вовсе не помело! – Обиделась кикимора. – Отгородилась от них лесом и все сразу для хорошими стали. А вот пожила бы с ними, так узнала с какой стороны за репку взяться. Бросила их Ладка, и правильно сделала. Пусть сейчас без нее поживут, а она и с Радогором не пропадет.

-Иди, иди…

Копытиха развернула ее за плечи и подтолкнула в тощий зад ладонью.

-У тебя еще две грядки не полоты.

-Дождешься от тебя доброго слова. Только подол подставляй пошире. А ты ее, девка, не слушай. Ты к умным прислушивайся. Они тебе худого не присоветуют.

-К тебе что ли? – Усмехнулась Копытиха, увлекая ее за собой. – А ты, Лада, переоболокись в мое тряпье и иди к нам. У грядки и печаль забудется.

Поймала взглядом Радогора.

-Все ли так исполнили, как наказала вам?

Радогор кивнул головой.

-Ратимир до единой пылинки велел все собрать и смертью пригрозил. И чтобы ни одна к руке не пристала. А потом за городом по реке спустили.

И задумчиво посмотрел на ведунью.

-Бросил я голову, матушка, к ногам, а она глаза открыла. И глаза те живые.

-Зло сразу не умирает, Радо. Живуче оно. – Вздохнула Копытиха и зябко поежилась. – Сколько лет копилась. Уж и старого князя Гордича нет, и молодой вслед за ним ушел, а она только крепнет. Где уж сразу ему уйти? И вода не враз унесет. Походит оно вокруг народа.

Кикимора прищурилась и сладко причмокнула.

-Помню, помню я старого Гордича. И до чего же пригож был он! – И живо улыбнулась. – А уж сох он по тебе, подруга, словами не скажешь. Не знаю, как и устояла ты…

Круто развернулась и, с нескрываемым любопытством, заглянула в лицо старой ведуньи.

-А, может, не устояла все таки, подруга? Сознавайся.

-Отступись…

Кикимора забежала вперед и, пятясь задом, допытывалась.

-А не говори, что устояла. Уж такой он был весь из себя, что и я бы не устояла.

-Вот и сдавалась бы.

И обе скрылись за кустами.

-Сдалась бы, так не по мне сох и как свечка таял.     Радогор провожал их ошарашенным взглядом. И не мог по  этой, с трудом передвигающейся, старой, оплывшей женщине, поверить, что  пылал любовной страстью когда – то красавец князь.

Из избы вышла Влада в платье Копытихи и с подоткнутым за пояс, подолом. Из – под платья выглядывали крепкие босые ноги. Не удержался и засмеялся.

Влада с удивлением посмотрела на него, окинула себя взглядом и тоже засмеялась.

-Только птиц отпугивать в таком наряде гожусь. – Согласилась она и прыгнула ему на шею. – Но ты то не улетишь, сокол мой? Не побоишься меня в таком виде?

Радогор быстро оглянулся, и не увидев ни кого рядом, прижался губами к ее уху. Сердце забилось громко и отчетливо.

-Я знаю, что таится под этим платьем.

Услышала княжна его жаркий шепот. И зарделась.

-День же, Радо. Совестно про такое. – Прошептала она и еще теснее прижалась к его телу. – Ночь будет, тогда хоть что говори.

Смутился и Радогор, но взгляда не отвел.

-Я о другом, Ладушка. Я о сердце твоем, которое ради меня от родного дома, от земли, от людей отказалось. – И совсем уж виновато улыбнулся. – Хотя и о другом тоже.

-Счастье ты мое. – Влада всхлипнула. – Ты мой дом и моя земля!

-Нет, вы только поглядите на них! – Перебил ее резкий скрипучий голос кикиморы. - Две старухи над грядками пластаются кверху задницами, а они средь бела дня милуются так, что завидки берут!

-А ты глаза бесстыжие уставила. – Сердито бросила ей Копытиха. – У девки глаза на мокром месте, легко ли отчину оставить, а ты совестишь.

-Так я же не со зла. – Начала оправдываться берегиня. – Мне ли не знать каково это?  Где теперь мое болото родимое?

-А если знаешь, так и помалкивай. У тебя грядка не дополота стоит. – Отрезала Копытиха и перевала пристальный взгляд на Радогора и Владу.  Заметила ее влажные глаза и принялась успокаивать. – А ты не бери в голову, Лада, что она не от великого ума плетет. А если хочется, поплачь, сразу на душе отпустит.  А нет, так заткни подолишко повыше да и иди к нам. Скорей забудешься.

Радогор с неохотой разнял руку и выпустил Владу из объятий, и озабоченно закрутил головой.

-Топор не вижу, матушка. Хочу крылечко поправить. А потом дров поколю. А то все при деле, один я из угла в угол мотаюсь.

-Не там ищешь. Ты в сенцах пошарь. – С лукавой улыбкой посоветовала ведунья. И обняв Владу, увела ее с собой, по дороге успокаивая. – Тревожно тебе сейчас, девица, душа трепещет. Хоть и своей волей за ним бежишь, да не ведаешь, чем чужая земля встретит.

-Ведаю, матушка, ведаю… В том загадки нет. Видела уже кто Радогора ждет. – Влада наклонилась над грядкой, умело выщипывая сорную траву. – И не о том тревожусь, чем чужая земля встретит. О другом думаю. Сумею ли уберечь его? Хватит ли моих сил для этого? Думала, умру, когда Упырь его глаза ослепил и меч над головой занес. Обезножила от страха. Не за себя, за него, за Радогора. В нем вся моя жизнь и другой не будет. Себя не помню, когда вижу его. А нет рядом, будто и не живу….

И слезы покатились из глаз. Полились на руки, покатились на грядку.

-Как батюшкино кленовое копье летит он, а куда прилетит, про то и Род вряд ли скажет. Сумею ли рядом с ним выстоять? И жутко, и томно мне рядом с ним, когда вижу, что впереди ждет. И так сладко, как еще ни когда не было.

-Эх, девица. Нашла о чем горевать. – Вскинулась берегиня, не дав и рта раскрыть Копытихе. – Кому бы еще рядом с ним ходить, как не тебе? Да ты поглядеть на него грозно не дашь, не то что пальцем тронуть.

Но Лада, словно не видя и не слыша их, торопилась выговориться.

-Из неволи меня вывел, ярла, мучителя моего зарубил, у смерти отнял, когда уже сама Марана мне в глаза заглядывала и пальцем манила к себе. До самого города через леса и болота на руках нес. От подсылов спас… И что я могу, как я его уберегу, когда и до плеча ему не достану, хоть в нитку вытянусь.

Копытиха бережно коснулась ее плеча рукой.

-Много больше, чем мнится тебе, княжна. Много больше. Силу ты ему даешь. Ты еще и сама не ведаешь, сколько той силы в тебе скопилось. И силы в нем не убудет, пока ты рядом.

Влада подняла голову и с надеждой посмотрела на ведунью.

-Про то и сама вещий сон видела. А в нем он и я сама рядом. Всегда!

-А что еще увидеть успела?

Кикимора одним махом перепрыгнула через гряду и подсела рядом, натянув подол на острые коленки.

-Говори, девонька. Не стесняйся. Страсть как люблю сны выслушивать. Я и угадывать умею.

И замолчала, уловив на себе сердитый взгляд Копытихи.

-Не упомнила я всего. Хворая была тогда еще.  Помню дым черный все небо застилает, а через него огонь рыжий… Зверь диковинный на четырех лапах скачет и по воздуху крыльями колотит. Тот, который за мечом Радогоровым приходил, такой же был…А из пасти клыки торчат и пламя льется. Еще город помню каменный. А на стены воины лезут. И под стенами их столько, что по окаем земли не видно. На стене же Радогор стоит, а рядом я. А дальше битвы. Битвы…. И Смерть всюду. И тучи черные в рыжем огне. Было и другое, да я проклятущая, все заспала.

-Веселый сон! – Разочарованно хмыкнула кикимора и вернулась к своей грядке. – Этого добра и здесь пруд пруди, просто девать не куда, чтобы за ним гоняться, ноги бить и сапоги топтать.

Копытиха, сложив руки на коленях, долго сидела молча, задумчиво глядя в землю. И так же задумчиво спросила.

-Радогору свой сон сказывала?

-Он такой же видел, я думаю.

-Так, что же ты тогда слезы льешь, когда у вас даже сон один на двоих. – Возмутилась ведунья.

-Так должно быть, а как будет и сам Род не скажет. Он так сказал. – Всхлипывая, пробормотала Лада.

-Ну, и дурак! – Решительно заявила кикимора и возмущенно выпрямилась над грядкой. – Счастье ему само в руки прыгнуло. Да еще какое, а он кобенится.

-Выговорилась? – Зыркнула в ее сторону Копытиха. – Тогда помолчи. А ты, Лада, сну верь. А сил у тебя хватит. И уберечь сумеешь, и укрепить. О прочем же я думать буду. А как надумаю, скажу. Вытирай слезы и щипли эту заразу. Но вот что меня еще грызет. Коли зверь крылатый был, было и еще что – то. Не могло не быть.

-Заспала! Как в черный колодец провалилась. Падаю, падаю, а ему конца нет… - Слезы снова появились на глазах.

-Ин ладно. Что заспала, тому не быть. А значит и колодцу, провалиться он не может, окаянный. А ты знай сейчас, что всю печаль – тугу мне отдала и будто  ее ни когда не было. А то скажу Радогору и он разом тебя заставит в ладошку глядеть. И то, что помнила, забудешь.

И улыбнулась.

-Матушка! Я же не ему, тебе пожаловалась. – С неподдельным испугом вскрикнула Лада. – Он и узнать, не узнает.

-Ты дергай, дергай травку. Она хорошо успокаивает. – Оглянулась на берегиню и засмеялась. – Подруга моя, чистое веретено. А травки пощипала и сразу тихая и задумчивая.

-Зато грядка чистая. – Огрызнулась берегиня. – Сама и объем ее всю и до чиста.

-Зубы не возьмут.

-А я попарю, растолку и зубов не надо.

Солнце за полдень переползло, когда их внимание привлекли лошадинное ржание.  Нетерпеливое всхрапывание и громкие мужские голоса. Радогор прыжком метнулся в избу и выскочил той же ногой, сжимая в руке обнаженный меч. Тревожно подняла голову и Влада. И только Копытиха была спокойна.

-Отробились! – Спокойно сказала она, с трудом выпрямилась и вытерла руки о свой передник. – Гости едут. Встречайте. И Ягодка, бэр твой не путевый, не разбирая дороги прямо через кусты ломит. И хоть дери ему уши, хоть нет, а толку все мало. На днях за ягодами пошла, чтобы пирогами угостить, смотрю – все переломано, перетоптано, а ему и горя мало, неслуху этакому.

-Хороши хозяева! – прогремел веселый голос Ратимира. – Гости к дому подъехать не успели, а их уже на меч ловят.

-Прости, Ратимир. Забылся за работой и по сторонам оглядываться забыл.

-Оно и видно. – Ратимир окинул его работу быстрым взглядом. И покачал головой. – Не по топору рука, как погляжу. Рукоять меча ловчее лежит в ней.

И кивнул головой за спину.

-Не одни мы пришли, Радогор. Много народа захотело проститься с вами. Отказать не мог.

Княжна появилась перед ними в своем нелепом наряде, но увидев за спиной Ратимира десятки человек, смутилась, охнула и скрылась в избе. А от грядок к ним выбирались Копытиха с кикиморой.

-Знакомься, матушка. – Повернулся к ним Радогор. – Князь Верховский, именем Ратимир. И его воеводы, наши с Ладой друзья, Охлябя, Неждан и Гребенка. Прочих же и сама лучше меня знаешь.

Ратимир молодо выпрыгнул из седла и шагнул к Копытихе.

-Коли Радогор матушкой зовет, позволь и мне тебя так величать. Своей уже давно нет.

Наклонился и коснулся губами щеки.

Копытиха порозовела от смущения.

А Радогор обернулся и поискал кого – то глазами.

-Не хоронись за спинами, тетушка. Покажись людям. Пусть увидят, кто помог мне с колдуном справиться.

И силой, за руку вытянул вперед, упирающуюся кикимору.

-Болота здешние веками, с самых незапамятных лет, берегла она для людей. И первой вызвалась мне помочь. Если бы не она, то вряд ли до него дошел, а коли бы дошел, обратно не вернулся. На тебя оставляю их, друг мой. И на вас, люди добрые.

Ратимир, храня серьезность, чинно поклонился, не скрывая любопытства, посмотрел на кикимору и взял ее за руку.

-Прости, берегиня, за бесстыдный взгляд. Сколько лет топчу землю, а видеть довелось впервые. И мне тетушкой будь. Не откажи в милости.

Лицо берегини, твердое и темное, как древняя кора, порозовело от счастья.

А Ратимир обернулся и весело прокричал, приехавшим вместе с ним, людям.

-А почему все до сих в седлах? Охлябя, выкладывай все, что с собой привезли да накрывайте поляну попросторней. Чтобы ни кто по за столу не остался.

На крыльцо вышла Влада, уже ставшим привычным для нее, наряде. Но без меча.

-Прости, княжна Владислава, что таким числом приехали. – Обратился к ней Ратимир. – Не мог я им отказать…

-Не извиняйся, Ратимир. – С трудом выговорила Влада, чувствуя, как противные слезы снова готовы брызнуть из глаз. – Не они, я должна повиниться перед ними за то, что плохо думала о них. Только вот встречать вас не чем. Не думали, что столько гостей приедет.

Ратимир весело засмеялся. Заулыбались и люди, тронутые искренними слова княжны.

-Город обо всем позаботился, княжна. – Сказал он, поворачиваясь к воеводам.   – Охлябя!

Но уже без его слов раскрывались торока, развязывались мешки. На белоснежные скатерти, расстеленные прямо на траву, выставлялась дорогая посуда и выкладывалось угощение, кувшины с вином и медами.

-А это…

-Подожди, Ратимир. – Остановил князя Радогор. – Не всех наших друзей ты еще видел. За стол, как берегиня, не сядет, но рад будет, что не забыли мы его. И тетушка за него порадуется.

Повернулся к лесу и громко позвал.

-Брат Леший, выйди к нам. Позволь поздороваться с тобой нашим друзьям.

Все, кто был в то время рядом, дружно повернулись к нему. А в  их глазах угадывался страх.

Слыханное ли дело, чтобы лешие, страхолюды, в друзьях, а хлеще того, в братьях у людей ходили! Кикимора еще куда не шло. Не каждый день в болото, в дрягву захаживать приходится. Но Леший! По темну из – за них и к лесу близко подойти боязно.

Радогору хорошо понятны были их страху и он, не оборачиваясь, тихо, с печалью в голосе, сказал.

-Не в каждый кощун верить надо.  Он лес от беды для людей бережет, а мы за его труды его же и черним. Вот и прячется он от людей.

Ратимир с тревожным ожиданием, вглядывался в лес.

-Ну, Радогор! – Покачал он головой. – Всякого от тебя видел, всякого ожидал, но такого….

-Не страшись, брат Леший, покажись людям, чтобы знали, что не с той стороны беды ждут. – И покосился на Ратимира. – И ему спокойней будет. Стар он уже. И ходит с трудом. Матушка рядом с ним девчушка – резвушка.

Качнулось дерево, заскрипело, затрещали сухие ветки и леший приподнялся над землей на, плохо гнущихся, ногах.

-Здрав будь, князь Ратимир. – Раздался глуховатый, как из – под земли, голос. – И вам всем здравствовать, люди, коли худа моему лесу не сотворите.

-По здорову и тебе, дедко. Проходи к столу. – Ратимир с трудом приходил в себя от изумления.

-Какой уж стол! – Вроде бы пожаловался леший. – Уж брюхо пищу не принимает. А за доброе слово спасибо. Но лучше в сторонке постою. Полюбуюсь, как добрые люди вкушают, радуются.

Качнулся, опускаясь, закрылся ветками и уж дерево перед ними, от других не отличишь.

-Умеешь ты удивить! – Ратимир, наконец, опомнился.

-Не удивить, поразить. – Прошептал Неждан. – У меня аж душа оборвалась. Это же какая силища в нем таится! И когда ты все успеваешь? И кикимора в родне, и леший в братьях ходит у тебя.

Влада, стоя рядом с Радогором, с улыбкой смотрит на них. И не скрывает удовольствия от их растерянности.

-Один он остался в здешних местах. Других уже нет. Только по сухим вершинкам и можно распознать тех, кто на веки остановился. И кикимора, берегиня, то есть, одна. Первыми они, еще до людей на свет появились. Беречь их надо, Ратимир. Умрут, и тоскливо будет без них людям жить. – Глядя мимо них, проговорил с тихой грустью. Радогор. – А люди  еще не понимают, что уйдут они и сказка умрет, которая в каждой душе живет. Без нее же душа опустеет. На тебя оставляю, береги их, Ратимир. Власти и сил у тебя хватит. Шумные они бывают, но не злобивые. Души в них детские, сам видишь, открытые добру. А люди их боятся. Обижают, вот они и прячутся. Даже домовой от глаз хоронится, хотя бок о бок с людьми живет.

Охлябя слушает его, но глаз не сводит с лешего.

-Тут он и живет?

-Бывает, что и тут, а бывает и нет. А сейчас с нами от самой дрягвы, где нас дожидался,  пришел. - Улыбнулся Радогор, не желая открывать им истинную причину появления здесь лешего.

Ратимир стоял, задумчиво покачивая головой и вслушиваясь в слова Радогора. Взгляд его наткнулся на скатерти, остановился на растерянном лице Копытихи, увидел нетерпение в глазах берегини и развел руками.

-А что же мы стоим? Матушка, твой дом, тебе и гостей к столу звать. – Улыбнулся он. – Тетушка берегиня, выбирай, кого  рядом с собой посадишь.

Берегине, судя по ее виду, новый князь пришелся по душе. Душой прост, не заносчив и уважителен, как и сам Радогор.

-Около молодых пристроюсь. – Сверкнула она глазами. – Чай куском не обнесут

-Так тому и быть. – Решил Ратимир и повернулся к своим молодым спутникам. – Охлябя, несите…

А у них уже все давно готово. Сзади прячется. Из – за спины Ратимира появилась рука Охляби и на ладони князя лег длинный свирток. Ратимир, не торопясь, размотал плотную ткань и на руки Радогора лег меч в дорогих ножнах с дорогими серебрянными накладками.

-Меч сей проще твоего, но будет ему парой. В бою взял его много лет назад и берег для случая. Вот и дождался, выпал случай.

Радогор медленно потянул клинок из ножен и пробежался взглядом по узкому, хищно изогнутому клинку. Металл хорош. Без замаха раскрутил клинок одной кистью, перебросил в другую руку и прислушался к его голосу.

-Спасибо тебе, Ратимир.

-А это тебе, княжна Владислава, от всего города, от всех концов…

Вперед выступил старшина кузнечного конца, бережно неся на вытянутых руках что – то, закрытое тонким платом. А потому, как едва ли не со страхом старшина глядит на свои руки можно было догадаться, что дар в его руках… но догадаться не успела.

-Подними лоскут, княжна. Неловко мне зубами будет.

Влада осторожно откинула ткань и с трудом удержалась от того, чтобы ахнуть.

Умело свернутая, на руках кузнеца лежала легкая, матово сверкающая кольчуга с досчатым панцырем на груди. А поверх кольчуги такой же кованый шлем с наушами, сетчатой бармицей и короткой, до кончика носа, личиной.

-Знаем, не потехи ради обрядилась ты, княжна Владислава, в воинский наряд. Носи на здоровье, а на нас зла не держи.

Обернулся, не дожидаясь, когда она придет в себя от удивления, и поманил к себе кого – то взглядом.

-А это тебе от другого конца. Один венец ты городу вернула, мы же тебе другой венец даем. – И почерневшими от огня и раскаленного железа, руками бережно одел на ее голову тонкий, узорчатый обруч украшенный нежно розовыми самоцветами. – Одень его поверх шелома и пусть каждый видит, княжна Верховская Владислава едет, а не кто – нибудь. От всего города тебе говорю это.

Замолчал, чтобы перевести дух от длинной речи и Неждан с Гребенкой, воспользовавшись этим, выволокли сундук, стянутый железными лентами и расписанный травчатым узором.

-Приданное тебе, княжна. Знаем, что в дорогу не возьмешь, так одели кого хочешь, чтобы добро не пропадало.

Старшина уже перевел дыхание и совсем не любезно покосился на них. Де, не терпится. Вперед забегают.

-Тебя, витязь, Радогор, тоже без подарка не пустим. – Важно проговорил старшина. – Тебе самое дорогое, что у города есть, даем. Княжну. Чтобы не убегом шла, а как исстари заведено. По древнему закону, от отца с матерью тебе в руки. А раз так, то город ей за отца с матерью. А это в привесок… чтобы видели с кем идет она. Склонись ниже…

Радогор, мало что понимая, послушно наклонился, а старшина, не торопясь, перебросил ему на шею тяжелую, причудливо перевитую и разряженную серебрянными резными пластинами,  цепь с княжеской гривной.

-От первого князя Верховья хранил город эту гривну. А тебе вместе с княжной дает потому что верит, сумеешь уберечь.

Радогор на какое то время онемел и вместо ответа поклонился в ноги. А княжна стояла рядом с ним и размазывала по щекам слезы. И даже кикимора накуксилась и всхлипнула.

-Сберегу, отец!  - Срывающимся от волнения голосом, ответил он, и не утерпев прижал старика к груди. – А буде беда нагрянет, умирать буду, а приду. А Ратимир ревновать не станет?

Последние слова уже не сказал, и даже, не прошептал, прямо в мозг направил.

-Не без его совета даем. – Шепотом ответил старшина, пытаясь выбраться из его рук. -  Не княжение, память и честь на груди унесешь.

Люди, сплошь не молодые и значительные, следили за ними, улыбаясь и разглаживая бороды.

А старшина, отстранившись от Радогора, посмеиваясь, продолжал.

-И тебя, мать Копытиха, не забыли. Не найти в городе человека, которого бы ты на своих руках не подержала прежде отца с матерью. Даже меня сивобородого… Хворых на ноги ставила, увечных да калечных от ран выхаживала. Все скатерти и вся посуда, какая на них есть тебе город дает. Не княжье добро, свое даем. Вот!

И старшина под одобрительный рокот гостей и улыбку Ратимира, смахнул рукой пот с лица.

-Легче молотом махать!

Княжна, не совладав с волнением, всхлипнула и потянулась к нему руками.

-Позволь, дядька Дан, я тебя за всех одного обниму. И не за дары. За любовь, за ласку. Сейчас уж не обиду с собой повезу.

Прижалась к неохватной груди кузнеца, и снова всхлипнула. Старшина совсем растерялся.

-Будет тебе, голубка наша. Расхвилишь старика, разревусь. А по годам ли мне такое?

Голоса стали еще громче и бэр, встревожась,  заворчал           и, расталкивая народ, заторопился к Радогору.

-А про зверье и забыли! – Расхохотался старшина. – выкатите малый бочонок меда ему и дно выбейте. Пусть отведет душеньку. И ворону, птице вещей, мясца свеженького накрошите.

Кикимора тем временем подобралась к сундуку и, завороженно глядя на него, ворчала.

-Везет же не которым, когда им и вовсе это не надо. А тут обносилась, оборвалась чисто вся до ремков.

Влада, заслышав ее ворчание, не обидно улыбнулась.

-Весь сундук твой, тетушка. Не повезу с собой. А матушке Копытихе с моего плеча не полезет. Хоть сейчас начинай примерять.

Берегиня сразу оживилась и посветлела лицом.

-И то верно! Зачем он тебе в дороге? Его вон какие молодцы еле перли. А в дороге кто его будет за тобой таскать? – Поскребла за пазухой. От нетерпения глаза заблестели. – Твоя правда, что время попусту терять? Так прямо сейчас и начну.

Ее взгляд наткнулся на скатерти, уставленные закусками и разносолами.

-Вот только уважу застолье, чтобы люди не обиделись, а потом сразу и начну. Много ли мне, старой, надо? Хлебушка ломтик да сольцы щепотку. И водицей запью.

И бодро заторопилась к столу, ревниво поглядывая на сундук.

Ратимир, наблюдавший с грустной улыбкой за всем со стороны, спохватился.

-Старшина Дан, веди к столу княжну и Радогора, а я матушку поведу. Охлябя, Неждан… Вам поручаю тетушку.

От Радогора не укрылась грусть в глазах друга и он поднял на него взгляд, спрашивая одними глазами.

-Как подумаю, Радогор, что к месту вы меня тяжкой цепью приковали, так аж кровь в жилах стынет. Сколько дорог не хоженых осталось, сколько троп не топтаных не торено….

-Будут тебе еще, друг мой Ратимир, и дороги и тропы. – Успокоил его Ррадогор, наклоняясь к уху. – И побегут все твои дороги на полночь. Копи казну, а на казну дружину крепкую. Туда твоя земля побежит. Я видел. И без конца, без края. До самого холодного моря, которое и летом во льдах стоит.

Ратимир поднял на него удивленный взгляд. Потом в глазах появился страх… И Радогор повторил.

-Я видел, друг мой. Потому и отдал Верховье в твои руки. Копи крепкую дружину.

-А если видел, почему отдал? – Вспыхнул Ратимир.

-Меня, ты сам знаешь, меч гонит.

До конца застолья Ратимир не проронил больше ни слова. Сидел, сведя брови к переносице, и навалившись на руку. Изредка бросал на него косые, как удар меча, хмурые взгляды и сопел. Мало пил, еще меньше ел, тяжелея взглядом. А гости, оказавшись за столом, разгулялись. Меды и вино после пережитого волнения сняли неловкость и веселье пошло кругом.

Кикимора, пока тянулось застолье, успела сменить не один наряд и вкусить не от одного блюда. И жалела лишь о том, что никто не обмолвился и словом о тех неисчислимых утратах, которые понесла ее кухня от руки Радогора. А Копытиха, про Радогора лучше и не думать, хоть и прикидывается подругой, а и глиняной чашки не догадалась предложить.

Стояла уже глубокая ночь, когда Ратимир решительно поднялся и властным взглядом поднял своих, не очень твердо стоящих на ногах, воевод.

-Хозяевам отдыхать пора. – Заявил он, обводя все строгим взглядом. – И гостям тоже.

Но на его слова откликнулось не больше десятка. Остальные либо спали мертвым сном. Либо подняться на ноги были не в состоянии. Махнул рукой и пошел к коню, которого держал уже для него Гребенка. Радогор и княжна, Копытиха ушла спать едва стемнелось, пошли провожать его.  Постоял, задумавшись, прежде, чем сесть в седло и попросил, глядя в сторону.

-Не уезжай тайно. Поговорить надо.

-Отчего же не поговорить, если надо. Две седьмицы проживем еще. – Успокоил его Радогор. – Пока Лада к кольчуге привыкает. А поговорить? О чем? И так все ясно. Рубеж для них…

Махнул рукой на полночь.

-Не для тебя. Чем дальше рубеж, тем спокойнее жить. – Голос сильный, уверенный. – Бери землю со всем, что есть на ней под свою руку, иначе ярлы возьмут. Свои мечи они на Верховье уже попробовали, Ратимир.

Ратимир выслушал его, не поднимая головы.

-Я приеду, Радогор.

-Будем ждать две седьмицы. – Согласился Радогор. – Но не больше.

И придержал ему стремя.

-Два тула стрел захвати. Свои почти все разбросал.

-А в моей светелке самострел не забудь. – Крикнула ему вслед княжна. И спросила Радогора. – Чем ты его так озадачил, Радо, что он и крошки хлеба не съел? И ждать согласился…

Радогор ответил не сразу. Стоял, прислушиваясь к удаляющемуся конскому топоту, обняв княжну за плечи, и зябко ежился.

-Ты о чем, Лада?

-Куда мы сейчас, Радо?

Удивленно поднял брови и заглянул ей в лицо.

-Сейчас? Спать, спать, моя госпожа.

-Нет, я вообще…

-Ну, если вообще, то сначала навестим Смура, затем посмотрим на мое городище. И дальше, за окаем…

Глава 22

Две седьмицы пролетели хоть и не как один день, но с той же быстротой. Радогор совсем не шутил, когда говорил, что ей надо привыкать к дорогому подарку. Уже следующим утром, едва она успела проснуться и облачиться в подкольчужник, он подал ей доспех.

-Одевай, Лада. – Сказал он строгим голосом, сразу лишая ее возможности спорить. – Сегодня я тебе помогу, но впредь одеваться будешь сама. Я смотрел, кольчужка ладная, как раз тебе впору. Угадал старшина Дан.

-Зачем, Радо? – Удивилась она. – Я и прежде ее одевала, когда батюшка жив был.

-Одевать, одевала, но не носила. К ней плечи, спина должны притерпеться, как к этому подкольчужнику. И носить будешь, не снимая, пока в седло без стремян не прыгнешь.

И не утруждая себя больше долгими уговорами, сам натянул железную рубаху на нее через голову. А пока она обиженно хмурила брови, затянул на ней кожанный пояс с боевым ножом. Отступил на пару шагов и окинул ее пристальным взглядом.

-Хорошо! – Одобрил он и весело подмигнул. – Не обманулись мастера. Как на тебя шита одежка. И от срезня спасет и от меча убережет. Так и будешь ходить, пока снять не велю. Добрый вой выйдет.

Кольчуга всей тяжестью навалилась на нее, прижимая к земле. И Радогор, понимая ее, ласково заглянул в лицо.

-Пойми, Ладушка, дедко Вран меня учить начал разному бою, как только я на ноги встал. Сама посчитай сколько лет мне тогда было. И то всего еще не знаю. У нас же с тобой всего две седьмицы. И то время, что в дороге будем. Может случиться так, что я к тебе не успею, самой отбиваться придется и от меча, и от стрелы, и от копья.

-Меня батюшка учил. – С обидой сказала она. – Я тебе показывала.

-Я без меча был, а ты меня ударить не сумела. – Возразил он. И пошел на крайние меры. – А если со мной что случится, кто спасет?

Помогло. Обиды как не бывало.

-Держи. – Кинул ей в руки обструганную палицу, и когда только успел сделать. – Коснешься хоть раз, пожалею. Разрешу снять.

-Не утерпишь. Сам снимешь. – Огрызнулась она.

И, не раздумывая пошла в атаку.

В руке Радогора была уже такая же палица. Удары на него посыпались, как горох в пустую кадь. Но он и на палец не двинулся с места. Вытянул руку вперед и неуловимо быстрым движением кисти, отбивал все ее атаки. Щелчок – укол, щелчок – его палица коснулась плеча, щелчок и оружие Радогора скользнуло наискось от плеча к бедру.

-Падай, убита…

-У тебя руки длиннее, попробуй к тебе подберись. – Не утерпела и возмутилась княжна. – И сам чуть не вдвое выше.

Радогор помотал головой.

-В бою это не главное, Лада, короче или длиннее меч. Если хочешь, уравняем. – И он переломил палицу пополам. – Такой длины хватит?

Обломок палицы стал не длиннее засапожного ножа.

-Нападай…

И снова ее палица откуда и как бы не старалась, поразить его не могла и всюду натыкалась на его защиту. А сама она получала уколы и удары, довольно болезненные.

-Будет, Радо. Синюх наставишь. – Взмолилась она.

Мольба была услышана. Но не Радогором, берегиней.

-Это что же ты такое над девкой творишь, глаза твои бесстыжие? И как тебя земля до сих пор носит?

С непостижимой ловкостью выскочила из кустов, за которыми пряталась до того, и заслонила княжну собой.

-Виданное ли дело, чтобы княжну палкой по бокам охаживать? Да таких как она, лебедушка наша белая, по всему свету ищи, не найдешь. Одного добра мне полный сундук отдала. Не дам палкой бить! Копытиха!

На крик вышла старая ведунья. И сразу все поняла.

-Не вяжись ты  к ним. – Спокойно проговорила она. – Так надо. – Учит он ее.

-Учить и словом можно. – Вскипела кикимора. – А не палкой. И не княжну.

-Не бьет он меня, тетушка. – Постаралась успокоить расходившуюся берегиню и Влада, скосив лукавый взгляд на Радогора. – Сама попросила бою разному меня научить. Дорога всякой может быть.

-Если сама, то пусть. – Сердито обронила кикимора и погрозила Радогору пальцем. – Но смотри у меня!

И очень довольная потащилась за Копытихой, без устали поясняя той причину своего гнева.

-А я слышу, кричит бедненькая, сиротинка наша. Выбегаю, а он ее палкой да палкой… Как в воду глядела, когда говорила ей, что бить будет.  И по бокам он ее, и куда достанет. Треск по всему лесу стоит. А она верещит, будто под ножом. Ну я и вскипела, прямо свету белого не взвидела.

-Не верещала она. Это ты визжала.

-А вот и верещала! Это ты не слышала, горшками новыми гремела. – Не уступала она ведунье, радуясь тому, что так ловко и к месту вставила про горшки. Если не дура, а Копытиху дурой ни как не назовешь, то все ясно поймет.

Радогор с Ладой переглянулись и дружно расхохотались.

-Наш бой, Ладушка, не ратный поединок. У тебя кроме меча в руке и нож есть, и ноги. Бить можно, чем угодно. Лишь бы врага сразить. Встань за спиной и повторяй за мной все, что показывать буду.

До завтрака умаялась так, что ноги задрожжали. Но пощады не просила и стойко терпела до той поры, пока сам не остановился.

-Каждый день повторять без устали будешь, пока без раздумий делать начнешь. С тем, чему у батюшки, князя Гордича научилась, на первое время хватит. Больше и не каждый знает. Только без лени, Лада. От того, как запомнишь твоя и моя жизнь зависеть будет.

Думала, все, отробилась. А он и после завтрака за руку потянул.

-Рассидишься, потом вовсе не встанешь.

-Радо, ну еще маленько. – Яркие синие глаза смотрят с мольбой. – Хоть вот столечко….

И на мизинчике отмеряла, сколько времени у него выпрашивает на отдых у него, бесчуственного. Но Радогор был неумолим.

-Вечером, Лада, вечером. Спешить надо. – И хитро поинтересовался. – А то, может, останешься?

К вечеру еле ноги тащила от усталости. Закусила свежим творожком, запила козьим парным молочком и уснула здесь, сидя на лавке, навалившись грудью на стол. Радогор, стараясь не замечать гневного взгляда берегини, бережно взял ее на руки.

-Железо то сними с нее. – Попросила Копытиха, стараясь не показать жалости.

-Не на прогулку идет, матушка. У меня за спиной дружины нет. – Мотнул головой Радогор. – Самому жалко. Но пока тело к нему не привыкнет, не сниму.

До утра княжна проспала, даже не шелохнулась. А с рассветом Радогор, у которого еще свежа была в памяти дедова наука, уже тряс ее за плечо.

-Вставай, Лада! Время…

Княжна через силу открыла глаза и, мучительно морщась, простонала.

-Еще немножечко, Радо. По мне будто кони всю ночь топтались. Ни рук, ни ног не чую. И в глазах песок, как горстями бросали.

-Вставай, княжна! – Радогор железной пятой давил в себе жалость. – Ты своими глазами видела, с кем нам предстоит встретиться.  Или здесь меня ждать будешь?

Лада, превозмогая боль и усталость в теле, заставила себя подняться и сесть на их пахучее ложе.

-А я тебе и молочка, и хлебушка припас.

И снова целый день гонял ее без всякой жалости, не уставая повторять.

-Не старайся, Лада, удар своим мечом остановить. С мужами столкнешься. Любой из них тебя пересилит. Своим же мечом себе лицо и рассечешь. Или руку отшибет.

Коротким и быстрым движением показывал, как можно легко бросить вражий меч на землю.

А кикимора следила за ними издалека, бросая на него злобные взгляды, грозя ему сухоньким кулачком.

-Виданное ли дело, чтобы девку такой страсти учить? Ей деток рожать надо, да в год не по одному, он же ее, аспид болотный, людей убивать учит, касатку нашу.

-Не вяжись! – Пробовала урезонить ее Копытиха. – Как она их рожать будет, раскинь своим умишком, если убьют…

И тащила берегиню чуть не волоком за собой.

Но проходила время и кикимора снова появлялась за деревьями и шипела, шипела суля на его голову самые жуткие, одна другой  страшнее,  кары.

-У мужика, Лада, рука всегда длиннее. Он тебя, как и я сейчас, к себе близко не пустит. Тебе же его, как не старайся, не достать. А ты вот что делай…

И тут же показывал, что и как она должна делать.

-Встреть его ножом, а сама повернись и бей его концом. И рукой не размахивай, притомишься, а кистью. И не останавливайся. Путай его, сбей с толку.

Раскручивал свою палицу, так что она с диким воем вертелась и ревела в его руке.

-У – у – у! Мучитель! – Бубнила кикимора, подобравшись совсем близко к ним.  – Чтоб ты о сучок запнулся и носом в землю ткнулся. Уж я бы тебя поднимать не стала. А еще бы и ногой давнула. Всю девку мне изнохратил. Места живого не осталось на ее теле белом.

-Уже лучше. – Хвалил он.

К обеду с ног валилась от усталости на землю. Радогор садился рядом и ласково обнимал.

-Это еще ничего, Ладушка. Большая, терпеть можешь. А я слезами, бывало, горючими обливался. Правда, сам не знаю как, иногда выходило то, что и дедко не знал.

Вечером же снова нес ее на руках под злобные взгляды берегини. На четвертый или пятый день пожаловалась.

-Все тело иззуделось. Будто кто лопатой под збрую мне мурашей набросал. И потом несет, как от лошади.

-Как разбегутся твои мураши, так и кольчугу снимем. – Ответил он и отвел взгляд в сторону. – А то, может, все – таки останешься?

Стиснула зубы, яростно сверкнула глазами и обрушила на него град безжалостных ударов, любой из которых и голову мог разбить.

Улыбнулся и отступил на шаг.

-Молодец, Ладушка. – Одобрительно качнул головой. – Только запутывать забыла. И меняй направление атак, чтобы думалось, не один твой меч грозит, а десяток по крайней мере со всех сторон  набросились, как деревенские псы на бэра.

Влада в ответ зубами скрипнула.

-Как же, дашь ты мне себя запутать! Дождешься от тебя, только подол подставляй.

-А ты забудь, что это я. Думай, что кто то другой, кого ты сильно не любишь.

Влада повеселела, но скоро снова нахмурилась.

-Не могу, Радо.  – Задыхаясь, с трудом выговорила она. – Ты их уже всех поубивал, кого я сильно не любила.

Радогор бросил быстрый взгляд на ее унылое, озабоченное лицо и расхохотался. Лада, думая, что он потешается над ней, опустила палицу.

-У человека горе горькое, мураши заедают заживо, ложка из рук валится, кусок в горло не лезет, а на тебя смех напал.

-Раньше надо было сказать. Одного бы обязательно оставил. Придется тебе на мне зло срывать.- Радогор с трудом подавил смех и мягко, как большой хищный зверь, шагнул вперед и коснулся палицей ее груди. - Убита! Никогда не опускай свой меч. Враг может схитрить и обмануть тебя, как я сейчас.  Если не уверена, добей. Мучиться не будет.

Лада всхлипнула от новой обиды.

-Это не честно.

-Честно или нет, мертвый уже не скажет. – Уверенно заявил он. – Бой редко бывает честным. И в спину могут ударить, и с боку, когда не ждешь, и пятером на одного… Тогда и вовсе о чести не вспомнишь. В бою все хорошо, что уцелеть помогает. Можно и пятой в колено, и сразу мечом сверху…

Науку она запоминала быстро. Не зря ее учил бою на мечах покойный князь Гордич. Гибкая и ловкая, быстрая в движениях, она все схватывала с лету. И к концу седьмицы Радогор уже ворчал меньше и к их ложу под деревьями она добиралась на своих ногах. Но, как и в первые дни, сразу валилась замертво, не успев уронить голову на изголовье. И кикимора начала успокаиваться, решил Радогор, поскольку уже реже слышал ее злобное ворчание.

К бою на мечах Радогор добавил ножевой и рукопашный и на ее молчаливый протест, решительно заявил, ломая слабое сопротивление.

-Нового нет, быстро запомнишь, как руку сломать или ногу покалечить. А шею свернуть и того проще, если знаешь как.  Трудней на землю ринуть, когда кто потяжелее попадется под руку.

Говорил с таким спокойствием, словно речь шла не о человеческих руках и ногах, а сломленной ветке. Пожалуй, и о ветке больше тревожился.

-Радо, а ты не забыл, что я девка, не парень? – Чувствуя, как холодеет в груди после его слов, спросила она, уведя взгляд в сторону.

-Воин, если меч в руки взяла. – Скупо отозвался он. Смутился и виновато, как уже несколько дней не говорил, добавил. – Одни мы будем, Ладушка. Ни Ратимира рядом, ни ребят. Даже берегини близко не будет. Только друг на друга сможем надеяться. Ты на меня, я на тебя.

И с мягкой улыбкой, заботливо, спросил.

-Мураши все еще кусают? Или уже убежали?

-Какие мураши? – Не сразу поняла Лада. Перед ее глазами все ещестоял бесконечный и враждебный мир. Повела плечами, кольчуга тут же отозвалась тихим перезвоном тысяч колечек. – Вроде нет…

-Тогда снимай. – Все с той улыбкой разрешил он. – Оденешь, когда в седла сядем.

-Уже? – Обрадовалась она и прыгнула ему на шею. – Так скоро?

И заторопилась, снимая ее, как платье, за подол.

-Отдыхай сегодня. – Сжалился он, не вынеся ее счастливой улыбки. – А это, чтобы тоска от безделья не заела.

И повесил ей через плечо перевязь с метательными ножами.

-Кидай, пока втыкаться не начнут.

Его взгляд нашел в десятке шагов толстый, в сажень высотой, пень, взмахнул рукой и резким движением послал в него нож.

-Отпускай с прямой руки, когда она опустится до глаза. И кистью не крути, чтобы не вертелся.

И со стуком всадил в пень еще один нож.

Подошел к нему, качнул рукой сначала один нож, вытащил, потом и другой…

-Бросай, но сначала примерься к ним, чтобы рука привыкла.

Первый нож пролетел мимо пня и зарылся в траву. Туда же отправился и другой. И только после третьего броска нож скользом задел пень.

Взялась за четвертый нож и Радогор сам поправил ее руку.

-Поцель, будто не нож у тебя в руке, а самострел. – Посоветовал он, и придерживая руку, направил замах.

Проследил за сверкнувшей искоркой и, услышав чавкающий звук, удовлетворенно улыбнулся.

-Мечи дальше. Глаз у тебя хваткий, рука твердая, а к ногам сама приладишься. Эта наука вроде баловства. Как блины по воде пускать. А доведись, жизнь убережет. Только приноровиться надо.

Постоял, наблюдая за тем, как ножи слетают с руки, несколько раз поправил кисть, постоял, прислушиваясь к тому, как ножи встречаются с древесиной.

-Бей на полный замах и во всю силу. Чем пальцы ближе к рукояти, тем дальше будет бросок. – Сказал он, провожая взглядом очередной бросок. – Пойду, попрошу матушку баню для тебя истопить, чтобы всех дохлых мурашей сполоснуть.

Сказал без улыбки. Но Лада густо покраснела и искоса бросила на него сердитый взгляд, а нож в пень вонзился с такой силой, что Радогору самому пришлось извлекать его. И он поспешил, перекинув кольчугу через плечо, оставить ее одну. А ей скоро новое занятие пришлось по душе. Прав был радогор, когда говорил, что это вроде детской забавы. Ножи втыкались все чаще и чаще. И к рукояти рука приноровилась, и к лезвиям необычной формы. И к тому времени, когда он вернулся, редкий нож валился в траву.

А он постоял в сторонке, следя за ней с легкой улыбкой. Но прежде, чем позвать в баню, заявил.

-Утро с этого начинать будешь. А потом уж все остальное. – И доверительно признался.  – Мне многое трудней давалось, а у тебя все смехом.

-Посмотри на мои синюхи и сразу увидишь, какой смех! – Брызнула на него синими глазами. -  Тело будто не мое, а у тебя все смех. Теперь сам их выводить будешь.

-Последние что ли? – Попробовал он отшутиться. – Потом все разом и выведу. Много ли их успело накопиться?

-У, бесстыдник! – Услышал он сердитый шепот берегини. – Нет, чтобы пожалеть красоту нашу, так он синюхи считать собрался.

-Умеешь ты, тетушка, появиться вовремя. – Засмеялся он и обернулся, добродушно глядя на кикимору.

-Сказала бы я тебе  гладкое слово, да подруга моя Копытиха, рот заткнула. Всю девку поленом изувечил. Живого места, сама слышала, не найти. Ее на муки оставил, а сам в баню потащился.

Лада хотела было промолчать. Пусть, де, послушает, что о его науке добрые люди думают, но увидев его виноватое лицо, сжалилась. К тому же сказала это берегиня, а она, как бы, и не совсем человек. И засмеялась, лукаво поглядывая, на Радогора.

-Да, не сержусь я, тетушка, на него. И баня топится для меня.

Теперь кикимора обиделась и на нее.

-Ну, как сама знаешь. – Проворчала, удаляясь с гордым видом кикимора. – Большая выросла. В одежину не влазишь. Я, можно сказать, со всеми вдрыз переругалась, а она от меня нос воротит. Теперь уж сама от него отбивайся, а я в сторонке постою, да посмотрю, как с тебя кожа клочками полетит, когда он за палку возьмется. И на мое слово не надейся.

Пришлось, чтобы окончательно не лишиться ее расположения, бежать следом за разгневанной берегиней. Догнала и обняла за плечи.

-Тетушка, я же тебя тоже люблю! – Заглядывая в глаза, выдохнула она. – Ты даже сама не знаешь как…

Кикимора покосилась на нее, не скрывая подозрения.

-А не врешь?

-Чтоб мне на этом месте провалиться! – Убежденно заявила Влада и, как можно убедительней, закатила глаза, решив, что так капризная берегиня поверит скорее.

-Ну, ладно! И дальше посмотрю. – Сменила кикимора гнев на милость. – Уж как нибудь не дам тебя в обиду. Волосок с твоей головы не слетит. А с другой стороны, красота ты моя, и Радогор, как бы мне тоже не чужой, хоть и не в родне. А я на него все, что за душой накопилось, свешала.

Душа у берегини при всем ее вздорном нраве, была на редкость отходчивой.

-Повиниться, может? Как присоветуешь? Хоть и зелен еще, а волхв, едрит его за голяшку. И не из завалящих. Скорежит от обиды в незнамо что, и распутывайся потом до обеда. И дернуло же меня за язык? И все нрав мой неукротимый, безбоязненный. За него, за норов этот, и страдаю всю жизнь. Всего и счастья привалило, что от хвоста рыбьего открутилась.

Без смеха на ее потерянное лицо смотреть было не возможно. Но Влада сумела удержаться.

-Да не сердится он на тебя, тетушка.  – Сказала она, прижимаясь к берегине.  – Как можно на тебя сердиться? Когда ты у нас одна такая.

С этим поспорить было не возможно и кикимора милостиво согласилась.

-Что верно, то верно. Другие давно, как есть все перемерли. А я все креплюсь из последних сил. – И ловко перескочила туда, с чего начала. – Значит, думаешь, не сердится на меня Радогор?

-Ну, как он на тебя может сердиться, сама подумай?

Подумала.

-Это ты верно сказала. Не за что на меня сердиться. Если бы со зла, тогда другое дело, сердись на здоровье сколько душенька пожелает,  и слова не скажу. А когда не со зла, так и сердиться не на что. Тогда я и виниться не буду, коли так, чтобы слова даром не переводить. А они у меня уже все наперечет. Ох, доброта моя, доброта! Погубит она меня когда – никогда, и пропадай моя головушка.

И потащилась к избушке, приговаривая.

-И все то я прощаю, и вины ни на ком не вижу. А помру и добрым словом не вспомнят. Но с другой стороны, кому вспоминать, когда все начисто перемрут? Ну, надо же, как творец на Род намудрил. Впору самой первой околевать, чтобы было кому это слово молвить и сироту оплакать. Подруга задушевная Копытиха пирожков бы с ягодами постряпала…

Остановилась. Всхлипнула от жалости к себе.

-А на кой, спрашивается, те пирожки, когда меня за столом не будет? А буду я совсем в другом месте. Не с собой же мне их нести?

И всхлипнула еще громче.

-Вот ведь как опять выходит. Не захочешь жить, а живи. Хоть лопни, а живи.

Смирилась с этой злой участью и заторопилась к избушке, в тайне надеясь, что уж верная подруга найдет, чем утешить ее изболевшуюся душу.

Над лесом ощутимо потянуло дымком. Копытиха, полагаясь на свое чутье, затопила баню прежде чем Радогор попросил ее об этом. И сейчас, распахнув двери настежь скоблила стены и полок ножом, щедро обливая их  кипятком. И Влада, уловив этот сладостный и манящий запах,  поймала себя на мысли, что не все мураши покинули ее исстрадавшееся тело. Кое – какие все же остались, о чем и заявили сейчас громко и нахально. Наука напрочь вылетела из ее головы. И сразу несколько ножей пролетели мимо цели. После долгих поисков она нашла их, и здраво подумав, что сейчас и Радогор не посмеет сказать ей худого слова, заторопилась к бане с независимым видом и гордо вскинув голову.

Копытиха повернула к ней распаренное лицо, смахнула пот и проронила.

-Рано пришла. Когда еще выстоится.

На Владу дохнуло таким теплом, что присмиревшие было мураши, забегали так, словно с ума сошли. А у нее самой от нетерпения аж зубы свело.

-Ладно уж, полезай. – Сжалилась над ней Копытиха. – Жарься вместе с баней. Угли я выгребла. Не угоришь. А одежонку здесь оставь, я почищу. Запрела она на тебе, пока он тебя в железе держал.

-Как сняла, будто на голову выше стала. – Согласилась с ней Лада, торопливо сдирая с себя опостылевшую одежду. И нырнула в распахнутые двери. – Ой хорошо как… как и сама не знаю.

-Может, передумала за ним бежать? – Без улыбки спросила Копытиха, внимательно оглядывая ее со всех сторон. – Здесь пока игрушки. А как там будет и он сам не скажет.

А кто, так и не назвала. На Рода ли указала, на Радогора ли палец подняла, сама угадывай.

-Матушка! – Голос княжны подрагивает от обиды и возмущения.

-Это я так, не в обиду сказала. Всякое может в дороге случиться. – Улыбнулась Копытиха, поднимая на нее ласковый взгляд. – Эвон ты какая! День ото дня все краше и краше. Скоро сок сквозь кожу брызнет. Думаю, а ну как не угадала старая? Приторопит в дороге и куда тогда?

-Матушка…

-А что, матушка? Дело наше бабье такое. Я вот всю жизнь не помнила это, забывала, так и прожила пустоцветом. Около вас вот последние денечки греюсь. А ведь права была берегиня, чирей бы ей на язык… - Спохватилась бабка и заплевалась. – Уж как меня обхаживал старый князь, как умасливал, а я… Вот и досиделась, закопать будет не кому. Глядишь, внучкой бы звала тебя.

И до того стало Владе жаль старую ведунью, что забыв о своей наготе, присела рядом и прижала седую голову к своей груди.

-Ты же мне и так, как бабушка. Я же тебе открыла то, что и родной матушке бы не сказала. – Гладила ладонью по седым, но все еще тугим волосам, успокаивая старуху. – И Радогор в тебе души не чает. Давно бы уехали, а он все чего то ждет, да выжидает и в твою сторону поглядывает. Ты же знаешь, матушка, нет у него больше ни кого на всем белом свете.

Бабка осторожно высвободилась из ее рук и смахнула, выступившие на глазах, слезы.

-Не обращай внимания на старую. Утешила и ладно. – Неловко проговорила Копытиха, отвыкшая от ласкового слова. -  Эк от тебя жаром несет. Как от печи. Засмотрелась на тебя и расквасилась. Прыгай на полок, а я двери закрою, чтобы тепло накапливалось. И так доскребу.

Влада послушно забралась на полок и закрыла глаза в сладкой истоме.

-А скажи, матушка…

Копытиха словно ждала этого вопроса. Выпрямилась, тяжело разогнувшись и держась за спину, и провела тыльной стороной ладони по лицу.

-Нет, милая. Тело твое ни в чем не повинно. Хоть сейчас, права моя подруга берегиня, на одном кругу десяток принесешь. И на Радогоре вины нет. Роду не угодно, чтобы ты рожала. Не пришло ваше время. Для иного вас Род выбрал. Сама сказала, что летит он, как кленовое копье. А невдомек вам, что пущено это копье рукой Рода.

-И когда придет оно, время? – Разочарованно вздохнула Влада, валясь на спину и закидывая руки за голову.

-А вот, как долетит копье, так и время придет Не опоздало еще. – И усмехнулась. – Радогора кликнуть?

-Еще понежусь, а уж потом пусть идет.

-Ну, нежься, нежься…

Плеснула  на камни воды и притворила за собой двери, оставив ее одну. Но что – то вспомнила и снова открыла двери.

-Ты остаток сна не припомнишь? – С удовольствием глядя на сильное, крепкое тело.

«Правду молвила. – Подумала она. – На одном кругу десяток принесет и не тесно будет».

-Когда вспоминать было, матушка? Себя в железе не помнила. – Отмахнулась Влада, сдувая пот с верхней губы. – До снов ли мне было?

-Вот же, бестолочь! – Расстроилась Копытиха. -  И угораздило же тебя было самое важное заспать. А без этого остатка я не могу сон в толк взять.

-Ты у Радогора спроси. – Сонно отозвалась Лада. – Что мне надо было, я того не заспала. Ясно видела.

-И уродится же такое чудо! – Не понятно от чего вскипела ведунья. И с такой силой хлопнула дверью, что дернина с крыши посыпалась.

На другой день, ближе к полудню, когда Влада бойко наседала, размахивая своим деревянным мечом, на Радогора, раздался голос Ратимира.

-Здравствуй, матушка. – Весело поздоровался он. – И тебе здравствовать, сударыня берегиня. Принимай гостинцы. Охлябя, покличь Радогора.

-А нечего его кликать. – Сердито буркнула кикимора, - За баней он, опять княжну, красу нашу, лебедь белую, палкой лупцует.

У берегини давно все страхи и опасения из головы вылетели, как и то, что вроде собиралась виниться перед ним.

-И за что он ее так? – Ратимир широко и располагающе улыбнулся и выпрыгнул из седла. – Хотя… чужая семья, потемки.

-До синюх добил, бедную. А она к нему все ластится. – Кикимора спешила излить свое горе Ратимиру, к которому с первой встречи испытывала самые теплые чувства.

-Да ну? – Ратимир сделал удивленное лицо. – Прямо до синююх?

-Слушай ты ее больше, батюшка. Она тебе такого нагородит, такого наплетет, что и в семером не расплетешь.  – Проворчала Копытиха. – Совсем затюкала Радогора, заполошная.  Дал слабину, вот она и скачет, прыгает вокруг него.

-Прямо исскалась вся! В носу у него не кругло. А если ворчу, так за дело.  А не тронь, не бей палкой. Для другого она ему дадена. – Огрызнулась кикимора, заглядывая в руки Охляби, который вместе с Нежданом отвязывал мешки от седел. – А что за гостинцы у тебя в мешках, добрый молодец?

Но Охлябе не терпелось побежать к Радогору, который по какой – то неясной причине охаживает палкой княжну.

-Делу он воинскому учит княжну. – Копытиха, казалось, угадала его мысли. – А эта плесень днями вокруг них бегает и голосит, как под ножом.

Ратимир засмеялся и раскинул руки, сладко потягиваясь.

-Хорошо тут у тебя, матушка. Дивно. Кикиморы, лешие… лес, бэр Радогоров. И все миром, все ладом.

-А что нам делить, когда мы все от одной земли – матери вышли? А если и покрикиваем громко, так тоже не со зла, а веселья ради. Даже эта плесень в Ладушкином платье голосит не от большого ума, А, впрочем, кто знает, от чего она голосит?

-Которые с большим умом ходят, не в развалюхе бы жили, а по княжьему терему каблучками цокали – Тут же отозвалась вездесущая кикимора. Но так, что бы не очень слышали.

Но Копытиха давно притерпелась к норову берегини, и пропустила обидные слова мимо ушей.

-Не желаешь ли в баньке попариться, гость дорогой, тело веничком потешить?  - Спросила она у Ратимира. И смущенно пояснила. – У меня и прежние князья, Гордичи парились.  И своя, вроде, есть, а ко мне наезжали. И темная, и дымная, из земли только крыша виднеется, а дух, - говорили, - в ней особенный. Ни где такого духа больше не находили. Сразу помолодеешь.

-Ратимир… Так и зови, матушка… Ратимир, и ни как больше. – Поправил он ведунью. Оглянулся и поискал глазами Охлябю, но того уж и след простыл. Едва успели отдать гостинцы берегине, как тут же убежали к Радогору с княжной. Махнул рукой и согласился. – Схожу, охотно схожу в твою баню, матушка.

-Сходи, сходи. Там и вода натаскана, И веники свежие наломаны. А на этих не гляди. Моим под стать. Ты только, батюшка, на камни плещи погуще. Княжна чуть не полдня пролежала. Еле выперли …

Перед баней остановился и заглянул за деревья. Спиной к нему стоял Радогор, скрестив руки на груди. А перед ним княжна и его воеводы.

-Побьют тебя воеводы, Влада, один уйду. Устоишь – возьму с собой.

-Не было такого уговора, Радо! – Возмутилась, гневно сверкнув глазами, княжна.

-Раньше не было, а теперь есть. – Невозмутимо, со спокойной убежденностью, ответил Радогор. – Бой до касания.

По глазам понял, не поверила в его слова княжна. Довелось уже слышать про ее вещий сон. Но спорить не стала. Перехватила из руки Радогора вторую палицу, успев коротко бросить.

-Их двое, а я одна.

И без лишних разговоров, не давая воеводам опомниться, перешла в атаку. Движения по - женски расчетливые, мягкие и быстрые. Кошачьи. Воеводы его смутились. Не поняли сразу, прилично ли им, воеводам, с девкой биться. Бились осторожно, боясь причинить княжне боль не ловким ударом. Но скоро поняли, что могут оказаться битыми. Заторопились, и насели на нее с двух сторон. А княжна прокрутилась с ноги на ногу вокруг себя, скользнула между ними рыбкой, и, выпрямляясь, успела запятнать сразу обоих своими палицами.

Опустила «оружие» и твердо объявила.

-С тобой иду.

-А кто бы спорить стал? – Улыбнулся Ратимир, отворяя двери. И зажмурился от удовольствия, вдохнув ни с чем не сравнимый запах бани и лесных трав. Тело окуталось жаром, разом унеся все мысли. Мимоходом плеснул на каменку полный ковш кипятка и присел до самого пола, не совладав с обжигающим паром. Так согнувшись, нырнул в густой белый пар, чтобы добраться до полка. Но и забраться на него сразу не решился.

Через, не плотно прилегающий,  волок в баню доносились приглушенные рассерженные голоса его воевод и насмешливый, полный яда, голос княжны. И рассудительный Радогора.

-Еще один бой!

-Битыми будут! – Убежденно подумал Ратимир. – Княжна своего не упустит.

Новая схватка, судя по голосам, оказалась еще короче, о чем и возвестил возмущенный голос Неждана.

-Так нельзя, Радогор! Она меня в брюхо ногой лягнула, а когда я согнулся от неожиданности, палкой по спине ошарашила. А потом на Охлябю навалилась.

Охлябе было и самому что сказать.

-А мне ногу подбила пятой, я и развалился во всю спину. Бей, не хочу.

А затем и назидательный голос княжны.

-Бой, судари мои, не честной поединок. Будь у нас настоящие мечи, вы бы сейчас не возмущались, а лежали тихие и послушные. Тут лишь бы выжить. Так мне Радогор сказал. А если он так говорит, так оно и есть, и спорить не о чем. Тебе Неждан не все ли равно, как я тебя повалила, когда ты совершенно мертвый валяешься. И у Охляби по той же причина спина болеть уже не должна.

Радогор сдержанно засмеялся.

-Я что – то не так сделала? – встревожилась княжна. – Или не то сказала?

Но Радогор все так же сдержанно  успокоил.

-Все так, моя княжна. Даже лучше, чем так. А вам, друзья мои, стыдно. Плохо мои уроки запомнили. Это бой. А в бою, если хочешь выжить, хоть зубами грызи, хоть ногами бей. Но всякий враг должен понять… Чтобы победить, тебе и жизни не жаль. А когда он это поймет, задумается, и начнет беречься. И тогда он твой. Потому как все его мысли будут о том, как выжить, а не о том, как победить.

-Не понятно речешь, Радогор. – Рассудительный Неждан, пытался вникнуть в смысл слов Радогора. – А зачем мне тогда победа, если я все равно умру?

-Понятней не могу, Неждан. Так мне дедко Вран говорил. Понять могу, а сказать понятней, нет. Тут каждое слово на своем месте должно стоять. Начни менять и обязательно утратишь что – то. Вот, когда я к вашему городу бежал, стараясь загон опередить, я понимал. Главное, побить их. А уцелею или нет, уже не важно. А коли бы думал иначе, чтобы свою, не чужую, жизнь уберечь, обязательно бы голову сложил. Так и Лада. Знала наверняка что побьете вы ее. И вдвоем, и каждый в отдельности. А выбор велик ли у нее был? Или битой быть, или со мной идти…

-Все равно мудрено это, Радогор. – Неждан поскреб бородку.

-Клюнет петух в одно место, поймешь. – Хохотнул Охлябя.  – А за науку поклон тебе, княжна. Знаю теперь, как воев учить.

Княжна щедро улыбнулась и бросила лукавый взгляд на Радогора.

-Веди гостей к столу, Радо. Матушка, поди, уж и скатерть постелила и чашки расставила.

-А ты? – Удивился он.

-Я еще урока не выполнила.

И один за другим всадила в пень все шесть ножей.

-Выполнила, Ладушка, выполнила. – Засмеялся Радогор. – Это ты мне за кольчугу занозу под ноготь… - Охлябя, не сочти за труд, выдернии ножи.

И чуть не волоком потащил княжну к избушке. Не утерпел, вскинул на руки под дружный смех друзей и понес ее, барахтающуюся, в его руках.

-Понял, Радо, кого с собой брать не хотел? – Со счастливой улыбкой на лице прошептала она ему прямо в ухо.

-Хотел, хотел, Ладушка.  А говорил, чтобы злости у тебя прибавилось.

-Вот, как спать ляжем, узнаешь всю мою злость. Уж тогда милости не проси. – Синие глаза искрятся смехом. Щеки горят толи от радости, то ли от смущения, вызванными смелыми словами.

-А бэр, бродяга, так и не пришел. – Приподнялась она рукой и заглянула через плечо – Совсем от дома отбился.

-И хорошо. – Обрадовался Радогор. – Впереди зима, куда ему с нами шагать? Ему зимой спать над, а не по дорогам бродить. Они зимой если не спят, злыми делаются.

Ратимир в бане задержался на долго. Вернулся не красный, багровый. Но с красными глазами и чуть дыша.

-Отвел душеньку? – Глядя на него, с улыбкой спросила Копытиха. – Садись к столу, а то твои воеводу скоро скатерку жевать начнут от голода.

-Дай отдышаться, мать. – Прошептал Ратимир, и без сил повалился на лавку. – Тоже буду наезжать к тебе на баню, если не прогонишь. Мертвого на ноги поставит.

-А живого уморит. – Расхохотался Охлябя.

И заторопился к столу, выбирая глазами, с чего бы начать. Поднялся и Ратимир, не желая, чтобы люди томились, дожидаясь, когда он отлежится. Но рушник с плеча не снял, не успевая утирать им распаренное лицо и багровую шею. Ел не спеша, отдавая дань всему, что было на столе, в то время, как его воеводы сметали все, что попадалось под руку. И не сводил взгляда с Радогора. Наконец, не утерпел и отодвинул в сторону вместе с грудой костей глиняное блюдо.

-Не томи, Радогор. Говори, что видел.

-Я уже сказал, Ратимир. Ты не возьмешь, ярлы к рукам приберут. Как видишь, выбор не велик.

-Это я слышал. – Ратимир нахмурился и дернул бровью. – Хотя в толк не могу взять, когда ты это успел увидеть.

-Пока с Гольмом бился. Давно глаза у них горят на наше богатство. Леса,  зверье разное, реки полноводные от рыбы задыхаются. Земля хлеб родит. А стоит безлюдна. Ленивый только не возьмет.

-А у них не такая же разве, что они на чужое зарятся? – Не отрываясь от закусок, пробормотал Охлябя.

-Есть и такая. А больше камень холодный. И вода, а лед и ходит. Разбоем живут или в наймитах мечом служат. Не хуже меня знаешь.

-Ну, да. С меча кормиться не спину гнуть с утра до ночи. – Кивнула головой Копытиха.  – И прибыток другой.

-Как же ты это все успел увидеть, когда одним ударом его свалил. – Удивился Неждан.

-А он к нам еще раз приходил, хворая я была тогда. Помню плохо. – Вставила свое слово и Влада.

-Так он же убит! – Поразился Охлябя, забыв про птичью тушку, зажатую в руке.

-Мертвый и приходил. – Подтвердила княжна. – Не сам, конечно. Морок его. Плакался и убивался, что Радогор ему дорогу в мир его щуров закрыл. Не один приходил. Всех с собой привел, кого меч Радогора сразил.

И гордо посмотрела на всех, кому не выпало счастья видеть это.

Радогор поморщился. И остановил княжну, коснувшись под столом ее руки.

-Подожди, Лада. Гостям про морок не интересно.

Но ошибся. У Охляби глаза разгорелись, а Неждан даже рот открыл, боясь пропустить хоть одно слово.

-Даже слышать раньше не доводилось, чтобы мертвые к живым приходили.

-А ты сиди, как сидел, воевода. – Копытиха бросила на Охлябю сердитый взгляд. – Не елозь по лавке, штаны протрешь. И не дай тебе бог увидеть такое. Не успеешь оглянуться, как с собой уведут.

Ратимир после этих слов еще больше нахмурился и совсем забыл про еду.

-С тем и позвал меня?

-Сомнут они Верхний рубеж, не замедлив шага, Ратимир, и дальше покатятся. Не остановить, и памяти от нашего языка не останется.

-А Верховье остановит? – Недоверчиво спросил Неждан. – Видели мы тех ярлов против них и не всякая дружина выстоит.

-Не всякого и позвал. Вас … - Просто ответил Радогор. – Земли видел, Ратимир необъятные. В лето на коне не обскачешь. И все под одной рукой. Там начнутся, где мой род Бэрий жил, а остановится там, до куда твоя рука дотянется. Тебе, сударь Ратимир, начинать… им…

Радогор поднял взгляд на воевод.

-Им дальше идти.

Ратимир сгорбился, словно воз на плечи свалился, краска от лица отхлынула.

-Сам все видел?

-Что вижу, то и говорю.

Охлябя словно охмелел, слушая Радогора. Немыслимые просторы стояли у него перед глазами, коих и взгляд не мог охватить, и разум не вмещал.

-Говоришь, Радогор, будто века прожил. – Только и сумел вымолвить он, со страхом глядя на него.

-Не временем живу, во времени.

-Не осилю я, Радогор. Сам берись, если видишь все. А мы тебя своими плечами крепить будем.

-Меч меня ведет, друзья мои. Не дойду – мир рухнет. Даже я не все вижу, что обрушится с ним на землю. Да и уцелеет ли она? И тебя я  видел, Ратимир, не себя. Увидел бы Смура, позвал бы Смура.

-Не осилю. Вчера с десятком лодии водил по реке, сегодня ты на меня княженье свалил. Аж плечи ломит. Завтра велишь на полночь идти, не останавливаясь. А куда пойдешь малым числом? И дружина моя запаздывает.

-Там, - Радогор кивнул головой в сторону. – Сил нет. Селения мелкие, городища слабые. Люди все нашего языка, живут с опаской, из леса показаться не смеют. Сами под твою руку пойдут, коли от страха избавишь.

Подсел ближе к Ратимиру, обнял его за плечи.

-Если исполнится, друг мой, все, как увидел, от этого малого числа, из этих лесов великий народ выйдет дивный. И дойдет аж туда, где красно солнышко над миром встает. Ты только камешек толкни, а дальше само покатится, загремит, загрохочет так, что на все четыре ветра слышно будет.

-Как на полдень через Смура пойду?

-Смура под руку возьмешь. – Радогор нетерпеливо дернул бровью. – Скоро сон увидит Смур вещий. А прочее от матушки узнаешь. Она меня услышит, Ратимир.

Воеводы про еду забыли, слушая его. Голова кругом идет, сознание мутится от всего, что Радогор говорит. Глаза сами тянутся туда, где за окаемом по утрам солнце поднимается. Влада распахнула синие глаза и не сводит их с Радогора. И сердце бъется в груди с такой силой, слоно не он, она сама все это видит своими глазами, взлетев над черным пугающим лесом, туда, где черной точкой висит его вран. Даже старая ведунья Копытиха не смеет перебить разговор и лишь кивает головой, внимая словам Радогора. И только кикиморе быстро наскучило все то, о чем они говорили.

-А мне и в моем болоте не тесно. – Решила она и подтолкнула Неждана. – Протяни ко мне молодец, вон ту рыбку. Уж такая она мягкая и нежная! Как раз по моим зубам. Трех съела и только раззадорилась.

Радогор же посмотрел на друзей, на их потерянные лица и весело засмеялся.

-Ну и что вы пригорюнились? – С улыбкой спросил он, отсмеявшись. - Для вас только жизнь начинается. Что вы прежде видели? А я перед вами целый мир открываю, о котором вы и знать не знали. Не для себя жить будете. День прошел и ладно…

Ратимир поднял на него хмурый взгляд, перевел на воевод.

-Поедем мы, и так засиделись до потемок.

-Я провожу. – Радогор поднялся из – за стола. А за ним прыгнула с лавки и Лада.

У коновязи придержал Ратимиру стремя и подождал, пока сядет в седло.

-Матушку, Ратимир, не забывайте. Хоть раз в седьмицу наведывайтесь. Рада будет. – Оглянулся по сторонам и поманил пальцем. – Умирает она. Хорошо, если до снега доживет. Не уехал бы, если бы не нужда.

Ратимир с изумлением посмотрел на него.

-Виду не показывает, а боли порой такие, что и мужик не вытерпит. Я ей отваров разных, настоев наготовил. – Радогор замолчал, глядя остановившимся взглядом на крыльцо, где рядышком сидели обе подруги, Копытиха и берегиня. – А как не будет ее, пусть берегиня в  избе доживает. И леший рядом будет Вреда от них нет. Лишь бы люди не обижали.

Хлопнул ладонью жеребца по крупу.

-Прощай, Ратимир. О том, что сказал, помни. Ты первый, тебе начинать. Не всегда на меч полагайся в своем краю. Где хитростью, где уговорами, где посулами… Один народ, один язык. – Отвернулся, чтобы не показать волнение. – И вам, ребята, не хворать…

-Увидимся ли? – Ратимир склонился с седла, чтобы обнять его.

-Нет, Ратимир. Боюсь, что не увидимся. Не видел я…

И уже не оборачиваясь, зашагал к избушке, прислушиваясь к перестуку конских подков. Копытиха встретила его внимательным и, немного испуганным взглядом. Долго смотрела на него, потом так же долго на княжну, прижавшуюся к нему.

-Уходишь?

-Ухожу, матушка. Нельзя больше медлить, время торопит. – Словно оправдываясь, ответил он. – Нельзя пускать его сюда.

-Что сказал, правда видел?

-Видел, матушка, хоть и не все сказал…

-И про восход не наврал?

-Не наврал и про восход. Не сразу будет, но будет. Века пролетят… А, может, и того больше

Вздохнула и потянулась к нему.

-Наклонись, не дотянусь я до тебя. Сейчас простимся, чтобы утром вам слезами дорогу не улить. – Коснулась сухими губами его лба, прошептала. – Тяжелый, непосильный воз ты тянуть собрался. Осилишь ли?

-Не один, матушка. – Так же тихо отозвался он. –Вдвоем утянем.

Берегиня всхлипнула и потянулась сухонькими руками к Ладе.

-Ты уж ему себя, краса ты моя, в обиду не давай. Слово молвить за тебя не кому будет.  – Подавилась слезами и размазала их по щекам. - И его не обижай. Я и его, варнака такого, тоже люблю.

Глава 23

Выехали до рассвета, чтобы не затягивать прощание. Влада, которой переживания долго не давали заснуть, дремала в седле. И Радогор, боясь, что она выпадет из седла, на ходу пересадил ее к себе в седло. Обняла его, зарылась в плечо, и уснула, сладко причмокивая губами.

Солнце уже начало пригревать, когда она проснулась. Потянулась, щурясь на солнце и засмеялась.

-Век бы спала так.

-Погоди, еще наездишься. Домой проситься начнешь. – Без улыбки произнес он, скосив на нее серьезные глаза.

-Здесь мой дом. – Беззаботно откликнулась она, коснувшись ладонью его груди. – Или забыл, что там Ратимир сейчас хозяин? Ты, правда, к Смуру хочешь заехать?

-К нему и идем.

-А как он вещий сон увидит?

-Как ты увидела, так и он увидит. – Засмеялся Радогор и легко перебросил ее в седло Буланки.

-Так то я. Я знала, куда мне смотреть надо.

-И он узнает. Чему должно случится, случится.

Какая то смутная догадка забрезжила в ее глазах, но исчезла так и не задержавшись в сознании.

-Вот, сам сказал. А мне что пел? Как должно, да как будет? Не хотел меня брать, а я все равно еду. – И вполне довольная собой, засмеялась и показала ему язык.

-Посмотрим, как запоешь, когда холку себе наколотишь.  – Радогор и не пытался скрыть удовольствия, глядя на ее счастливое лицо.

-А и наколочу, так поправишь. – Весело отмахнулась она, сочтя холку не достойной особого внимания.  – Проведешь ладошкой и будет, как была.  Или еще лучше.

Бросила поводья и распахнула руки в стороны.

-Вольно как, смеяться хочется!

И погнала коня вскачь.

-Догоняй, Радо!

Отдохнувшие кони только этого и ждали. Понесли галопом, раздувая ноздри и гривы. Догнал ее и придержал коня.

-Не гони так, Лада. Путь им предстоит не близкий.

С сожалением натянула повод, переводя свою соловую кобылку на размеренную рысь.

-Радо, а ты и правда видел, все о чем говорил? – Спросила так, словно ждала от него чего то такого, чего прежде не видела и о чем не слышала. – Прямо все, все, все? Вот как сейчас меня? Как сон, да? Только я сплю, и все вижу. А проснусь, и ничего не помню. Забуду, на другой бок перевернусь и все начисто из головы вылетит.

-Не забывай…

Влада посмотрела на него с подозрением.

-Ну, да. Я не забуду, перевернусь, а ты руку уберешь! Уж лучше я сон забуду. Все равно кроме тебя мне ни кто не снится больше. А ты и так со мной. Не томи, говори, как видишь.

Радогор посерьезнел, даже брови вместе сдвинул, гадая, как бы доступней объяснить то, что и сам до сих пор не понял до конца.  Свесился с седла, и не сдерживая бега своего жеребца, сорвал травинку. Стряхнул на ладонь семя и бросил его на землю.

-Ты не видела цветка, я его нарочно в ладони скрыл от тебя. А теперь закрой глаза и представь, как оно набухает в земле, как корешок, белую слабую нитку, вниз, в землю пускает.

Влада остановила коня и закрыла глаза, следя за словами Радогора.

-Раскололась скорлупка и еле заметный росток появился и потянулся к свету, выскочил из земли слабой былинкой и затерялся в густой траве. Видишь ли?

До боли, туго на туго сжала веки, чтобы увидеть эту былинку.

-Тянется росток, продираясь через густые заросли, недоступный глазу. И только догадаться можно, где он, какой он и каким цветком оденется, как в силу войдет. Или капелька по капельке из земли сочится, прячется под листком. Падает в канавку и бежит дальше веселым ручейком, журчит, звенит и бежит, бежит… А куда бежит? И во что обернется? Может, сольется в глубокий черный овраг и застынет там. Затянется зеленой ряской. Зарастет тиной. Или побежит дальше, чтобы через много верст обернуться такой рекой, что и глазом от берега до берега не дотянешься. Увидела?

Влада сокрушенно покачала головой.

-Пока говоришь, все так ясно вижу. А как замолчишь, так сразу и не вижу.  Только огоньки перед глазами скачут. То синие, то красные, а то вдруг зеленые.

Замолчала, размышляя над его словами. Тронула поводья, отпуская коня. Но снова остановилась, чтобы заглянуть туда, где Радогор разглядел будущий ручей.

-А Ратимиру ты почему про болото не сказал?  Ведь ручей и болотом может обернуться. И цветок конь затоптать. Или рука чья сорвет.

Радогор, неведомо почему вздохнул.

-Болото, Ладушка,  и без нас появится. Хотя и из болота порой чистый ручей течет. Люди не ждать, когда все само собой образуется, помочь должны, чтобы гнилью не заросло.

-Как это?

Влада припомнила черную дрягву и от отвращения передернула плечами.

-Земля все очистит и выбелит. Всю грязь и нечисть соберет. – Радогор понял, о чем она подумала. – Засадит деревьями зелеными, украсит цветами яркими, ручей дальше отпустит, чтобы чистотой своей и звонкой песней глаз радовал. Хотя и мне бывает невдомек… дрягвой ребят малых пугают, да и те, кто постарше, близко подходить боятся. Из берегини кикиморы, водяного страшил слепили. А не будет дрягвы? Где птицам гнезда вить, где деток высиживать? А ручьи, реки где начало возьмут? Земля высохнет, мертвой станет. Мы с дедком Враном часто об этом говорили. Одна жизнь другой начало дает. Вырви одно и другого не будет.  Мошка надоедливая, злая до того, что глаза выедает, а сколько птиц этой мошкой кормится? Не будет ее и птицы убавится. Порой подумаю, как разумно и мудро отец наш Род все устроил и оторопь берет.

Лада аж рот раскрыла. Сама того не заметив, от удивления. И слова, вроде, знакомые слышит, а будто в первый раз. А Радогор замолчал, задумался. Взгляд стал холодным, чужим.

-А он на него меч ковал!

Испугал, заоглядывалась по сторонам.

-Кто ковал, Радо? Какой меч?

Радогор не ответил, словно не слыша ее.

И она потрясла его за руку, повторив свой вопрос.

Радогор поднял на нее недоумевающий взгляд.

-Как из омута вынырнул. – Подумала она.

-Этот меч. Какой же еще? – И кивнул головой, чтобы было понятней на плечо, над которым торчала рукоять меча с головой странного зверя или птицы с горящими глазами. – Меч отмещения. Как он его называл. Или Тартароса, мира мертвых, по слову Упыря.

Спрашивать, о ком он говорит, нужды не было. Тем более, что Радогор снова замолчал, погрузившись в свои думы. Хотела спросить за что он, таинственный хозяин меча, так на  Рода рассерчал, что таким мечом запасся, где ему Род дорогу перебежал, но раздумала. Придет время, Радогор сам расскажет. А пока и того довольно, что от матушки Копытихи слышала.

А дорога, узкая и путаная, изрезаная колесами, истоптаная копытами, уносила их все дальше от города. Солнце стояла, с трудом продираясь сквозь густую листву деревьев, прямо над головой и Влада вспомнила, что со вчерашнего вечера, с самого застолья маковой росинки во рту не было.

-Выедем на полянку, остановимся. – Успокоил ее Радогор, на миг выбравшись из раздумий. – Утром сколько тебя уговаривал, чтобы поела.

-Не утром, а ночью. – Не без оснований возразила она. – А ночью все спит без просыпу. И рот тоже.

Заговорил таки, обрадовалась она. И задала вопрос, который приготовила еще с вечера. А с утра не задала потому, что заспала сразу, как только Радогор усадил ее в седло. И тут же, пока снова не задумался, выложила.

-Радо, а с какой стороны мы мимо заветной матери - ольхи проедем?

И лошадь вперед подтолкнула, чтобы лучше видеть его лицо.

-Даже близко не подойдем.

Голос показался, чего она ни как понять не могла, до обидно ранодушным. И даже ни каким!

-А я ленточек ей наготовила.

Сказала так, казалось, что понятней и сказать нельзя. И все равно не понял. В том, как Род все ладно устроил, понял, а такого простого понять не мог.

Но оказалось, что понял. Только вид делал, что не понял.

-Верхом не проехать, да и далеко. Другие по дороге будут. На них развешаешь.

Успокоилась. Давно уж для себя решила, что два – три дня, или сколько получится, можно смело пожертвовать. Тем более, что уютней, чем под той ольхой ни где не будет. Но разве ему втолкуешь? Забрался в такие выси, что как не прыгай, а все равно не допрыгнешь. Повернешься, вот он, рядышком, рукой потрогать можно. А в глаза заглянешь, словно другой дорогой едет. И без нее! Зря в свое седло пересела с его рук.

-Признайся, Радо, ты мой вещий сон тоже видел? – Чтобы вернуть его из неведомых далей, заговорила она, подгоняя коня вплотную к нему.

-Как же я твой сон увижу, когда он не в моей голове?

-Но ты так на меня глядел, будто видел. Я и матушке Копытихе так сказала, когда она допытывалась про то, что я заспала. А я ей сказала, чтобы она у тебя спросила. А она меня чудом обозвала.

-Чудо и есть. – Расхохотался Радогор.

-Нет, ты не смейся. Она про другое чудо говорила. «И родится же такое чудо!» - Вот как она сказала.

-Как бы не сказала, все равно чудо.

-Правда? – Обрадовалась она. – Ну ка, посмотри на меня, чтобы я видела, что не обманываешь меня. Вам, волхвам, только поверь, такого наговорите, в век не расхлебаешь.

И вспомнила для чего весь этот разговор затеяла.

-Если мой сон не видел, как можешь знать, что Смуру приснится, когда мы еще даже не приехали? Или все – таки видел мой сон? Просто сознаться не хочешь.

Радогор с улыбкой смотрел в ее раскрасневшееся лицо.

-Не морщи лоб, Ладушка. Состаришься. Морщины будут, как у берегини. А тебе они нужны?

-А ты и глаза прищурил, чтобы мои морщины разглядывать, которых вовсе нет. – Испугалась она, и провела рукой по лицу. А вдруг, да появились, а она и не заметила.

Но возмутиться не успела. Радогор повернул коня в сторону, свернув с дороги, и скрылся за деревьями. И почти сразу же она услышала его голос.

-Здесь остановимся.

Свернула вслед за ним и оказалась на тесной полянке. Жеребец Радогора стоял разнузданный по брюхо в траве, хватая зубами верхушки.

-Там, - Он мотнул головой за спину. – Ручей. Свежей водой запасемся, и лошадей напоим.

Влада нетерпеливой рукой распустила вязки мешка с дорожными припасами, расстелила холстину, высыпала на нее десяток сухарей и нарезала толстыми ломтями чуть не до черна прокопченый кабаний окорок, пахнущий дымом и травами.

-Никогда не думала, что простой сухарь окажется таким вкусным. – Заявила она, с хрустом разгрызая черный сухарь. – Ем и урчу, как псенок.

-Мала ворона, да клюв велик. – Усмехнулся Радогор, оценив по достоинству ломоть кабанины, который она крепко держала в своей руке.

-Это где ты ворону увидел? – Встрепенулась она. Хотела подняться, но уже разнежилась, чувствуя, как желудок наполняется теплом, а глаза закрываются от сытости. Да так, с сухарем в одной руке, и с кабаниной в другой, уютно устроилась на его коленях. – Погоди у меня, узнаешь какой клюв, если не забуду.

В синих глазах небо утонуло. На губах счастливая улыбка.

-Лежу на твоих коленях и, вроде не Влада я, а пылинка крохотная. Ветерок пролетит, подхватит и не заметит. А совсем не страшно. Только душа замирает, стоит  подумать о том, как велик наш мир, как необъятна земля. Жила в батюшкином тереме и дальше городской стены не заглядывал. Думала, тут и край за дальним лесом. А дальше леса черные, грозные… глаза злые выглядывают из – за деревьев. У тебя на руках сидела, и то твоими ладонями заслонялась. Сейчас же лежу, глядя в небо. И совсем не боязно. И сердце на все по иному откликается. И так за самый дальний окаем заглянуть хочется. Что и сказать не знаю как. И на душе тревожно совсем иначе.

Радогор слушал, не перебивая. И ему знакомо было это чувство.  Точно такие же думы донимали. Наслушаешься старого волхва и до утра уснуть не можешь, пытаясь угадать, где же все это помещается на земле. И есть ли край всему? А за краем что?

-Правду ты говоришь, дивно все Род устроил да уладил. Уж так дивно, что и словом все не обскажешь.

-И не надо. Не думала, сказала. Уладил.  С тобой слово схожее. У – ладил. С – ладил. На – ладил. Лад. Лада, Ус – лада. Разве удумает человек такое? Чтобы каждая буквица, каждый вздох, как ты сама.

Влада, слушая его, на руках вскинулась и в его глаза снизу заглядывает. Услада! Сама бы до такого никогда не додумалась. По телу сладкая истома разлилась.

-Только Роду и под силу такое. Сидит где – то на высоком месте и горбится от горя, когда видит, когда слышит, как люди этот лад, им заведенный, рушат. И Макошь от огорчения в своей светелке  нет, нет, да веретено из рук выпустит. И все из рук валится потому, что слеза глаз застилает. Перепутается пряжа, порвутся нити в ее руках и сколько жизней не досчитается потом Род? А рядом Марана ждет, не дождется, в оконце решетчатое заглядывает. А то изловчится и сама нити порежет, порвет.

Радогор замолчал, глядя остановившимся взглядом перед собой. Лада боялась пошевелиться. Чтобы не вспугнуть его мысли.

-И чтобы не жить? Чтобы не ладить? – Тяжело, с надрывом вздохнул. - Так нет же. Обязательно появится У – род. И Лада отвернет свое лицо от людей. И Макошь, слезами ульется, все нити перервет. Сколько их сразу оборвалось, когда на бэрий род наскочили из – за окаема? И работает она без устали, и веретено в ее руках вертится, и нить нескончаема, а слезы мешают. А Мара рядом, успевает только нити подбирать.

-Услада! – Прошептала она, щурясь от солнца… и счастья. – Хорошо то как. Услада… я и не знала, что это тоже я. Никто так раньше меня не звал. Ни батюшка, ни матушка. Даже няньке старенькой в голову не пришло.

Прижалась тесней к нему, но он осторожно приподнял ее голову с колен и встал. Чужой, далекий! И глаза смотрят холодно и жестко. Не на нее. На кого – то другого, кого рядом с ней видит. Пока поднималась, он уже в седло сел и взглядом торопит. И всегда так. Только до чего хорошего доберется, так сразу заспешит, заторопится.

-К ночи надо до трактира добраться. – объяснил он причину такой поспешности, заметив ее недовольный взгляд. – Ратимир сказал, как раз на дороге стоит.

Но ближе к вечеру она закапризничала, решительно заявив, что ни в какой трактир и ногой не ступит так, как клопов тьмы тьмущие, а тараканы у них в пастухах ходят. И многое другое, чему сам Род еще названия не придумал. И каждый из них только и ждет, чтобы изгрызть ее до самых косточек. Уж лучше она будет комаров кормит, которых к тому же пока и не видела, чем пойдет с ним в трактир.

Спорит не стал. Комаров кормить, так комаров…

Но на всякий случай спросил.

-А зубы от сухарей не заболят?

Но она про такие мелочи и помнить не хотела. И заторопила коня. Даже полянку выбрала сама. Пока расседлывал усталых коней, еду выложила на холстину и для костра хвороста натаскала. Радогору осталось только огонь разжечь.

-Леших ночью не забоишься? Кричать не будешь? – Ухмыльнулся он ей прямо в лицо, с хрустом надкусывая сухарь.

-Сам сказал, один он остался на всю округу. Да и знает он меня. И забоится он пугать. Берегиня озлится тогда на него. – Дерзко ответила она ему. – Или делать ему больше не чего, как добрых людей на дорогах пугать?

-А не добрых?

-Не добрые, те сами кого хочешь напугают. – Снова бойко отозвалась она, готовя постель для них из травы. -  А против них мечи наготовлены.

Радогор не мешал ее возне. Сидел, нахохлившись, как старый ворон, уставив не мигающий взгляд, в догорающий огонь, изредка вороша угли. И тогда искры, разлетающиеся из – под его палки, скупо освещали его хмурое, сосредоточенное лицо.

Она же, закончив приготовления, упала в траву, повозилась, устраиваясь удобнее, и позвала.

-Радо!

-Спи, сейчас я…

И голос равнодушный, как из ледника. Словно не он сам Усладой называл.

Не утерпела, поднялась и подсела к нему, привалившись к его плечу.

-Сон из глаз бежит, когда тебя рядом нет. – Дремотно прошептала она. И сама заглянула в огонь, проследив за его взглядом. Показалось, а может сквозь дрему почудилось, что где – то глубоко, глубоко ворочается, злобится черное и страшное.

-Это он, Радо? У-род, о котором ты говорил? Которому все не в лад? – Со страхом спросила она и, не выдержав, плюнула в костер прямо на злобную тварь.

-Нельзя, Лада, в огонь. Обиду затаит тот, кто огнем повелевает. Симаргл.

Лада вздрогнула и, не скрывая тревоги, повернулась к нему.

-Так я же не в него, Радо. В того, другого.

-И все равно. Тот далеко. Даже не знаю, как далеко он. А огонь, вот он. У твоих ног…

Влада сразу присмирела и, от греха подальше, забралась под его руку.

-А какой он, Радо, этот… - Кивнула головой на костер. – черный, который смотрел на меня, будто растерзать готовился.

Радогор наклонился к костру и поворошил угли.

-Какой он, Радо?

Радогор пожал плечами.

-Сам не знаю. Я, когда его увидел, подумал, что Симаргл на Рода восстал. Как и он, в зверином теле летает по небу и голова птичья. А присмотрелся, ан нет. Оклеветал его. Симаргл себе песье тело берет. А у этого гладкое и, как бы с рыжа. С песьим не схоже. Симаргл, когда к людям является, словно в огне горит и золотом чистым отливает и, кажется, что не он, а сама радость на землю спустилась. Этот же черен, как ночь разбойная, варначья и злоба изливается, задохнуться можно. Одно слово – изгой! Вот он и озлобился на весь свет. И меч поднял.

Лада с усилием отвела взгляд от костра.

-Теперь уж верно не усну. – Уверенно сказала она и потянула его за руку.  – Или не  Услада я?

-Запомнила таки, что не надо.

-Я и про ворону запомнила. – Тут же многозначительно ответила она. - Когда мне надо, я всегда памятливая.

И распустила ремешок подкольчужника.

Ночью Радогору спалось плохо. Громко стонал, несколько раз порывался встать. Но Влада, проснувшись, прижимала его к себе и, с трудом удерживая, как могла успокаивала его. И сама не знала, как ему помочь и не один раз готова была расплакаться от осознания собственной слабости и никчемности. А он все стонал и бился в ее руках. И успокоился только перед рассветом, когда забрезжила тонкая полоска зари по виднокраю. Открыл глаза, а в них сна как  не бывало. Привстала на локте и наклонилась над ним, заглядывая в его, сразу осунувшееся, постаревшее лицо Провела ладонью по щеке.

-Не его, родичей видел я, Лада. Разбередил, растревожил я  вчера своими разговорами глупыми их навьи - души. Поторопился злобу свою утолить, убежал и оставил их без погребения. И стонут, плачут они сейчас потому, что в вирий попасть не могут. Корят, ругают меня, а мне ответить не чем. Так и бродят по городищу, по лесу, а кто поможет им, когда кроме меня не осталось у них других родичей?

А что сказать ему, как утешить? И снова почувствовала себя слабой и беспомощной.

-Вот и  тебя  перепугал. Как воробышек взъерошилась.

-А мы заедем к ним, Радо. – Нашлась она. – И управим все, как надо. Если придут снова они к тебе, ты им все так и скажи. Или оберегом заслонись.

-От родичей оберегом? – Нахмурился  он. – Уж лучше я попреки терпеть буду. А заехать, я еще раньше сказал, обязательно заедем. Пусть упокоятся их души, Лада.

И Лада заторопилась, радуясь тому, как все хорошо придумала. Выложила на холстину остатки ужина, сама сбегала  к ручью за свежей водой. Своей рукой подсунула ему самый мясистый ломоть кабанины и заставила съесть его без остатка.

-Ты, Радо, больше не слушай меня, девку глупую, а делай, как сам знаешь. Захочешь в трактир ехать, так и вези прямо туда. Это же я потому блажила, что видеть не могу, как смотрят на тебя девки и женки молодые. Бабка Копытиха и то говорит, крепко, де он тебя к себе присушил.  А это не ты меня присушил, я сама своей волей к тебе присохла и так, что ногтями не отскрести.  Я же без тебя и не живу вроде. Вся мертвая. Ты ночью стонал, а я рядом умирала.

И разревелась, прижавшись к его плечу.

Радогор растерялся. Успокаивал, глядя по голове и по плечам, как маленькую.

-Не присушивал, Ладушка, потому, что сам присох. Ты еще на лодии была, а я уже знал, что моя ты. Сама Макошь наши нити переплела и мне в ухо шепнула, «Иди».

Лада всхлипнула, глотая слезы и возразила.

-Я всегда знала. Тебя во сне каждую ночь видела, Ладо мой, и только ждала, когда придешь.

И в седло ее уже посадил, а все твердила.

-Пешком, босая по острым камням за тобой пойду, через огонь побегу. И не охну, не крикну.

Вложил поводья в руки и улыбнулся.

-Не надо по камням. На руках унесу.

Но о трактире больше не заговаривал. Даже тогда, когда угодили под проливной холодный дождь. Смотрел, как катятся струйки дождя по ее лицу. Стекают за ворот подкольчужника и не раз порывался что – то сказать, но так и не сказал, ожидая, что она первая заговорит. Но и она молчала. А дождь хлестал все сильнее и сильнее, а к вечеру еще и ветер поднялся. И бросал потоки ледяной воды прямо в лицо.  Ночь коротали, прижавшись друг к другу под развесистыми сосновыми лапами.

-Надо было тебя послушать, Лада, и мимо ольхи ехать. – Сказал он утром, глядя на ее мокрое лицо. – Озябла? Пройдет дождь, разведем костер, обогреемся.

Но и днем дождь не прекратился. Стеной встал у них на пути. Руку вытяни, палец не увидишь.

Дорога вывернула к реке, открыв, обнесенное тыном, городище. И Радогор, даже не посмотрев в сторону продрогшей княжны, решительно направил своего жеребца по склону вниз, к нему. Ноги лошади скользили по раскисшей земли, она пугливо всхрапывала, норовя сесть на круп, и косила на него глазом.

Ворота в город были еще открыты. Страж, выглянув, бросил на них злой взгляд, и вышел, поеживаясь, навстречу.

-Кто? Зачем?

-Постоялый двор есть? – Спросил, не ответив, Радогор и бросил ему серебряную денежку.

-Вниз, к реке держи. Не проедешь. – Проворчал страж. – Еще одну. С головы по деньге.

Взгляд его, пока рука с серебром тянулась к кошелю, заметил княжескую гривну на груди Радогора и в глазах появилось сожаление. Гости не из простых, можно было въездного вдвое запросить. Но промолчал, отступил в сторону, пропуская и скрылся под досщатым навесом.

Город показался им  неказистым и на редкость несуразным. Утонул в грязи, разбросав в беспорядке домики и домишки. Дорога спустилась вниз и уткнулась в покосившееся строение. Плотно окруженное грудами мусора. Через не плотно закрытые двери до них донеслись голоса, прерываемые  с завидным постоянством молодецким пьяными криками. Остановились у коновязи с десятком привязанных лошадей. Здесь же в беспорядке, задрав оглобли к небу, мокли телеги.

По скрипучим ступеням поднялись на крыльцо. Радогор толкнул двери и первым шагнул в трактир. Спертый, тяжелый от мокрой одежды, ядреного пота, закисших отходов и перегара, воздух ударил в ноздри, заставив поморщиться. Низкий, почерневший от копоти и испарений, потолок, два десятка длинных столов с такими же лавками да очаг составляли все убранство трактира. И гости, в большинстве своем, были загнаны  за эти стены по той же причине, что и они. По одну сторону от дверей нашли себе место десяток, а может чуть больше, селян, по другую, ближе к очагу развеселая кампания. Не похожая на селян, но и на воев тоже. Дюжими голосами горланили залихватскую песню, вторя ей ударами кулаков в столешницу. И вкладывали в песню  столько силы, что, казалось, еще одна такая песня и стол развалится. Лица красные. И не поймешь сразу от вина ли или от того усердия, которое вкладывали они в пение. Волосы слиплись от пота, бороды вымокли в вине.

Покосились на звук скрипнувших дверей, но Радогора, казалось, не заметили, зато Владу окинули оценивающим взглядом.

-Радо, уж лучше в лесу, чем здесь. – Шепнула она ему, скрывшись за его спиной. – Тут и пес к утру околеет.

-Ба! Поляница!

Радогор широкими шагами шел к очагу, по пути выдернув лавку. Поравнялся с крикуном и зажав его голову в ладони, добродушно попросил.

-Отвернись, ослепнешь.

И вернул голову в то положение, в котором она была прежде.

-Садись, Лада, обсушись. – И оглянулся по сторонам в поисках трактирщика. – Хозяин!

Тот не большой опыт общения с трактирщиками, который он приобрел в обществе Смура и Ратимира, позволял ему чувствовать себя спокойно и уверенно. И он добавив голосу железа, повторил. – Хозяин!

Где – то на поверхе  простуженно заскрипели половицы послышались тяжелые шаги и на лестнице появился грузный, угрюмого вида, мужик с нечесаной головой и взлохмаченной бородой.

-Комнату и ужин!

Крепкий голос, могучие плечи, пара мечей за спиной заставили хозяина из осторожности отступить по лестнице на пару ступенек вверх.

-Комнат нет, а ужин если изволите подождать…

Взгляд Радогора застыл, налился стужей и остановился на переносице хозяина.

-Комнату и ужин. И вели затопить печь, чтобы мы смогли просушить одежду. И поторопись. Я не люблю ждать!

Хотел еще пару слов добавить для ясности, но не успел.

За спиной раздался гневный голос княжны, дикий мужской вопль и отчаянная ругань.

Обернулся. Тот, кому он только, что посоветовал отвернуться и смотреть в другую сторону, сидел с бледным лицом и неестественно вывернутой рукой, а боевой нож Влады застыл на его шее под бородой. Его друзья повскакивали с лавок и схватились за ножи.

Покачал головой, с удовлетворением отметив, что его уроки не пропали даром и Влада все проделала наилучшим образом. И с полным равнодушием посоветовал.

-Зарежь его, моя княжна. Не мучай… Пожалей парня. Все равно до весны не доживет. А завтра со старшины я потребую виру за твою обиду. А за одно и с этого недотепы, глаза которого не видят княжескую гривну.

Влада помедлила, словно раздумывая над тем, воспользоваться ли советом Радогора и зарезать бедалагу или дать ему пострадать в ожидании скорой кончины и с большой неохотой вернула нож в ножны. И тихо, но угрожающе прошипела.

-Один крик, один громкий голос и я вернусь…

-Ну и зря. – В голосе Радогора сквозило явное осуждение. - Я бы пожалел. Зарезал. Хоть и скотина, а человек. Если на двух ногах ходит.

От подобной неслыханной жалости, собутыльники несчастного попятились и робко вернулись на свои места. И поспешили успокоить мелкую дрожь парой – тройкой кружек вина.

-Ключ! – Теряя терпение, рявкнул Радогор. – И ужин.

И, не дожидаясь ни того, ни другого, начал подниматься по лестнице к хозяину. Хозяин, ожидая неприятностей, попятился, и пятился до тех пор, пока не уперся внушительным задом в двери. И толкнул их тем же местом.

-Сейчас, мой господин. Разве только немного обождать придется, пока я выкину все это.

И принялся выбрасывать из комнаты узлы какого то незадачливого постояльца. Лада заглянула через плечо Радогора в комнату и ужаснулась.

-Вели жене, или кто там у тебя есть, вымыть все и застелить чистым. Я в этой грязи жить не буду.

Радогор бросил хозяину несколько монет и тот, с ловкостью базарного скомороха, поймав их на лету, с той же ловкостью спрятал в складках одежды.

-У коновязи наши лошади. Укрой под крышу и засыпь зерна. И поторопись, дружище. Я человек терпеливый и скандалов не люблю. А княжна, ты сам видел… - И хитро подмигнул ей глазом. – Мы же пока у очага погреемся.

Спустились в трактир. При их появлении голоса и впрямь стихли.  И только выпивохи буравили их яростными взглядами.

Не обращая на них внимания, схватка, выигранная у нахального обидчика, придала уверенности Владе, села на лавку и вытянула ноги к очагу. Радогор, скрестив руки на  груди, встал рядом. Взгляд наткнулся, страдальчески изуродованное болью, лицо мужика и, наполненные животным страхом, глаза.

-Эй, ты! – Позвал он. – Подойди ко мне.

Мужик дернулся, как от удара палкой, и сжался.

-Подойди!

Что – то было в его голосе, что мужик против своей воли, поднялся с лавки и потащился к нему, придерживая покалеченную руку и на каждом шагу оглядываясь на собутыльников.

Остановился в двух шагах от него и отвернул взгляд в сторону, ожидая самого худшего.

-Ближе! – Потребовал Радогор. – Не укушу.

Мужик сделал еще шаг и остановился. Радогор левой рукой поднял, стараясь не причинять лишней боли, покалеченную руку и быстро пробежал чуткими пальцами по ней от кисти до плеча.

И удивленно обернулся к Ладе.

-А мне казалось, что ты ее сломала. – Проговорил он и, всем показалось, что ему больше пришлось по душе, окажись рука сломанной. – Всего то, выдернула ее.

-Могу и доломать. – Недовольно проворчала княжна, успевшая пригреться у очага и задремать. – Было у меня время, чтобы разбирать? Рядом стоишь, возьми да доломай.

Мужик, самые черные подозрения которого начинали сбываться, дернулся, но рука Радогора держала его крепко.

-Сразу не сломала, а теперь уж что… Вздохнул он, и приказал. – Упрись в мое плечо рукой, на место ставить буду. Только не вздумай кричать, не люблю. И княжна криков не выносит. Все испортит, даже то, что целое пока.

Подождал, пока мужик, не сводя глаз с дикой поляницы, упрется в его плечо, придержал одной рукой изувеченную руку под локоть,  и, как всем показалось, не сильно дернул  и слегка повернул в сторону. Мужик, забыв о всех предостережениях и свирепой княжне, охнул, скрипнул зубами, разразившись ругательствами, и побелев, повалился на пол. И сразу протрезвел.

-Ну и зря. – Добродушно проворковала княжна. – Я старалась, старалась, а ты… Зря пожалела. Поправится, и снова потянется этой рукой куда не надо. Напрасно не послушалась. Надо было зарезать.

-Теперь уж не полезет Думать будет. Хотя, когда ему думать? Зима, вот она уже… Не успеешь чихнуть три раза. – Рассеянно отозвался Радогор, бросив нетерпеливый взгляд на лестницу, где по его мнению давно уж должен стоять трактирщик.  И прикрикнул на мужика. – Хватит вопить. У тебя давно уже не болит.

Тот резво прыгнул на ноги и, не сводя с него дикого взгляда, попятился к своему застолью. Но вдруг остановился и шагнул обратно.

-Твоя милость только попугать меня хотел или правда так и будет, как сказал?

Как не старался скрыть страх, но голос выдал.

-Не переживай. Как сказал, так и будет. – Обнадежил его Радогор. – До весны не доживешь.

Несчастный, чувствуя, как сразу пересохло в горле, с трудом проглотил слюну.

-Твоя милость…

Но Радогор без всяких слов понял его.

-Хозяин! - Властно крикнул он. И не оборачиваясь, пояснил. – Зарежут тебя по пьяному делу. Уж больно ты боек, сударь мой.

Лицо приговоренного к смерти стало мертвенно бледным.

-Не пей, и будешь жить долго, пока самому не надоест. Я же не пью, и как видишь, живой.

Довод показался не очень убедительным, но возражать не стали. Богатырская стать и уверенный, чуть раздраженный голос сурового незнакомца, к тому же пара мечей за спиной, внушали уважение и пробуждали слепое доверие к его словам.

-А как, твоя милость, не пить, если оно само пьется? – Изумился, забыв о все своих страхах, мужик. – Я, может, и не хочу, а оно пьется.

Радогору давно наскучил и сам мужик, и его пагубная страсть, но неожиданная мысль осенила его и он развеселился.

Поднял правую руку, а указательным пальцем указал на середину раскрытой ладони.

-Смотри сюда! – Потребовал он. Взгляд серых не мигающих глаз уперся в глаза мужика, пронизывая его до пят. Тот застыл перед ним мертвее мертвого. – Смерть свою видишь?

Мужик закивал головой.

-Не пей! – Потребовал Радогор – На изнанку вывернет. Кишки граблями в угол сгребать будут.

Двери на поверхе гнусно скрипнули и он, подхватив рукой княжну, заспешил, поднимаясь по ступеням. А мужик, провожая его, наполненным ужасом, взглядом, попятился к приятелям. Пережитый страх и пересохшее горло настойчиво требовали залить все это парой, тройкой  добрых кружек вина. И кружка была тотчас наполнена до краев, и даже с горкой. Жадно поднес ее к губам, но не успел сделать и глотка, как все его тело содрогнулась в судорогах, а изо рта на стол и на портки полилось все, съеденное и выпитое им за время дождей.

Радогор, услышав характерные звуки, обернулся и укоризненно покачал головой.

-Я же предупреждал, - Ласково проговорил он, - Людям, сударь мой, верить надо, когда они тебе добра желают. Знай же, так будет всякий раз, когда ты надумаешь поднести кружку с этим зельем к губам. Но жить будешь долго.

Повернулся и скрылся в поверхе, успев пробормотать.

-Хотя  я и сам не знаю, что хуже.

Лада, не выдержав, громко засмеялась.

-И кто, спрошу я тебя, твоя милость, из нас двоих добрее? – Сквозь смех, с трудом выговорила она. – Я просто изувечила его, причем жалеючи, а ты до конца дней сделал его глубоко несчастным.

-Зато жить будет. – Уже с полным равнодушием к чужой беде, отмахнулся он и, отодвинув трактирщика в сторону, шагнул в жилье и одобрительно покачал головой. –Умеешь ведь, когда захочешь. Про коней не забудь. Тварь бессловесная, сама не попросит.

-Уже, господин, уже. – заторопился хозяин. – Все исполнено, как твоя милость, пожелала. И очажок затоплен, и лохань с горячей водой стоит.

Услышав про лохань с горячей водой, Влада пискнула,  бесцеремонно захлопнула двери перед носом трактирщика. И заторопилась, на бегу расстегивая пояс и пряжки перевязи.

-Радо, помоги…

Промокшие и раскисшие сапожки, «вокруг ножки» ни в какую не хотели повиноваться ее рукам, как она не старалась.

-Держись за лавку.

И сапоги один за другим полетели к очагу.

Тусклый огонь, от плавающего в плошке, фитиля неохотно освещал их нечаянное пристанище. Взгляд Радогора пробежал к заставленными не хитрыми, но обильными кушаниями, столу, по застеленной меховой полостью, широкой лавке. И остановился на не глубокой, но широкой, на столько, что в ней можно было сидеть, лохани.

Лада, прыгая на одной ноге, пыталась освободиться от портков и с вожделением глядела на манящую лохань.

-Садись, помогу. – Засмеялся он, глядя на матово белеющее тело. – Упадешь.

Послушно плюхнулась на лавку и он одним движением сдернул с нее скользкие, не послушные портки и отправил их туда же, куда и сапоги.

-Ой, хорошо то как! – Закрыв глаза, простонала она, оказавшись в воде и не решаясь сесть. – Горячо!

-И куда же, позволь тебя спросить госпожа моя, тянулась бесстыдная рука?

-Сюда! – Приподнялась над лоханью и взглядом указала на тугую, гладкую ягодицу. – К холке. Зря руку не оторвала. В другой раз бы не потянулся.

-А я его понимаю. – Засмеялся Радогор. - Сам бы потянулся к такой красоте.

Но Влада шутки не приняла, хотя и порозовела от удовольствия.

-Ты хоть до синюх защипли, я и не охну. Еще и сама подставлю. – Отрезала она, опускаясь в воду. – А другие на чужое добро пусть не зарятся. Не для них припасала.

И умоляюще попросила.

-Поливай меня из кружки, Радо!

Радогор, который развешивал над очагом ее одежду, засмеялся.

-Не усни в воде.

-Вынесешь. – Бестрепетно отозвалась она и блаженно закрыла глаза. – Только покормить не забудь.

И просидела в воде, пока вода не остыла. Выбралась из лохани и виновато пробормотала.

-Тебе всю воду выстудила. – И сокрушенно, ушлая девка, покачала головой. – Так торопилась, что и рубахи лишней не взяла. Ходи теперь так, пока все не высохнет, свети, чем попало.

-Я взял. – Успокоил ее Радогор, с улыбкой следя за тем, как она усаживается за стол и выбирает взглядом, с чего бы начать. – Но все промокло. Даже сухари. Завтра все пересушивать придется.

-Ну и ладно. Все равно ни кто не видит. – Легко ответила она. Зубы ее заработали без устали, перемалывая уже остывший ужин. – Ни когда еще так вкусно не ела. Только про ворону мне не говри. Рассержусь. Сама не знаю как…

И с облегчением вздохнула.

-Думала, лопну, а все куда то лезет и лезет.

И прямо от стола прыгнула на лавку и забралась под полость.

-Ты долго не сиди, а то я не усну.  – Уже сквозь сон пробормотала она. Но вдруг подняла голову и с беспокойством спросила. – А родичи твои, Радо, сегодня не придут?

-Не придут. Спи. – Неохотно ответил он. – За окаем ушли. Там нас ждать будут.

-Сказала же, не усну.

Опустила голову на изголовье и тут же уснула.

Утром проснулась и виновато отвела глаза в сторону, ворча на себя, сонливую колоду. Потом заглянула в зарешеченное оконце. Дождь, показалось, только входил в силу, утопив город в грязи и потоках воды.

Радогор, уже одетый, сидел у стола и прислушивался к, потрескивающим в очаге, дровам. В ногах увидела свою просушенную одежду и простое белое платье.

-Вставай, соня, завтрак на столе.

-Я еще посплю. – Пробормотала и снова закрыла глаза. – Все равно в такой ливень не поедем.

Только рубашку одень.

-Кто – то меня видит. – Сквозь сон пробормотала она и заползла под полость с головой. – Все не съешь. Мне оставь. Проснусь голодная.

Спорить не стал и, придержав двери, чтобы не скрипели, вышел из комнаты, плотно затворив за собой двери. Влада и глаз не открыла. Вдоль стенки, опасаясь скрипучих ступеней, спустился по шаткой лестнице вниз. в трактир. И огляделся, приучая глаза к полумраку.

За исключением нескольких человек, гости были прежние. А кампания мужика, покалеченного Владой, казалось, и на ночь не расходилась. Заслышав его шаги, дружно повернулись к нему и мужик подхватился навстречу.

-С ночи жду тебя, твоя милость. – С мольбой в голосе, заговорил он чуть не плача. – Переблевался весь. Все пьют, как люди и только у меня все, что не выпью, поперек горла встает.

-И что? – Холодно спросил Радогор.

-Верни все, как было. Сил моих нет больше терпеть. – Мужик явно собирался рухнуть перед ним на колени под сочувственные взгляды собутыльников.

Но Радогор остановил его взглядом.

-Детишек я у тебя пятерых насчитал. Или ошибся?

-Пятеро. Было больше. Да один сразу мертвеньким родился. Остальные так померли, в зиму.

-Ты до весны не до доживешь. Женка твоя у избешки той зимой все углы истопит, а потом в лес пойдет за дровами и не вернется. Звери задерут. Ребятишки твои в куски пойдут и на дорогах сгинут. – С холодным спокойствием произнес Радогор и взглядом придавил его к лавке. – Ты хочешь этого? Если хочешь, если не будут они приходить к тебе по ночам, твоя женка с детишками, сниму зарок. Садись и пей.

Мужик с ужасом смотрел на Радогора, валясь на лавку , а приятели смотрели теми же взглядами на него.

-Не веришь мне, поверь своим глазам. – Теперь Радогор говорил уже, с трудом сдерживая злобу. И коснулся кончиками пальцев лба. – Гляди и ничего не пропускай.

Сзади, за его спиной топтался, переминаясь с ноги на ногу, трактищик. Радогор, раздосадованный упрямством мужика, недовольно покосился на него.

-Чего тебе?

-Так, что, твоя милость, лошадей обиходил, как велено было. И зерна им засыпал полной мерой не жалеючи. И травки зеленой велел нарвать

-Спасибо, дружище. Я видел. – Просто и без тени важности, ответил Радогор. Запустил пальцы за пояс и извлек монету. – Держи. Все, что мы с собой в дорогу брали, только выбросить осталось. А ты посуши, братец, сухариков. Да окорок закопти покруче. Уезжать будем, доплачу.

-Исполню, твоя милость. – Трактирщик чуть не вдвое согнулся перед ним, увидев а ладони золотую монету. – Но я не за этим побеспокоил господина. Его милость старшина хочет видеть.

-В дождь? – Нахмурился Радогор. – Я еще и обсохнуть не успел. И щелкнул перед глазами мужика, который все еще сидел без движения, уставясь взглядом в одну точку, пальцами. – Просыпайся…

Мужик зашевелился и недоумевающе посмотрел на друзей, которые все это время не сводили с него глаз, и повернулся к Радогору.

-Снимать зарок?

Мужик уныло уставился в пол и тяжело вздохнул.

-Значит, так понимаю, оставлять?

Вдохнул еще тяжелей.

-Твоей милости не надо ни куда ходить. Старшина сам пришел. Вон он, в углу сидит. – Трактирщик взглядом указал на самый темный угол и с надеждой заглянул в глаза Радогора.

-Виру требовать не буду. Он и без того уже наказан. – Усмехнулся Радогор, угадав мысли трактирщика. – Хотя, наказан ли?

Хозяин забежал вперед и повел его между столами. И еще издалека, предупреждая, закричал.

-Сударь старшина, его милость…

-Радогор. – Подсказал он трактирщику. – В памяти еще свежа была встреча с Остромыслом.

Старшина, не медля, но и не торопясь, поднялся навстречу Радогору.

-Здрав будь, витязь.

-И тебе не хворать, сударь. – Ответил Радогор и слегка наклонил голову, окидывая старшину с ног до головы быстрым, цепким взглядом. Не высок, но кряжист. И силен. Лицо простое, хитрить не умеет. Среди людей встретишь, и мимо пройдешь, не признаешь.  И руки не господские. Темные, натруженные. Стоит перед ним в длинной, опоясанной рубахе. Верхнее платье на лавке, промокшее, лежит.

Взгляд Радогора не остался не замеченным. И он широко и открыто улыбнулся, разглядывая собственные руки.

-Ты на мои руки не гляди, витязь. –Взгляд старшины задержался на княжеской гривне. – Я старшиной совсем не давно стал. Не успели руки побелеть. А до того с рыбарями ходил. И сети ставил, и невода тянул. А как прежний старшина прреставился, так люди меня выбрали. Колотом меня зовут, сударь. А ты тот Радогор, который ярла Свирепую секиру зарубил? А что княжна?

-Намаялась в седле и под дождем. А тебе откуда про княжну знать? – Радогор дернул бровью. – И про ярла…

-Трактирщик затемно прибежал ко мне. Винился за не ласковый прием, за обиду княжне. И про то, что виру ты требовать грозился. А откуда знаю? Так земля слухом полнится. Люди пересказывают, твоя милость…

-Радогор… - Подсказал он старшине, к которому начал испытывать симпатию. – Просто, Радогор. А виры требовать не буду, можешь не волноваться. Княжна Влада сама за себя постояла, сударь мой.

Колот покачал головой.

-Не из – за виры пришел к тебе, сударь Радогор.  Не стал бы я торговаться из – за виры с княжной из славного рода Гордичей. Другая печаль привела. – Задумался Колот и не заметил, как трактирщик поставил перед ними кувшин вина. – Вилы нас изводят! Пропадает город.

-Где их нет? Не вилы, так мавки…

-Сам знаю. – Колот не удержался от тяжелого вздоха и с отвращением отодвинул кружку, которую успел наполнить трактирщик. – Вода всякого к себе манит. А уж девиц молодых или женок непутевых и говорить не приходится. И у нас в тихом месте жила одна, от людей сторонилась. Ну, появится когда на люди, поплачет в светлую ночь. Пожалуется на свою горькую судьбу и к себе уйдет.  И люди жалели ее. Иногда даже хлебца на берегу оставляли. А сейчас без числа их появилось. Да так разбушевались, рыба ушла. К берегу хоть не поодходи. Уж не плачут. Ярятся. И не манят, руки тянут, будто под воду увлечь норовят. А уж ночью в пору уши затыкать. К реке же и днем лучше не ходить.

-Я чем помогу? – радогор, не скрывая удивления, посмотрел на старшину. – Я этих вил, о которых ты речь ведешь, прежде и в глаза не видел. Мавку видел один раз. Давно, старый волхв еще жив был. Бежал от нее, себя не помня.

-Поговорил бы ты с ними, сударь Радогор.  Узнал бы, что им надо, этим проклятущим вилам, от нас. – С надеждой в голосе решился Колот. – Не с проста же они на нас рассерчали? Может, по силам исполнить? Оскудеет город без рыбы. Люди побегут, страха не вынеся. Что хочешь проси, ни чего не пожалею. Только поговори с ними.

Радогор задумался, скользя взглядом по трактиру. Не заметил, как и народ собрался. Стоят поодаль до самых дверей. И за дверями тоже. С одежды вода на пол течет. С него глаз не сводят.

-А почему бы самим не попробовать? Город ваш, вам и на поклон идти. Захотят ли они меня, чужака слушать?

-Так, вилы же, твоя милость! – Вскричал старшина. – Боятся люди. Вдруг с собой потянут. И бабы наши пускать не хотят. А ну, как присушит какая? Ведь они, сударь мой, одна другой краше, на какую не глянь. Аж сердце мелкой дрожью вздрагивает. Кто же отпустит на такую беду, когда глаз отвести не можно?Да и грех на каждом. Кто глаза на чужую женку пялил, кто свою поколачивал. Да мало ли на ком, грех нельзя найти? Только соберись!

-Славно рассудил! -  Раздался яростный звонкий голос.

К их столу пробиралась Влада, гневно сверкая глазами.

-Как своих, так жалко. А коли чужой, так пропадай головушка за чужие грехи. И пусть его в чернй омут кто не попадя тянет. Так ли сказала?

-Здравствуй, княжна Владислава!

Старшина поднялся с лавки и поклонился, пряча от нее свой взгляд.

-Вот, повиниться пришел перед вами за худой прием.

-Слышала уж. – В голосе ясно и внятно проглядывался, еле сдерживаемый, гнев. – И как вы так сумели вил к себе приманить? А я сплю, беды не чую. А беда, вот она, на лавке сидит и ногами побалтывает.

Казалось, скажи сейчас слово поперечное ей Колот, и в глаза вцепится.

Народ за спинами сдержанно зашумел.

-Пусть я без греха пока хожу, а захотят ли меня слушать? Не мечом же им грозить? Да и не хочу я мечом… И так настрадались, душой извелись, что в вирий для них дорогу закрыли.

-Да разве мы просим, чтобы ты им мечом грозил, твоя милость?   Пусть скажут, в чем мы перед ними проступились, в чем вина наша? А дальше мы уж сами. – Заторопился Колот и повернулся к Владе.  – Не утянут они его, княжна Владислава.  Сила в нем необыкновенная. Передавали нам, как он град Остромыслов отстоял. И против вил устоит.  А нет, так ты ему поможешь. Во с каким обломом справилась. Заметить не успели, как ты ему руку отвернула.

Старшина мотнул головой на печального мужика.

Владе последние слова Колота пришлись по душе. Но на всякий случай взяла Радогора за руку и беззлобно проворчала.

-Глаза закрыть не успеешь, как ты…

-Ладушка, люди просят. – Остановил он ее. – Помочь надо.

-Кому? Людям или вилам? – Спросила она, косясь на Колота сердитым глазом.

Радогор пожал плечами.

-Похоже, что тем и другим.

-С тобой пойду. – Решительно заявила она,  независимо вскинула голову и покосилась на беднягу Колота, заживо поедая его взглядом. – Когда выходить прикажешь, сударь старшина?

Голос источал такой злой яд, что старшина невольно поежился.

-Я сам приду за вами, Ваши милости. – Заторопился старшина. Перевел дыхание и облегченно вздохнул. – Не гневайся на меня, княжна Владислава. Деваться мне больше не куда. А вас сам Род мне послал.

Влада смотрела мимо него. Взгляд ее приметил несколько дерзких, лукавых  глаз, которые неотступно следили за Радогором и она потащила его за собой на поверх, успев распорядиться.

-Обед нам, сударь, неси. - И прошипела Радогору. – Отвернись, не смотри Радогор на них. Глаза бесстыжие! Отвернуться не успеешь, как сурочат. А у меня весь нос в веснушках. И нос был бы, как нос, а то название одно, а не нос.

Радогор тихо засмеялся.

-Кто же меня урочить будет, когда ни кто и не знает?

-Тебя и знать не надо. Увидишь, и сразу сурочить захочется. – Отрезала она. – И сам не узнаешь, как сурочат. И не спорь! Я лучше знаю. А теперь еще и к вилам собрался.

Сняла замок и толкнула рукой двери.

-Вон, даже у старшины глаза разгорелись, как у молодого, как заговорил о них. – И бросила на него сердитый взгляд. – Зря я согласилась! Пока вертела головой, он тебя на кривой и объехал. А кто они, эти вилы? Слыхом не слыхивала. Про мавок знаю, про русалок слышала. А вилы?

Радогор подхватил ее под локти, перенес через порог, и прикрыл двери.

-Где как, Лада. Где те же мавки, только зовутся иначе. А где женки непутевые, которых на грехе изловили. Или на черной волшбе. А какая, может быть, и сама в воду кинулась, чтобы грех избыть. Душа же грешная в вирий попасть не может и они у людей милости выпрашивают. Еще же говорят, что мавка в озере и пруду пристанище для себя находит, а вила в реке… И без хвоста.

Глаза у Влады потемнели.

-Жалко мне их, Радо.

Из глаз скатилась слеза.

-Мне тоже вилой бы быть пришлось. В грехе к тебе припала. Телом тебя приманила. Если бы не Ратимир с дядькой Даном. И как  они догадались объявить нас мужем и женой?

-Ну, что ты, Ладушка! – Растерялся Радогор от ее слов. -Какой же это грех, когда люди нас соединили, а Макошь нити переплела? И разве мы чужое с тобой брали?

-Правда? – Прижалась к его груди и заглянула в лицо. – Хотя, почему я спрашиваю? Мать – ольха прежде их нас соединила. И видела, что нет в нас греха. И пусть хоть в мавки обращают, хоть в вилы. Не боюсь.

Помолчала, успокаиваясь на его груди. И пожаловалась.

-Тоскливо мне здесь, Радо. Тесно. Куда не ткнись, всюду одни стены. Вот поговорим с этими несчастными вилами и сразу поедем. Не хочу больше здесь жить. И еще тын… Словно в порубе оказалась.

Радогор возражать не стал.

-Так и сделаем, Лада.

В двери боязливо поскреблись ногтем, не постучались. И Влада, морщась от досады, приоткрыла двери.

-Обед Вашим миолостям. – Извиняюще кланясь, сказал хозяи. И пропустил вперед двух женщин с блюдами. – Сударь старшина наказал, чтобы ни в чем недостатка не ведали.  А я ему говорю, что и так даю все, что не попросят. А он мне кулак в рожу! А кулак у него, сами видели, сроду не баливал. И за серебро, что у вас возьму грозился к вилам бросить. У тебя, говорит, варначья душа, народищу и так не впроворот будет, чтобы на славного витязя и княжну Владиславу поглядеть.

А вечером, едва сумерки на землю спустились, на пороге появился старшина. Встал, не переступив за двери.

-В комнату не войду, грязи натащу вам.

И пожаловался.

-Дождь весь ум уже выполоскал. И униматься не думает. Самая лешачья ночь, господа мои, будет.

-А лешего ты с какой стороны к ночи приплел, сударь старшина? – Вскинула голову Влада, которая натягивала теплые, от очага, сапоги. – Леший худого людям не делает. Он лес любит.

-А с такой, что закружит в такую ночь, заведет в самую глушь, бросит и выбирайся, как знаешь.

-Вот и не правда! – Возмутилась княжна, забрасывая на плечи перевязь с мечом. – Ни кого он не кружит. Только он уже старый и хворый. И кикимору – берегиню на руках носит.

Княжна фыркнула и, не скрывая досады, очень не любезно покосилась на Колота.

-Только кикимору и таскать ему на руках. – Колот, целиком занятый предстоящей встречей с вилами, даже не заметил, что в груди княжны клокочет обида за берегиню. – Кому еще в голову придет такое?

Влада озлилась уже всерьез.

-Злой ты, старшина Колот. Кикимора, берегиня с нами на черного колдуна в самую дряягву ходила. А когда мы с Радогором уезжали, она плакала и слезы платом  утирала. А уросливая она потому, что одинокая. А сердце у нее доброе. Потому и вилы на вас взъелись, что не слышите вы их.

Колот смутился и полез к затылку.

-Зря мы согласились помогать тебе.

-Не серчай, княжна. – Старшина не на шутку встревожился, что откажутся они говорить с вилами. – Что слышал, то и говорю, а видеть ни когда не приходилось. Откуда же знать было, что они у вас в друзьях ходят?

Но Влада уже и слышать не хотела. Ткнула себя пальцем в плечо.

-Вот на этом плече ревела. Сама сухонькая, сгорбленная. И все причитала, что не дождется нас. Аж плечо все промокло. И леший нам на дорогу рукой помахать вышел.

Колот смотрел на нее даже не с почтением, со страхом. И неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы не вмешалсяя Радогор.  Подтолкнул Ладу и примиряюще сказал.

-Отступись ты, Ладушка, от него. Не виноват Колот. Не каждому они открываются. Люди вместе, под одной крышей с домовыми живут, а их не видят. Где же лешего и кикимору разглядеть? Вот и живут тем, что в кощунах услышат.

Колот облегченно вздохнул и заторопился по лестнице, оставляя ошметки грязи, и радуясь тому, что так ловко успел перехватить их. Уж если кикимора, о которой к ночи лучше вовсе не думать, плечо слезами мочит и леший, провожая, рукой машет, то уж с вилами сумеют по свойски столковаться. Хоть и вилы, а как не крути, бабы. И на ласковое слово падки. Хлебом не корми, ночи на пролет слушать будут и глаз не сомкнут.

Бежал, разбрызгивая грязь, впереди их и оглянуться боялся, чтобы не накнуться на неприязненный взгляд княжны. Останавливался, чтобы не потерять сапоги, выбирался из топкой грязи, и торопился дальше.

Остановился только у самой кромки воды.

-Дальше вы уж одни, господа мои. Я, хоть и жутко одному у воды, вас здесь ждать буду. – Словно извиняясь, произнес он.

И помог Радогору столкнуть лодку на воду.

-Может, и ты останешься со старшиной, Лада? – Тихо спросил, неся ее к лодке.

-Ну уже нет! Не дождешься. – Отрезала она. – Вон у старшины глаза забегали, до того на голых девок посмотреть охота, если бы не страх. Я уж сама у них допытаюсь, что за обида привела их сюда.

-Держи, сударь, одесну. Только не крути, а там и их увидишь, если сами не встретят.- Старшина сделал вид, что не слышал обидных слов княжны, по причине шумного дождя. – Как вечер, так словно палками кто их гонит в это место.

Едва отошли от берега, дождь с ревом обрушился на них, а река вокруг лодки аж вспенилась.

-Бери ковш, Лада, и черпай воду из додки. Потонем.

Лада округлила глаза и, показав на уши, дала понять, что не лышит его. И Радогор, не останавливаясь, ногой подтолкнул ей уовш.

-Воду черпай…

На этот раз поняла. И принялась ковш черпать воду, выплескивая за боорт. Но сколько бы не черпала, воды меньше не становилось.

Хорошо еще, что плыть пришлось не долго. Лодка вдруг остановилась и резко наклонилась на борт, едва не зачерпнув воду. И сразе же с десятко рук ухватились за него. Влада схватилась за рукоять меча, но Радогор взглядом удержал ее от этого опрометчивого шага.

-Это те, кого мы искали. – Услышала она его голос прямо в мозгу. – Вилы.

И Влада с треском отправила меч в ножны. Лодка раскачивалась все больше и больше, грозя опрокинуться.  Влада вцепилась обоими руками в борта, чтобы не вывалиться. А над бортом появилась женская голова с поразительно прекрасным лицом и холодными глазами.

-Мы не из этого города, сударыня вила. – Уважительно, с достоинством произнес Радогор. – А это княжна Владислава из Верхних земель.

Влада, здороваясь, вежливо наклонила голову. И теснее прижалась к Радогору, стараясь своим телом закрыть его от бесстыжих глаз вил, которые разглядывали его, не скрываясь и не пряча своего естества. А вила высоко выпрыгнула из водыи устроилась на борту лодки.

-Не пугайся, княжна, вы уйдете вместе, если на нем нет вины перед нами.

-Мы шли к вам, сударыня вила, прости, не знаю твоего имени. – Стараясь унять дрожь во всем теле, проговрила она.

-Вила. Просто вила. И зачем живому искать мертвых?

Голос вилы был спокойным и немного усталым.

А вокруг их лодки собралось уже не меньше десятка вил. И на водой, заглушая шум дождя, разлетелся громкий стон и горький плач такой силы, что у Влады сердце от жалости к несчастным созданиям. Изменилась в лице и срывающимся голосом спросила.

-Назови, сударыня вила, вину жителей этого города. В чем провинились они перед вами, что вы обрушили на них свой гнев? И мы постараемся помочь вам.

Вила молчала, пристально глядя на нее. Потом перевела взгляд на Радогора. И все так же холодно сказала, покачав головой.

-Пригож, как сам Сварожич. Силен телом, отважен и крепок духом, если не побоялся к нам плыть, зная, что не каждый мужчина возвращается потом на берег, в свой дом. И сердце не изменчиво. Пока не изменчиво!

Плач ее подруг стал еще тоскливей.

-Ты так и не ответила, госпожа вила, - Радогор спокойно выслушал вилу и повторил вопрос, заданный княжной. – В чем же провинились люди перед вами?

-А поможете ли? – В голосе вилы прзвучало сомнение.

-Я, сударыня, или говорю, или нет

Вила оглянулась на подруг. Но что можно было разобрать в этом непрерывном стоне и плаче?

-Ну, что же, витязь, ты сказал, а мы услышали. Теперь слушай ты… Внемли голосу несчастных и ты, княжна. Нашу подругу оговорил муж в черном колдовстве, чтобы привести в дом другую У кого – то корова пала, у кого – то куры нестись перестали. И люди бросили ее в воду. А когда увидели, что не выплыла она, обелилась, мужа несчастной изгнали из села. Теперь он здесь, в этом городе… с новой женой. Отдайте их нам и мы уйдем той же ночью.

Стон стих, плач прекратился и вилы одобрительно закричали. Холод смерти дохнул им в лицо, забрался под мокрую одежду и выстудил душу.

-А если они не согласятся? Или не найдут тех, за кем вы пришли? – Спросил Радогор. – Или поступят как и те, кто изгнал их из селения?

Плач и стоны раздались с новой силой, да так, что у Влады чуть не помутилось сознание, и она заткнула уши.

-Мы пойдем за ними следом, а здесь останутся наши подруги. Дороги к городу заколодят и зарастут травой, а люди уйдут из него. И на месте города встанет густой лес, навсегда похоронив его.

-Вы так не любите людей? – Влада таки нашла в себе силы задать неумолимой виле вопрос.

-Как и они нас, княжна. Узнай, за что мы страдаем и ты перестанешь упрекать нас. – Ответила вила и прыгнула с борта лодки в воду. И властно махнула рукой. – Несите их к берегу, подруги. А вас я жду завтра в это же время.

-Но ты так и не назвала нам их имена. – Крикнул  Радогор. – Как их найдут, безымянных?

-Они пришли за день до нас…

Старшина не обманул. И в самом деле ждал их на берегу. Едва лодка подошла к берегу, как он выбежал навстречу, и прыгнул прямо в воду.

-А вилы? – С усмешкой спросил Радогор, вовсе не надеясь, что будет услышан в шуме дождя.

-Отпустили вас, не тронут и меня. – Смело ответил Колот и сразу же задал вопрос, ради которого готов был терпеть этот страх. – Что скажешь, твоя милость?

-Отдайте им тех, за кем они пришли и они уйдут. Заживете спокойно. – Ответил Радогор, глядя в сторону. – Но это вы сделаете уже без нас.

-Ты сам выдашь их нам, витязь. – Долетел до них, заглушая шум дождя, голос вилы. – Ты сам!

Радогор ссутулился, шагнул в сторону, чтобы обойти старшину и зашагал, удаляясь от реки.

Старшина, едва успевая за ним, бежал следом, шлепая сапогами.

-Но кого отдавать, твоя милость так и не сказал? – Прерывисто дыша, спросил он. И со свистом выдохнул воздух.

-Ищи того, кто пришел раньше вил. Он оговорил одну из них, чтобы жениться на другой. – Неохотно выговорил он, отворачиваясь от старшины. – Вилы должны получить их живыми, Колот.

Лада, чего не случалось прежде, далеко отстала и теперь, когда Радогор остановился с Колотом, жалобно позвала.

-Радо!

Радогор обернулся и покраснел.

-Тебе думать, старшина. Но знай, город умрет, если ты не отдашь их вилам. – Проговорил он, и подхватил Владу на руки.  – Прости, Лада.

До трактира больше не проронил ни слова. В трактире же перехватил хозяина за руку.

-Друг мой, разожги нам очаг. Промокли, места сухого нет. И принеси что – нибудь поесть А лошадям засыпь зерна побольше, загостились мы у тебя. Завтра, к ночи, дождь кончится.

-Как угодно будет, твоей милости. – С явным сожалением, ответил хозяин. – Но очаг я уже затопил, пока вас не было.

-Угодно, угодно, друг мой. А за очаг спасибо.

Переоделся в сухое едва остались одни, и повалился на лавку, сцепив ладони пальцами под головой. Влада тоже, следуя его примеру, сбросила с себя мокрую одежду и, подумав, оделась в длинную белую рубаху. Наклонилась над ним, заглянула в глаза, но увел взгляд в сторону.

-Что – то не так сделали, Радо? – Тихо спросила она.

-Сам не знаю, Лада. Вроде бы все так. И вроде нет. Может, женили его не на той, к которой сердце лежало… Но черный оговор! Суд людской и божья кара, а не воля вил. Не по себе мне, Лада.

-Радо, а ты подумай о той несчастной, которой веками неприкаянной маяться? Которую, пусть не любил, а предал?

Радогор долго не отвечал. Лежал неподвижно, закрыв глаза, словно дремал.

-Перед живыми должен отвечать, не перед мертвыми. Иначе не суд это, расправа.

Влада, лежа на его груди, попыталась заглянуть в его глаза, стараясь разомкнуть их пальчиками.

-А правда, Радо, что они могли не отпустить нас?

-Меня, Лада. Тебе можно было не опасаться. На женщинах они вины не знают. – Сказал с таким равнодушием, что она вся затрепетала.

-Не отдала бы я тебя им! Или сама бы за тобой прыгнула. – Решительно выговорила она, чувствуя, как холодеет тело.

-Вода холодная…

-Смеешься?

У стола суетился сам хозяин, расставляя горшки и чашки. А под конец между ними умудрился пристрить и кувшин с молоком.

-И в самом деле, путано все вышло, Радо. Говорил, что на женщинах вины не знают, а сами и ту, другую, запросили. А она, может, не сном, не духом… Может, он и ей, как людям глаза отвел.

И затормошила его, как только за хозяином хлопнули двери.

-Вставай, а то я, как берегиня, от переживания готова сгрызть все подряд. – Затрясла за плечи, пытаясь его поднять. – А почему ты сказал, что завтра уже дождя не будет? Думаешь, вилы его с собой принесли. Чтобы людям больше досадить?

На другой день, далеко за полдень в тратире появился Колот. Не глядя на людей, простучал по шатким ступеням и без стука толкнул двери в их комнату.

-Нашли мы их. – Хмуро, не поздоровавшись, сказал он, потупив взгляд. – Запираться не стали, сознались сразу. Все так и было, как говорили вам вилы. Но каяться перед людьми не захотели. Любят они друг друга с самых невинных лет.

Помолчал, нервно теребя бороду.

-Люди к берегу их повели, связанных. А руками сцепились, не разнять.

Лада не заметно, из – под ресниц посмотрела на Радогора. Но тот молчал.

-Самим бы лучше казни предать, а как предашь? – Колот сердито засопел. – Город дороже.

Радогор и сейчас промолчал. Одел перевязь с мечами и шагнул на выход. Но вдруг остановился и посмотрел на княжну.

-Останься здесь, Ладушка. Не ходи к берегу.

Но Влада закинула за спину свой меч и отрицательно помотала головой.

-С тобой пойду!

Дождь в грохоте грома и сверкании молний словно стеной отгородил их  от всего мира. Дорога с трудом угадывалась, но старшина вел их к реке уверенно, напористо шлепая по грязи.

На берегу собрался, в ожидании избавления от злой напасти, весь город. Люди стояли, сбившись в плотную толпу, а перед толпой стояли, стянутые одной веревкой, они.  Совсем еще молодой мужик. Борода на два пальца отрасти не успела. И она, ради которой он пошел на подлое дело. Стояли и смотрели друг на друга, не видя людей, не слыша гневных раскатов грома и вспышек молний. И, казалось, совсем не испытывали страха перед близкой смертью, сцепившись побелевшими пальцами. И только губы чуть заметно шевелились, произнося последние, понятные только им, слова.

Минуя толпу, Радогор подошел к ним, взглядом остановив Колота,  попросив княжну.

– Останься, Лада. Не смотри.

И снова Влада замотала головой. Так и подошли вдвоем. Влада, как завороженная, смотрела на обреченных. Не страх, счастье увидела на их лицах. И содрогнулась. А они даже не обернулись на их шаги, боясь отвести глаза друг от друга.

-Ступите в лодку. – Непривычно хриплым голосом попросил Радогор, глядя в сторону. И помог перешагнуть им через борт. И совсем уж тихо прошептал. – Вы не увидите своей смерти.

Повернулся к реке и громко крикнул.

-Они ваши, госпожа вила. Город внял вашей просьбе. Выполните же и вы просьбу города. Уймите свой гнев.

Одним движением, одним могучим толчком он отправил лодку в набегающую волну.

-Мы услышали тебя, витязь!

Голос вилы без усилий прорвался через шум дождя и раскаты грома. Лодка качнулась на волне и медленно поплыла к середине реки. А двое обреченных стояли в ней, не замечая ни кого, и ни чего. Приостановилась и закрутилась на месте, сворачивая воду в воронку. Снова остановилась, словно раздумывая, клюнула носом и упала вниз, скрывшись под водой.

И только злорадный, мстительный смех вил, возвестил людям, что их страшный суд свершился.

-Мы в долгу перед тобой, витязь.  – Услышали они все тот спокойный, холодный голос вилы. – Позови, и мы придем.

Княжна, сама не понимая почему,  вздрогнула и быстро шагнула к воде.

-Прошу тебя, госпожа вила, не разлучай их.  Пусть хоть в смерти они будут вместе, если не позволено было быть рядом в жизни. – Крикнула она, срывающимся от волнения, голосом. – Ты сама любила, ты знаешь, что это такое.

Дождь обрушился с новой силой. И кончился… Только гром продолжал грохотать, убегая за реку, за дальний лес. А над головой синело чистое небо, словно и не было черных, угрюмых туч.

-Я знаю, что такое любовь, княжна.  – Услышали люди тихий, наполненный горечью, голос вилы.  – Я помню все. Да будет так, как ты просишь…

А люди остались на берегу. Стояли и смотрели, как сворачивается воронка, уменьшаясь в размерах. А в ней, под толщей темной и мутной воды, исчезают несчастные влюбленные. И в редких глазах Радогор встречал осуждение. Сожаление о неправедно погубленной жизни видел, а осуждения нет. У многих женщин в глазах стояли слезы, видела княжна.

И только старшина Колот не остался на берегу. Шел, хмурый, нещадно топая  и утопая в топкой грязи и бормотал замысловатые ругательства.

-Отдайся под руку Верховского князя Ратимира, Колот.  – Бросил ему Радогор, заслышав бормотание. – Не выстоишь один. Поступишься малым, а обретешь много больше.

-Радо, не будем ждать утра. – Тихо шепнула ему Лада. – Жутко мне. Так и стоят они перед моими глазами. И дождь кончился.

-Сыро в лесу, моя княжна. Вымокнешь.

-Не разомкну. Дышать мне здесь не чем.

Глава 24

Задумываешь так, а выходит иначе. Уже и торока были собраны, и Радогор стоял на лестнице, когда в трактире появился старшина, попрежнему хмурый и с низко  опущеной головой. Виновато улыбнулся княжне и бочком присел на край лавки.

-На душе мутно, госпожа моя. Вроде и поделом смерть, а все не по – людски.

-Без обиды они ушли, Колот. – Нехотя отозвалась Влада, обшаривая взглядом комнатку. – Зато теперь их уже ни кто не разлучит.

-Руками, ногами надо было отбиваться, если не мила. – Зло проговорил Колот, словно оправдываясь перед ними. – Хотя как против родительской воли пойдешь? Так не хорошо, и этак не ладно. На душе гадко….

Трактирщик вошел с кувшином, который заказал в дорогу Радогор.

-Откушай с нами, сударь Колот.

-Какое там! Кусок в горло не лезет. – Отмахнулся Колот от любезного приглашения Влады. Но к столу, тем не менее, подсел и сразу налил себе объемистую кружку вина. – Поди – ка их уже далеко уволокли.

-Они не увидели своей смерти, Колот. – Такое начало беседы Радогору, да и Владе было неприятно. Но старшина не замечал их хмурых взглядом, или делал вид, что не замечает. – Для себя они все еще живы. И от города не гоните их. Вреда вам они не причинят. Счастливы они сейчас и вокруг себя ни кого не видят. И нет им дела для людей.

-Ну и ладно. – Кивнул головой Колот. Но по его глазам было видно, что думает он иначе. И постарался успокоить себя еще одной кружкой вина. – Но не за тем я пришел к тебе, сударь Радогор, чтобы печалиться. Ты мне лучше добром растолкуй, зачем мне Верхним землям кланяться? Живу в самой середке. Богатства, которые бы во все стороны глаз слепили, город не скопил…

Влада по тому, как он зашевелился, удобней устраиваясь на лавке, поняла, что разговор будет долгим и обстоятельным, и вернее всего, затянется до самой ночи, сбросила с ног сапоги и прилегла поверх меховой полости. Слушала, слушала их речи, да и не заметила, как задремала. Проснулась, а в комнате темно. Лишь на столе испуганно трепещет слабый язычок пламени в глинянной плошке. И звезды в решетчатое оконце заглядывают.

Радогор, так же, как и она, в одежде пристроился на край лавки рядом с ней и спит, неловко подвернув руку под голову. Пошевелить не посмел, так и промучился на одном боку.

«Растележилась, колода!» - Выругала она, озлившись, себя. И бережно, чтобы не потревожить, коснулась губами его щеки. И снова сердце сжалось, в памяти ожили те двое, в лодке. И их сцепленные побелевшие пальцы. Но как не осторожен был ее поцелуй, Радогор тут же открыл глаза, словно и не спал.

-Заболтались мы. Не заметил, как и уснул. Пригрелся…

-Разбудить нельзя было?

Ответа ждать не стала. Осыпала его лицо торопливыми поцелуями, зарылась руками в мягкие пушстые волосы.

-Что с тобой, Лада? Или опять во сне что привиделось?

-Как вспомню тех двоих  на реке, так сразу слезы из глаз бегут. И мне бы жизни не было, если бы не встретила тебя. Так бы и прожила, промаялась свой век, счастья не изведав.

-Встретила же. – Успокаивая, провел ладонью по спине. – Спи, Ладушка. Рано подниму.

Притянул ее к себе и она с готовностью укрылась под его широкой ладонью, облегченно вздохнув.

-До сих пор живу, как во сне. И боюсь, кончится сон, а тебя нет. И уревусь вся. Потрогаю, вот он ты. Рядом.  И смотрю, смотрю на тебя и насмотреться не могу. И снова реву, но уже от счастья.

-От счастья не плачут. – Проговорил Радогор, засыпая.

-Еще как плачут.  Даже ревут! И те, двое, смотрели в глаза друг другу, и плакали.

-Это дождь.

-И вовсе даже не дождь. – С обидой возразила Влада, устраиваясь удобнее на его плече. – Или я не знаю, где дождь, а где слезы.

Восход встречали уже в седлах.

Вырвавшись из города, Влада повеселела. Вдохнула полной грудью густой лесной воздух и звонко засмеялась.

-Одичала! В лесу, как дома.

-Только коня не торопи. Нам ехать еще не одни сутки. Ратимир с ребятами коней загнали, а в пути были почти седьмицу. Нам же коней менять не где. Долго нужны будут. – Охладил ее пыл Радогор, посмеиваясь.

Придержала свою лошадку, приноравливаясь к бегу его коня и приоткрыла губы в белозубой улыбке.

-И все то тебе, Радо, надо наперед угадать.

-Не в гости едем…

Упрямо тряхнула головой и рассмеялась.

-А вот и в гости. К Смуру едем.

Спорить не стал. В гости, так в гости.  Но что – то показалось ей подозрительным в его словах. Наклонилась к нему, свесившись с едла, и заглянула в глаза.

-Но в трактирах больше останавливаться не будем. – Решительно заявила она. – Я еще и ленты ольхе не повязала.

И с этим спорить не стал, чем развеселил ее еще больше. Так и ехали с короткими остановками несколько дней. Останавливались на ночь, сворачивая с дороги, съедали ужин при свете костра и засыпали в густой траве до рассвета. А с рассветом снова садились в седла.

-Радо, а где вран? Или тоже с бэром у Ратимира в Верхнем городе остался?

-Там… - Неопределенно кивнул он головой. И сухо посоветовал. – Одела бы ты, Лада, бронь. Спокойней будет.

-Кого бы нам боятся? – Безбоязненно отмахнулась она, не замечая его озабоченного лица. – Стану я плечи мять…

-Торги близко. От кого бы иначе Ратимир лодии берег? – Пояснил Радогор и настойчиво потребовал. – Одень кольчугу.

Когда он начинал так говорить, в спор с ним было лучше не ввязываться. И Лада, скрывая недовольство, согласилась.

-Остановимся, тогда и одену.

-Сейчас!

Загородил конем дорогу и выпрыгнул из седла. Распустил вязки переметной сумы и достал кольчугу с шеломом.

-Снимай меч!

Лада засопела, не скрывая обиды, сняла перевязь с мечом, пояс с ножом и наклонилась к нему, щекоча лицо волосами. Сам натянул через голову на нее кольчугу и одел шелом.

-Вот теперь и впрямь дева – поляница. – Удовлетворенно произнес он, когда она закинула за плечи меч и затянула пояс. – Угадали мастера одежку.

И делая вид, что не замечает обиды на ее лице, сел в седло.

Дорога снова отвернула в сторону и скоро между деревьями  показалась река.

-И кого, спрашивается, надо было бояться? – Вытягиваясь на стременах, проворчала она.

Но и  в этот раз Радогор предпочел промолчать.

А дорога то прижималась к реке, выползая на самый берег, то снова уползала в лес, путясь между деревьями. Несколько раз Радогор тянулся рукой к рукояти меча, и всякий раз она останавливалась, не дойдя до нее. Видя его беспокойство, начала тревожиться и Влада, спиной чувствуя на себе злые, холодные взгляды.

Дорога снова свернула к реке, когда кусты вдруг разомкнулись и на дорогу выпрыгнуло сразу несколько человек, выставив перед собой копья.

-Жалеть не будете, ребятки? – Спросил Радогор, упредив  лесных татей. А что это были именно тати сомнений не возникало.

Спокойный, размеренный голос Радогора немного обескуражил их. Но только немного.

Копье, направленное умелой рукой ему под ребра почему – то полетело в сторону, а сам Радогор выпрыгнул из седла и исчез. Но прежде из его руки вылетела целая горсть золотистых искорок и сразу несколько нападающих повалились на землю, сбитые ударами его метательных ножей.

Еще одно копье со звоном ударилось в нагрудную пластину ее доспеха, но на крепко затвердив уроки Радогора, она успела отклониться и копье, скользнув, ушло в сторону. Зато ее меч обрушился на плечо обидчика и лес огласил дикий вопль, заставив подумать, что Радогор был не так уж и не прав, обрядив ее  в железный наряд. Пока думала, меч поймал новый удар, но ответить на него не успела. Противник с, искаженным болью, лицом валился сам под ноги Буланки. А за его спиной с мечом в руке, подарком Ратимира и боевым ножом в другой, стоял Радогор.

-Подсылы? – Догадливо спросила она.

-Да нет. – Радогор вставил ногу в стремя и сел в седло. – Лодии поджидали.А тут мы… Добыча сама в руки идет. И всего двое. И что обидно, как у людей спрашивал, не пожалеют ли? Так нет же… Правы те, кто говорит, что дураков не сеют, не жнут…

-Так они и пожалеть не успели. Времени не хватило. – Лада с удивлением смотрела на свой окровавленный меч. И побледнела. Потом поискала того, кого достала мечом. Радогором проследил за ее взглядом и покачал головой, давая понять, что этот уже не жилец на белом свете. Меч разрубил ключицу и почти отделил руку от туловища. Из глубокой раны потоком лилась кровь. Лицо раненого белело прямо на глазах, а его взгляд затягивался мутной пеленой.

-А жаль, что не прислушались. Совет был не так уж плох. – Сказал Радогор и раздраженно дернул верхней губой. – Ратимиру и эти бы сгодились.

-Сами виноваты. – Проворчала Влада, стараясь унять не понятную дрожь. – Могли бы и послушать.

Радогор тряхнул поводьями, трогая коня и без улыбки спросил.

-Больше не сердешься?

-Когда это я на тебя сердилась? Надо мне на тебя сердиться? – И постаралась, как можно шире открыть глаза, чтобы понял. как плохо подумал о ней.

-Ну и ладно. А мне показалось… - И Радогор заглянул в распахнутые, ярко синие глаза.

-А ты поплюй через плечо, чтобы не казалось. – Совершенно искренне посоветовала она. – Я всегда так делаю.

И показала, как надо плевать.

-Попробую. – Недоверие в его душе все же оставалось.

-Попробуй, попробуй…

Отъехали на сотню – другую шагов, когда она вдруг неожиданно для себя, вспомнила.

-Радо, а эти ночью к нам не придут? Тоже без погребения остались и души неприкаянные… сами до вирия не доберутся.

-Им и так не бывать там. Душегубы. – Холодно отозвался Радогор, после недолгого молчания. – Я их на дорогу с копьями не посылал, сами пошли.

Прошло еще несколько суток и плечи Влады обвисли, она начала горбиться, сжимаясь в комок, чтобы хоть немного ослабить ломоту во всем теле. Ерзала в седле и с тоской смотрела на Радогора, который, было похоже, даже не замечал ее страданий. Не утерпела и, виновато улыбаясь, спросила.

-Долго еще, Радо?

Но улыбка получилась не виноватой, а вымученной.

-Устала? – Участливо спросил Радогор. – А ехать, я думаю, не больше двух дней. Селеньице видел не далеко. Попросим, пустят отдохнуть.

-Не надо селений, Радо. Опять заставят кого – нибудь вилам вести. – Взмолилась она. – Я уж лучше терпеть буду, пока все на свете себе не отобью, если есть еще. что отбивать. Вот если бы кольчугу снять…

-А копья?

Хитрость не помогла. Упоминание о копье заставило смириться со злой участью.

Проехали с версту не тряской рысью, потом еще одну. И Радогор свернул в сторону от реки, круто забирая в лес. И Влада снова забеспокоилась.

-Радо, в селение не поеду. – Решительно заявила она. – А то пока в Смуров город приедем, сколько по дороге народа перетопим.

-Ты ленты к Смуру повезешь? Или как?

-Лучше, чтобы или как! – Встрепенулась Влада, веселея глазами. -… Или как, или как!

-Там озерцо есть. Чуть больше лужи, но тебе хватит.

-А тебе откуда это известно? – Спросила она, запоздало поняв, что кому бы еще знать, как не волхву.

-А ты разве не слышишь, как воздух водой пахнет?

Остановились на полянке и Влада облегченно вздохнула, увидев на ее краю ольху. Но тут же озабоченно сдвинула брови. Дерево в матери – ольхи, ну не как не годилось. Разве найдешь у такой приют? Хорошо еще, что ленты дальше везти с собой не придется.

Радогор с одного взгляда понял причину ее разочарования, и с еле заметной улыбкой посоветовал.

-А ты попроси, а вдруг откроет?

Нельзя сказать, что все понравилось ей в голосе Радогора, но попробовать решилась. Попытка не пытка, а вдруг получится? Стараясь не глядеть в его сторону, прошептала заветное, ей одной известное слово, выждала время, с трудом сдерживая нетерпение, и закружилась вокруг дерева, разгребая траву руками.

Подняла голову и звонко засмеялась.

-Есть, Радо, есть! Услышала она меня. – Завертела головой и огорченно развела руками. – А озера и нет.

-Оно дальше. – Кивнул головой в сторону кустов, за которыми следовало искать озеро. – Сама увидишь.

Но Лада слушала его в пол – уха. Безбоязненно нырнула в темный лаз под ольхой. Сухо и светло. Выпрямилась в рост. Ей впору, а ему будет низко. Так и не стоять его приведет. Выбралась  и принялась рвать траву, не обращая внимания на его насмешливую, как показалось, улыбку, Радогора, который снимал изрядно похудевшие мешки и расседлывал лошадей. Смеется тот, решила она, кому есть над чем смеяться. Утром посмотрим, кто смеяться будет.

-А ты на постоялый двор хотел меня заманить. – Вынырнув из норы, победно крикнула она. – Чтобы всякие Колоты к нам лезли в ночь – заполночь. Пошли к озеру…

К озеру не шла, бежала, хотя и ноги плохо слушались от долгого пребывания в седле. Разделась на бегу, разбрасывая дорогой одежду и, озорно сверкая глазами, обернулась.

-А ты почему медлишь? Ни кого же нет.

-Нельзя мне. Мавка здесь живет.

Уже и ногу над водой занесла, да так и застыла, как журавль на одной ноге.

-Ты иди без опасений. Но далеко не заплывай. Начнет печалиться, на людей жаловаться, а надумаешь выходить не дослушав, рассерчать может. Я тебя на берегу подожду.

-Если приманивать будет, тогда лучше не лезь в воду. За кустами  схоронись и не показывайся ей на глаза. – И пальцем указала, где ему надежней всего схорониться. – А я быстро. Даже плавать не буду. К тебе и без воды грязь не липнет.

Обвела озерную гладь взглядом, наклонилась к воде и увидела ее, мавку. Совсем близко сидит на, упавшем в воду, дереве и с нее глаз не сводит. Лицо такой красоты, что и у нее, можно сказать, девки, сердце забилось и сознание от тихой зависти помутилось. Тряхнула головой, прогоняя наваждение, и похвалила себя за предусмотрительнось. Вовремя спрятала Радогора в кустах от этих черных, как омут урочливых глаз. А  тело! Скажите на милость, у какого мужика хватит сил от такой красы отвести. Волосы, чернее воронова крыла, упали в воду закрывая грудь и сверкающий хост.

С усилием отвела взгляд от мавки и незаметно оглянулась на кусты, чтобы проверить, не засмотрелся ли на мавку Радогор. И торопясь смыть дорожную пыль, заплескалась в воде. Выскочила на берег, стараясь не видеть, как мавка тянет к ней свои руки и не слышать ее плача, заскочила в кусты и потащила Радогора прочь от озера.

-Не смотри, Радо, в ее сторону. Сама оторопела, как увидела. Так я девка. А где уж вам, мужикам, на такое диво глазеть. – И только у самой ольхи нашла в себе силы пизнаться. – Такого страха натерпелась! А ну, думаю, разглядит тебя! Надо было дальше ехать.

-Мавка на берег не выходит.

Остановилась, о чем – то размышляя. И с жалостью поделилась горькой мыслью.

-Тоскливо ей здесь одной. А не переберешься туда, где подруги есть.

Радогор заулыбался.

-Пожалела! По глазам понял. Но тут ты ошибаешься. Редко она бывает одна. Место здесь приветливое. Не одни мы остановились, чтобы передохнуть. А кого – то ночь в пути застанет. Подойдет к озеру, да так и останется. Редкий находит в себе силы устоять, когда она приманивать начинает. Там они все, а сколько их, кто скажет сейчас?

Лада зябко передернула плечами. И нырнув в укрытие, потащила его за собой.

-Теперь не выпущу тебя отсюда, пока не поедем, чтобы не высмотрела она тебя. И не спорь. Знаю теперь, какие они, мавки. Своими глазами высмотрела.

Радогор тихо улыбнулся, глядя на ее озабоченное лицо.

-Ты моя мавка. – Сказал он, и попросил. А теперь раздевайся и ложись…

Договорить не успела. Круто повернулась к нему и всплеснула рукамию

-Диво дивное! Сам сказал.

Радогор смутился и побагровел.

-Лечить буду. – Пояснил он и увел взгляд в сторону. – Чтобы в седле не горбилась и не елозила. Красоту испортишь.

Наклонился к ней, пальцы теплые и послушные побежали по ее телу. От затылка до самых розовых пят волной разлился жар и она, не вытерпев, повернулась к нему и руки обвились вокруг его шеи…

-Лада! Не буди лихо…

-Вот уж не знала, где оно это лихо. Хорошо, что глаза раскрыл. А то так бы и прожила дура дурой. – Засмеялась она, дразня лукавым взглядом.

…Проснулась, а он уже затягивает поясной ремень.

-Так скоро? – Разочарованно сказала, потягиваясь. – Или сладкое все зубы отбило?

И поднялась на одной руке, игриво выгибая тело, чтобы подразнить его.

-Не отбило, Лада. Загостились. Время подгоняет.

Спорить не стала. Сбросила рубашку и потянулась за портками. А он уже, не прячась, следит за ней жарким взглядом.

-Как посмотрю на тебя, словно крутым кипятком обольют. И глаза мутит. – Будто извиняясь, сознался он.

-Это хорошо. Так и должно быть. – Удовлетворенно проговорила она. И засмеялась. – Ноги не держат. А доспех одевать больше не стану. Убережешь, если нужна тебе.

Кони встретили их нетерпеливым ржанием. А поодаль от них лежал Ягодка, с укоризной поглядывая в их сторону.

Усадил ее в седло. И с грустью оглянулся на дерево.

-Попрощайся, милая. Последний раз нам такое счастье выпало.

Влада вздрогнула и с тревогой повернулась к нему.

-За Смуровым городом в пол – глаза спать будем.

И с укоризной покачав головой, посмотрел на бэра.

-А ты, дурень, зачем сбежал от Ратимира? В родные края потянуло?

Бэр, повизгивая и порыкивая, запрыгал на всех четырех лапах, выражая крайнюю радость… и желание отведать долгожданного и вполне заслуженного угощения. И Радогор вытряхнул из мешка остаток окорока, который уже изрядно попахивал. И бэр, поворчав еще немного для приличия, сразу успокоился.

-Ты поэтому и надумал остановиться здесь?

-А кто жаловался, что всю красоту о седло расхлестал? – Отшутился он, улыбаясь

И больше он уже не улыбался.

Остановились на ночь, снова не далеко отвернув от дороги. Доели все, что оставалось в мешке и Радогор, отступив от дерева, под которым Влада набросала кучу травы, на несколько шагов прочертил оберегом круг, шепча заклинание.

-От кого отгородился, Радо? – Забеспокоилась она, с опаской оглядываясь вокруг.

-Лес тревожится. – Скупо тветил он.

Привалился спиной к дереву и закрыл глаза. Влда больше с распросами лезть не стала. Больше, чем сказал, все равно не скажет, сколько бы не допытывалась. Легла, устроив голову на его бедре и укрылась под его ладонью.

-Спи…

Но сколько не старалась, уснуть не могла. Лежала, прислушиваясь к шороху листвы, к поскрипыванию и вздохам старых, отживших свой век, деревьев и храпу лошадей. И тоже начинало казаться, что тревожится лес. И листья не так шумят, и филин, гоняясь за мышью, не так проухал. А вот волчья стая вышла на ночную охоту и вспугнула оленье стадо. Взвизгнул олений дитеныш под безжалостным волчьим зубом и стадо понеслось через лес, ломая кусты.

Шумит расстревоженный лес.

Или не лес это шумит, а вода под веслами, унося лодии в пугающую даль, которая висит по виднокраю, закрывая собой и воду и синее ночное небо. И скачут по водной дремлющей глади, как по узорчатой скатерти на праздничном столе, неведомые звери. Оскалили клыкастые жуткие пасти, упираясь кривыми рогами в багровые клубящиеся небеса, и заходятся в злобном вое. А впереди их к лодии летят тучи стрел и, не долетев, падают в воду, чтобы утонуть в лохмотьях пены, что тянется за веслами.

Вой пронзительный и нестерпимый врывается в уши, наполняя мозг и все тело нечеловеческой болью. Уже не зверь, пламя  рвется, жадно, со свистом и диким воем, пожирая прыжком сотни саженей, что перехватить их дорогу. И мечутся в рыжем огне черными размытыми пятнами люди и звери, стараясь спастись от него, и гибнут сотнями, сгорая без остатка, не оставив и горсти серого пепла.

Рыжее пламя и жирный дым впереди и позади. Одесну и ошую. Теснит со всех сторон, забивая огнем и гарью горло  и разъедая глаза. Кони, обезумев от страха, несутся вскачь, не слушая поводьев. А огонь с ревом неистово бросается на них, рассыпая злобные искры. И кони, гигантским прыжком влетели в рыжую, жаркую стену, чтобы разом растопиться в ней, раствориться без остатка.

Закричала, захлебываясь от страха и боли.

Глаза открыла, а Радогора рядом нет.

Стоит у невидимого круга, сжимая в руке свой грозный меч, провожая взглядом призрачные тени. А те не бегут, плывут между деревьями, оглашая ночной лес душераздирающими воплями.

Залышав ее шаги, Радогор забросил в ножны меч, и повернулся, обняв рукой за плечи.

-Испугалась?

Влада замотала головой.

-Не их. К ним я уже притерпелась. Сон страшный привиделся. – Ответила она, провожая морок взглядом. – И вой слышала, и рев. А это кто? На родичей не похожи. К ним ты с мечом бы не вышел. Ярл далеко.

Радогор усмехнулся. Но улыбка получилась такой зловещей, что лучше бы уж вовсе не улыбался.

-Знакомцы старые. Ты их не знаешь. – Неохотно ответил       он. – В гости пришли звать.

-А ты?

-Сказал, чтобы ждали. Приду. – Улыбка стала еще страшнее. – Вот они и заторопились, чтобы предупредить родню. Гостей встретить, не через порог плюнуть. Знал бы, что разбудят, отказался. Досыпай… Рассвет не близко.

Влада поежилась и бросила пугливый взгляд на лес.

-И что бы им не лежать спокойно? – Проворчала она. – Обязательно надо по ночам бродить и народ пугать.

-Прокляты. – Голос чужой, холодный. Слово инеем ложится. – И бродить им, пока проклятие не сниму.

Влада теперь встревожилась уж не на шутку.

-Так они теперь к нам каждую повадятся ходить. – Высвободилась из – под его руки и забежала вперед, заглядывая в глаза. – И шагу без них не ступить?

-Я же сказал, домой ушли, чтобы родичей предупредить. Пусть с пирогами подсуетятся.

-Тогда поехали, Радо, скорее. – Умоляюще попросила она. Не будем ждать, когда солнце выглянет. И ночь светлая. Была бы кикиморой, сказала бы, что и у воеводы Смура пироги стоят на столе. И холстиной закрыты, чтобы не выстыли.

Радогор без возражений пошел к лошадям, не забыв пробормотать.

-Повезло мне, что не кикимора.

Хотела рассерчать, но не получилось. Вместо этого пришлось признаться.

-Жутко мне. Были бы люди, как люди, а то неведомо что. И воют, так, что душа обмирает.

-Не были они людьми, Лада, даже тогда, когда в человеческом теле ходили. Женщин, стариков, детей малых, как скотину резали.  – Глухо отозвался Радогор и тяжело сел в седло. – На этих же не обращай внимания. От бессилия, от нерастраченной злобы, воют. Безбиднее мухи они сейчас. Махни рукой и разлетятся, как утренний туман, как дым.

По лицу Влады можно было понять,что не поверила. И как было верить, когда на ее глазах с оберегом вокруг дерева ходил. Но говорить не стала. Едва выбрались на дорогу, как тут же всадила каблуки в лошадинные бока, разгоняя коня в галоп., чтобы поскорее уехать от не доброго места. А Радогор удерживать ее не стал. И уже в полдень, когда лошади потемнели от пота, они поднялись на пригорок, с которого можно было увидеть город. И без спешки направили коней к воротам. Обогнули вереницу возов и подъехали к стражу, который давно приметил их, посчитав их поведение через чур дерзким. Сурово свел брови к вздернутому, густо усыпанному веснушками, носу и начальственным баском прокричал.

-Куда прете? Или глаза застило, что людей не видите?

Поднял на них хмурый взгляд и расплылся в улыбке.

-Прости, сударь Радогор, не признал сразу. Запарился. После стольких дождей и такое пекло. Стою, как в шубе. Вода аж по желобку катится. А народ и туда, и сюда…

Радогор улыбнулся и протянул на ладони серебро.

Но страж затряс головой и, даже, заслонился от него рукой.

-Так проезжайте. Узнает воевода Смур, что въездное содрал с тебя, прибьет, не сказав худого слова. И без всякой пощады. Велено сразу к нему вести, как только в воротах объявитесь. Вран твой еще третьего дня прилетел. Все на башне сидел, а как вам приехать снялся куда – то.

Радогор улыбнулся, узнав воина.

-Нет уж, дружище, к воеводе нас вести не надо. Мы прежде к Невзгоде. Умыться с дороги, поесть. А потом уж и на глаза воеводе не стыдно будет показаться.

Но Середка, так звали воя, слушал его плохо. Глаз не сводил с молодехонького подбористого воя, одетого так же, как и Радогор. И, кажется, начал о чем то догадываться, когда юный спутник Радогора выехал вперед и весело засмеялся.

-Это… - Хотел он спросить, но не успел.

Княжна приложила палец к губам.

-Тсс… друг мой, не говори громко. – Предупредила она, веселясь от его расстерянности. И заторопилась за Радогором.

В трактире, несмотря на то, что день в разгаре, было людно и шумно. Радогор остановился на пороге и поискал глазами хозяина.

-Сударь Невзгода! – Громко позвал он, увидев, как тот ловко снует, несмотря на немалый вес, между столами.

Услышав столь необычное к себе обращение, трактирщик замер, остановился и круто повернулся на зов. И расплылся в широкой, хлебосольной улыбке.

-Твоя милость Радогор!

И, сразу забыв о всех своих гостях, со всех ног бросился к нему.

-Рад тебя, сударь, видеть в добром здравии.

-Друг Невзгода, комнату мне и моему товарищу. И присовокупи сюда добрый обед. – Улыбнулся, зажал его руку в своей ладони и вложил в нее серебро. – И не вздумай отказаться, дружище. Обижусь. Да, еще… Позаботься о наших лошадках.

-Его милость, воевода Смур… - Забормотал Невзгода, растерянно глядя на серебро.

Радогор уже поднимался по лестнице на поверх. Но приостановился и шепнул ему на ухо.

-Обижусь.

Люди начали узнавать его, оглядывались, а кто – то даже помахал ему рукой. Радогор, ни как не ожидавший, что его запомнит столько людей, смутился и ответил сдержанным поклоном.

-Поторопись, мой друг. Боюсь, что Середка не утерпит и сам ринется к Смуру, а мы хотели сначала привести себя в порядок.

Невзгода живо повернулся к нему.

-На воеводу тоже нести обед?

Радогор обреченно вздохнул.

-Неси и на воеводу, хотя не думаю, что он разделит с нами трапезу.

Предположение относительно резвости Середкиных ног оказались вполне обоснованными. Едва они успели умыться, а Невзгода накрыть для них стол, как на лестнице послышались тяжелые шаги и сердитый голос Смура.

-Простого дела управить не мог. Я что тебе наказывал? Сразу  веди его ко мне! А ты как управил? Если не сказать, что совсем ни как не управил.  – Зло выговаривал он Середке.

-Погоди ругаться, сударь воевода. – Неловко оправдывался воин. – Посуди сам, как бы я его к тебе повел, коли он сам того не пожелал? Его бы тогда жеребцами тащить пришлось. А он разве позволит, чтобы его тащили жеребцами? И не один он пришел, чтобы жеребцами тянуть.

Смур аж задрожжал от злости после Середкиных слов.

-У тебя вместо головы голик? Я тебе про жеребца хоть словом обмолвился? – Смур гневно засопел и, только что, искры из глаз не посыпались. И Радогор понял. что пришло самое время ему вмешаться, чтобы спасти воя от верной и мучительной гибели.

-Здрав будь, твоя милость воевода. – Шагнул он через порог навстречу воеводе, который готов был одним взглядом испепелить любого, кто окажется на его пути. -  Зря коришь его.  Сами не захотели к тебе нести дорожную пыль.

-И тебе не хворать! – Смур засопел еще громче и яростней, широко раздувая ноздри. – Хотя какая хворь к тебе прилипнет? Разве, что не от большого ума.

Окинул его быстрым взглядом и качнул головой.

-Еще здоровше стал. Можно в орало запрягать.

Мельком скользнул взглядом по Владе,  равнодушно отвернулся  и присел на край лавки.

Влада переглянулась с Радогором и не удержалась от смеха. Смур поднял голову, как рассерженный бык, пыхнул ноздрями и ожег юного воя, у которого в мозгу и крохи уважения нет к его не малому чину, взглядом.

И дернулся.

-Княжна! – Не веря своим глазам, вскрикнул он. И удрученно полезвсей пятерней к затылку. – Прости, не признал. Да и как тебя признать? Посмотреть не на что было, а не то что признать. А теперь… Что лицом, что…

Смутился, побоявшись обидеть гостью.

-Одно слово, дева – воительница! – Растерянно вымолвил он. И свирепо рванул ногтями косматую бороду. – Но почему снова здесь? И с Радогором?

Смутился, но взгляда не отвел. И голос не дрогнул.

-Все просто, сударь воевода. – С улыбкой ответила Влада, тесно прижавшись к плечу Радогора. – Я взяла его. А люди Верховья отдали меня ему за все, что он для них сделал.

-А как же…

Было похоже на то, что Смур окончательно сбился с толка. И Радогор, присев рядом с ним, пояснил.

-Убит князь Гордич, погибла и княгиня. В Порубежном княжестве сейчас князем наш друг Ратимир сидит, а в воеводах у него твои Охлябя, Неждан…

-И там успел тесто замесить. – Не дал договорить ему воевода.  – Наторел…

-Для тебя старались. Куда уж лучше, когда друг рубеж стережет, а в воеводах у него твои люди. – Вмешалась в разговор княжна и повернулась к трактирщику. – Кувшинчик зелена вина воеводе. Я верно сказала, Радо?

Радогор, соглашаясь, кивнул головой.

-Все так, Ладушка. А ты, воевода, садись к столу. Отобедай вместе с нами, а за трапезой и поведаешь, что за напасти обрушились на твою голову.

Чуть не силой увлек к столу, успев взглядом указать Невзгоде на чарку воеводы. Но Смур вдруг озлился  еще больше. Взбунтовалась гордость воина, который два десяткаа лет носил у пояса меч. Показалось, что водят его, воеводу, за нос вокруг стола. И только присутствие княжны удержало Смура от злых, обидных слов.

Протянул руку к чарке и швырком выплеснул вино в рот. А Влада, повинуясь взгляду Радогора, наполнила чарку занаво.

-После третьей полегчает, сударь воевода. – С легкой улыбкой проговорила она, поднося чарку. – Батюшке моему, покойному князю Гордичу, всегда после третьей легче делалось.

И не успел он поставить чарку на стол, как она, приговаривая, снова наклонила кувшин.

-Правда, порой, не только все худое из головы и из сердца вон, но на утро и себя не помнил. Но от этого уже проще было излечиться. Девки нацедят рассолу из кадушки, он ковш на лоб, крякнет молодецки и хоть щит на руку вешай.

Не заметил, как и третью опрокинул. Не ловко отказаться. Из рук княжны чара. Посидел, задумчиво глядя на тарели с закусками, прислушиваясь к себе. Вроде и в самом деле отпустило. Умен был князь Гордич. Знал чем тугу угомонить. Но это раз можно, ну другой… А если туга каждый день начнет наведываться? Каждый день по три чарки черпать? И пить без просыпа? Так ни какого же рассола не хватит.

Не заметил за думками, как ломоть ветчины во рту исчез. А за ветчиной торным следом и заячья тушка проскочила. А Влада новую чарку наполнила.

-Эту вдогонку отправь, сударь, чтобы тем, первым веселее стало. Тогда и туга не вернется и заешь этой птичкой. Как раз во рту уместится.

Успокаивала, как дитя малое. Лицо Смура понемногу разглаживалось и веселело. На щеках проступили розовые пятна. И он уже сам, без принуждения,  бодро принялся за угощения, жизнерадостно похрустывая косточками и сплевывая их рядом с блюдом, изредка с недоуменьем, поглядывая на княжну. Влада без труда угадала его мысли и указала глазами на Радогора, который давно уже поднялся из – за стола и пересел на лавку и привалился спиной к стене.

-Все он, сударь воевода. Радогор. Он выходил. Если бы не он, так, может, и живой бы не было. На бэрьей спине и на его руках до самого Верховья ехала. И от смерти уберег, и от подсылов спас, своей жизни не жалея. – Что – то такое увидела в глазах Смура, что не понравилось ей и, нахмурил брови, твердо сказала. – О нем худого не думай. Сама  отпускать не захотела, на шею повесилась.

Смур смушенно крякнул и отвел взгляд в сторону. Но быстро справился с собой и после не долгого молчания, сказал, повернувшись к Радогору.

-Морок одолел, Радогор. Что ни ночь, собираются у стен и голосят, кто во что горазд. Понимаю так, что души тех тех, кого посекли мы у стен города. Я уж всех волхвов, какие есть, согнал в кучу, а отогнать от города не могу. Если не справлюсь, торговые люди к нам дорогу забудут. А город без торгов мертв.

-Больше не придут. Домой ушли. – Радогор чуть приметно улыбнулся, следя за тем, как Невзгода вместе с женкой тащат на скатерти пустую посуду и остатки трапезы. – так и объяви на торжище. Но понимаю так, что не за этим ты меня поджидал, мой друг?

Смур выслушал его, покачал головой и скорбно вздохнул. Но в подробности вникать не стал. Ушли так ушли, и не чего их поминать к ночи лишний раз.

-Сон мне привиделся, Радогор, надысь. Как раз в ту ночь, когда твоему ворону прилететь. И не отпускает меня тот сон, всего изгрыз уже. Днем ли хожу, а он стоит перед глазами, спать валюсь и опять как в яви вижу.

Радогор слушал молча, не перебивая, терпеливо ожидая, когда сам воевода выговорится.

-Как будто бы  на вершину того древа, которое у моего терема растет, птица необыкновенная села. Как зовут, по сию пору сообразить не могу. Не орел, не рарог. То есть сокол, и не вран твой, а всего по немногу намешано в ней. А во рту у птицы орех или желудь, величиной с кулак мой.

Влада из – за ресниц наблюдала за Ррадогором. Но что разберешь по его лицу, коль сам не захочет. Не лицо, камень безжизненный. И снова подвинула чару воеводе.  Смур вылил содержимое в рот, как воду, заново переживая сказанное.

-Мало ли что во сне привидится? – Усмехнулся Радогор. – Порой и сам такое вижу, что хоть не просыпайся.

-Не скажи. И я всякую всячину видел, а вот такого, чтобы не отпускало, ни когда. Так вот, птица та посидела, заглядывая мне в глаза, взмахнула крылами да и полетела прочь на полдень. И будто бы я сам лечу вместе с ней над лесом. Над селеньями пролетаю мертвыми, над городищами, что в лесу притаились. И так мне тревожно и томно сделалось, что и слов нет передать. Аж сердце заторопилось….  Лесам же конца нет. Сколько времени прошло, пока край увидел, не скажу. Только птица и там не остановилась, а повернулась ко мне и глазами манит. А глаза, как у тебя Радогор. Серые и холодные. И не отпускают. И долго еще летела, пока орех тот не выронила. А как упал орех, так и покатились из него семена, понеслись во все стороны. И где не остановятся, так сразу корешок из себя пускают, чтобы за землю схватиться крепче. И уж деревом могучим  к небу, к самому солнцу тянутся.  А птица что – то прокричала мне и расстаяла, словно и не было никогда. И я тем же временем сразу пробудился. И весь в поту. Как будто день – деньской косой – горбушей махал. Ни рук, ни ног не чую.  А жутко так, словно перед омутом стою и кто – то манит меня кинуться в него, а я не хочу. И руками отбиваюсь. А он все равно манит, а я не хочу, упираюсь, а ноги сами на край несут.

Выговорился Смур и чтобы как то успокоится, вылил остатки из кувшина через край себе в горло и отставил в сторону, не скрывая сожаления. И с надеждой заглянул в глаза Радогору. А Радогор молчал, не спеша с ответом.

-Прости, Смур. – Наконец, проговорил он, когда воевода уж отчаялся ответ услышать. – Поторопился я… А сон и впрямь удивителен. И настолько, что сразу не отвечу. Думать буду. Но одно могу сказать уверенно. Повзрослел ты, вырос, если такие сны к тебе приходят.

Смур озадаченный его словоми от старания вникнуть в смысл его слов и рот открыл.

-И прежде не маленький был.

Но Радогор словно не слышал его.

-Тесно тебе, плечу развернуться не где. Душа воли требует, а воли то и нет. Так хоть во сне ее видит…

Смур снова нахмурился.

-Я уж и волхвов пытал. И набольшую дружину собирал, чтобы помогли разобрать его и постигнуть что к чему…

Глаза княжны озарились догадкой. Привстала из – за стола, порозовела от смущения.

-Тут и волхвом не надо быть, чтобы разгадать твой сон, воевода. – Заторопилась она, боясь, что Радогор остановит ее. – Птица необыкновенная – твоя судьба. Кто же еще столько походил по разным дорогам, как не ты? Кто видел столько, сколько ты? Орех, это твой народ, Смур. И поведешь ты его на полдень через леса до самого края. И еще дальше, за край. И разлетится, рассядется твой народ, подобно тем деревьям, кои вершинами в поднебесье уперлись. – Закончила Влада и с надеждой посмотрела на Радогора. – Верно ли, Радо, я разобрала сон?

И снова Радогор не стал спешить с ответом, давая Смуру возможность задуматься над словами княжны.

-Тесно тебе за этим тыном. Душа на волю просится. – С видимой неохотой проговорил он, глядя в пол, повторив все то, что говорил он Ратимиру. -  А путь у тебя, друг мой один – на полдень. Теперь твой город на краю стоит. Не ты, так тебя.

Глаза Смура полыхнули яростью.

-Света белого не вижу. Тягло, как вол тащу. – Вскочил на ноги и хлестанул двери на отмашь. – Невзгодка, вина!

И навис над Радогором.

-А ты говоришь… Невзгодка!

Невзгода, ошалев от его крика, сам не заметил, как взлетел по лестнице на поверх с кувшином вина. И застыл перед столом, уставив на воевду взгляд.

-Катись на той же ноге обратно, чтобы глаза мои тебя не видели. – Рявкнул Смур, изливая на бедняге весь свой скопившийся гнев.

-Потому и валишь все на себя, что тесно тебе за тыном. Куда не ткнись, везде стены. А сотские и десятские в холодке живут. Все на себя валишь. Сон тебе дорогу указал. И не только тебе… народу! Великую дорогу.

-Мы и сейчас не бедствуем. Река кормит.

-Не река, земля вас кормит. И лес. Зверь откуда? Из леса. Мед, смола – живица.  Оттуда же, из леса. Отрубят лес и городу не быть. А хранить его кроме вас, не кому. Сам видел, селенья и городища пусты стоят. Не кому зверя добывать и живицу сочить, мед, воск снимать. За лес, в чисто поле выходить надо. Тогда и хлеб свой будет. И не как сейчас. До весны бы хватило, торговать будешь им.

Смур наполнил себе чарку, но пить не стал. Сел на лавку, рядом с Радогором, обреченно опустив плеч и изредка косил на него сердитым глазом.

-Пока достаточно будет поставить заставы по кромке леса. Растряси городскую мошну, не пожалей серебра. Сторицей все окупится. Земли сами к тебе в руки валятся. У меня все в голове мутилось, пока сон твой слушал. – Голос Радогора против воли забирался в самый мозг, просачивался в душу, проникал в сердце. – Без рати все в горсть себе затянешь. Не воеводой, князем сядешь на тех землях. И плечу будет, где развернуться. И что людям передать и детям оставить будет. А пуще того, память…

-Думать буду! – Смур решительно поднялся и выплеснул чарку в рот. – Думать буду, а как надумаю, так и будет. От добра, добра не ищут.

-Думай. – Легко и, даже отстраненно отозвался Радогор. – Но мне кажется, что ты не Остромысл, которого больше всего заботила собственная калита. И боги не напрасно оставили тебя одного в городе. Думай, время есть. Немного, но  есть. А я знаю, не последний сон к тебе пришел, воевода Смур.

Смур не ответил. Не глядя на них, стоя уже, выпил последнюю чарку и направился к дверям. Взялся за дверную скобу, постоял о чем – то размышляя,  и повернулся к Владе.

-А не узнать тебя, княжна. Венца нет, а не захочешь да княжну признаешь. И сон разобрала не по женски, по княжески.  Как пряжу распутала и в нитки свила.

Без стука затворил за собой двери и ступени застонали под его тяжкими шагами. Влада взглядом проводила его шаги и с улыбкой посмотрела на Радогора.

-Теперь совсем сон потеряет.

-Или найдет, как успокоится. – Ответил он и повалился на лавку.

-Ты про этот сон Ратимиру говорил?

Радогор лежал с закрытыми глазами, сцепив ладони под головой и словно не слышал ее.

-Уж не сам ли ты его навел на воеводу? – Лукаво спросила она, укладываясь рядом с ним на широкой лавке. – И вран до нас успел прилететь.

-Могу ли? Вещий сон от богов.

По глазам княжны понял, что не поверила ни одному его слову.

-А тогда про другой сон откуда знаешь? Не боги же тебе сказали? – Поднялась на локте и заглянула в лицо. – Люди жили тихо, дальше опушки не заглядывали, пока ты не пришел… А зачем?

Радогор чувствовал на себе ее пристальный взгляд, но продолжал молчать. И она, с упрямой настойчивостью, повторила свой вопрос.

-Зачем, Радо? Не голодают, не замерзают, живут в достатке.

-Дедко Вран говорил, - Он неохотно разжал губы. – В иных землях люди уж давно из лесов выбрались. Живут открыто. В лесах, как дикие звери, не прячутся. А наш народ затаился, укрылся от всего мира и слыхом о нем не слыхивали, и видом не видывали. Так и пропадет в безвестности, коли не выйдет к людям. И имя его забудется.  Нельзя прожить всю жизнь, отгородясь от соседей. Душа устанет от одиночества и мозг оскудеет. Тот же Смур разве за серебром в чужие земли уходил?

Открыл глаза и попросил.

-Задвинь закладку, глаза слипаются.

Лада резво прыгнула на ноги и заторопилась к дверям.  Подтолкнула тяжелую дубовую закладуху ладонью и поспешила вернуться к нему. Но Радогор уже спал даже не изменив положения. Вздохнула и осторожно, чтобы не разбудить, прилегла рядом, положив голову на его плечо. И уснула сама, едва закрыла глаза.

Глава 25

Городские ворота остались далеко за спиной, а Смур все ехал рядом. И молчал.

-Надумаешь, воевода, к зиме пошли десяток воев к городищу рода Бэра. Против больших сил и сотня не устоит, а малые и десяток удержит, если за тыном отсиживаться не будет. И ступай мягко, что народ не вспугнуть. И бери, бери, но не жадничай. Сколько в горсти уместиться, чтобы сквозь пальцы не сыпалось. Труд это будет долгий. Внукам и правнукам останется. Еще и дальше их пойдет… И от Ратимира не шарахайся, под его руку встань. Его порубежная дружина к рати приучена. Поможет.

-Мне в том какой резон? – Спросил воевода, хмуро глядя в землю.

-Силы вдвое прибудет у каждого. И другое помни. – Наклонился, к самому уху приник. - У Ратимира девки – дочери, у тебя же сын… Вас не будет, все ему останется. А в детях его твоя и Ратимира кровь побежит.

Радогор даже досаду свою скрыть не пытался. Простое дело взрослому мужу втолковывать приходится.

-А вы?

-Мы за край леса пойдем. – Спокойно, словно по грибы собрался, ответил Ралогор. – Там нас ждут. Все глаза проглядели, а мы все не едем и не едем.

-Одни? – Чуть не ахнул Смур. – Это же верная смерть!

-Почему же одни? – Усмехнулся Радогор, перемигиваясь с княжной. – Там нас ждет такая дружина, какой ни у одного князя и воеводы не было. При одном виде бежать захочется, не оглядываясь.

Влада сначала не поняла о какой дружине идет речь, а когда поняла, зябко поежилась и подвинула Буланку ближе к Радогору.

-Ни когда не слышал, чтобы ты о какой – нибудь дружине заговаривал. Вечно у тебя за пазухой для нас что – то, да припасено. – Проворчал Смур, и покосился на врана, который прилетел невесть откуда, свалился на сверху  и теперь топтался на плече Радогора, устраиваясь удобнее.

-Один здесь, сейчас и другой появится.

-Появится. – Согласился с ним Радогор. – Вот видишь, уже четверо нас.

-А дружина?

-Морок, Смур. – Совсем уж неохотно, словно через силу, ответил Радогор. – Ярл, Свирепая Секира со своими людьми, которых я посек. Родичи мои, которых без погребения оставил. Те, кто к тебе ночами приходил. Ну и дорогой тоже насобирал…

Смур дернулся и поднял на него взгляд, в котором застыл неподдельный страх.

-Ну, что мне прикажешь делать, сударь мой? Не зверь я… А они ждут, когда отпущу их. Кроме родичей, конечно. Они своей волей пошли, чтобы за гибель рода спросить – Вздохнул, сдерживая грусть и наклонился к Смуру, чтобы обнять его. – Прощай, друг мой. Не увидимся больше. Все, что сказал, запомни. Надумаешь, иди нашим следом.

-Где же его разглядишь? – Пробормотал Смур, высвобождаясь из его рук, чувствуя, как сразу онемели и заныли плечи.

-Зарубки оставлять будем, мимо не предешь. – Совсем уж буднично успокоил его Радогор. – Поедем, Ладушка. Все, что должно быть сказано, сказано….

-А услышано ли, Радо? – Хотела спросить княжна.

Но не успела. Жеребец уносил его размашистым галопом вдаль по дороге. И она тряхнула поводьями, боясь отстать, и заторопилась за ним, обернулась и на скаку крикнула. – Прощай, воевода! Вовек не забуду твой бесценный дар.

Радогор придержал своего жеребца, давая ей возможность пристроиться к нему.

А воевода еще долго стоял на дороге, провожая их взглядом и все не решался повернуть обратно, к городу. И бессильно пытался вспомнить тот бесценный дар, за который только что его поблагодарила княжна.

-Успеть надо, Лада, пока сухая погода держится.

-Я и слова не сказала. – Влада с недоумением посмотрела на него. – Ты этой дорогой ехал?

-Там… - Махнул он рукой в сторону. – Напрямую, дрягвой шел.

-Один? – Изумилась она. И даже побелела от страха. – Я бы скорее умерла, чем одна через дрягву пошла.

-Почему один? А Ягодка? И вран… Водяной дорогу указал, кикимора вслед рукой помахала. Так и дошел.

Посмотрела на него, не скрывая недоверия, но промолчала. Едет, не улыбнется. Глаза льдом настыли.

-К ночи городище появится. Там и остановимся.

-А она и не спрашивала. И не думала спрашивать. Но головой кивнула. Лошади бежали не тряской скорой рысью, оставляя под копытами версту за верстой. И она попыталась представить все земли, через которые прошли и проехали с Радогором. Даже глаза от усердия закрыла. Но не помогло. Мозг ее оказался слишком тесен, чтобы вместить все.

-Радо! – Позвала, повернувшись в седле к нему.

Радогор и глазом не повел, занятый чем – то своим.

-Радо, - Уже громче и настойчивее окликнула она его. – Едем, едем с тобой, и все лес и лес. А что за лесом?

-Поле. – Рассеянно и не сразу, ответил Радогор.

Влада попыталась втиснуть в сознание еще и это поле. Правда, при этом, большую часть леса, через который они проехали, пришлось выбросить.

-И много того поля?

-Ратимир сказал, до самого моря тянуться будет.

Слово не понятное, но переспрашивать не стала. Нужнее показалось другое.

-А долго, Радо, ехать до этого самого моря?

-Если коней  менять, думаю дней за тридцать доскачем. А не менять и того больше. – Все так же рассеянно пробурчал Радогор, к чему – то прислушиваясь. И даже на стременах привстал.

Сознание окончательно отказалось повиноваться. И выронило даже то, что она с таким трудом втиснула туда. Сломленная невероятными просторами надолго замолчала, уставясь взглядом в незримую точку прямо пред собой и шевеля губами.

-И мы прямо туда поедем? Через все поле? Прямо, прямо, прямо?

-Ну, не так, чтобы прямо. И не сразу. Но поедем.

-Радо! – Не вынеся его равнодушия, вскипела она. – Я с ним разговариваю, а он сидит и думает, думает, как сыч. И помалкивает.

-Я разговариваю…

-А глаза в другую сторону смотрят, когда должны смотреть на меня. – Возмущенно заявила она. И махнула рукой на восход. – Там что?

-Поля голые, песок и горы. А на маковках снег лежит даже летом. И так до самого края. Хоть год на коне скачи. Дедко Вран так говорил. И Ратимир… народ там диковинный живет. А звери и того удивительней. Ростом с избу. Уши по ногам хлопают. И с каждой стороны по хвосту. И клыки вот такие!

Развел руки в стороны, чтобы показать, какой величины клыки у этих странных зверей. Влада вымеряла взглядом расстояние между его ладонями, отшатнулась в седле и ахнула.

-Кого ему есть такими зубами? Он и коня пополам перекусит.

-Не спрашивал. Не знаю.

-Мы пойдем туда, где эти, с хвостами живут?

-Может быть. – Радогор снова помрачнел и задумался. – Если поле перейдем.

Влада последние слова пропустила мимо ушей, сохранив в памяти самое важное.

-И целый год скакать? До края?

-Если мешать не будут. – Радогору, кажется, наскучил разговор. – А будут мешать, и двух лет не хватит.

Влада зачем – то оглянулась назад. Где по ее предположению осталось Верховье с Ратимиром, Копытихой и берегиней кикиморой. Взгляд стал озабоченным. Заерзала в седле и поднялась на стременах, словно собиралась через лес увидеть заснеженные горы. И диковинных зверей, которые ушами себя по ногам хлещут. И огорченно вздохнула. Весь ее ум решительно отказывался вместить в себя все, о чем Радогор говорил с таким обидным равнодушием. Нахохлилась в седле, брови насупила и даже нижнюю губу прикусила от усердия, и в глазах появился не понятный страх.

-Радо! – Окликнула она его, когда над лесом уже сгущались сумерки. – А где же тогда вирию приютиться, когда везде, куда не ткнись, люди живут?

Радогор не расслышал вопроса, с головой погрузившись в свои размышления. И она рассердилась.

-Да, Радо же!

Поднял на нее взгляд, а в глазах недоумение. Губы едва заметно шевелятся, выговаривая неясные слова.

-Я говорю, сколько же батюшке с матушкой времени понадобится, чтобы добраться до того вирия, если нам на лошадях год скакать?

-Не надо его искать. Придут за ними. Может, сама Марана прибежит. А вернее всего, что сразу подобрали и на дорогу вывели.

-А край у земли со всех сторон? Или как? Как обрыв на берегу у реки? Сиди и ногами побалтывай. Или тыном огорожен, чтобы не забрел кто ненароком и свалился за край? Я как подумаю, что стою на самом краю, а там неведомо что, так аж зубы от страха начинают чакать. К обрыву и то боязно подходить. А там самый край и ну, как сорвешься.

-Не подходи...

Это уже ни в какие ворота не лезло!

У княжны даже голос от обиды задрозжал.

-Как это можно не подходить, когда до горести охота хоть одним глазком посмотреть, что там делается. Будто ты сам не склонишься, чтобы глянуть? Я вон, помню, мимо колодца пройти не могла, чтобы не остановиться. Так и манит к себе, так и манит… Так это к колодцу. А там край! Или обрыв. Внизу река, как ручеек бежит. Ноги не идут, а глаз туда так и тянется. – Объяснила она убежденно.

-Удержу, чтобы не тянуло. – Как мог, постарался успокоить Радогор. - Мы же еще не на краю. И дойдем ли когда? Что нам там делать?

-Заговорил таки!

Спорить с ним не стала. Но по глазам Радогор понял, что не  поверила не единому его слову, здраво полагая, уж если дойдем, за край заглянет, не утерпит.

Настолько увлеклась переживаниями, что выпустила повод и ее Соловая забилась под ней, захрапела и попятилась, чуть не выбросив ее из седла.

-Буланка! – Гневно закричала она и с илой вдавила каьлуки в лошадинные бока.

Но лошадь крутилась на месте и ни как не хотела идти вперед. Радогор же, с  головой уйдя в свои мысли, даже не заметил, что она отстала. И лишь проехав с полсотни саженей, понял, что не слышит ее голоса за спиной и остановился. Но Влада уже справилась с лошадью и догоняяла его, бросая быстрые взгляды по сторонам и под ноги. На дороге и вдоль нее, куда бы не ткнулся ее взгляд, лежали человеческие останки. Постаралось лесное зверье. Разодрало, разбросало то, что было когда – то людьми, наполнив воздух густым запахом гниющей человеческой плоти. Торопливо прикрыла лицо ладонью, стараясь приглушить запах. И поспешила к Радогору.

-Ты здесь ехал, Радо? – Спросила она и, против воли, оглянулась. -  Это они!

-Они… - Сумрачно ответил Радогор. – Я стороной, вдоль дороги шел. А потом сразу на дрягву свернул.

И снова замолчал. И как не старалась Влада разговорить, растормошить его, так и не сумела. Уж и месяц свесил рожки над лесом, освещая им дорогу призрачным холодным светом, когда он сам повернулся к ней и виновато улыбнулся.

-Прости, Лада. Притомил я тебя. – Говорит, а в глазах печаль стоит. – Не сам жеребца погоняю, думки тяжелые его гонят.

Вздохнул. Чтобы отогнать от себя тягостные воспоминания.

-Здесь, совсем близко, городище когда – то стояло, объедем его стороной и остановимся.

Влада удивленно подняла брови.

-А почему не в городище?

-Мертвое он, Влада. И мертвых похоронить было не кому.

Не громко, но требовательно проворчал по бэрьи, подзывая Ягодку, но бэр не отзывался. И Радогору пришлось повторить зов, а спустя не много времени услышали, явно не довольный, голос бэра, а вскоре увидели и его самого. Подошел к Радогору, обиженно ворча и отводя глаза всторону.

Радогор, ссловно не слыша его ворчания, свесился с седла, наклонился к бэру и заурчал, властно и требовательно, в ухо. Ягодка слушал его, низко опустив голову и переминаясь с ноги на ногу, и изредка мотая головой. Наконец, Радогор выпрямился и повернулся к Ладе.

-Дальше пойдешь за Ягодкой. А я наскоро добегу до городища и догоню вас. Взведи самострел и держи на седле, чтобы всегда под рукой был. – Сказал он таким голосом, что желание спорить пропало сразу.

Да, пропало бы у кого другого, но не у нее.

-А ты? – С независимым видом спросила она.

-В городище наведаюсь. – Ответил он, выпрыгивая из седла. – Хоть и не близкие, а родичи. Коня в поводу поведешь.

И растворился в черном лесу. Был, был и нет. Ветка не хрустнула под ногой и лист на дереве не шевельнулся. Словно не человек, а морок, тень бесстелесная прошла. Влада чуть не разревелась от обиды. Попробуй, узнай теперь, какой дорогой побежал. И если там, в городище, все мертвые, зачем ему лук и стрелы?

Повернуласьк бэру и с мольбой заглянула в его рохотные, умные глазки.

-Пойдем следом, Ягодка? Поругает немного, не поколотит же?

Бэр, как ей показалось, выслушал с пониманием, вдумчиво глядя в глаза снизу вверх. И не дослушав, повернулся туда, где только, что скрылся Радогор. Деревья, там, где он прошел, стояли так часто, а трава была настолько высокой и густой, что ей скоро пришлось слезть с коня и вести его в поводу. Носкоро и так идти оказалось не просто. К тому же и бэра в густой траве было почти не видно. Не смотря на всю кажущуюся неуклюжесть, бэр умел  ходить бесшумно и не заметно, не уступая в этом Радогору. И она снова забралась в седло, вынашивая в душе коварные планы мести, которые она обрушит на голову Радогора, как только он появится рядом. Но, может, и не сразу, а со временем. Если не забудет. Или не простит.

А Радогор даже не подозревал, какие мысли приходят в ее голову. Бежал, не останавливаясь и не замечая высокой травы и жесткого, колючего кустарника, пока не увидел за деревьями темную стену тына. И перешел на легкий бесшумный шаг. Так матерый зверь скрадывает, схоронясь в траве, свою добычу, а та и не подозревает, что еще шаг и безжалостные клыки разорвут ее горло. Остановился за просторным деревом и одним взглядом окинул все городище.

Нет, не напрасно казалось ему, что лес тревожится, что шепчет ему в ухо сторожкие слова, что пытается пробиться к его взору неясными видениями. Ворота в городище наглухо заперты. А в ноздри лезет запах дыма, густо перемешанного с запахом тлена разлагающихся тел. Уши ловят лошадинный храп. Прав был, когда говорил Смуру, что если не он, то его…

Скрываясь в траве, метнулся от ворот  от дерева к дереву, пробежал до угла тына. Попытался сознанием пробиться за тын, в городище, но сознание по непонятной причине оттолкнулось от стены и метнулось за спину. И взгляд скоро уловил слабые, еле различимые  в призрачном свете луны, тени. Без труда узнал в них тех, кто должен был в это время шагать совершенно в другую сторону.

Отступил на несколько шагов назад и в руках его появились ножи. Разбежался, прыгнул на стену и сделал по ней вверх несколько быстрых шагов. На последнем шаге всадил нож в дерево и подтянулся. И сразу же воткнул нож левой рукой рукой, выдирая из бревна правый… До верхнего края стены добрался быстрее, чем думал. Качнулся телом и перебросил его на другую сторону тына. Разжал пальцы и, мягко, по кошачьи, упал в траву, перекатился через голову и растянув тело в длинном прыжке, перелетел к воротам, ловя взглядом стражу на воротах. Но раньше, чем глаза нащупали их силуэты подле ворот, об их присутствии оповестил его густой, нестерпимо ядреный запах давно не мытых тел и винного перегара.

Еще бросок и нож сорвался с его ладони, целя через жиденькую бороденку под подбородок. А сам он перекатился через плечо, выпрямился за спиной стража который с недоумением следил за тем, как валится на землю его приятель.

-Так ни чего и не поймет! – С сожалением пробормотал Радогор. – А хотелось бы…

И шейные позвонки хрустнули под его руками. А тело мягко осело к воротам. Кони, чувствуя не ладное, перестали хрупать травой и беспокойно всхрапывали, прядая ушами. Кони, он это точно знал, умеют распознавать запах смерти. И сам всхрапнул, успокаивая их не очень надеясь, что удастся обмануть чутких животных. Но, как ни странно, поверили и успокоились.

Вернул нож в ножны и в несколько длинных прыжков подобрался к первому жилищу. И прислушался, зверея,  к пьяным, беззаботным голосам. И верно, подумалось ему. Какая может быть забота? Во все стороны мертво, куда не пойди. Хорошо еще, что мертвых вынесли. И не вынесли, выбросили и свалили в кучу, не убоявшись безвинно загубленных жизней.

Сердце дрогнуло и забилось гулко и яростно. Зубы стянуло, как судорогой. Но глаза видели все ясно и четко, словно над головой не глухая ночь нависла, а светлый день и яркое солнце.

Слился с землей, вжав в нее тело, чтобы одним броском кинуть его к запертым дверям. Но не успел. Двери с грохотом распахнулись от удара ногой и показалась голая бритая голова. И сразу же с пьяным хохотом рядом выросла другая… отталкивая друг друга ударили в землю в две струи, выливая содержимое желудков.

-Могли бы и там, под крышей! – Зло проворчал Радогор, морщась от мерзких запахов.

Дождался, когда за ними закроется дверь и уже, не скрываясь, рванулся к дверям и подпер их, внушительного размера, колом. И не задерживаясь, перебежал к другому жилью. Но там было тихо.

«Или упились. – Подумал он. – Или все в одно забились».

Но подпер, чтобы не рисковать, и эти двери.

Так же быстро управился и с осталными жилищами. Вернулся к тому, с которого начал. Через волоковые окна доносились пьяные голоса и неистовый рев. В мозг ударила горячая волна. Вытянул перед грудью обе ладони, направив на волок.

-Духи огня! Вам эта жертва! – Хрипло выдохнул он. – Возьмите их всех. Не отверните лиц своих от последнего из рода Бэра.

И с его ладоней в волок полилось жаркое тягучее пламя. И уже не пьяный рев, вой, исполненный животного страха и ужаса, рванулся из окна в его уши. А он прыгнул на крышу жилища и  хлестнул огнем во все стороны, следя за тем, как пламя заливает все городище.

Двери жилища трещали под напором человеческих тел. Но где же им было  справиться с плахами в половину дерева? Его лицо исказила гримаса застарелой боли, а из горла вырвался не торжествующий, мстительный смех,  а рев могучего бэра, который вышел победителем из смертельной схватки.

Казалось, чуть губы разжал, а его рев долетел до ушей Влады. Услышала прежде того, как над лесом, совсем близко, взметнулось неистовое пламя. Побледнела и заторопилась за Ягодкой, который бежал впереди лошадинным скоком, высоко вскидывая зад, и ревел вовсе горло. А неистовый рев разъяренного бэра рвался сквозь бушуюшее пламя, чуть не опрокинул ее на спину. Но с трудом удержалась, хотя едва не выпустила повод из рук.

Ягодка, услышав знакомый голос, совсем потерял голову. Снес толстую лесину плечом и покатился к открывающимся воротам. И остановился, взвыв от бессилия. Из ворот, прямо на него,  летели вскачь, обезумевшие от страха, кони. А следом за ними выпрыгнул и сам Радогор. Глаза пылали огнем. С одежды на землю сыпались искры. Быстро, но без суеты, надавил плечом на створку ворот, затем на другу. Поискал вокруг себя что – то глазами и крикнул бэру, совсем не удивившись его появлению.

-Подопри плечом, Ягодка!

Отпрыгнул от ворот и выдернул из ножен меч. В два встречных удара свалил молодое дерево. Так же быстро отсек вершинку и ветви. Легко подхватил его руками и упер одним концом в землю, а другим в створки ворот. А затем ударом ноги осадил его ниже, от чего створки ворот прогнулись в обратную сторону. И тщательно, как после тяжелой и грязной работы, стряхнул с ладоней пыль и грязь.

-И да, скитаться же вам отныне и пока мир стоит, не зная покоя ни днем, ни ночью. Ни на земле, ни под землей. Пусть будет мое проклятие не рушимо пока живу, и когда жить перестану. И пусть отсохнет язык у каждого, кто осмелиться снять его. Да услышан буду отцом нашим Родом, и прародителем Бэром. И пусть не пройдут мои слова мимо древа – отца!

Не отводя взгляда от пылающего городища, откинул руки за спину и Влада, догадливо, выложила в них повод. Ступил ногой в стремя и бросил себя в седло.

-А вицей по голым холкам не желаете ли, госпожа княжна? – По прежнему не глядя на нее, холодно и размеренно, спросил он. – А ну, как в спину бы ударили?

-Так я же за тебя тревожилась! – Возмутилась Влада.

И побледнела от обиды так, что губы затряслись.

Но Радогор был неумолим.

-Еще раз ослушаешься, усажу на спину бэра, такого же неслуха, как и ты, и отправлю домой. – Сурово закончил он. – Ты мне живая нужна. Каждый день и до конца жизни.

За все время, пока говорил, даже глаз на нее не поднял. Словно не с ней, с пустым местом говорил. Ехал впереди, чужой и молчаливый. Несколько раз она догоняла его и пыталась заговорить с ним, ставя Буланку рядом, но всякий раз он уходил вперед, даже не повернувшись  к ней.

Под самое утро остановился. И все так же молча, натаскал сухих веток и разжег огонь, пока она выкладывала  припасы на холстину. Но есть не стал. Разгрыз несколько сухарей. Запил их противной теплой водой и лег на спину, привычно сцепив руки под головой. Влада не чувствовала за собой особой вины. Точнее сказать, она вообще ни чего не чувствовала, кроме обиды. Но изобразила на лице смирение и осторожно привалилась к нему. Радогор и головы не повернул. Обреченно вздохнула и провела ладонью по его щеке.

-Если тебе легче станет, высеки меня, Радо, но только не молчи. Я сама и вицу тебе сломлю, и портки сниму. – Прошептала она, не без причин полагая, что ни какая вица не коснется ее ягодиц. Разве только его ладонь, да и то для того, чтобы нежно погладить. И потянула рукой   ремень, растегивая пряжку. – Хоть каждый день секи меня, а я и на шаг от тебя не отстану.

Притянул ее к себе рукой и стиснул так, что она болезненно охнула.

-Не на тебя зол. На себя. – С видимой неохотой, проговорил он. – Пожег их, а радости на душе нет. Одна горечь, словно дурных ягод наелся. Родичей моих чужая смерть не вернет. А когда убивал, думал, забудется и отпустит. На сердце же  и того тоскливей  стало. От того и вицей пригрозил.

Обрадовалась. Заговорил, значит, отпустило. Просто сам еще об этом не догадывается.

-И сечь тебя не собирался… - Провел рукой по, туго обтянутым мягкой кожей портков, ягодицам. – Такую то красоту… и вицей.

Влада придвинулась к нему еще теснее, чтобы ловчее было ему рукой дотянуться до ее красы.

-Ополоумел от ненависти, нашумел, себя им явил. – Продолжал Радогор. – Теперь, если огонь увидели, сторожиться будут. А нам еще сколько дней показывать себя не надо бы.

«Кто бы говорил, что ополоумел! Шагу не сделает просто так, чтобы не угадать, куда его сапог ступит. А когда озлится, так и то видит, о чем другие и не догадываются». – Подумала Влада, блаженно вздыхая под его сильной рукой.

Лежала тихо, не перебивала, давая выговориться. Губы осторожно касались его лица, а пальцы зарылись в волосы.

-Завтра с другой стороны зайдем. – Уже сонно пробормотал он. От Вранова жилья. Заодно и дедко на тебя посмотрит.

Замолчал, засыпая и уже сквозь сон пробормотал.

-От края леса не ждут…

Как уснул, так и проснулся.  Оторвал голову от изголовья и как сроду не спал. Глаза ясные, чистые. Взгляд быстро нашел в поднебесье врана. Поднял с холстины сухарь с куском холодного мяса и заторопился к лошадям.

-До потемок успеть надо, Влада. – Пояснил он княжне. – Круг большой придется делать, чтобы не заметно подобраться.

Нетерпеливо позвал бэра, не забыв проворчать.

-Домом запахло. На месте бурому не сидится.

Влада не спорила. И не то, чтобы помнила о вчерашней угрозе хворостиной, к тому же и оказавшейся пустой. Понимать начала, что закончилась легкая прогулка с ночевками под ольхой или густыми приветливыми ветками. А Радогор приторочил к седлу мешок с припасами и усадил ее на спину Буланки.

-Сколько их было, Радо? – Спросила она, вставая на стременах и вытягивая шею, словно пытаясь разглядеть за плотоной стеной деревьев, слабый дымок от сгоревшего городища.

-Не знаю, не видел. – Скупо отозвался  он. – Двое были у ворот, еще двое выходили… остальные пировали в жилищи. Там и остались.

Влада припомнила, несущих на них из ворот городища, перепуганных коней и похолодела. Если судить по их числу, в городище сгорело не меньше двух сотен человек.

-Может быть. Не считал. Не знаю. – Неловко пробормотал он, услышав ее мысли. – Мы их сюда не звали. Сидели бы у себя в поле, до самой бы смерти дожили.

Слова Радогора показались ей убедительными, хотя и звучали немного странно. Или не привычно. Дома ли, не дома, а здесь как раз и дожили до смерти. Да еще какой! Прямехонько дым до вирия донесет.

-Не донесет! – Глаза Радогора налились стужей. – И нет у них вирия.

-Как нет вирия? – Изумилась Влада, а в ее глазах появилась жалость. – А где же их души живут после смерти?

Радогор с полным равнодушием пожал плечами.

-А кто мне скажет, есть ли у них души? Вынесли из жилища убитых, свалили в кучу у порога и ну пировать. Азве мыслимо такое, если есть душа?

Кони несли их коротким не спешным галопом, не мешая беседе.

-Если живой и сердце бъется, то и душа должна быть. – Убежденно возразила она. - Но только совсем другая. Черная!

Радогор, соглашаясь с ней. Кивнул головой.

-Дедко Вран говаривал, что нет у них не погребения, не погребального костра. Когда кто умрет, увезут в поле и бросят там. Чтобы птицы расклевали, чтобы звери растащили. А что от них останется, то муравьи, жуки или черви догложут. И попробуй, тогда узнай, где душа приют нашла. А когда набольший человек умирает, то жертвы творят людьми. Сгонят их в круг, дадут в руки по мечу и ждут, когда они друг друга поколют, посекут. А тех же, кто уцелеет, сами копьями, либо стрелами побьют.

Говорил спокойно, отстраненно. И от его спокойствия Владу холодом сковало.  Сидела в седле, глядя на него широко раскрытыми глазами, до боли стиснув поводья в руках.

-А если жук навозный ту душу проглотит?

-Старый волхв говорил, что есть место на земле, где поклоняются тому жуку, как богу. И даже дорогу уступают. Великий труженик тот жук, говорят. Вырежут из крепкого дерева или камня и на шею повесят для счастья. А, может, как оберег.

-Навозного? – Удивилась она и рот ладошкой от отвращения закрыла.

Радогор, все с тем же равнодушием. пожал плечами.

-Мы же чтим бэра. Родичем его зовем. А у кого то змея в родичах ходит. Или волк. Или тур.

Влада задумалась. И от усердия чуть губу не прикусила. Но так и не додумалась, почему бы людей, пусть и мертвых, над на съедение зверям оставлять. И прочим гнусным тварям. И уж совсем что – то дельное на языке появилось, когда Радогор глазами заставил ее замолчать и круто завернул в лес. Проехал с сотню шагов и остановил коня.

-Здесь стой! – Свистящим шепотом приказал он. – Затаись за деревом и, если что, самострелом встретишь. Я скоро.

Зажал в левой руке лук и исчез за деревьями. Влада хотела было ринуться за ним, но пока привязывала лошадей и взводила самострел, время ушло. С трудом удерживая слезы обиды, прижалась к дереву. Водя самострелом по сторонам.

Время тянулось томительно. А скоро ей начало казаться, что оно совсем остановилось. И лес застыл. Будто онемев. И птицы замолчали. И только сварливые сороки трещали без умолку в той стороне, где исчез Радогоро. Но вскоре и они замолчали. И звенящая, пугающая тишина обрушилась на нее, до боли сдавив виски.

А лес, вдруг, ожил. Заголосили птицы, стараясь перекричать сорочьи голоса. Коротко, но сурово рыкнул бэр. Но не Ягодка. Его голос она научилась отличать от многих. А в птичьем разноголосье почему – то запуталось лошадинное ржание, хотя их кони терпеливо стояли, переминаясь с ноги на ногу, за спиной. И людские яростные крики. Но это длилось всего лишь миг. Во всяком случае ей так показалось. И лес затих. И только сороки все ни как не хотели успокоиться. Не раз и не два она порывалась броситься за ним следом. Но что – то удерживало ее на месте. Но не страх перед его гневом, в который она к тому же не верила. А вскоре, после того, как все смолкло, появился и он сам. Спокойный и сосредоточенный, словно ходил на лесную прогулку. Только тул был на половину пуст. А на лице и одежде еще свежая кровь. Поняла, что те к кому он так спешил, подпустили его слишком близко. Или сами торопились навстречу смерти. И Радогору пришлось сечь их мечами.

Принял поводья из ее рук

-На огонек торопились. – Хмуро ответил он на ее немой вопрос. – Боялись опоздать.

-Ну, не опоздали же? – Рассудительно заяявила она. И потянулась к нему, чтобы вытереть кровь на лице. – И так бы дождались.

-Охота пуще неволи. – Проворчал он и отвел ее руки. – Само отсохнет.

Но ждать, когда кровь засохнет и отпадет, не стал. Провел ладонью по лицу, пригладил волосы и будто из лесного ручья умылся.

-За кромкой леса, думаю, наш ярл развернулся во всю ширь. Скот разбегается, люди каждую ночь пропадают.

-Ты же говорил, что для живых они не вреднее тумана. – Удивилась она. – Не украсть, не покараулить.

-Так это для нас они туман. – На лице Ралогора появилась кривая улыбка. – А они перепугались. Когда же не только скот убегать начал, люди стали пропадать и вовсе головы от страха потеряли. Но поначалу старались отпугнуть их. Костры по ночам палили. Волхвы, которых они шаманами зовут, заклятиями их останавливали. А когда не вышло, целыми родами стали сниматься и уходить. Вожди их и уговороми пытались удержать, и смертью карали… не помогло. Эти же не захотели место бросать. Решили в лесу отсидеться. Сбились в три сотни, семьи, скарб на возы побросали и заняли пустующие городища. Первое время с опаской жили, по сторонам оглядываться боялись, в пол – глаза спали. А когда поняли, что вокруг пусто и кроме зверя лесного опасаться им не кого, страх потеряли. С голода не пухнут, зверья полно, скоту, хотя лес и не поле, раздолье. Трава по конское брюхо, нога вязнет. И злой морок за кромкой леса остался. И потянулись всем народом за полдень.

В голосе чувствовалась горечь. Оно и понятно.

Ехал по родным местам, где не раз с луком и рогатиной хаживал. Сердце от этого колотилось шумно, неистово. Даже бэр разволновался и исчез, не заметно удрав от них.

Лада, хорошо понимая его чувства, не лезла к нему с вопросами. И даже отстала на пару саженей, чтобы дать ему побыть одному. Но молчание не затянулось. Радогор сам натянул повод, останавливая коня и повернулся к ней.

-Там… - Показал он рукой, поднимаясь в седле. – Начинается поле. Если выехать с рассветом, к полудню как раз доедем.

Влада запоздало повернулась вслед за его рукой, но он уже махнул в другую сторону.

-А в этой стороне городище бэрьего рода. – Сказал он, стараясь спрятать за равнодушием, боль утраты. И, подумав, поправился. – Было…

-А где…

Но Радогор предупредил ее вопрос.

-Жилище старого волхва? К нему идем.

И снова навис над конской, крутой шеей, холодной, каменной глыбой, лишь изредка бросая быстрые взгляды по сторонам. Ехал, и казалось ему, что лес шумит, приветствуя его. И он сам, склонял голову перед ним, шепча неслышно.

-Здравствуй, лес – отец на долгие века. И тебе здравствовать тетушка сосна. По здорову ли сестрицы осинки?

И сосна в ответ ворочает тяжелыми темно – зелеными лапами. И осинки чуть слышно шелестят багровеющими листьями, стараясь дотянуться хрупкими ветками до лица.

Перекинул ногу через шею коня и выскользнул из седла, мягко ступив на землю.

-Держись моего следа, Лада. – Не приказал, попросил он. И требовательно рыкнул, подзывая бэра.

Только головой в ответ успела мотнуть, а его уж нет. Как уж или болотная черная змея  скользнул в траву и исчез. И попробуй угадать его след, когда ни одна травинка не шевельнулась. Не зря говорят, что худо будет тому, кто раззадорит бэра. Бэр первым не кинется. Умен и осторожен. Но обиду будет помнить до той поры, пока сторицей не воздаст. Будет кружить рядом, ходить по следу, выкарауливать в засаде, чтобы завершить охоту одним стремительным броском, одним ударом страшной лапы.

Хоть и говорят люди, что дух свободы поселился в волчьем теле, но ошибаются они. Волка держит стая, ее законы. А какая же это свобода, когда денно и ночно на клыки соседа оглядываться надобно и голосу вожака внимать? Только бэр свободен по настоящему и единственное, чему подчиняется, так это голосу своего разума.

Так и Радогор. Ни кто ему не нужен на его охотничьей тропе. Не вожди, не вои. Меч и лук со стрелами! Остальное только мешает. Заставляет озираться, беречься и хранить чужую жизнь.

Едет, а куда едет и сама не знает. Радогоров жеребец дико выкатает черный дурной глаз, гневно трясет головой и всхрапывает, раздувая чуткие ноздри. А лес снова притих. Даже грластые сварливые сороки помалкивают.

Радогор появился неожиданно, чему она уже не удивлялась. Выкинулся из травы и, как ни в чем не бывало, перехватил повод.

-Уцелело Враново жилье. – Будничным голосом объявил он. – Даже истукан его стоит, как поставил. Правда, мечом иссечен и стрелами истыкан.

-И не побоялись? – Испуганно ахнула она. – Грех же! И бога не испугались? А бога разве можно гневить?

Радогор усмехнулся. Но усмешка получилась кривой. И не доброй. Даже самой Владе стало холодно от этой улыбки.

-У них свои боги. Что им чужих бояться? А зря! – Улыбка стало злой, мстительной. – Могли бы побояться, коли ум есть.

-Где его, я про ум говорю, на всех наберешься? – Сказала Влада, поеживаясь от его слов.

Жилище волхва открылось ей неожиданно. Не было. Не было и словно с дерева сорвалось. Упало на землю и утонуло в густой траве, показывая только гладкую маковку истукана да его почерневший, иссеченный мечами и истыканный стрелами, грозный лик. Поднялась на стременах, оглядывая пристанище волхва. Трава перед жильем меж корней древнего дерева утоптана. Кто – то для себя облюбовал, догадалась она. Или наездами навещал.

-Уже нет! – Пробился в сознание голос Радогора.

Услышала и не удивилась. Оглянулась по сторонам и взгляд сразу наткнулся на дорожку примятой травы, в конце которой темнели порыжевшие стоптанные сапоги.

-Убегал… - Скупо пояснил Радогор. – Не успел убрать. А их лошади дальше, на поляне пасутся.

Снял ее с Буланки и проворчал.

-В жилье не зайти, загадили. В хлеву чище.

Влада не слушала его. Жадно разглядывала тесную полянку и таинственное жилье, в котором вырос Радогор.

-Другое было. Под крышей. Это позднее устроили. – Сказал Радогор, поняв ее взгляд. – Весь огород затоптали, хуже свиней.

Нырнул в тесный лаз и крикнул из темноты.

-Подожди там, Лада. Я скоро.

Но не появлялся долго. Влада уже сама собралась спуститься к нему, когда из лаза появилась его голова.

-Принимай…

В руках он держал, как березовые поленья, свитки и тонкие, струганные и потемневшие от времени, дощечки. Исчез и появлился с глинянными, величиной не больше ладони, плитками.

-Дедко Вран все свое богатство в захоронке тайной держал. – По прежнему хмуро проговорил он. – Память людская здесь хранится. Все за этими резами и чертами, а по иному сказать, рунами… Заклятия страшные, заговоры, наговоры. Как лечить и как увечить исправней. Из многих земель их вез старый волхв. Не одного народа память в них хранится.

Постоял, задумчиво глядя на внушительную горку. И посветлел лицом, до чего то додумавшись.

-Я родник почищу, Влада, а ты спрячь все это в мешок.  Знаю, где укрыть и кому беречь.

И пропал за деревьями.

Влада раздумывала не долго. Вытряхнула из мешка остатки их запасов пищи и принялась чисто по – женски перекладывать в него все, что вынес из жилаща Радогор. Сначала на самое дно легли дощечки, нанизанные на сыромятные ремешки. Укладывала их бережно, боясь уронить или стукнуть невзначай. Не утерпела и прильнула к одной взглядом, и даже, провела осторожно рукой по испещренной не понятными загогулинами, поверхности. На миг показалось, что доощечка наполнилась теплом, а черточки зажглись призрачным светом. Испугалась и прикрыла их последней дощечкой. И сразу же выложила сверху глинянные плитки, прежде осмотрев каждую. Гладкие, с ровно обрезанными краями, и обожженные до каменной твердости. Вся поверхность плитки была изрезана еще более не понятными значками.  Потом так же бережно и внимательно перебрала свитки. Были они из тонкой, хорошо выделанной кожи или из распаренной и выглаженной, а теперь ссохшейся и ломкой,  бересты. И из совсем неведомого материала. Серовато – белые листы шелестели в ее руках и сами скатывались в трубки. И шелест их показался похожим на тихий загадочный шепот. Замерла, вслушиваясь, но так и не сумела разобрать не единого словечка. И только чувствовала, как плывет в неизведанные дали ее сознание, проносится над лесом, над полем со стадами скота и конскими табунами и уносится в поднебесье. А доски со стуком раскрываются сами и уж не светятся, полыхают резы огнем. И мозг, тело наполняются такой легкостью, от которой делается так весело, что хочется смеяться.

И засмеялась бы, если бы не появилась мерзкая харя с пронзительными  глазами и ощеренной клыкастой пастью. Заступила ей дорогу,  жилистая шерстистая лапа потянулась к ней.  Длинные, хищно изогнутые когти чиркнули по подкольчужнику с такой силой,  что сорвалась и повалилась вниз. Дико закричала, с ужасом видя, как летит неумолимо навстречу, ощетинившись вершинами деревьев, земля. Провалилась между ними и покатилась, колотясь телом о тугие сучья, и хлесткие, безжалостные ветки. Закрыла глаза руками, чтобы не видеть смерти. Но удара не случилось. Провалилась в бездонный колодец и потерялась в вязкой, как болотная тягучая хлябь, тьме. Закричала от ужаса, но голос утонул, увяз во тьме.  Забилась, задергалась, пытаясь нащупать ногами опору. Но уже не она во тьму проваливалась, а тьма обрушивалась  и давила, мяла и ломала ее, как грязный платок. А из тьмы глядели на нее холодные, желтые  и немигающие глаза на жуткой зверинной харе.  И уж не приглушенный неясный шепот, злорадный смех , дикий хохот наполняют ее  душу смертельным холодом.

И лапы…

Вот он, сон, который когда то по глупости заспала!

И закричала, захлебываясь в болотной жиже.

-Нет!

Уже не лапы, нежные, заботливые руки тянутся к ней из черноты. И встревоженный голос Радогора пробился сквозь зверинный рев. Открыла глаза и упала на его руки.

-Радо! Это так страшно! – Всхлипнула и вдавилась лицом в его грудь.

-Что, что здесь случилось?

Он чуть не силой оторвал ее от себя и сжал голову в ладонях, стараясь заглянуть в глаза.

-Я не знаю, Радо. – Страх начал медленно отступать, как только она оказалась в его руках. Но голос все еще срывался. А в руке все еще был зажат свиток. – Я уж докладывала последнее из того, что ты принес, в мешок, когда мне показалось, что они мне начали что – тоговорить. А потом я куда – то полетела и провалилась в черную дыру. Такую черную и страшную, что сразу ноги от страха отнялись. И еще я увидела того зверя, но не всего, а только морду с желтыми глазищами. И закричала. А он тянется и тянется ко мне своими лапами. И лапы длинные, длинные и ни как не кончатся. И с когтями. А когти больше, чем у нашего Ягодки.

Радогор помрачнел еще больше. Серые глаза утонули в черных полукружьях и брови сошлись на переносице. Осторожно высвободил из ее руки свиток и бережно, чтобы не повредить, раскатал его.

-Этот свиток с тобой говорил, Ладушка? – Спросил он и торопливо пробежал взглялом по чертам.

Влада виновато пожала плечами.

-Я не знаю, Радо. – Ответила она, с опаской глядя на свиток. – Мне казалось, что и резы на досках зажглись, и на глиняных плитках тоже, когда я их прятала в мешок. И говорили они совсем не грозно.Я только разобрать не могла, о чем… А потом сразу понесло меня…

Радогор выпустил из руки край свитка и он сам  свернулся в трубку.

-Хотел бы я знать. – Пробормотал он. – Что думали они тебе показать, не вмешайся этот зверь.

-Когда летела, совсем не страшно было. А наоборот, так весело, что смеяться хотелось. А потом сразу черный колодец. Будто в дрягву с головой окунулась. И глаза… Злые. Ненавидящие. Хорошо бы во сне…

-И во сне мало хорошего. – Задумчиво произнес Радогор.

-Колдуна Упыря нет, а кроме него, я больше ни кого не знаю кому и когда насолить успела.

Снова прижалась к плечу Радогора.

-Мы не останемся здесь, правда, Радо? – Заглянула она в его глаза. - Не спокойно мне здесь. На душе тяжело. И будто бы смотрит кто – то на нас. Плохо смотрит.

Успокаивая, как ребенка, погладил по плечу.

-Не останемся. Здесь и для меня все чужим стало.

Бережно, боясь обидеть,  отстранил ее и внимательным взглядом обвел кромку леса вокруг их жилья.

-Дедко Леший, слышишь ли ты меня? – Не громко, но внятно сказал он. – Откликнись на зов последнего из Бэрьего рода.

-Не услышит. Громче звать надо. – Не очень уверенно шепнула ему Влада. И хотя не было в ней уже прежнего страха, но все же не замедлила укрыться за его спиной.

-Услышит. – Уверенно ответил Радогор.  И громче добавил. – Я же слышу, как он топчется  с ноги на ногу. Раздумывает, зачем бы понадобился мне.

-Я и без дум знаю. – Услышали они скрипучий гулкий голос. – Просить будешь.

В десятке или двух шагах от них зашевелилась сухая коряжина. Застонала, выворачивая из земли корни, а в кроне появились усталые, в густых морщинах, мудрые глаза.

-Говори, отроче. – Леший медленно двинулся к ним, с трудом передвигая ноги. Помню Врана – кудесника, и тебя помню. Худого ни лесу, ни мне не делали. И древо – прародителя чтили.

-Тебе отдаю, дедко леший, городище бэрьего  рода. И все другие, в которых поселелился народ, не славящий дуба – отца. И не только как  хранителю леса, как родичу дальнему вверяю наши родовые земли. Сделай так, чтобы к утру зашумел на их месте не проходмый лес,  да такой, чтобы не один не выбрался.

Леший, обдумывая слова Радогора, пристально смотрел на них сверху вниз, стараясь заглянуть в глаза. Радогор тоже молчал, не торопя лешего с ответом. Но мысли в голове лешего тянулись медленно, подолгу застревая в твердых, как кора, извилинах и он, чтобы поторопить его, добавил.

-Этим людям не нужны леса. Не им, не их скоту. Скоро не топоры зазвенят здесь, палы заполыхают, расчищая место для пастбищ. А ты где жить будешь, дедко? Куда на старости от родных мест пойдешь? И сумеешь ли убежать?

Леший помрачнел и задумался еще глубже. Пыхтел и сопел от услия, изредка бросая косые взгляды из – под нависших бровей то на Радогора, то на Владу. Сухие ветки на голове трещали от напряжения.

-Тебе известно, отроче, что наш народ не любит кровопролития? – Наконец, хмуро спросил он, с явной непри - язнью глядя на него. – Мы живем своей жизнью и давно не вмешиваемся в дела людей.

-А я разве сказал хоть одно слово о крови? – Изумился Радогор и повернулся к Владе. – Ты слышала, княжна, чтобы я потребовал крови?

Влада помедлила,словно восстанавливая в памяти  его слова, и замотала головой. Но Радогору и этого было довольно.

-Только и сказал, что здесь заполыхают палы. Твой лес, тебе и думать, дедко леший. Прогонишь их отсюда, сядут в другом месте. Не о себе, не о своей выгоде пекусь, о тебе думаю.  Ухожу я… Лес большой, за всем один не уследишь.  Я сказал. а тебе решать.

С полным равнодушием закончил он.

-Мы же уходим и, вряд ли, когда сюда вернемся.

-А не врешь ли ты мне, отроче?

-Не приучен. – Радогор не смог сдержать обиды. – Не веришь, попытай моего врана, вещую птицу. Не сорока, по пусту  не болтает, и душой кривить не станет.

Вран словно только этого и ждал. Свалился из поднебесья, камнем пролетел между кронами деревьев и примостился на плече Радогора. Долго топтался, старчески брюзжа, прежде чем не устроился основательно и задрал голову навстречу взгляду лешего.

-К – р – а…

Леший затих, застыл в неподвижности, что, впрочем, не потребовало от него особых усилий. Долго, с напряженным вниманием заглядывал в глаза врана, затем еще дольше молчал, отвернувшись от них, прежде чем заговорил. Но не с ними, а с враном. И вран с натугой, медленно выдавливая слова, к немалому удивлению Влады, отвечал ему. Прислушалась, даже ухом в их сторону повернулась, но понять не смогла не единого слова.

-Древний язык. – Услышала она голос Радогора. – Когда то, очень и очень давно все люди умели изъясняться на нем. А враны и сейчас говорят на нем. Но, думаю, не все.

Ждать, пока закончится эта странная беседа, пришлось долго

-А что ты хочешь?  - Снова услышала она уважительный голос. – Живут неспешно. И, спрашивается, куда им спешить?  Начала жизни не помнят, конца ее не ведают. Пока жив на земле хоть один уголок леса, будут жить и они. И мысли потому у них такие же не спешные, обстоятельные. На каждую со всех сторон посмотрят, каждую на ладони, взвешивая, покачают.

Радогор смотрел на них и говорил с заметной завистью.

-А не так, как мы, люди. Для них наша суетная жизнь, мгновенье. Утренняя зорька с вечерней сливаются воедино.

Леший что – то проворчал или пробурчал сердито и затоптался на месте, совсем не любезно глядя на них.

Пока стоял и думал, корни успели в землю врасти и сейчас с треском выползали наружу, оставляя на их месте глубокие раны.

-Что не лживишь, вижу. Зелен еще для лжи. Опять же вран, которого без малого три века уже знаю, не каждому на плечо сядет. А где хитрость, не улавливаю. Сколько не вглядываюсь и крови не вижу, отроче. А поверить  до конца не могу, уж прости.

Вран захлопал крыльями и тяжело снялся с плеча. Пролетел мимо хранителя леса и, звонко щелкая клювом, что – то прокричал на забытом языке.

Леший в ответ натужно вздохнул и заскрипел, поворачиваясь к нему.

-Я видел все, что хотел, мудрая птица.

И затопал, удаляясь от них, с усилием поднимая ноги и оставляя за собой глубокие борозды.

Радогор проводил его взглядом. По щекам разлился румянец стыда, а на губах появилась смущенная улыбка.

-Простодушен и доверчив, как дитя. Так стыдно, что аж пятки огнем горят. – И забоченно повернулся в седле. – Где же пройдоха бэр?

Но беспокоился о пропащем бэре напрасно.  Бэр появлялся сам, всякий раз, когда о нем вспоминали. Появился он и сейчас. С громким ревом и визгом промолмился через кусты. И не один, а с целым роем пчел над головой.  Один глаз заплыл, на черном влажном носу сидело сразу по – дюжины пчел, а еще несколько устроились на нижней отвисшей губе. Бэр отчаянно мотал головой и скреб лапой, пытаясь таким образом избавится от своих мелких, но злобных мучительниц. Увидел Радогора и с жалобным воем покатился к нему.

Радогор предусмотрительно спятил жеребца, а Влада то же самое успела  сделать еще раньше. И теперь с бабьей жалостью  следила за муками  бурого обжоры, который безуспешно пытался отбится от этой кровожадной мелочи.

-А поделом тебе, сластена. Сколько раз тебе говорили, что нельзя безобаразничать. – Засмеялся он, глядя на скорбную морду бэра, и бросил поводья Владе. – Придется спасать.

Ягодка ревел во все горло, отбиваясь лапами от, облепивших   его, пчел, и смотрел на Радогора одним глазом. Не обращая внимания на яростное жужжание пчел над головой, присел перед мордой бэра и бережно снял прилипших к его, перемазанной медом, шерсти, пчел. К удивлению Лады ни одна из них даже не попыталась к нему приблизиться.

«Слово знает». – Догадалась она.

А Радогор приподнял веко искалеченного глаза и ногтями вытянул жало. Потом еще одно.

-День, другой походишь с одним глазом, а потом проморгаешься. А впредь наука будет. Хотя вряд ли. – И погладил Ягодку по круглой щеке. – Прощаться надо, брат. Дальше тебе с нами нельзя.

И притянул его заа шерсть к себе.

-Не скучай. Хочешь, живи здесь. А нет, возвращайся к подруге. Хуже не будет. И брюхо полное.

Бэр притих, словно обдумывая его слова, а потом жалобно, по щенячьи, заскулил.

-Нельзя, брат. Потеряться можешь… Пропадешь.

Пчелы, повисев над ними, улетели, все еще рассерженно ворча. И Влада, осмелев, выпрыгнула из седла и подбежала к Ягодке. Наклонилась к нему и прижалась лицом к перемазанной медом, морде.

-Спасибо тебе, храбрый бэр. Если бы не ты, может, и в живых бы не было. – Прошептала она. – Сколько жить буду, столько помнить буду это. Позволят боги вернуться, найду тебя.  До самой смерти в холе и ласке жить будешь.

На глазах выступили слезы.

А бэр заскулил еще громче.

Но Радогор уже разбирал поводья.

-Тебе, дружище, все борти оставляю. Владей. Ты же береги дедово жилище. Больше не на кого оставить.

И взглядом поторопил Владу.

-Все, попрощались. – Тихо сказал он, глядя в сторону.  Больше нас здесь ни что не держит. А что впереди нас ждет, посмотрим.

Влада все еще оглядывалась на оскорбленно ревущего бэра и попробовала сделать попытку вступиться за несчастного Ягодку. Но когда осмелилась, он был уже далеко вперреди. И останавливаться, чтобы подождать его, не помышляет. Ткнула Буланку пятками в бока и  понеслась следом Бэр отчаянно взвизгнул и, забыв про ослепший глаз.  Припустил вдогонку, смешно вскидывая просторный за и загребая траву передними лапами.

К вечеру деревья стали заметно реже, а лес, не смотря на сумерки, светлее.

-Отвернем в сторону и остановимся. – Сказал он, отвечая на ее немой вопрос.

-Поле? – Догадалась она, и с опаской посмотрела в сторону опушки, до которой было еще скакать и скакать.

-Поле… - Хмуро подтвердил Радогор, выпрыгивая из седла. И потрепал бэр за загривок. – Ладно, пройдоха. Переночуй с нами, а завтра возвращайся домой. И без вопросов! Рассержусь.

Говорил неохотно, с трудом выдавливая из себя каждое слово. Во рту, будто кислицы объелся. Аж язык обжигает. В ушах шумит и кровь в висках колотится так, что сам ее  стук  слышит.  И в мозгу сумятица, как голиком, которым золу из печи выметают перед тем, как хлеб садить, кто прошел. Голова и тело живут по отдельности и узнавать друг друга не желают. Перед глазами муть плывет, густая и липкая. То дедко Вран, живой и здоровый, что – то говорит ему, строго хмуря брови на не нашем языке. Потом, вдруг, спохватится. Де, не мало дорог исходил, не мудрено и спутать. А то… не к ночи бы такое видеть!

С усилием повернул голову и сплюнул через левое плечо. Образ стал яственней, медленно наплывая на него. Отчетливо проступило белое, без кровинки лицо, изумительной,не здешней красоты под черной, низко опущенной накидкой. Отбросила накидку на плечи и черные, как враново крыло. Волосы рассыпались по слечам и груди. На манящих губах появилась легкая, почти неуловиая улыбка.

-Не плюй, воин Ольх. Попадешь ненароком, могу и обидеться.

Отшатнулся назад, споткнулся и повалился на спину. Живому такое увидеть, добра не жди!

-Или не признал меня, воин?

Улыбка стала отчетливей, а в голосе появилась явная насмешка.

-Как не признать? Признал. – С трудом выговорил он. – За мной пришла? Так, вроде, не убит, не ранен.

-Значит, все забыл. Не помнишь…

-А должен? – Хотел бы скрыть невольную расстерянность, а не получилось. Спросил первое, что на ум пришло.

-Может, и не должен.Я же говорила, дорога сама приведет куда надо. Вот уж и меч за спиной. Не обманулась сестрица Макошь в тебе, Ольх. Все сошлось.

Вечная тьма закрыла и лес, и Владу, и бэра. Только она, чье имя лучше не поминать вслух.  И ее напевный и немного усталый голос. И почему Ольх, когда лишь Влада помнит это, всеми забытое, имя? А больше и не кому.

Ольх…

И Ольх ли?

-Уснул, Радогор? – Пробился издалека голос Влады. – Поешь прежде. Сам с собой уж говорить начал.

Образ богини потускнел, оделся черным облаком.

-Береги меч, воин Ольх. – Слова почти не слышны. – Потеряешь, не вернешь. И не дай ему завладеть собой.  Хитер и коварен он, как и тот, кто сотворил его на погибель роду человеческому. Вырвется, вывернется из руки и рассечет миры. И сгинут они тогда в первородном огне, как уже было однажды. А звездный ветер разнесет зло черным пеплом по необозримым просторам мироздания.

Влада трясет рукой за плечо.

Сон тяжкий каменной глыбой вдавил его в землю, головы не поднять.

Сквозь мглу проступают очертания жилищ. Не таких, как в бэрьем городище. И не таких, какие видел в городе Смура. Огромные, каменные муравейники с десятками почерневших от копоти, окон. А в просторной улице жарко пылает железное чудище. А еще два со страшным грохотом, изрыгая черный дым, спешат улицей к нему. Подле кострища мертвые, до неузнаваемости изуродованные, тела в диковинной же одежде. Воины, понял он. Окажись в такой одежде в лесу. Не сразу и разглядишь. В одном из убитых, к удивлению, узнал себя. Но не удивился.

-А с тем пеплом и зло разлетится. – Повторила Повелительница смерти.

Ее голос мешает разглядеть другие, но тоже очень знакомые тела. Но почему он там, среди убитых? Наваждение.

-Сначала иссушит ненавистью душу, затем завладеет разумом, а там и до тела доберется.

-Зачем? – Спросил, лишь бы не молчать, не отрывая взгляда от того, что происходило внизу. – Он и так упакован, что надо! Не подкопаешься. Одни когти чего стоят.

Грохочущее чудовище остановилось около железного костра. Почти сразу подошло и второе, фырча и отдуваясь. И из чрева полезли такие же, странно одетые, люди.

-И тогда уж не Олег, не Ольх, не Радогор взмахом меча обрушит на мир всю мощь армий зла тьмы.

Радогор почтине слышал голоса богини.

-Скажи мне, кто там? И почему мне кажется, что я знаю… Или помню…

-Там ты, Ольх, прежде, чем сестрица Макошь увидела тебя. Не я сказала, сам вспомнил. Но тогда тебя звали Олегом. И Макошь почему то решила, что ты, как раз тот, кто совладает со злом и подарила тебе новую жизнь. Мне же осталось только перенести тебя по дороге мертвых туда, где в ту пору был меч Тьмы и Зла. К старому волхву.

-Выходит, я прежний умер? – Горло сдавила злая, безжалостная рука, а голос стал хриплым, срывающимся.

-Ну, почему же, так сразу и умер.  - Богиня оказалась в, явно затруднительном, положении. – Жив, хотя и не совсем Олег. Кое – что даже успел вспомнить… что, впрочем, было совсем необязательно.

-Убили…

-Жив, и довольно не плохо устроился. – Марана усмехнулась. – Княжна рядом, княжеская гривна на груди и слава за спиной. А того больше впереди ждет. Олегу такое и не снилось. Но не дай ярости овладеть собой.

-Радо!

Тело Олега, его тело исчезло в чреве железного чудовища.

-Она у тебя не глубоко закопана. Не дальше пяди от рукояти твоего меча.  Твой волхв хорошо это знал и поэтому постарался упрятать его от подручных Тьмы. И за меч не разу не брался с той поры, как узнал, какая добыча к нему попала.  Десятилетиями берег его от людских глаз. Берег и страшился его неукротимой силы. По этой же причине и убить себя позволил. Но что сделано, то сделано. Ты поднял меч, тебе его и нести.  Я открою тебе дорогу, а дальше пойдешь сам.  Но помни мои слова.  Ты уже один раз воспользовался мощью меча и познал его силу.

Железное чудовище валится во тьму. И Марану можно угадать сейчас только по голосу.

-Где я найду его, богиня?

-Ищи убежище в горах. Но где те горы? В этом ли мире, в ином ли? Ищи сам. Для нас его укрытие неведомо.

В железном чреве тесно. Холодные стенки сжимают плечи с такой силой, что воздух с хрипом рвется из легких.

-Кто я? Ольх? Или Олег?

-Радогор…

-Радо!

Руки с силой тяянут его за плечи. Но не ее рукам  совладать с тяжестью его тела.

-Радо!

С усилием открыл глаза. Влада, видел все, как через мутное слюдянное окошко, поминутно вытирая слезы и шмыгая носом, трясла его, как перестоявший сноп.

-Прости, задремал.

Снова всхлипнула и без сил упала рядом.

-Укачало в седле.

И виновато улыбнулся. Но улыбка получилась вымученной, больше похожей на гримасу и болью отозвалась во всем теле.

-Задремал… - Сквозь слезы выдохнула она. – Оглянись!

Послушно, не вставая, повернул голову в сторону. Вокруг него лежал плотный, больше похожий на снег, иней.

-Рухнул в траву, как подкошенный и побелел, как смерть.  И сразу холодом обнесло, аж закоченела вся. Даже бэр убежал. – Заторопилась она, глотая слова и… слезы.

-Кто бы подумать мог! Бывает же такое.  – Удивился он. - До зимы еще жить да жить.

Но княжне его его слова не понравились.  Сошмыгнула, разом выступившие слезы и ударила от обиды кулачком в грудь.

-Опять смеешься! Сказать не хочешь, что тот, с крыльями, снова приходил за тобой. – От обиды губы затряслись и слезы полились не в два, в три ручья.

-Ну, ну… И не стыдно? – Проворчал он, прижимая ее рукой к своей груди. – А еще взрослая девочка! Разве поляницы плачут? А ну, как увидит кто? Что могут подумать? Говорю же, задремал.

-А то я не знаю, когда задремал, а когда совсем по другому…

Оказавшись под его рукой, она начала успокаиваться. А он лежал, восстанавливая в памяти дикий сон. Или видение. А, может, явь! И содрогнулся, зримо представив свое истерзанное, изуродованное тело. Но тут же успокоился, не весело усмехнувшись. Жив, а это не так уж плохо!

-Пойди туда, не знаю куда. – Вслух подумал он. – Поймай то, не знаю что!

-Ты о чем? – Влада выбралась из – под его ладони и удивленно заглянула в лицо.

-Подумалось. – Неопределенно ответил он, и мотнул головой, отгоняя прочь  не прошенные и, к тому же, мешающие мысли.

-Перекусим и на боковую. Тем более, что и зима кончилась.

С рассветом они были уже на опушке леса. Остановились и, прячась за деревьями, долго всматривались в легкий туман, невесомо застывший над полем. И Влада разочарованно вздохнула.

Радогор скосил на нее удивленный взгляд.

-Ты что?

-Говорил, поле… А я то думала, оно гладкое, как блюдо.

-А разве не поле? Или что – то не так?

-Так тут и рощицы и кусты.

Не утерпев, Радогор засмеялся.

-Будет тебе и гладкое, как блюдо. Хотя и в поле кусты попадаются. Если повезет. А пока ешь, что дают, и не запрашивай больше того, что есть. К новому надо привыкать не спеша, с чувством.

Бэр стоял между ними и с тоской заглядывал в глаза и скорбно постанывал.

Радогор замер, устремив застывший взгляд за опушку, сразу став чужим и недоступным. Жеребец и тот стоял под ним не шелохнувшись.

-И спрятаться не где. – Прошептала Влада, с тревогой вглядываясь в, открывшиеся глазам, просторы. – Гоняй, как зайцев.

Радогор словно и не слышал ее слов.

-Наш приятель Ярл заждался. – Разжал он туго стиснутые зубы. – Все глаза проглядел. Переживает.

И, скрипнув кожей седла, повернулся к ней.

-Ты что – то сказала, Ладушка?

-Спрятаться негде. Голо кругом.

-А кустики? – Скучно ответил он. И проворчал. – Не тати, чтобы прятаться. И на пути впереди пусто.

Толкнул коня вперед и обернулся к бэру.

-Прощай, дружище.

Бэр взревел, запоздало рванулся за ним, пробежал сотню шагов и остановился.

-Зря приговорил. Сейчас переживать будет. – Снова проворчал Радогор. – Зверье ласку любит.

-А кто ее не любит? Может, возьмем, Радо?

-Куда? И спать ему скоро. Не уснет, озлобится, на людей бросаться будет

-Ягодка? – Лада даже представить себе не могла, что их добряк и лизун Ягодка может кого то обидеть.

-Зверь лесной, он и есть зверь, как бы не ластился. – Скупо ответил Радогор. И тут же спросил. – Чувствуешь, как поле пахнет? Совсем не так, как лес. От запахов голову обносит.

Влада закрутилась в седле

Дело шло уже к осени. Трава местами пожухла и выгорела, ощетинилась бурыми жесткими стеблями. Но все еще вокруг пестрело разноцветьем. Девичий взгляд без ошибки узнал знакомые цветы, но больше было тех, которые она не знала. И терпкий горьковатый запах защекотал ноздри.

Полюшко, поле.

Полюшко, широко поле…

Едут по полю герои….

Не очень весело пропел он и усмехнулся. Память заработала как… старая заезженная пластинка.

-И что бы не жить? Земли не впроворот. Хоть хлеб сей. Хоть скотину паси. А хочешь, и то и другое сразу. Так нет же! Душа просит побыстрей и все сразу.

Кому сказал? И сказал ли или только подумал?

Навис над лошадинной шеей, глядя в землю, прислушиваясь к себе. Казалось, что не один он, Радогор, двое разом в одной коже уместились. Толкаются, перебивают, мешают один другому. Так и хочется признаться, что башню раз и навсегда сорвало если не знакомые или добросовестно забытые слова на язык ползут. Но, если хорошенько подумать, так ли уж не понятные? И совсем уж чисто по жизни, кого тогда Лада любит? Ольха, Олега? На лицо раздвоение личности. Вопрос, на чьем лице?

-Забудь! – Забрался в мозг женский, ставший уже знакомым, голос. – Тебе не все равно? Сердце не обманешь. А ее тем более. Кроме Радогора ни кого не знает. И парнишка был, мягко говоря, не жилец на белом свете. А ты хоть и умер, а все равно живой. Да на тебе сейчас и раны больше суток не продержатся.

-Спасибо. Успокоила. – Криво усмехнулся Радогор ее словам. – Услышал и дышать стало, как бы, легче. Или типа того.

-Чем могу.

В голосе Мараны угадывалась явная досада.

-Олег ли Ольх, какая разница. Жив и хорошо. Княжну сомнениями не перепугай. – Голос стал озабоченным. – Промашка вышла. Ни как не думала, что память так быстро вернется. А так, жил бы и жил, горюшка не зная. Но не забирать же? Или забрать?

-Ну да, в темную держать. Балбес балбесом.

-Как бы не звался, ты – Радогор. И ни кто иной. А пришла к тебе, когда увидела, что тьма подбирается к твоему сознанию. Жажда мести готова истребить целый народ.

-Таскать, не перетаскать… Вспотеть боишься?

-Хочу, чтобы разум того парня, Олега, которого я подняла из чрева железного зверя, взял верх над мутным разумом Ольха.

-Ты что бормочешь, Радо? – Услышал он далекий голос Влады? – Опять упадешь.

Усилием воли отогнал наваждение и повернулся к ней. Как сквозь туман, увидел, что она зябко ежится. А в ее глазах угадывается озабоченность.

-Как будто в люди голышом выскочила. – Пожаловалась она ему. – Голым голо. Аж голова кружится.

-Привыкнешь. Это по началу всегда так кажется.

Заслоняя лицо Влады, из того же тумана выплыло лицо Повелительницы смерти.

-Зло порождает зло, воин. Одно тащит за собой другое, и конца этому нет. Не позволяй, прошу тебя, мечу овладеть собой, если не хочешь, чтобы Володетель тьмы  завладел твоим телом. Пусть в Радогоре будет больше Олега и поменьше Ольха.

Бред сумасшедшего! Глючит по черному. Ольху до такого еще жить да жить! А ему это надо?

Но додумать не успел. Настырная богиня даже паузу  не держит. Строчит, как…

-Олег больше видел, больше знает И цену жизни сведал. – И слово в слово повторила его слова. – Ольху до этого еще жить да жить.

-И укрыться не где. – Это уже Влада. Застряла ее мысль на укрытии.

-Помни, воин. Судьба мира на кончике твоего меча. Слетит искра, расколет мир и утопит его в первородном пламени. В том огне, из которого отец Род мир лепил.

-Повторяешься. – Грубо прервал он богиню. – Что же мне сейчас, голову под меч подставить?

Но Мараны уже не было.

-Аж зубы ломит, до чего пробирает.  – Снова услышал он голос Влады. – В лесу, как в тереме ходишь. Или в избе. Куда не посмотришь, везде стены. А здесь и присесть не где, как припрет.

-Зато в плечах не жмет. На все четыре ветра воля. Со мной такое в горах было. – Неожиданно для себя признался он. -  Весь мир под ногами, облака рядом плывут, а над головой небо, хоть руками в него упрись. И кричать хочется во все горло от счастья. Или от страха.

И сбился, поймав ее удивленный взгляд.

-Во сне должно быть видел.

И замолчал, ушел в себя, стараясь пробиться сознанием в глубины поля. Получилось, хоть и сознание расползлось, как прокосшее тесто по столу.  Лошади сбились в табуны, да скот  бродит. Волчьим стаям раздолье. Не охота, баловство. Бери подряд. Голод не грозит. Ешь, не хочу… Во всю ширь северной свирепой души,  во всю неукротимую дикую мощь развернулся ярл в надежде отворить ворота в Ваалхал. Честно контракт отрабатывает. Запнулся о забытое, но понятное слово и, не весело, усмехнулся. В мозгу мешанина, все перепуталось в доме Облонских. И душу на раскоряку.

Кони оставляют под копытами версту за верстой. Дорога, как меч. Прямая, без изгибов.  Не то, что в лесу. Сотню верст можно пробежать без передышки.

-А почему от страха? – Слава Радогора задели княжну за живое.

-Соринкой себя осознаешь.  – Неохотно ответил он, возвращаясь к действительности. – Подхватит ветерок и унесет не ведомо куда. А всего обидней и сам того не заметишь

Влада не доверчиво окинула его взглядом.

-Тебя то?

-Величие! Сила первозданная. – Совсем уж неохотно, пояснил он. – Так и хочется шапку снять.

-Я и здесь себя соринкой чувствую. Будто прежде через волоковое оконце на мир смотрела, а сейчас сразу за ворота выскочила.

-Привыкнешь. День, два и замечать перестанешь.

Понять ее было не трудно. Сам так же крутил головой и принюхивался, когда… А, впрочем, лучше не лезть в воспоминания.

-Полынь пахнет, аж в носу свербит. И цветы. Не как в лесу, а как от твоих волос. И голову дурманит.

-Привыкнешь. – Снова повторил он.

Сказал, скорее для себя, чем для нее. Это в его прежней жизни пара, другая сотен или, даже, тысяч верст почти рядом, как за угол завернуть. А для нее мир кончается за кромкой ближнего леса.

Память услужливо подставляла забытые слова и он досадливо морщился. Разум, как тот витязь на распутье. И сюда не сунься, и туда не толкнись. Дернуло же за язык древнюю и всеми забытую богиню. Жил, можно сказать, как человек…

-Забудь. Нет ни Олега, ни Ольха. Ты Радогор!

Она вмешалась, или сам подумал?

-Придет время, сам узнаешь, кто ты есть.

-Радо!

Тревожный голос Влады вырвал его из раздумий. Увлекся переживаниями и упустил что – то важное.

-Вот и все твои сомнения. Для нее ты не Ольх и не Олег, Радогор. И так будет, пока земля вас держит. И для тех, кого за спиной оставил, кто кощуны о тебе складывать будет.

Радоггор дернул бровью и поморщился.

Из ближней балки с яростными криками нещадно настегивая коней на них вынеслись всадники. Копья выставили, мечами размахивают. Намерения на лицах написаны. И намерения, мягко говоря, серъезные.

-Дьявол! – Беззвучно выругался Радогор. – Пока переживал, подставился.

Влада ловко, коловоротом взвела свой самострел и водила им перед собой, выбирая цель.

-Не воины! – Определил Радогор, цепким взглядом скользя по конной ватаге, в которой лишь единицы были в воинской справе.

-А нам не все равно, чье копье целит в грудь?

В голосе не удивления, не страха. Привыкла, что из любой беды пока живыми выбираются. А чаще всего и не подравшись. Но доля истины в ее словах есть, хотя копье копью рознь! К тому же и в промысле своем ребята не новички.  Толк в деле знают. Ловко, как по команде, разошлись, зажимая их в кольцо. Добычу сам бог послал. Парень, почти юнец, и девка… Не иначе, как от родительской воли бежали.

Радогор натянул повод, останавливая коня. И достал лук. Упер одним концом в стремя и навалился плечом, набрасывая тетиву. Еще миг и наконечник стрелы поймал первую цель.

-Ребятки! – Без усилий, не напрягая голоса доверительно проговорил он. -  Не вы мне нужны. И у меня сегодня постный день. Я не хочу вас убивать.  Расступитесь, и живите себе в удовольствие.

Лук заскрипел в его руках.

И надо же было богине говорить по руку?

То ли не поняли, то ли не захотели понять. А, может, решили, что от страха голову потеряли настолько, что и бегством спастись ума не хватило.

-Ну, и ладно. Я сказал, вы услышали. Потом не жалуйтесь. И не обижайтесь.

Пальцы заметались, с обычной быстротой хватая стрелы. Сверкающие на солнце, наконечники прочертили в воздухе широкую дугу.

-Я же предупреждал, что переживать будете.

Лада, успевшая выпустить два болта, с удивлением поняла, что стрелы Радогора сегодня не убивают, а только останавливают нападающих.

-Пропустите, и я пойду дальше. Или я забуду, что с утра добрый и пушистый и начну убивать всерьез и на долго.

Расстояние между ними быстро сокращалось. Еще два, три десятка шагов и жеребец Радогора не успеет взять разгон. Но, похоже, и этого он делать не собирался. Выбросил перед собой руки с раскрытыми ладонями, выдохнул… и тех, кто вырвался вперед, словно ураганом смело вместе с конями.

-Прикрой стрелами, чтобы с боков не ударили. – Крикнул он Владе, и повторил удар. Дикая ругань, крики и испуганное конское ржание слились воедино. А его взгляд безошибочно выравал из толпы того, кто руководил нападением. Вылетел из седла и… исчез. Только те, кто еще чудом держался в седлах, почему то вдруг посыпались на землю.  Несколько гигантских прыжков   и его тело распласталось в воздухе. Ударил грудью вожака, вышиб его из седла и выпрямился, удерживая его сгибом локтя, а другой рукой держа боевой нож под подбородком.

-Вели, братишка, своей братве бросить оружие. – Велел он. Голос спокойный, и немного разнеженный. – Голову отрежу, чем переживать будешь? Или шею сверну. Тоже не фонтан. Выбирай, что больше по душе.

Пленник от падения с лошади или от неожиданного поворота событий плохо понимал, что происходит. Заворочался, пытаясь высвободиться из его рук и тут же почувствовал как лезвие разрезает кожу.

-Не брыкайся. Порежешься. – Услышал он добродушный и снисходительный голос. – Я редко бываю таким добрым, настолько, что самому противно.

И голосом, не терпящим возражений, распорядился.

-Орлы! Оружие на землю и пять шагов назад. Иначе зарежу, а потом без суеты и лишнего шума  убью и вас. И пойду дальше.

В его голосе совершенно не было угрозы, но такой суровой безнадежностью повеяло от его слов, что вожак глазами подал знак своей ватаге. Его подчиненные, те кто продолжал стоять на ногах убрали мечи и опустили копья.

-Я сказал, оружие на землю!

И лезвие ножа еще глубже вошло под кожу, из раны брызнула кровь.

Мечи и копья полетели на землю.

-Ну вот, а ты боялась. Раз, два и снова невинная девица. Масса удовольствия и приятно вспомнить!

Радогор чуть ослабил хватку. А вожак уловил в его голосе явную насмешку и попытался повернуть голову, чтобы разглядеть лицо этого парня, который в мгновение ока чуть не погубил всю его ватагу.

-Ты можешь ехать! – Выдохнул он, с трудом сдерживая ненависть за пережитое унижение. И страха.

-Вот еще! А на ужин хорошего человека пригласить слабо? Воспитание не позволяет?

И не повернув головы, распорядился.

-Коня!

Что – то распознали в его голосе такое, что сразу несколько рук потянулось к поводу его жеребца. Не глядя, принял повод и не касаясь стремян, одним прыжком забросил себя в седло. Взглядом поманил к себе Владу.

-Показывай дорогу, хозяин. Грех от приглашения отказываться.

Влада чувствовала себя неуютно в окружении почти четырех десятков, пусть и раненых и плохо соображающих, мужиков звероватого вида и жалась к Радогору, но держалась бодро.

-Разбойничаем, значит?

Вожак мало по малу начал приходить в себя. По крайней мере настолько, что сумел разглядеть княжескую гривну на груди Радогора.

-Как будет угодно твоей милости. – Угрюмо пробормотал он в ответ.

-Моей милости, милый друг, по барабану, чем ты промышляешь, лишь бы мясо в котле водилось. – Беззаботно отозвался на его слова Радогор. – И чтобы мухи спать не мешали.  А там живи, как знаешь, пока с пеньковой тетушкой не спознался. Не моя земля, не моей голове и болеть. Но одно в толк взять не могу, чем промышляешь? От торговых путей далековато, городищ не видели. Прибыль, можно сказать, по нулям.

Вожак запыхтел, пытаясь скрыть раздражение и обиду.

Парень смотрит насмешливо. На губах затаилась улыбка. Но говорил жестко и требовательно. Привык, чтобы каждое слово на лету подхватывали. И вожак сквозь зубы процедил.

-Какое то время назад, твоя милость, на наши стойбища обрушился белый ужас. С дикими криками и ужасными воплями носился он по ним, вселяя ужас и страх в наши души. Лошади срывались целыми табунами и убегали в степь. На скотину напал мор. Коровы, козы и даже верблюдицы перестали доиться. Люди ночью боялись покинуть жилье даже по нужде. Тогда белый ужас начал забираться в наши жилища и шатры, ни днем, ни ночью не оставляя нас в покое. И тогда люди покатились глубже в степь, надеясь там найти спасенье под защитой нашего божественного хакана. Но ужас шел вместе с ними…

-Не плохо. Совсем не плохо! – Пробормотал Радогор, переглядываясь с Ладой. - Свирепая секира честно отрабатывает свой долг.

-Твоя милость что – то изволил сказать? – Вожак смотрел на него с подозрением.

-Да нет, размышляю. А бороться с этим белым ужасом не пробовали?

-Как бороться с теми, против кого бессильны мечи и копья? Руки отказываются поднимать меч и нет силы, чтобы растянуть лук. Страх овладел душами людей. Наши шаманы днем и ночью жгли костры и творили заклинания. И падали замертво, сраженные белым ужасом. А когда он, притомясь, отступал, нападали дикие звери, не страшась ни стрел, ни людей, ни собак. Ты видел по дороге груды, обглоданных до бела, костей. Это то, что осталось не только от нашего скота.

-Ну, если честно сказать, не весь еще скот пал бесславной смертью.

-Люди боялись покинуть становища.

-Но вы то остались? – Не то спрашивая, не то утверждая, проговорила Влада. И не заметно посмотрела на Радогора.

-Хакан всех не укроет, а ужас добрался и до него.

Вожак скосил на княжну недовольный взгляд. Не дело жденщины перебивать речи мужчин. И направил свою лошадь в балку, из которой поднимался слабый, еле заметный дымок. Радогор и Влада последовали за ним.

-Твоя милость не боится возлечь с нами у костра? – В глазах вожака появился злой огонек. Его взгляд уже давно приметил и кошель с золотом на поясе Радогора и его меч с невероятно крупными самоцветами в рукояти.

-Друг мой, на всем, что ты видишь, лежат такие заклятия, что не только взять, смотреть в их сторону остерегись. Верный гроб. Отвечаю. – С добродушной улыбкой ответил Радогор. – А лишних смертей я не хочу. Перебить вас всех я мог еще там, если ты что – то понимаешь в этом. И людей своих предупреди, чтобы рты не разевали. Чревато, знаешь ли, необратимыми последствиями.

Безошибочно угадал костер вожака, выпрыгнул из седла и подставил руки княжне. Но та решила, что не гоже деве – воительнице показывать перед мужиками слабость, ловко перекинула ногу через шею лошади и соскользнула на землю. И вытянула руки над догорающим костром. Дело к осени и вечерами уже довольно прохладно.

-Ну, угощай. Чего стоишь столбом? – Радогор щедро улыбнулся, продемонстрировав два ряда белых, крепких зубов. – Отощали. С утра куска хлеба во рту не было.

-Жеребенок. – Хмуро предупредил вожак, и подцепил концом своего ножа кусок печеного мяса, величиной в две ладони.  Пропахшая сладковатым дымком конина источала такой запах, что у Радогора от нетерпения затрепетали ноздри, а желудок жалобно взвыл. Те же чувства, судя по глазам, испытывала и княжна. На глаза, не кстати, попалось бледное, искаженное болью лицо. Опустил взгляд ниже и заметил торчащую из плеча обломленную стрелу.

-С ужином, говорю это, не скрывая сожаления, вождь, придется обождать. – Покачал головой, не скрывая досады. – Сначала посмотрим раненых. И начнем вот с этого малого.

Поманил парня пальцем и виновато улыбнулся Владе.

-Забывать начал про то, что еще и волхв. Управляйся пока одна. Но не увлекайся, мне оставь. – И коротко бросил вожаку. – Костры с двух сторон мне!

-Убил бы и без хлопот. – Промычала Влада, старательно трудясь над своим ломтем. – Теперь холодное есть будешь.

-Задним умом все сильны. – Огрызнулся Радогор, разглядывая рану.

-Белый ужас, твоя милость. – Не смело предупредил вожак. – Он всегда на костер приходит.

-Как придет, так и уйдет. – Отстраненно отмахнулся от него Радогор, мрачнея лицом. Стрела прошла через плоть и вонзилась в ключичную кость, плотно вцепившись в не срезнем. – Права княжна, парень. Проще тебя было убить, возиться бы не пришлось.

И повернулся к костру.

-Лада, подай мне мешок с травами. И согрей воды.

Перед глазами раненого медленно проплыла его ладонь. Усыпляет, догадалась Влада.

И в самом деле, лицо раненого стало не живым. Глаза уперлись в точку за плечом Радогора.

-Сам себе работы наделал. Один раз женщину послушал, и на тебе… извольте бриться. – Проворчал он, делая надрез, чтобы обнажить наконечник стрелы. – А, впрочем, сами виноваты, если вместо головы на плечах совсем другое. И с другого конца. Халява, это, конечно святое, но надо же думать, куда прете. Я, к примеру, знал  кто вы есть и что можете, а вы не уха, не рыла. Или мамка в детстве не говорила, что с незнакомыми людьми лучше говорить вежливо?

Влада, забыв о еде, с удивлением следила за тем, как меняется выражение на лице Радогора. От Радогора – воина не осталось почти ни чего. Лед в глазах расстаял. Ловкие пальцы бережно и осторожно касались раны.

-А все мое человеколюбие и проклятый гумманизм! Давно бы доел конину и третий сон видел. Не зря говорят, выслушай женщину и сделай наоборот.

-Я и словом не обмолвилась! – Возмущенно проговорила Влада.

-Разве? – Удивился Радогор. – Значит, хотела сказать.

Степняки, окружив со всех сторон, нависли над ним, следя за его руками и Радогор недовольно поморщился. Бойцы понятия не имеют, что такое очередь на прием к врачу. И поймал себя на мысли. что несет отсебятину, которая и в страшном сне не могла привидеться Ольху.

-Следующий… - Закончив обработку раны, поднял он голову. – Проспит сутки и встанет, как ни в чем не бывало. Разве только рука к непогоде ныть будет на первых порах.

Он уже заканчивал это прием в полевых условиях, когда вдруг повеяло нестрепимым холодом. И тревогой. Степняки запереглядывались и перешли на осторожный шепот, а в их глазах появился страх.

-Наш приятель ярл на подходе. – Не отрываясь от своего занятия, предупредил княжну Радогор. – Вот уж и предположить не мог в нем слабости к дешевым эффектам. Хотя, как говорится, с кем поведешься. Темнота. Пню молятся. Слаще репы не едали.

Влада живо поднялась с колен и оглянулась. Но ни чего подозрительного поблизости не увидела.

-Рано. – Улыбнулся Радогор. – Для толкового артиста главное зайти и выйти. И успех обеспечен.

По глазам княжны было видно, что она плохо поняла его слова и он сконфуженно пояснил.

-Страха нагоняет, на психику давит. По полной программе оттягивается.

Вытер на сухо окровавленные руки о, протянутую кем – то, тряпицу и выпрямился в полный рост, вполне довольный своей работой.

-Дружище ярл, сделай лицо попроще, а то не уснут от пережитого страха. – Не напрягая голоса, сказал он. – Понимать надо.

Послышалось недовольное ворчание, сопение и из темноты появился призрак. Голоубовато грязный туман понемногу приобретал очертания человеческого тела, в котором с трудом угадывался тот, кто еще не давно наводил ужас повсеместно, где проходила его дружина.  И застыл, не дойдя нескольких шагов до Радогора. Затем перевел взгляд на княжну и его мраччное «лицо» исказила гримаса боли и… сожаления.

-Надо было брать в жены, а не полонянкой. – Тускло, голосом, лишенным какой – либо краски, сказал он.

-Задним умом все сильны. – Согласился Радогор, замечая, что почти не испытывает ненависти к Гольму. И покосился на, застывших в страхе, степняков. – Говори, ярл, я слушаю. А хотя, зачем? И так вижу, что потрудился от души.

-Остался город…

Голос ярла доносится, как из глинянного кувшина.

-И все, кого ты лишил права, враг мой, покинуть этот мир, сейчас там. А вместе с ним и те, кто называет себя твоими родичами. Их правитель, - Гольм скосил глаза в сторону степняков, - Повелел своим воинам жечь  поле, надеясь, что это остановит нас. Их шаманы жгут костры и в городе, и устраивают вокруг них дикие пляски, чтобы удержать нас, и приносят своим богам щедрые жертвы.

Радогор оглянулся, и присел на седло. Молча слушал ярла, не выпуская из поля зрения и кочевников.

-Ты честно отработал свой долг, ярл Голм Свирепая секира. Выполню и я свое обещание.

-Я не в обиде на тебя, воин. Ты победил меня в честном поединке. И я весело жил все это время, хоть и не чувствовал своего тела. Но город…

-Это уже не твоя печаль, ярл. Я освобождаю тебя. – Властным взмахом руки Радогор остановил Гольма и поднялся.

Степняки со страхом следили за происходящим, начиная понимать, что именно этот парень был причиной бед, обрушившихся на их народ. И из осторожности попятились, но призраки были уже и за их спиной и они инстинктивно  шарахнулись обратно, едва не столкнув Владу, которая уже заняла самое безопасное место. За спиной Радогора.

-Назови мне имя бога, которому ты поклоняешься, ярл Гольм.

Призрак был удивлен его словами, но послушно проговорил все тем же тусклым бесцветным голосом.

-Один, враг мой, Великий Один.

Радогор кивнул головой, отлепился от толпы и повернулся лицом на полночь. Взялся за рукоять меча и клинок, с шипением, вырвался из ножен.  Поднял его над головой и по лезвию волнами прокатился голоубоватый свет. Затем посыпались искры. Сливаясь в тонкий, бритвенно острый жгут, рванулись ввысь.

-Один, слышишь ли ты меня?

Клинок полыхал неистовым светом, слепя глаза.

-Я, убивший этих людей, призываю тебя.

Казалось, нет более ни чего на свете, что могло бы устрашить ярла, но Влада и не только она, увидела на его лице гримасу животного ужаса.

-Великий Один. - Шептали его губы.

Где – то, очень далеко и высоко, послышался неясный сдержанный рокот. Нарастал, приближаясь, вжимая в землю их громовыми раскатами. И степняки повалились на колени, падая лицами в землю.

-Это не ваш бог. – Не поворачиваясь, бросил им Радогор. – Он не тронет вас, а, может, даже не заметит.

А гром со всесокрушающей яростью обрушился на землю. Пламя костра вздоргнуло, прыгнуло вверх, забилось судорожно и упало, расползаясь по земле.

-Кто ты, дерзнувший позвать меня, как бродячую собачонку? – Разобрал Радогор в грозном рокоте. И краем глаза увидел, как неустрашимый ярл и его отчаянные соплеменники, падают на землю,зажимая уши ладонями.

-Радогор… - Усмехнулся он и закончил фразой, которая неожиданно всплыла в его мозгу. – А, впрочем, что в имени тебе моем?

-Радогор? – Громовым эхом отозвался Один. И надолго замолчал. Рокот стих до едва слышного шороха, по которому можно было догадаться, что Один роется в глубинах своей древней памяти, тщетно пытаясь выловить дерзкое имя.  И Радогор пожалел чужого бога, чей покой он так нагло нарушил.

-Не трудись, старина, не вспомнишь. – Только хотел сказать он, как Один опередил его.

-Я слышал о тебе, воин. Или еще услышу. И узнал твой меч. Ты можешь говорить.

Бог чужой, но его слышала и Влада и степняки, и ярл.

-Возьми этих людей,Один. Я снимаю с них проклятие.  – Сказал Радогор, с трудом от чего то, сдерживая вздох сожаления. И дернул же нечистый за руку, заставив поднять дедову домовину над тайником. – Они храбрые воины и честно выполнили мою волю. А кто не без греха? Ваалхал их место.

Один снова замолчал. Но на этот раз его размышления были не долгими.

-Ты можешь их оставить себе, воин Радогор. На твоем пути понадобятся крепкие воины. Я не могу вернуть их к жизни, но могу облечь плотью. Меч судьбы, меч гнева, меч отмщения у тебя за спиной несет гибель не только твоему народу. Мир, где господствует хаос, где правят демоны тьмы, где суд вершит нежить, а не люди и добродетель,  несешь ты вместе с этим мечом. И это не может не волновать меня.

Радогор физически чувствовал, как каждое слово Одина ломает его тело, подобно обломкам скал, дробит в муку его позвоночник, в мелкое крошево перемалывает кости, наполняя мозг дикой болью.

-Так возьми его. – Зло буркнул он. – Даром отдам, а попросишь, так и доплачу. Или других забот у меня нет больше?

-Я не могу принять его от тебя.  – Голос Одина стал печальным. – Давно уж закрылись врата в мир людей. Вам самим и больше ни кому хранить настоящее и беречь будущее. Этот меч твое предназначение, воин Радогор.

-А как же…

-Тот, кто не пожелал возвращаться в дом богов, а теперь притаился за твоей спиной черной тенью в надежде дождаться своего часа? Он тоже не в состоянии поднять этот меч, пока не обретет плоть, достойную бога.

-Хороша тень!

Радогор припомнил летающего монстра, с которым столкнулся в лесу несколько месяцев назад.

-Порождение его злобного разума и не более того, если не принимать в серьез не привлекательного вида.

-Как и тех царапин, которые оставили на моем теле его когти. – Коротко хохотнул Радогор и решительно закончил разговор. – Значит отказываешься?

-Не могу. Извини. А людей моих берешь?

-Лишняя головная боль.

-Как знаешь. Но помни, они твои. Придут по первому зову.  А сейчас тебе лучше поторопиться.  Пламя идет сюда. И за тобой. Этот же народ на долгие века забудет об этих землях.

Рокот стих, тучи расстаяли, так, словно их и не было, а над головой зажглись яркие звезды. Исчез и ярл, и его соплеменники. И лишь спустя какое то время в мозгу прозвучал голос Гольма.

-Запомни, воин. В моем сердце нет ненависти За мной остался неоплаченный долг. Позови, я и мои люди придем. Такова воля Одина. Ты умеешь сделать жизнь не скучной.

Поймал на себе вопросительный взгляд Влады и кивнул головой.

-Уходим…

Повернулся к вожаку и посмотрел на него жестко и требовательно.

-Вам тоже надо уходить.

-Но куда, господин?

-В лес! Ищи воеводу Смура. По моим следам найдешь. Или дальше. К Верховскому князю Ратимру. Им нужны сейчас умелые воины. Назовете мое имя и, если будете жить честно, переживете все неприятности. – Тряхнул головой и весело улыбнулся, - Все думаю, вождь, аж голова разболелась, а не проще было бы посечь вас?

Свистнул, поднимая жеребца на дыбы и пустил его в галоп, крикнув княжне.

-Не отставай, Влада, потеряешься.

Степняки заторопились, бросившись к лошадям. Кто его знает, что в голове у этого парня, который на равных, без боязни, говорит с богами? Сначала посек их стрелами, а затем, с неменьшим старанием принялся выхаживать их от ран. И призраков, как оказалось, тоже он на них напустил, едва не исстребив весь народ. Страшный человек, хотя и сам вряд ли догадывается об этом.

Радогор слышал их мысли, но не оглядвался.

«Вот и делай после этого людям добро» - Усмехнулся он, оглядываясь.

И придержал жеребца, давая возможность княжне поравняться с ним.

-Что это за тень, о которой говорил этот полночный бог? – Спросила она, догнав его.

Радогор заметил в ее глазах, плохо скрытую, тревогу.

-Слушай его больше. – Неловко отшутился он. – Еще и не такого наболтает. Старый… Всякое со слепу или спросонья померещится.

Помолчал с минуту и, не скрывая тревоги, проговорил.

-Спешить надо, милая. В одном прав…

-Ни чего же нет!

-Это не тот огонь, которым мужики выжигают старую траву. Как дикий зверь летит он навстречу нам, пожирая все, что встретит на своем пути.

Княжна забеспокоилась и поднялась на стременах.

Ни огня, ни дыма.

-Скоро здесь будет.

-А не лучше ли в лесу было укрыться?

-Спасенье там! – Жестко ответил он и поддал жеребцу в бока, разгоняя в карьер. – Не отставай. В лесу смерть и не только нам! А так, добежит до нас и остановится.

Глаза жеребца налились кровью. На губах под удилами выступила кровавая пена. И почти сразу на встречу им выплеснулось пламя, закрыв весь виднокрай. Живое. И плотное, как раскаленное железо.

Радогор вытянул левую руку, подхватил княжну и перебросил ее к себе в седло, лицом к себе.

-Держись крепче, не выпади. – Свистящим шепотом сказал он. – И закрой глаза.

Правая рука сжимала рукоять злополучного меча, по лезвию которого катились огненные всполохи.

-Выноси, родной…

И снова каблуки ухнули в лошадинные бока.

Стена огня уже рядом Вздыбилась волной и нависла над головой, готовясь рухнуть всей тяжестью и пожрать их, не оставив и горсти пепла.

Клинок вытянулся над разметавшейся, от бешеной скачки, гривой, устремившись хищным кончиком к огню.

-Клин клином вышибают. – С холодной яростью подумал он. – Не оброни веретено, мать Макошь. Держи его крепче в своих руках.

Показалось, а может от жара, что нещадно, жег лицо померещилось, увидел светелку, а в ней, склонившуюся над прялкой, женщину.

С лезвия сорвался сгусток пламени и с глухим стуком врезался в стену огня, которая вот – вот готова была рухнуть на них. Брызги искрами полетели в стороны, тяжелыми каплями полились на землю вокруг них. Пламя бушевало уже под копытами его жеребца. В стене огне, как в гнилом прясле, появился тесный пролом.

-Узнать бы кто, да по шее..

-И что? Легче будет?

В голове будто двое сидят и на коротке обмениваются мнениями. А жеребец диким прыжком кинулся в образовавшийся пролом, увлекая за собой и кобылку Влады. показалось или опять только померещилось, что над головой, цепляясь крылом за языки огня  успел проскочить и вран. Но откуда бы ему взяться? Густая, тягучая тьма окутала их. Ни  огня, ни жара. Ледяной холод сковал тело и сердце с такой силой, что в глазах свет померк. Хотя, если хорошенько подумать, откуда бы тому свету взяться в кромешной тьме? Княжна прижалась к нему всем телом и намертво, что не так далеко от истины, вцепилась руками. Тело ее содрогает дрожь, но успокаивать времени нет.

Меч вдруг стал неимоверно тяжелым и Радогор физически ощущал, как он, преодолевая сопротивление, вспарывает землю, обнажая недра и раскаленная до бела ее кровь в клубах черного дыма фонтаном бьет в поднебесье и с грохотом и ревом рушится вниз, заливая приземистые саманные домики, войлочные шатры  и стены степной крепости.

Ощущал, но не видел.

Липкая тьма навалилась со всех сторон, стиснула в своих объятиях так, что ребра затрещали. Но его рука попрежнему сжимала яростный клинок, с которого потоками рвалось пламя. И жеребец не скачет, летит вслед за клинком. А может висит в застывшем времени, увязнув в этой безжалостной тьме…

А из самых черных глубин выплывает неясное женское лицо и губы раскрываются в беззвучном шепоте.

-Отдайся на волю дороги мертвых, витязь. Один раз у тебя это уже получилось.

-Есть варианты? – С трудом проговорил или подумал он.

Но отвечать было не кому.  Лицо исчезло. А сам он, и княжна, и жеребец расстворяются в непроницаемой тьме.

Content

Николай Григорьевич Ярославцев
Преднозначение

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 18

Глава19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25