Дин Кунц

«Ночь Томаса»

Четвертая книга про Одда Томаса

посвящается Брюсу, Каролине и Майклу Рубло.

Майклу, потому что он сделал все, чтобы родители им гордились.

Каролине, потому что благодаря ей Брюс счастлив.

Брюсу, потому что он был верным другом все эти годы и знает,

что это такое — любить хорошую собаку.

Судьба моя в том, чего я не боюсь,

Стремясь, куда должен, всему я учусь.

Теодор Ретке, «Пробуждение».[1]

Глава 1

Это всего лишь жизнь. Мы все идем по ней.

Не все завершают это путешествие в одинаковом состоянии. По пути кто-то теряет ноги или глаза из-за несчастных случаев или ссор, тогда как другие проскальзывают от колыбели до гроба, тревожась лишь из-за того, что в какой-то день волос выпало чуть больше, чем обычно.

У меня по-прежнему два глаза и две ноги, и даже все волосы вроде бы оставались на месте в то утро в конце января, если говорить о календаре, то в среду. Если бы шестнадцатью часами позже мне удалось вернуться в ту же кровать, потеряв только волосы, день этот я мог бы записать в свой актив как триумф. Он остался бы триумфом, если бы к волосам добавились и несколько зубов.

Раздвинув шторы в спальне, я увидел, что небо серое и набухшее, ветра нет, и насчет близкой перемены погоды можно не сомневаться.

За ночь, согласно радиоприемнику, в Огайо разбился самолет. Погибли сотни. В живых остался только десятимесячный ребенок. Его, без единой царапины, нашли сидящим в разбитом самолетном кресле посреди поля, заваленного дымящимися и искореженными обломками.

И все утро, под обещающим погодные перемены небом, медленные, неповоротливые волны из последних сил набегали на берег. На тускло-серой поверхности Тихого океана то и дело проступали черные тени, словно под водой плавали какие-то фантастические чудовища.

В эту ночь я дважды просыпался в ужасе от сна, в котором прилив отливал красным, а океан мерцал каким-то жутким светом.

Если говорить о кошмарах, я уверен, ваши наверняка более страшные. Проблема в том, что некоторые из моих становятся явью и люди умирают.

Пока я готовил завтрак моему работодателю, радиоприемник на кухне сообщил, что исламские террористы, захватившие океанский лайнер в Средиземном море, начали отрубать головы пассажирам.

Давным-давно я перестал смотреть новостные программы по телевизору. Я выдерживаю слова, информацию, которую они в себе несут, но зрительные образы меня добивают.

Страдая бессонницей, Хатч ложился с зарей, а завтракал в полдень. Он хорошо мне платил, относился по-доброму, вот я и не жаловался, готовя пищу в полном соответствии с его распорядком дня.

Ел Хатч обычно в гостиной, где шторы всегда плотно задергивались. Ни один, даже самый маленький участок стекла не оставался в зоне видимости.

За едой ему нравилось смотреть какой-нибудь фильм, и чашечку кофе он растягивал до того момента, как по экрану бежали титры. Вот и в этот день новостям по кабельному телевидению он предпочел Кэрол Ломбард и Джона Бэрримора в «Двадцатом веке».

В свои восемьдесят восемь, рожденный в эру немых фильмов, когда блистали Лилиан Гиш и Рудольф Валентино, а потом став известным актером, Хатч предпочитал словам зрительные образы и обитал в мире фантазий.

Рядом с тарелкой на столе стояла бутылка «Пурелла»,[2] геля для очистки рук. Он пользовался им не только до и после еды, но и как минимум дважды по ходу трапезы.

Как и у большинства американцев, живущих в первой декаде нового столетия, страх у Хатча вызывало то самое, чего, по большому счету, бояться как раз и не следовало.

Когда у телевизионщиков не остается в запасе историй о пьющих, наркоманящих, убивающих и творящих всякие другие безобразия знаменитостях, а такое случается, наверное, пару раз в году, они заполняют возникшую паузу сенсационным материалом об этой редкой, поедающей плоть бактерии.

Соответственно, Хатч боялся, что эта прожорливая бацилла поселится на нем. Время от времени, как какой-нибудь мрачный персонаж в рассказе По, он уединялся в залитом электрическим светом кабинете и размышлял о судьбе, о хрупкости собственной плоти и ненасытном аппетите своего микроскопического врага.

Особенно он боялся, что бактерия может съесть его нос.

В стародавние времена Хатча узнавали многие. И хотя время загримировало его, Хатч по-прежнему гордился своей внешностью.

Я видел несколько фильмов с Лоренсом Хатчинсоном, снятых в 1940-х и 50-х годах. Мне они понравились. На экране он смотрелся здорово.

Хатч не появлялся перед камерой уже добрых пятьдесят лет, так что теперь его больше знали не как киноартиста, а как писателя, автора детских книжек об удалом кролике Щипунчике. В отличие от его создателя, Щипунчик не ведал, что есть страх.

Актерские гонорары, книжные потиражные, паранойяльная подозрительность при оценке инвестиционных возможностей обеспечили Хатчу достойную старость. Тем не менее он волновался из-за стремительного подъема цены на нефть и полного обвала цены на нефть. И первое, и второе могло привести к мировому финансовому кризису, который оставил бы его без гроша.

Его дом выходил на мостки, пляж, океан. Прибой разбивался о берег на расстоянии минутной неспешной прогулки от его парадной двери.

С годами он начал бояться и моря. Не мог спать в выходящей на запад части дома, где слышал волны, набегающие на берег.

Таким образом, я обосновался в выходящей окнами на океан главной спальне, а Хатч — в глубине дома, в спальне для гостей.

Не прошло и дня после моего приезда в Магик-Бич, более чем за месяц до сна с красным приливом, как я уже нанялся к Хатчу в повара и в шоферы, в тех редких случаях, когда он выезжал из дома.

Опыт, полученный в «Пико Мундо гриль», очень пригодился. Если ты умеешь так обжарить картофель, что рот сам наполняется слюной, в твоих силах добиться от бекона хруста крекера и испечь такие пышные оладьи, что они, кажется, вот-вот сами слетят с тарелки, найти работу труда не составит.

В половине пятого того самого дня в конце января, когда я зашел в гостиную, сопровождаемый Бу, моей собакой, Хатч сидел в своем любимом кресле. Хмурился, глядя в телевизор, который работал без звука.

— Плохие новости, сэр?

Его рокочущий бас добавлял зловещую нотку в каждый из слогов.

— Марс нагревается.

— Мы не живем на Марсе.

— Он нагревается с такой же скоростью, что и Земля.

— Вы собирались перебраться на Марс, чтобы избежать глобального потепления?

Он указал на лишенного дара речи ведущего.

— Это означает, что в обоих случаях причина потепления — солнце, и с этим ничего нельзя поделать. Ничего.

— Сэр, но всегда есть Юпитер и другие планеты, которые находятся за Марсом.

Он уставился на меня ясными серыми глазами, которые с такой решимостью смотрели в зал, когда он играл окружных прокуроров, стоящих на страже закона, или безумно храбрых армейских офицеров.

— Иногда, молодой человек, у меня создается ощущение, что ты прибыл с одной из этих планет.

— Я прибыл из Пико Мундо, штат Калифорния, не столь экзотического местечка. Если вы какое-то время сможете обойтись без меня, сэр, я пойду прогуляться.

Хатч поднялся. Высокий и худощавый. Подбородок он вскидывал, но при этом вытягивал голову вперед и словно щурился. Вероятно, привычка эта осталась у него от тех лет, когда ему еще не удалили катаракты.

— Прогуляться? — Он нахмурился, приближаясь ко мне. — В такой одежде?

Я оглядел себя: кроссовки, джинсы, спортивный свитер.

Он не страдал артритом и мог похвастаться хорошей для его лет фигурой. Однако двигался крайне осторожно, словно опасался что-то сломать.

Не в первый раз он напомнил мне цаплю, вышагивающую по лужицам, оставшимся после прилива.

— Тебе следует надеть пиджак. Ты подхватишь пневмонию.

— На улице сегодня совсем не холодно, — заверил я его.

— Молодые люди думают, что они неуязвимы.

— Только не этот молодой человек. У меня есть масса причин удивляться, что я передвигаюсь на своих двоих, а не лежу неподвижно.

Он указал на слова, написанные на свитере: «MYSTERY TRAIN».

— И что это должно означать?

— Не знаю.[3] Я нашел ее в комиссионке.

— Никогда не был в комиссионном магазине.

— Немного потеряли.

— Туда заходят только бедняки, или один из критериев — экономность?

— Там рады представителям всех классов и сословий, сэр.

— Надо мне в ближайшее время туда заглянуть. Чтобы получить незабываемые впечатления.

— Джинна в бутылке вы там не найдете, — я намекал на его фильм «Магазин древностей».

— Я уверен, ты — слишком современный человек, чтобы верить в джиннов и тому подобное. Как ты можешь идти по жизни, ни во что не веря?

— Но я верю!

Мои верования интересовали Лоренса Хатчинсона гораздо меньше, чем собственный хорошо поставленный голос.

— Я безо всякого предубеждения отношусь ко всему сверхъестественному.

Меня завораживала его полная поглощенность собой. С другой стороны, если бы его заинтересовал я, мне бы стало куда сложнее хранить свои секреты.

— Мой друг, Адриан Уайт, — продолжил он, — женился на предсказательнице судьбы, которая называет себя Портенция.

Я тоже решил немного рассказать о себе.

— Девушка, которую я когда-то знал, Сторми Ллевеллин… однажды на ярмарке мы получили карточку у предсказывающего судьбу автомата, который назывался «Мумия цыганки».

— Портенция пользовалась хрустальным шаром и произносила много непонятных слов, но действительно предсказывала судьбу. Адриан ее обожал.

— На карточке мы прочитали, что будем жить вместе вечно. Но не сложилось.

— Портенция могла предсказать день и даже час смерти любого человека.

— Она предсказала вашу, сэр?

— Не мою. Но она предсказала смерть Адриана. И через два дня, в названный ею час, застрелила его.

— Невероятно.

— Но это правда, уверяю тебя. — Он посмотрел в окно, которое не выходило на море, а следовательно, его не задергивали шторами. — Тебе не кажется, что надвигается цунами, сынок?

— Я не думаю, что цунами как-то связано с такой погодой.

— А я чувствую, цунами близко. Когда будешь гулять, поглядывай одним глазком на океан.

Как журавль, он прошествовал из гостиной и по коридору к кухне и другим комнатам в глубине дома.

Я вышел через парадную дверь, которую уже миновал Бу. Собака ждала меня на огороженном дворе.

Проведя несколько месяцев в комнате для гостей аббатства Святого Варфоломея, расположенного высоко в горах, пытаясь примириться с моей странной жизнью и моими утратами, я собирался вернуться на Рождество домой, в Пико Мундо. Вместо этого меня позвали сюда, ради чего, в то время я не знал, да и теперь не очень-то себе представлял.

Мой дар (или проклятье) не ограничивается редкими пророческими снами. Иной раз наитие, устоять перед которым невозможно, влечет меня в те места, куда я по собственной воле никогда бы не пошел. А потом мне приходится ждать, чтобы выяснить, почему я оказался именно здесь.

Мы с Бу направились на север. Мостки, тянувшиеся вдоль пляжа на три мили, сделали не из дерева, а из бетона. В городе эту дорожку все равно называли мостками.

Слова в эти дни стали очень уж пластичными. Маленькие ссуды, которые выдают отчаявшимся людям под фантастический процент, называют авансом перед зарплатой. Дрянной отель с сомнительным казино зовется курортом. А смесь исступленных персонажей, плохой музыки и бессвязного сюжета — крупнобюджетным фильмом.

Бу и я шагали по мосткам. Бу — помесь немецкой овчарки, с белоснежной шерстью. Луна, путешествующая с горизонта на горизонт, не может быть бесшумнее Бу.

Его вижу только я, потому что он — пес-призрак.

Я вижу души людей, которые не хотят покидать этот мир. По моему опыту, животные всегда рвутся попасть в мир последующий. Бу — уникум.

Его неспособность покинуть этот мир — тайна. Мертвые не говорят, собаки тоже, получалось, что Бу следовал двум обетам молчания.

Возможно, он остался здесь, зная, что может понадобиться мне в какой-то критической ситуации. Возможно, он знал, что надолго задержаться в этом мире ему не придется, потому что я то и дело совал голову в петлю.

Справа от дома Хатча, после четырех кварталов жилых домов, шли магазины, рестораны, трехэтажный отель «Магик-Бич» со свежевыбеленными стенами и зелеными, в полоску, навесами над окнами.

Слева пляж перетекал в парк. Во второй половине дня, под затянутым плотными облаками небом, пальмы не отбрасывали тень на зеленую травку.

Низкое небо и прохладный воздух распугали любителей пеших прогулок. Все парковые дорожки и скамейки пустовали.

Тем не менее интуиция подсказывала мне, что она будет там, не в парке, но высоко над морем. Женщина, которая присутствовала в моем красном сне.

Если не считать пошлепывания о песок ленивого прибоя, стояла полная тишина. Цикады в кронах пальм ждали, когда ветерок даст им команду начинать разговор.

Широкие ступени вели на пирс. Будучи призраком, Бу бесшумно шагал по потемневшим доскам, и, как это должно быть у будущего призрака, мои кроссовки тоже не издавали ни звука.

В конце пирс расширялся в наблюдательную площадку. Телескопы позволяли (бросил в щель монетку, и все дела) полюбоваться проходящими мимо судами, береговой линией, пристанью для яхт в порту, находящемся в двух милях севернее.

Леди Колокольчика сидела на последней скамье, смотрела на горизонт, где серое небо сливалось с таким же серым морем безо всякой линии раздела.

Облокотившись на парапет, я прикинулся, будто изучаю бесконечный марш волн к берегу. Периферийным зрением отметил, что она не подозревает о моем присутствии, а потому позволил себе изучить ее профиль.

Не красавица, не уродина, но и определенно не простушка. Черты лица ничем не примечательные, кожа гладкая, но очень уж бледная. Короче, женщина достаточно интересная, чтобы привлечь внимание.

Но в моем интересе к ней романтика отсутствовала напрочь. Женщину окутывал ореол загадочности, и я подозревал, что секреты у нее удивительные. Меня влекло к ней любопытство, а также ощущение, что ей, возможно, необходим друг.

Хотя она появилась в моем сне о красном приливе, возможно, в нем не было ничего пророческого. И ее не ждала смерть.

Я несколько раз видел ее в Магик-Бич. Проходя мимо, мы иногда обменивались парой слов, главным образом о погоде.

Поскольку женщина говорила, я знал, что она — не призрак. Иногда я осознаю, что имел дело с призраком, лишь когда он тает в воздухе или уходит в стену.

В других случаях, когда людей убили и они приходят ко мне, чтобы я помог воздать убийцам по заслугам, они могут материализоваться с нанесенными им смертельными ранами. И если я вижу мужчину, лицо которого разнесли выстрелом в упор, или женщину с отрубленной головой в руках, мне тут же становится ясно, что передо мной призрак.

В недавнем сне я стоял на пляже, змеи жуткого света извивались по песку. Море бурлило, какой-то сверкающий левиафан поднимался из глубин, небо затянуло облаками, красными и оранжевыми, как языки пламени.

На западе леди Колокольчика, подвешенная в воздухе, плыла ко мне над морем, скрестив руки на груди, с закрытыми глазами. Она открыла глаза, когда приблизилась, и в них я увидел отражение того, что находилось за моей спиной.

Я дважды отпрянул от увиденного в ее глазах и дважды проснулся, не помня, что же мне в них открылось.

Теперь я оторвался от ограждения, подошел, сел на скамью, рассчитанную на четверых, так что мы оказались на разных краях.

Бу свернулся калачиком и положил морду мне на кроссовки. Я ощутил ногами тяжесть его головы.

Когда я прикасаюсь к призраку, будь то собака или человек, на ощупь он твердый и теплый. От него не веет могильным холодом, не исходит запах смерти.

Леди Колокольчика, в белых теннисных туфлях, темно-серых брюках и мешковатом розовом свитере с такими длинными рукавами, что в них без труда прятались кисти, по-прежнему смотрела на море и молчала.

В силу миниатюрности женщины ее состояние сразу бросалось в глаза. Широкий свитер не мог скрыть, что она примерно на седьмом месяце беременности.

И я никогда не видел ее с мужчиной.

На шее висел медальон, из-за которого я и дал ей такое прозвище: колокольчик, размером с наперсток, на серебряной цепочке. В столь пасмурный день только это простенькое украшение и блестело.

Я полагал, ей лет восемнадцать, то есть на три года меньше, чем мне. И, наверное, в силу хрупкого телосложения она скорее выглядела как девушка, а не женщина.

Тем не менее желания называть ее девушкой Колокольчика у меня не возникало. Самообладание и спокойная уверенность в себе требовали «леди».

— Вы когда-нибудь видели такое затишье?

— Надвигается шторм, — мелодично ответила она. — Перед ним — зона высокого давления. Для нее характерен полный штиль, и она сглаживает волны.

— Вы — метеоролог?

Она улыбнулась, мило и естественно.

— Я — девушка, которая слишком много думает.

— Меня зовут Одд Томас.

— Да.

Я уже приготовился объяснить, как и почему получил такое имя, без этого не обходилось ни одно знакомство, но, к моему удивлению и разочарованию, не услышал от нее привычных вопросов.

— Вы знали мое имя? — спросил я.

— Как и ты — мое.

— Но я не знаю.

— Я — Аннамария. В одно слово. Ты бы вспомнил. И давай на «ты».

— Мы говорили раньше, — я пребывал в полном замешательстве, — но, я уверен, не представлялись друг другу.

Она лишь улыбнулась и покачала головой.

Белая блестка пролетела по давящему небу: чайка летела на сушу, чувствуя приближение вечера.

Аннамария оттянула рукава свитера, открыв грациозные кисти. В правой держала полупрозрачный зеленый камень размером с большую виноградину.

— Это драгоценный камень? — спросил я.

— Морское стекло. Осколок бутылки, который мотало по миру туда-сюда, пока вода не обточила все острое. Я нашла его на берегу, — она покрутила его в тонких пальцах. — Как думаешь, что он означает?

— Он должен что-то означать?

— Прибой так выглаживал песок, что он напоминал кожу младенца, и стекло открылось, как зеленый глаз.

Крики птиц разорвали тишину, и я поднял голову, чтобы посмотреть, что разволновало летящих к берегу чаек.

Их крики сообщили, что мы уже не одни. На пирсе за нашей спиной слышались приближающиеся шаги.

Трое мужчин лет под тридцать подошли к северному краю наблюдательной площадки. Посмотрели на берег, в сторону далекого порта и стоящих у пристани яхт.

Двое, в штанах цвета хаки и стеганых куртках, показались мне братьями. Рыжие волосы, веснушки. Оттопыренные уши, прямо-таки ручки пивных кружек.

Рыжеголовые посмотрели на нас. Лица такие каменные, взгляды такие холодные, что я мог бы принять их за злых призраков, если б не слышал шаги.

Один из них одарил Аннамарию короткой улыбкой, на мгновение открыв темные, неровные зубы наркомана, крепко подсевшего на метамфетамин.[4] От веснушчатой парочки мне уже стало не по себе, но больше всего меня встревожил третий мужчина. Ростом в шесть футов и четыре дюйма, он как минимум на полфута возвышался над своими спутниками, а такую мышечную массу мог нарастить только инъекциями стероидов.

Несмотря на предвечернюю прохладу, гигант пришел на пирс в кедах на босу ногу, белых шортах и желто-синей гавайской рубашке.

Братья что-то ему сказали, и гигант посмотрел на нас. Среди первых кроманьонцев он, наверное, считался бы красавчиком, а глаза его казались такими же желтыми, как маленький островок бородки под нижней губой.

Мы не заслуживали столь пристального взгляда. Ни Аннамария, обыкновенная беременная женщина, ни я, повар блюд быстрого приготовления, сумевший дожить до двадцати одного года и не потерять ни ноги, ни глаза, ни волос.

Злоба и паранойя мирно уживались в этом извращенном разуме. Плохиши никому не доверяют, потому что по себе знают, на какое предательство способны люди.

Наконец гигант вновь повернулся к северному берегу и порту, как и его спутники, но я полагал, что про нас они не забыли.

До прихода ночи оставались какие-то полчаса, из-за низкой облачности уже сгущались сумерки. Автоматически зажглись фонари, установленные вдоль пирса, но вдруг появившийся туман мешал им разгонять темноту.

Поведение Бу подтвердило мои худшие предположения. Он поднялся, шерсть встала дыбом, уши прижались к голове, глаза не отрывались от гиганта.

Я повернулся к Аннамарии:

— Нам лучше уйти.

— Ты их знаешь?

— Мне уже доводилось встречаться с такими.

Поднимаясь со скамьи, она сжала в кулаке зеленый кругляш. Обе кисти вновь исчезли в рукавах.

Я чувствовал в ней силу, все так, но ее окружал ореол невинности, беззащитности. А для этой троицы ранимость являла собой уловленный голодным волком запах кролика, спрятавшегося в высокой траве.

Плохиши калечат и уничтожают друг друга, но в качестве жертвы отдают предпочтение тем, кто невинен и чист, насколько это возможно в нашем мире.

Когда мы с Аннамарией вышли на пирс, я огорчился, что он пуст. Обычно в это время на нем уже сидели несколько рыбаков.

Оглянувшись, я увидел, что Бу направился к троим мужчинам, которые, естественно, его не замечали. Гигант с бородкой вновь смотрел на нас поверх голов братьев.

Расстояние до берега сокращалось очень медленно. За толщей облаков солнце скатывалось за горизонт, поднимающийся туман приглушал свет фонарей.

Оглянувшись вновь, я увидел, что веснушчатая парочка спешит за нами.

— Иди, — шепнул я Аннамарии. — Подальше от пирса. К людям.

На ее лице по-прежнему читалось спокойствие.

— Я останусь с тобой.

— Нет. Я с ними разберусь.

Легонько подтолкнул ее вперед, убедился, что она идет, не останавливается, и повернулся к рыжеголовым. Вместо того чтобы стоять на месте или пятиться, направился к ним, широко улыбаясь. Это их так удивило, что они встали столбом.

Братец с плохими зубами смотрел мимо меня на Аннамарию, а второй сунул руку в карман.

— Вы слышали о надвигающемся цунами?

Номер два не вынимал руки из кармана, зато номер один, не уделяющий должного внимания советам стоматолога, посмотрел на меня.

— Цунами?

— По их расчетам, от двадцати до тридцати футов.

— Кого — их?

— Даже тридцатифутовая волна не должна накрыть пирс. Она испугалась, не захотела остаться, но я хочу посмотреть. Мы от воды… где-то на сорок футов, да? Клевое будет зрелище.

Тем временем к нам присоединился и гигант.

— Ты слышал о цунами? — спросил его номер два.

Я же добавил волнения в голосе:

— Высота берега здесь двадцать футов, но десять оставшихся футов воды, они смоют первую линию домов.

Оглянувшись, словно для того, чтобы убедиться, что волнам будет что рушить, я увидел, что Аннамария уж добралась до конца пирса. И слава богу.

Мать здоровяка, вероятно, говорила ему, что глаза у него цвета лесного ореха. То есть золотисто-коричневые. Лесным орехом тут и не пахло. Глаза были скорее желтыми, чем золотистыми, и желтое в значительной степени преобладало над коричневым.

Будь зрачки эллиптическими, а не круглыми, я бы почти поверил, что он гуманоид-марионетка, а в его черепе поселился разумный кот-мутант, который и смотрит на меня сквозь пустые глазницы. И я говорю не о добром разумном коте-мутанте.

Голос не оставил камня на камне от кошачьего образа. Очень уж он напоминал рычание медведя.

— Ты кто?

Вместо того чтобы ответить, я сделал вид, что меня очень занимает надвигающееся цунами, и посмотрел на часы.

— Цунами может достигнуть берега уже через несколько минут. Я должен вернуться на наблюдательную площадку, чтобы увидеть приближение волны.

— Ты кто? — повторил он и опустил правую лапищу на мое левое плечо.

Едва он коснулся меня, реальность исчезла, как вынутый из проектора диапозитив. Я оказался не на пирсе, а на берегу, который освещали всполохи костра. И что-то отвратительно-яркое поднималось из моря, которое пульсировало дьявольским светом под жутким небом.

Кошмарный сон.

Реальность вернулась.

Гигант убрал руку с моего плеча и теперь удивленно таращился на свои растопыренные пальцы, словно укололся… или увидел красный прилив моего сна.

Никогда прежде я не передавал другому человеку сон, или видение, или мысль, или что-то еще, за исключением простуды, посредством простого прикосновения. Такие вот сюрпризы избавляют меня от жизненной скуки.

Холодный взгляд этих желтых глаз вновь сместился на меня.

— Ты, черт побери, кто?

По тону рыжеголовые поняли: произошло что-то экстраординарное. Тот, что держал руку в кармане, вытащил пистолет. Второй, с темными зубами, полез в карман, и точно не за ниткой для чистки зубов.

Я пробежал три фута до края пирса, перепрыгнул через ограждение и полетел сквозь туман и тусклый свет.

Холодный и темный Тихий океан проглотил меня, глаза начало жечь, я плыл, борясь с выталкивающей силой соленой воды, полный решимости не позволить волнам подставить меня под пули.

Глава 2

Соленая вода и слезы щипали открытые глаза.

Я разгребал воду руками и по-лягушачьи отталкивался ногами, и поначалу мне казалось, что вокруг чернильная тьма. Потом я понял, что толща воды пронизана мутно-зеленым свечением, в котором колышутся аморфные тени, то ли поднятый со дна песок, то ли водоросли.

Но зеленый сумрак быстро сменился полной темнотой. Я заплыл под пирс между двух из множества бетонных свай, на которые опирались деревянные стойки.

Несколькими мгновениями позже уткнулся в еще одну сваю, покрытую балянусами,[5] и начал подниматься по ней, пока не вынырнул на поверхность.

Жадно хватая ртом воздух, который пах йодом и дегтем, солью и известью, я держался за шершавый бетон. Острые торцы известковых домиков балянусов так и норовили вонзиться мне в ладони, поэтому я стянул вниз рукава свитера, чтобы избежать порезов.

Океан из последних сил катил волны (они даже не бились о сваи) к берегу. И тем не менее все время пытался оттащить меня от сваи, за которую я ухватился.

Чтобы удержаться, требовались силы, которые иссякали. Да и намокший свитер весил не меньше тяжелого бронежилета.

Океан разговаривал сам с собой, шепчась под настилом пирса, который стал для меня потолком. Над головой не слышалось ни криков, ни бегущих шагов.

Дневной свет, мутный и серый, как трюмная вода, просачивался в это пространство, скрытое от глаз тех, кто находился на пирсе. Над головой я видел уходящие в темноту толстые вертикальные стойки, связывающие их в единую архитектурную конструкцию горизонтальные балки, продольные и поперечные, подкосы и распорки.

Верхний торец сваи, на которой стояла одна из стоек, находился менее чем в трех футах над моей головой. Цепляясь за сваю кроссовками, коленями и руками, я полез вверх, постоянно соскальзывая, но все-таки поднимаясь.

Балянусы плотно облепили бетон. Дюйм за дюймом я вытаскивал себя из воды, известковые домики трещали и разламывались, так что запах извести все усиливался.

Не вызывало сомнений, что каждое мое телодвижение наносило катастрофический урон колонии балянусов, облюбовавшей эту сваю. Я, конечно, сожалел о содеянном, но очень уж не хотелось пойти ко дну под тяжестью одежды и упокоиться среди водорослей.

На бетонной свае диаметром в тридцать дюймов стояла деревянная восемнадцатидюймовая стойка. Верхняя ее часть растворялась в темноте под настилом. В стойку вбили стальные крюки, которые при монтаже пирса служили как опорами для рук и ног строителей, так и фиксаторами для страховочных веревок. Хватаясь за них, я забрался на верхний торец сваи, точнее, на кольцевой выступ шириной в шесть дюймов вокруг деревянной стойки.

Стоя на цыпочках, мокрый, дрожащий, я пытался найти светлую сторону ситуации, в которой оказался.

Перл Шугарс, моя уже умершая бабушка по материнской линии, профессиональный игрок в покер, обожавшая быструю езду и сильно пьющая, всегда советовала мне искать светлую сторону в любой передряге.

«Если ты позволишь мерзавцам увидеть, что ты встревожен, — говорила бабушка Шугарс, — они тебя сметут, сломают и завтра будут щеголять в твоих туфлях».

Она ездила по всей стране, принимая участие в играх с высокими ставками, причем остальные игроки были мужчинами. Большинство из них не отличались безупречной репутацией, а некоторые просто могли убить. И хотя я понимал, что втолковывала мне бабушка, ее дельный совет вызывал в моем воображении образы злобных крутых парней, вышагивающих в бабушкиных туфлях на высоких каблуках.

И пока сердце замедляло свой бег, а дыхание восстанавливалось, я смог найти только одно светлое пятно: если бы мне удалось дожить до старости, с одним глазом, одной рукой, одной ногой, без единого волоса и с отъеденным носом, я, по крайней мере, не смог бы пожаловаться, что в моей жизни недоставало приключений.

Скорее всего, туман и мутная вода и не позволили гиганту с бородкой и двум его стрелкам увидеть, что я укрылся под пирсом. Они наверняка ожидали, что я поплыву к берегу, и теперь патрулировали его, оглядывая накатывающие волны в поисках одинокого пловца.

С моего насеста я видел часть берега. Но сомневался, чтобы кто-нибудь смог разглядеть меня в темноте под настилом.

Между прочим, я — осторожный молодой человек, если, конечно, не бросаюсь навстречу беде и не прыгаю с пирса. Вот и подумал, что поступлю правильно, если поднимусь повыше, в деревянную паутину балок, подкосов и распорок.

И там, найдя уютное местечко, я мог бы посидеть или даже полежать, пока эти головорезы не пришли бы к выводу, что я утонул. И после того как мерзавцы отправились бы в какой-нибудь грязный бар или курильню опиума, чтобы отпраздновать мою смерть, я бы преспокойно выбрался на берег и вернулся домой, где Хатч мыл лицо «Пуреллом» и ждал цунами.

С крюка на крюк я поднимался по стойке. На первых десяти футах все они крепко сидели в дереве. Возможно, этому способствовала высокая влажность, от которой дерево разбухало.

Но, продолжая подъем, я обнаружил, что несколько крюков подавались под рукой, словно с годами ссохшееся дерево ослабило хватку. Правда, мой вес они выдерживали, не вываливались из стойки.

Наконец один крюк все-таки вывалился, под моей правой ногой. Ударился о бетонную сваю чуть ниже, потом плюхнулся в воду.

Я не испытываю парализующего страха перед высотой или темнотой. До рождения мы проводим девять месяцев в абсолютной темноте и забираемся на высочайшую вершину, когда умираем.

По мере того как день таял, а я подбирался ближе к настилу пирса, тени отвоевывали у света все новые территории. Они соединялись друг с другом, как черные плащи макбетовских колдуний, собравшихся вокруг костра.

Поступив на работу к Хатчу, я прочитал несколько томов шекспировских пьес, которые стояли на полках его библиотеки. Оззи Бун, знаменитый автор детективных романов, мой наставник и дорогой друг из Пико Мундо, порадовался бы, узнав, что я расширяю свой кругозор, приобретаю новые знания.

В средней школе я не входил в число прилежных учеников. Да и о какой высокой успеваемости могла идти речь? Когда остальные ученики сидели над «Макбетом», меня бросали в озеро, прикованного к двум трупам.

Или я висел на крюке в морозильной камере для мясных туш, рядом с улыбающимся японцем, ожидая, пока четверо мужчин, неспособных внять голосу разума, вернутся, чтобы начать нас пытать. Как и обещали.

Или заходил в припаркованный дом на колесах кочующего серийного убийцы, который мог вернуться в любой момент, где наткнулся на двух злобных бойцовых псов, от которых мог защититься только шваброй да шестью банками теплой колы. Хорошо хоть, что пенные струи шипучки напугали их до смерти.

В школьные годы я всегда старался делать все, что учителя задавали на дом. Но если невинно убиенные взывают к справедливости или тебе снятся пророческие сны, жизнь начинает мешать учебе.

Вот и теперь, когда от воды меня отделяли двадцать футов, колдовские тени сомкнулись, и я уже не видел следующего крюка, вбитого в стойку над моей головой. Я замер, гадая, то ли продолжить подъем в кромешной тьме, то ли спуститься вниз на узкое бетонное кольцо.

Запах креозота, которым пропитали дерево, чтобы оно не гнило, по мере подъема только усиливался. Я более не чувствовал ни запаха океана, ни запаха мокрого бетона, ни запаха собственного пота, только резкий «аромат» консерванта.

И когда я решил, что осторожность (которой, как вы уже знаете, я всегда руководствуюсь, принимая решение) требует возвращения на бетонное кольцо, под пирсом вспыхнули огни.

Прикрепленные к деревянным штырям, лампы висели в пяти футах ниже меня и светили на воду. Их цепочка тянулась от одного конца пирса до другого.

Я не мог припомнить, освещалась ли вода под пирсом в другие вечера. То есть лампы могли включаться автоматически каждый вечер.

А если эти лампы повесили на случай чрезвычайной ситуации, к примеру, кто-то упал в воду, тогда, возможно, какой-то ответственный гражданин увидел, как я лечу с пирса, и сообщил властям.

Но, скорее всего, гигант с крошечной бородкой и его рыжеголовые киллеры знали, где найти выключатель. И потому, заметив, что я уплываю под пирс, не стали патрулировать пляж, высматривая среди волн одинокого пловца.

Зависнув на стойке, еще не решив, спускаться мне к воде или подниматься к настилу, я услышал, как в отдалении вроде бы запустили бензиновую пилу. Но потом понял, что звуки эти издает навесной лодочный мотор.

А уж через десять или пятнадцать секунд в этом отпали последние сомнения: кто-то плыл на моторной лодке.

Склоняя голову вправо-влево, я выглядывал из-за стойки, пытаясь понять, откуда доносятся эти звуки. Но они эхом отражались от стоек и балок, продольных и поперечных, и мне потребовалось полминуты, чтобы сообразить, что лодка медленно продвигается от дальнего конца пирса к берегу.

Я посмотрел на запад, но лодку не разглядел. Она могла плыть и по открытой воде, вдоль пирса, и между сваями. Хотя лампы светили вниз, свет отражался от воды. Мерцающие сполохи освещали и стойки, и балки, практически все пространство до настила.

И в этом мерцающем свете разглядеть меня не составляло труда, а потом и расстрелять, как мишень в тире.

Если бы я начал спускаться, то навстречу смерти.

С учетом событий последних двух лет я готов к смерти, когда настанет мой час, не боюсь встречи с ней. Но, если самоубийство обрекает душу на вечные муки, тогда мне никогда не увидеть ушедшую от меня девушку. И я не могу поставить под удар наше воссоединение.

А кроме того, я подозревал, что Аннамария попала в беду, и что-то позвало меня в Магик-Бич отчасти и для того, чтобы помочь ей.

Я начал подниматься еще быстрее, чем раньше, надеясь найти пересечение балок или нишу между балками, подкосами и распорками, в которой мог бы укрыться не только от отблесков, но и от лучей фонарей, если мои преследователи захватили их с собой.

Хотя я не боялся высоты, мне без труда удалось бы составить практически бесконечный список мест, где я предпочел бы оказаться, вместо того чтобы висеть на стойке, подпирающей пирс, более всего напоминая кота, загнанного на дерево волками. Конечно, мне следовало полагать себя счастливчиком, поскольку снизу на стойку не напрыгивали злобные бойцовые псы, но, с другой стороны, для самообороны я не прихватил с собой ни швабры, ни шести банок теплой колы.

Глава 3

Быстро, но довольно-таки неуклюже (практики определенно не хватало), я полез выше, ноги ступали на те опоры, за которые несколькими мгновениями раньше хватались руки.

Еще одна вывалилась из-под ноги, ударилась о бетон. Но шум приближающегося лодочного мотора заглушил всплеск.

Стойка проходила в непосредственной близости от пересечения двух массивных балок, продольной и поперечной. Несколько неуклюжих маневров (любой сторонний наблюдатель сразу бы понял, что я не принадлежу к тем существам, которые живут на деревьях и срывают бананы с ветки), и я перебрался на горизонтальную поверхность.

И хотя балка была широкой, полностью она меня не закрывала. Благодаря отражению света ламп от поверхности воды я превращался в легкую добычу для стрелка, окажись тот подо мной.

Убегать на всех четырех — одно удовольствие, если это лапы, но руки и колени не позволяли развить большую скорость. Радуясь тому, что мне несвойственна боязнь высоты, надеясь, что мой желудок тоже безразличен к высоте, я встал. Желудок чуть колыхнулся.

Я посмотрел вниз и почувствовал легкое головокружение, сразу перевел взгляд в сторону приближающейся моторки. Балки, распорки и подкосы не позволяли ее увидеть.

И тут же я понял, почему канатоходцы пользуются балансировочным шестом. Вытянув руки по швам и сжав кулаки, я качался, словно пьяный, который из двенадцати положенных шагов по прямой смог осилить только четыре.

Руководствуясь инстинктом самосохранения, я раскинул руки и разжал пальцы. Приказал себе смотреть не вниз, а прямо перед собой, на балку, по которой собирался идти.

В мерцающем отраженном свете мне казалось, что вода то и дело перехлестывает через балку, бьется о другие стойки, и у меня возник иррациональный страх, что меня может смыть вниз.

Здесь, высоко над водой, под самым настилом пирса, запах креозота еще усилился. Жгло носовые пазухи, жгло горло. Когда я облизывал пересохшие губы, возникало ощущение, что их смазали креозотом.

Я остановился, на мгновение закрыл глаза, отсекая мельтешащие сполохи. Задержал дыхание, избавился от головокружения и двинулся дальше.

Когда миновал половину ширины пирса, балка север-юг пересеклась еще с одной балкой — восток-запад.

Шум мотора становился все громче, лодка приближалась. Однако я ее по-прежнему не видел.

Я повернул на восток, по перпендикулярной балке. Ставя одну ногу перед другой на узкую полоску дерева, я не мог поспорить в грациозности с балериной, но тем не менее продвигался вперед достаточно быстро.

Мои джинсы подходили для такого шага не столь хорошо, как трико. И терлись там, где избыток трения мог привести к прискорбным последствиям: голос мой стал бы высоким и пронзительным.

Я миновал еще одно пересечение балок, продолжая продвигаться на восток, и уже подумал: а вдруг мне удастся добраться по этой балке до самого берега.

За моей спиной стрекот лодочного мотора все прибавлял в громкости. А кроме того, я слышал, как волны поднимаемые лодкой, бьются о сваи двадцатью футами ниже. То есть лодка не только приближалась, но и ускорилась.

Я уже подходил к следующему «перекрестку», когда два красных глаза, впереди, у самой балки, заставили меня остановиться. В слабом свете я не сразу понял, что за зверь устроился в месте пересечения балок.

Я не боюсь крыс. Но и не собираюсь радушно принимать их в своем доме, если они вдруг решат туда наведаться. Не дождутся они от меня братской любви.

От одного вида приближающегося монстра, то есть меня, крысу парализовало. Сделай я еще шаг, она могла выбрать один из трех путей, ведущих к спасению.

В моменты крайнего напряжения воображение у меня становится очень уж богатым, рисуя калейдоскоп самых невероятных вариантов.

Вот и теперь, столкнувшись с крысой, я тут же представил себе, как при моем следующем шаге, запаниковав, она мчится не от меня, а ко мне, залезает в штанину джинсов, поднимается по голени, огибает колено, протискивается по бедру и решает устроить гнездо между ягодиц. И все это время я махал бы руками, как ветряная мельница, подпрыгивая на одной ноге, пока не сорвался бы с балки и не полетел бы к воде, со злополучным животным в штанах, чтобы шлепнуться аккурат на лодку моих преследователей, физиономией пробить дно, сломать шею и утонуть.

Вы можете подумать, что именно благодаря таким фантазиям меня зовут Одд[6] Томас, но нет, эти имя и фамилию я получил при рождении.

Шум лодочного мотора, нарастая, эхом отдавался от настила, стоек, балок, и скоро мне уже казалось, что вокруг валят лес легионы дровосеков.

Когда я наконец шагнул к крысе, зверек и не подумал отступить. Но и мне ничего не оставалось, как сделать еще шаг. Потом, правда, я остановился, потому что шум стал оглушающим.

Рискнул посмотреть вниз. Надувная плоскодонка проплывала подо мной, черная резина влажно блестела под светом ламп.

Великан в гавайской рубашке расположился на корме, положив одну руку на руль. Чувствовалось, что лодкой он управляет далеко не в первый раз. На приличной скорости, словно куда-то опаздывал, умело лавировал между бетонных свай.

На широких надувных бортах я видел слова, написанные большими желтыми буквами: «МАГИК-БИЧ. ПОРТОВЫЙ ДЕПАРТ.». Должно быть, они украли лодку, привязанную к дальнему краю пирса, чтобы найти меня.

И однако он ни разу не посмотрел наверх, проплывая подо мной. Если лодка предназначалась для поисково-спасательных работ, на борту наверняка были ручные фонарики с водонепроницаемым корпусом. Но гигант таким не пользовался.

Надувная лодка быстро исчезла среди свай. Шум двигателя начал стихать. Поднятые лодкой волны разгладились, остались только те, что накатывали на берег.

Я ожидал увидеть в лодке троих. Задался вопросом: а куда подевались рыжеголовые?

Крыса тоже исчезла. Но не юркнула мне в штанину.

Балетным шагом, ставя одну ногу перед другой, я добрался до пересечения балок, которое совсем недавно оккупировала крыса. Собирался продолжить путь к берегу, но остановился.

Теперь, когда светловолосый гигант находился под пирсом, между мною и берегом, я вдруг засомневался, а в правильном ли двигаюсь направлении.

Меня вдруг охватил страх, возникло ощущение, что меня вот-вот поймают на мушку. Теперь, после того как подо мной проплыла надувная лодка, я буквально почувствовал нависшую надо мной смерть.

Скорее всего, страх этот вызывался неопределенностью. Если пуля и грозила отправиться на встречу со мной, у меня оставалась надежда избежать ее, при условии, что я приму верное решение.

Я посмотрел на север, восток, юг. Через плечо — на запад. Вниз, на освещенную воду. Вверх — на настил пирса, по которому плясали блики отраженного света и тени.

Нерешительность охватывала меня, совсем как безответственную толпу в четвертом действии исторической хроники «Генрих Шестой», когда люди попеременно клялись в верности то карикатурному Кейду, то истинному королю.

Опять Шекспир. Стоит пустить его в голову, так он не желает оттуда уходить.

Шум навесного мотора все затихал, а потом резко оборвался.

На мгновение повисла полная тишина, в которую тут же ворвался бессловесный шепот и идиотское хихикание океана.

За время, прошедшее с того момента, как моторная лодка прошла подо мной, она не могла добраться до берега. Миновала чуть больше половины этого расстояния.

Гигант не мог оставить лодку на милость волн, которые принялись бы швырять ее от одной сваи к другой. Должно быть, привязал лодку к одной из свай.

И не стал бы ее привязывать, если б не собирался покинуть ее. То есть он уже поднимался, сначала по свае, а потом по стойке, на балки, впереди меня.

И теперь я уже понимал, где сейчас находятся рыжеголовые стрелки. Оглянулся на лабиринт стоек, подкосов, распорок. Пока они еще не появились.

Один впереди. Двое сзади. Они взяли меня в клещи.

Глава 4

Пока я стоял в нерешительности на пересечении балок, на юге, справа от меня, возникло светлое пятно.

Поскольку призраки частенько материализуются внезапно, неожиданно, не заботясь о моих нервах, испугать меня не так-то легко. Я покачнулся, но не полетел вниз.

Ко мне в гости пожаловал Бу, хороший пес, в прошлом талисман аббатства Святого Варфоломея, затерянного высоко в горах.

Никто, кроме меня, его не видел, никто, кроме меня, не мог почувствовать. И однако для моих глаз, в мерцающем отраженном свете, он казался таким же материальным, как и я сам.

Хотя он мог появиться в воздухе, ко мне он шел по балке, совсем как тень отца Гамлета, приближающаяся к обреченному принцу неподалеку от замка.

Хотя нет. Бу мог похвастаться хвостом, мягкой шерстью, дружелюбной улыбкой. У тени отца Гамлета ничего этого не было, но голливудские умельцы в какой-нибудь бессмысленной адаптации могли снабдить ее и первым, и вторым, и третьим.

Я надеялся, что сравнение с «Гамлетом» окажется некорректным в другом смысле. В конце пьесы сцену усеивали мертвые тела.

Бу остановился, как только понял, что я его вижу, склонил голову, завилял хвостом. И тут же, не разворачиваясь, оказался ко мне задом и пошел на юг, остановился, посмотрел на меня, двинулся дальше.

Даже если бы я не видел множества серий «Лесси»,[7] то достаточно хорошо понимал мертвых: мне предлагалось последовать за псом. Я преисполнился гордостью, потому что, в отличие от маленького Тимми в одной из серий, все понял без лая.

Блондинистый гигант еще не появился на востоке, рыжеголовые — на западе, вот я и поспешил за призраком овчарки, который повел меня к южной стороне пирса.

Балка утыкалась в большую огороженную площадку, от которой поднимались две лестницы, одна — справа, вторая — слева. Вероятно, площадка использовалась при ремонтно-профилактических работах.

Когда Бу поднялся по левой лестнице, я проделал то же самое. Короткий пролет вывел меня на огороженный мостик шириной в четыре фута.

Теперь настил пирса находился в каком-нибудь футе над моей головой. И в этом высоком коридоре, который продувался разве что при сильном шторме, запах креозота просто валил с ног.

Темнота на мостике заметно сгустилась, хотя отраженного от воды мерцающего света все-таки хватало, чтобы разглядеть электрические провода, кабельные коробки и медные трубы, скорее всего, для подачи воды.

Провода подводили электроэнергию к фонарям на пирсе и к лампам аварийного освещения под ним. А по медным трубам пресная вода поступала к кранам, расположенным через равные интервалы вдоль пирса, чтобы рыболовы, которые чуть ли не каждый вечер приходили на пирс, могли умыться и помыть руки.

Этот мостик, по которому теперь вел меня Бу, вероятно, использовался электриками и сантехниками, обслуживающими пирс, если требовался ремонт водяных и электрических линий.

Мы направились к берегу и, пройдя какое-то расстояние, поравнялись с отходящим от мостика выступом шириной в пять и глубиной в два с половиной фута. На выступе стоял массивный деревянный ящик, запертый на два висячих замка.

Света катастрофически не хватало, и я не мог разглядеть, есть ли на ящике какие-то надписи или рисунки. Возможно, в нем хранились инструменты и материалы, необходимые для ремонта и технического обслуживания.

А может, ящик служил гробом для несчастной жены смотрителя пирса, Лоррейн, которую убили двадцатью годами раньше, после того как она в очередной раз пожаловалась на запах креозота, идущий от рабочего комбинезона мужа.

Мое возбужденное воображение тут же нарисовало картинку, от которой волосы сразу бы встали дыбом: ссохшийся труп Лоррейн, замаринованный в креозоте. И если я еще мог поверить в существование такой должности, как смотритель пирса, то понятия не имел, откуда взялось имя Лоррейн.

Иногда я — загадка даже для самого себя.

Бу улегся на мостик, перекатился на бок. Вытянул одну лапу ко мне и помахал в воздухе. Этот универсальный собачий жест означал: «Присядь, расслабься, составь мне компанию, почеши мой живот».

Поскольку меня искали трое убивцев, предложение почесать живот Бу я не нашел очень уж привлекательным. Все равно что успокаивать нервы на поле боя под гаубичным обстрелом, принимая позу лотоса.

Но потом я понял, что громила в гавайской рубашке вот-вот появится, продвигаясь с востока на запад и обследуя пространство под настилом пирса.

А деревянный ящик высотой в два с половиной фута укрывал от луча фонаря гораздо лучше, чем сетчатое ограждение мостика.

— Хороший мальчик, — прошептал я.

Бу беззвучно застучал хвостом по полу.

Я лег на бок, левую руку согнул в локте, головой оперся о ладонь, правой рукой почесывал живот моей собаки-призрака.

Собаки знают: дарить ласку для нас так же важно, как для них — получать ее. Они были первыми психотерапевтами. И практикуют уже тысячи лет.

Буквально через две минуты Бу положил конец нашей психотерапевтической сессии, вскочил, навострил уши, напрягся.

Я рискнул поднять голову над ящиком. Посмотрел на балки, расположенные в семи футах ниже мостика, с которых я недавно на него и поднялся.

Поначалу никого не увидел. Потом заметил великана, идущего по одной из продольных балок, с востока на запад.

Свет, отражающийся от воды, мерцал, как на танцполе, над которым вращается освещенный прожектором зеркальный шар. Но великан не вел в танце партнершу. Да и не было похоже, что он настроен на танцы.

Глава 5

В движениях гиганта не чувствовалось той опаски, той осторожности, с которыми я делал каждый шаг. Шел он легко и уверенно, словно мать его была цирковой воздушной гимнасткой, а отец — строителем-высотником. Он не испытывал никакой необходимости использовать руки для поддержания равновесия. В одной держал пистолет, в другой — фонарь.

Остановился, включил фонарь, посветил между вертикальных стоек, вдоль горизонтальных балок.

Я тут же нырнул за деревянный ящик. Мгновением позже луч прошелся надо мной, с востока на запад, обратно. Погас.

Хотя Бу вышел из-за ящика и наблюдал за гигантом, видел собаку только я.

И когда мой преследователь скрылся в лабиринте стоек, распорок и подкосов, я поднялся и двинулся на восток.

Идущий впереди Бу дематериализовался. Только что шел, собака собакой, потом стал прозрачным, начал таять, исчез.

Я понятия не имел, где он проводил время, когда покидал меня. Может, исследовал какие-то новые места, как любой другой пес, отправлялся бродить по тем кварталам Магик-Бич, где ранее не бывал.

Бу ничем не напоминал человеческие души, которые задержались в этом мире. Тех отличало отчаяние, страх, злость, горечь. Грешные, они боялись предстать перед судом, и этот мир стал для них чистилищем.

Все это позволяет мне предполагать, что свободная воля, которая даруется нам при рождении, остается с нами при переходе в последующий мир, и мысль эта успокаивает.

Бу я воспринимал не как призрака, а как ангела-хранителя, всегда счастливого и готового помочь, пребывающего на земле не потому, что остался здесь после смерти, но посланного сюда.

И, соответственно, имеющего право и возможность перемещаться между мирами.

Мне хотелось думать, что в те периоды времени, когда я не особо нуждался в его защите, он возвращался в райские кущи, где играл со всеми хорошими собаками, которые улучшали этот мир своим благородством, а потом перебрались в то место, где все собаки любимые и ни одна не страдает.

Вероятно, Бу верил, что в ближайшем будущем я могу обойтись без него.

Я продолжал идти на восток и в какой-то момент, вовремя посмотрев вниз, увидел надувную лодку, привязанную к бетонной свае, покачивающуюся на пологих, залитых светом волнах. Здесь гигант поднялся на балки и двинулся за запад.

К востоку от надувной лодки оставалась еще четверть пирса, и вот это заставило меня задуматься.

Как выяснилось, Бу оказался прав, предположив, что я смогу решить эту головоломку без его помощи. Гигант не стал обыскивать примыкающую к берегу четверть силовой структуры пирса, поскольку не сомневался, что я не сумел уйти так далеко до того, как он поднялся на балки.

Но при этом я не верил, что избыток силы компенсируется у него недостатком ума. Он не стал обыскивать последнюю четверть пирса, но подстраховался на случай, что я от него ускользну. И кто-то наверняка поджидал меня на берегу.

Возможно, с дальнего конца пирса навстречу гиганту шли не двое рыжеголовых, как я первоначально предположил. Один мог ждать меня с другой стороны.

Будь я собакой, а Бу — человеком, он дал бы мне что-нибудь вкусненькое, погладил по голове и сказал: «Хороший мальчик».

Я перелез через ограждение мостика, по стойке спустился на поперечную балку, едва не потерял равновесие, устоял, пошел по ней к середине пирса. У самого пересечения с центральной продольной, уходящей на запад балкой поставил ногу на крюк, вбитый в стойку, отстоящую от балки на шесть дюймов, рукой схватился за другой крюк, перебрался на стойку.

Спустился к свае, соскользнул по ней, устроив погром в еще одной колонии балянусов, стараясь тормозить джинсами, не обдирая рук, добрался до надувной лодки. Вместе со мной на дно посыпались осколки известковых домиков.

Лодка покачивалась под одной из ламп, и вот это мне совершенно не нравилось. Хотелось перебраться в более укромное местечко.

Швартовый канат тянулся от кольца на носу к двум металлическим штырям, торчащим из сваи. Но, прежде чем отвязать его, следовало подготовиться к борьбе с волнами, которые вынесли бы лодку на берег у самого пирса.

Если б я включил мотор, убивцы тут же прибежали бы на шум. Учитывая время, которое потребовалось бы мне, неопытному рулевому, на лавирование между сваями, один из них мог бы успеть взять меня на прицел.

Поэтому я решил воспользоваться веслами. Благо они крепились застежками-липучками к правому борту. Места в надувных лодках мало, поэтому весла были раскладные, с деревянной лопастью и телескопической алюминиевой рукояткой.

Пусть и не с первой попытки, я раздвинул весла на всю длину и зафиксировал их в таком положении. Вставил уключину одного в гнездо левого борта, второе оставил свободным, чтобы отталкиваться от свай, на которые меня будет нести приливом, до того момента, как мне удастся выйти на чистую воду.

После этого я отвязал причальный конец. Поскольку волны тут же подхватили надувную лодку, бросил его на дно, схватил свободное весло и с силой оттолкнулся им от сваи. Стиснув зубы, с пульсирующими от напряжения венами на висках, я направил лодку на север, поперек волн, неспешно накатывающих на берег.

Сначала она поплыла в нужном направлении, потом начала поворачивать на северо-восток, наконец на восток: прилив делал свое дело. Но я подправил курс, оттолкнувшись от второй сваи, потом от третьей, четвертой… Пару раз лодка терлась о бетон, но шум этот не мог привлечь внимания преследователей.

Конечно же, полностью смещения на восток мне избежать не удалось. Но берег оставался достаточно далеко, и я надеялся, что оставшиеся сваи не позволят разглядеть меня тому, кто стоял у конца пирса.

Как только лодка вышла на открытую воду, я вставил уключину второго весла в гнездо правого борта и принялся грести обоими веслами, больше налегая на ближнее к берегу, направляя лодку поперек прилива и разворачивая к морю.

Оказавшись на открытой воде, я каждую секунду ожидал получить пулю в спину. Но надеялся, что она не превратит меня в калеку, а убьет сразу, отправив к Сторми Ллевеллин.

Пока я играл в кошки-мышки с убивцами под настилом пирса, наступила ночь. Туман, появившийся еще раньше, аккурат перед тем, как я решил, что Аннамарии пора уходить с пирса, продолжал сгущаться.

И, понятное дело, туман скрывал даже лучше, чем темнота. Уключины поскрипывали, иногда весло с всплеском выскакивало из черной воды, но никто не кричал за моей спиной, и с каждым мгновением крепла уверенность, что мне удалось уйти.

Руки начали болеть, и плечи, и шея, но я греб еще минуту, еще. На меня произвела впечатление мощь океана: волны вроде бы такие ленивые, но с какой силой они тащили лодку.

Когда я позволил себе оглянуться, то увидел лишь несколько фонарей на пирсе, свет которых пробивался сквозь туман. Продолжал грести, пока пирс полностью не растворился в ночи. После этого вытащил весла из гнезд и положил на дно лодки.

В руках неопытного моряка надувная лодка — скользкое чудовище, плыть в которой так же опасно, как и на спине злого и голодного крокодила, который хочет сбросить тебя и откусить тебе яйца. Но это история для другого времени.

Боясь вывалиться за борт или перевернуть лодку, я на четвереньках добрался до заднего борта. Сел, одной рукой схватившись за руль. Вместо веревочного стартера этот мотор оснастили электронным зажиганием. Нужную кнопку я нашел, ощупывая двигатель, как слепой читает строку в книге Брайля. От нажатия кнопки мотор взревел, лопасти винта взбили воду.

Если на пирсе и раздались крики, шум мотора их заглушил, но теперь дьявольская троица знала, что я от них ускользнул.

Глава 6

Сразу плыть к берегу показалось мне неразумным. Стрелок, который стоял у берегового края пирса, мог побежать на север, следуя шуму лодочного мотора.

Туман еще не сгустился до такой степени, чтобы скрыть Магик-Бич целиком. Я различал какие-то огни на берегу и, ориентируясь по ним, направлял лодку на север, параллельно берегу.

Впервые с того момента, как произошел сам инцидент, я позволил себе задаться вопросом, почему рука гиганта, легшая мне на плечо, вернула меня в кошмарный сон прошлой ночи. Я не мог утверждать наверняка, что он разделил со мной это видение, но что-то такое испытал, и у него возникло желание увести меня в укромное местечко и там допросить с пристрастием. Причем в ходе такого допроса я, скорее всего, лишился бы многих зубов и ногтей.

Подумал я и о желтых глазах. И о голосе, принадлежащем тому, кто ел Златовласок[8] как с подливой, так и без: «Ты, черт побери, кто?»

Сложившиеся обстоятельства не способствовали спокойным размышлениям и продуманным выводам. Я мог найти только одно объяснение столь необычного результата соприкосновения его руки и моего плеча.

Мой сон об ужасной, пусть пока еще точно не определенной катастрофе, совсем и не сон, а, и теперь уже несомненно, предупреждение. Коснувшись меня, гигант вызвал воспоминание этого сна по той причине, что к грядущему катаклизму, увиденному мной во сне, пусть и в общих чертах, он имеет самое непосредственное отношение.

Низкие, пологие волны никак не могли вызвать у меня приступ морской болезни, но тем не менее меня затошнило, и содержимое желудка поползло к горлу, как вылезающая из раковины устрица.

Отойдя от пирса примерно на полмили, я закрепил руль, блокировал дроссель, снял мокрый свитер, который ранее тянул меня ко дну, и прыгнул в воду.

От всех этих физических упражнений и переживаний я вспотел и забыл, какая вода холодная. А она оказалась такой холодной, что у меня перехватило дыхание и я ушел в нее с головой. Течение потянуло меня вниз, я вступил с ним в борьбу, рванулся вверх, вынырнул на поверхность, выплюнул попавшую в рот соленую воду, глотнул воздуха.

Перевернулся на спину и неспешно поплыл к берегу, перебирая ногами и делая одновременные гребки руками, как принято у пловцов баттерфляем. Если один из рыжеголовых поджидал меня на берегу, я хотел, чтобы он убедился, что надувная лодка по-прежнему плывет на север, и принял решение: следовать за ней или возвращаться на пирс.

А кроме того, акула, действительно огромная акула, акула-мутант невероятного размера могла всплыть рядом со мной, разинув пасть, убить, перекусив пополам, проглотить и вновь скрыться в океанских глубинах. В этом случае мне не пришлось бы тревожиться об Аннамарии, жителях Магик-Бич и возможном конце света.

Этот неспешный заплыв в соленой, выталкивающей из себя воде, под бесцветным, но постоянно меняющимся туманом, когда единственные слышимые звуки — твое дыхание да плеск воды в ушах, а тело уже приспособилось к холоду, но еще не начало замерзать, напоминал мне некий эксперимент по выключению органов чувств, которые проводятся в специальных резервуарах.[9]

И поскольку ничто не отвлекало, я решил, что это идеальный момент для того, чтобы мысленно пройтись по воспоминаниям о сне с красным приливом, в поиске тех подробностей, которые поначалу не запомнились. Я бы испытал безмерное облегчение, вспомнив информационное табло с приведенными на нем месяцем, днем и часом катаклизма, точным местоположением и кратким описанием события.

К сожалению, с моими вещими снами так не получается. Я не понимаю, почему мне дарована способность настолько ярко и ясно видеть будущее, что я чувствую себя морально обязанным предотвратить надвигающееся зло… но при этом не позволяется действовать сразу, чтобы придавить его в зародыше.

Сверхъестественные аспекты моей жизни, ответственность, которую они возлагают на меня, огромным грузом ложатся на мои плечи и грозят раздавить. Соответственно, я до предела упрощаю свою обыденную жизнь. Минимум вещей. Никаких обязательств вроде закладной на дом или ежемесячных платежей по кредиту за автомобиль. Я избегаю современного телевидения, современной политики, современного искусства: все слишком исступленно, лихорадочно, легковесно или зло, горько.

Временами даже работа поваром блюд быстрого приготовления в популярном ресторане становилась слишком сложна для меня. И я задумывался о том, чтобы податься в продавцы автомобильных покрышек или обуви. А если бы кто-нибудь согласился оплачивать мне наблюдение за ростом травы, я бы точно взялся за эту работу.

Из одежды у меня только футболки, джинсы и свитера на холодную погоду. Никаких решений по подбору гардероба принимать мне не нужно.

Я не строю планов на будущее. Просто иду по жизни, изо дня в день.

Идеальный для меня домашний любимец — собака-призрак. Ее не нужно кормить, поить, расчесывать. И нет необходимости подбирать за нею какашки.

Так или иначе, неторопливо плывя в тумане к берегу, я поначалу не мог выудить из памяти новые подробности того сна. Но потом вдруг осознал, что во сне одежда Аннамарии отличалась от той, в которой я ее увидел в реальной жизни.

Она была беременна, все так, висела в воздухе над светящимся и алым морем, а за ее спиной яростно неслись облака.

Я стоял на берегу в окружении световых змей, а она плыла ко мне, неподвластная гравитации, сложив руки на груди, с закрытыми глазами.

Я вспомнил, что одежда ее колыхалась, но не раздувалась, как бывает при сильном ветре, нет, плавно трепетала, подчиняясь каким-то своим законам.

Не платье, не халат. Что-то широкое, но не совсем уж балахон. Какая-то мантия, закрывающая ее от шеи до лодыжек.

Лодыжки скрещены, стопы голые.

Ткань одеяния, мягкая, с шелковым блеском, ниспадала широкими складками; и все-таки было в ней что-то странное.

Что-то экстраординарное.

Я не сомневался, что поначалу ткань эта была белой. А потом изменила цвет. Я не мог вспомнить, на какой именно, но находил странным не изменение цвета.

Мягкость ткани, ее шелковистый блеск. Широкие складки. Легкое колыхание рукавов и подола над босыми стопами…

Мои обутые в кроссовки ноги пятками обо что-то ударились, а в следующее мгновение на что-то наткнулись и руки. Я дернулся, решив, что оказался на спине той самой акулы-мутанта, но в следующее мгновение понял, что добрался до мелководья и под пятками и руками у меня не акула, а песок.

Перевернулся на живот, поднялся в ночной воздух, который оказался даже холоднее воды. Прислушался к шуму навесного мотора, затихающего вдали. И сквозь прибой зашагал на берег.

Из белого тумана, с белого берега выступила серая фигура, и внезапно ослепляющий свет вспыхнул в трех дюймах от моего лица.

Прежде чем я успел отпрянуть, фонарь взлетел вверх, одна из моделей с длинной ручкой. Прежде чем успел уклониться, фонарь, как дубинка, огрел меня по голове. Правда, удар получился скользящим, мимо виска.

При этом нападавший обозвал меня нехорошим словом, грубым синонимом пятой точки.

Он находился совсем близко от меня и, несмотря на туман, я разглядел, что это новый головорез, не один из тех трех, что охотились за мной на пирсе.

Девиз Магик-Бич — «ВСЕ — СОСЕДИ, КАЖДЫЙ СОСЕД — ДРУГ». Похоже, пришла пора изменить его на другой, что-то вроде: «ВСЕГДА БУДЬ НАЧЕКУ».

В ушах звенело, место удара саднило, но сознания я не потерял и прыгнул на нападавшего. Он успел отскочить и снова огрел меня по голове. На этот раз угодил точно в макушку.

Я хотел пнуть его в яйца, но обнаружил, что стою на коленях, так что о пинке пришлось забыть.

На мгновение я подумал, что верующих призвали молиться, но потом понял, что колокол звонит в моей голове, и очень громко.

Мне не требовалось шестого чувства, чтобы понять, что фонарь уже опускается вниз, рассекая воздух и туман.

Я произнес нехорошее слово.

Глава 7

Учитывая, что это моя четвертая рукопись, я где-то стал писателем, пусть даже ничего из написанного мною не будет опубликовано до моей смерти, если вообще будет.

И, будучи писателем, я знаю, что уместное в критический момент нехорошее слово может дать выход чувствам и снять эмоциональное напряжение. Но, как человек, которому приходилось бороться за жизнь едва ли не с момента рождения, я также понимаю, что ни одно слово, даже очень, очень плохое, не помешает тупому предмету раскроить тебе череп, если опускается он с большого замаха и попадет в цель.

Поэтому, сбитый на колени вторым ударом, с гудящей головой, словно горбун из Нотр-Дам вселился в нее и маниакально дергал за веревки колокола, я не только произнес нехорошее слово, но и прыгнул вперед, насколько мог, и схватил моего противника за лодыжки.

Поразить намеченную цель ему не удалось. Фонарь не раскроил мне череп, удар пришелся по спине. Все лучше, чем по голове, хотя и на массаж не тянуло.

Уткнувшись лицом в песок, крепко держа мерзавца за лодыжки, я попытался сбить его с ног.

«Мерзавец» — не то нехорошее слово, которое я ранее произнес. Это другое слово, менее нехорошее, чем первое.

Ноги он расставил широко, и силы ему хватало.

Не знаю, открыты были мои глаза или закрыты, но я видел спирали мигающих огней, а в голове звучала песенка «Выше радуги».[10] И это заставило меня поверить, что я на грани потери сознания и сил у меня немного.

Он по-прежнему хотел врезать мне по голове, но при этом старался удержаться на ногах, так что следующие три или четыре удара пришлись по плечам.

И при этом фонарь продолжал светить, его луч при каждом ударе рассекал туман, так что на меня произвело впечатление качество товара, обеспечиваемое фирмой-изготовителем.

Хотя борьба шла не на жизнь, а на смерть, я не мог не отметить абсурдность ситуации. Любой уважающий себя бандит должен иметь пистолет или, по крайней мере, нож с выкидным лезвием. Этот же набросился на меня, как восьмидесятилетняя дама с зонтиком, реагируя на неприличное предложение, поступившее от кавалера того же почтенного возраста.

Наконец мне удалось его свалить. Он выронил фонарь и грохнулся на спину. Я запрыгнул на него и врезал правым коленом в одно место, отчего он наверняка пожалел о том, что родился мужчиной.

Я уверен, что он пытался произнести нехорошее слово, даже очень плохое слово, но сумел только пискнуть. Знаете, как в мультфильмах, когда мышь вдруг чего-то пугается.

Фонарь лежал под рукой. И когда мерзавец попытался сбросить меня, я схватил это страшное оружие.

Я не люблю насилия. Не хочу становиться его жертвой, терпеть не могу применять по отношению к кому-либо.

Тем не менее в тот вечер на берегу мне пришлось прибегнуть к насилию. Я трижды ударил его по голове фонарем. Удовольствия не получил, но ничего другого мне не оставалось.

Он перестал сопротивляться, так что от четвертого удара я воздержался. По замедлившемуся, едва слышному дыханию понял, что он потерял сознание.

Как только его тело расслабилось, я слез с него и поднялся, чтобы убедиться, что ноги будут меня держать.

Дороти продолжала петь, и я слышал дыхание Тото. Спирали мерцающих огней под веками ускорили вращение, словно торнадо грозил оторвать нас от земли в Канзасе и перенести в страну Оз.

И я добровольно опустился на колени, чтобы не грохнуться плашмя уже безо всякого моего участия. Через какие-то мгновения понял, что слышу собственное тяжелое дыхание — не собачки Дороти.

К счастью, головокружение ушло до того, как мой противник очнулся. Хотя фонарик по-прежнему горел, я сомневался, что он выдержит еще один удар. Треснувшее стекло отбрасывало тонкую зубчатую тень на лицо мужчины. Оттягивая одно его веко, чтобы убедиться, что обошлось без сотрясения мозга, я понял, что никогда прежде не видел этого человека и предпочел бы не встречаться с ним и в будущем.

Глаз тритона. Волосы — шерсть летучей мыши. Нос турка, татарский рот. Вывалившийся язык напоминает филе болотной змеи. Не то чтобы жуткий урод, но его словно создали в своем котле макбетовские ведьмы.[11]

При падении плоский мобильник наполовину выскользнул из его нагрудного кармана. Если он работал вместе с троицей на пирсе, то мог позвонить им, когда услышал, как я подплываю к берегу.

Перекатив незнакомца набок, я достал бумажник из заднего кармана брюк. Учитывая, что он мог вызвать подмогу, мне следовало сматываться отсюда как можно быстрее, поэтому я не мог ознакомиться с содержимым бумажника на берегу. Вытащил деньги, сунул в нагрудный карман, к мобильнику, а бумажник забрал.

Фонарик положил ему на грудь. Голова лежала на кучке песка, яркий луч освещал лицо, от подбородка до линии волос.

Если бы Годзилла вдруг проснулся в глубинах Тихого океана и решил выйти на берег, чтобы растоптать наш живописный городок, лицо этого мужчины заставило бы чешуйчатое чудовище отказаться от первоначальных намерений, и в испуге оно вернулось бы в те самые глубины, откуда пришло.

Рассеянный туманом свет городских фонарей указывал мне путь, и я поплелся через широкий пляж.

Не на восток. Напавший на меня человек мог сообщить, что он на берегу, к западу от какого-то ориентира, по которому они и могли его найти. А если они направлялись сюда, мне хотелось с ними разминуться.

Глава 8

Шел я на северо-восток. Мягкий песок засасывал кроссовки, каждый шаг давался с трудом.

В январе прогулка по берегу в мокрых джинсах и футболке — проверка на прочность. С другой стороны, пятью неделями раньше в горах я попал в буран. И там было куда как хуже.

Мне требовался пузырек с аспирином и мешочек со льдом. А когда я прикасался к голове у левого виска, возникал вопрос: а не придется ли накладывать швы? Волосы определенно слиплись не только от соленой воды, но и от крови. Нащупал я и шишку размером в половину сливы.

Покинув пляж, я оказался в северном конце прибрежного торгового района, где Палисандровая авеню упиралась в вышеупомянутые мостки — бетонную дорожку, что тянулась вдоль всего городка. Из окон, выходящих на дорожку домов, открывался прекрасный вид на океан.

Вдоль всех десяти кварталов Палисандровой авеню, которая уходила на восток от мостков, высились старые подокорпусы. Кроны деревьев образовывали полог, который днем укрывал улицу от жары, а ночью затемнял свет фонарей. Ни одно палисандровое дерево на означенной улице не росло.

Глициниевая аллея не могла похвастаться глициниями. Пальмовый проезд мог предъявить только дубы и фикусы. Самый бедный район города назывался Стерлинг-Хайтс, а из всех улиц дальше всех от океана находилась Океанская авеню.

Как и большинство политиков, те, кто служил народу в Магик-Бич, пребывали в другой вселенной, далекой от той, где жили реальные люди.

Мокрый, с растрепанными волосами, в покрытых песком джинсах и кроссовках, окровавленный, несомненно, с дикими глазами, я радовался тому, что подокорпусы сильно затеняли свет уличных фонарей. Прячась в тумане, проследовал по Палисандровой авеню до Перечного переулка, в который и свернул.

За мной охотились трое. При населении в пятнадцать тысяч человек Магик-Бич, конечно же, достаточно большой город, но и не мегаполис, где я мог затеряться в человеческом водовороте.

Более того, если бы меня заметил полицейский, то, учитывая внешний вид, наверняка бы остановил и захотел побеседовать. Заподозрил, что я или жертва насилия, или преступник, а возможно, и первое и второе.

Я сомневался, что смогу убедить его, будто сам стукнул себя дубинкой по голове, чтобы наказать за неправильное решение.

Я не хотел давать показания о киллерах на пирсе и нападении на берегу. На это ушли бы долгие часы.

Эта троица наверняка уже пыталась установить, кто я такой, опрашивая людей, которые работали в торговом районе около пирса.

Они могли и не найти нужную им ниточку. В городе я прожил чуть больше месяца и старался не высовываться, сначала пытаясь разобраться, что же позвало меня сюда. Поэтому большая часть населения ничего обо мне не знала.

Даже точное описание не очень бы им помогло. Рост у меня средний, вес тоже. Нет никаких запоминающихся шрамов, родимых пятен, татуировок, бородавок. Никакого островка бороды под нижней губой или желтых глаз. Зубы не потемнели от пристрастия к мету, да и не такой я красавчик, как Том Круз. Головы мне вслед не поворачиваются.

И если не считать сверхъестественных способностей, с которыми я родился, судьба уготовила мне жизнь повара блюд быстрого приготовления. Продавца автомобильных покрышек. Или обуви. Человека, который подкладывает рекламные листки под «дворники» на лобовом стекле автомобилей на стоянке у торгового центра.

Дайте мне правильное описание хотя бы одного из многих поваров блюд быстрого приготовления, которые готовили вам завтрак в ресторане или кафетерии, одного продавца автомобильных покрышек или обуви. Я знаю, что вы на это ответите: не получится.

Только не нужно из-за этого переживать. Большинство поваров блюд быстрого приготовления, продавцов автомобильных покрышек и обуви и не жаждут становиться знаменитыми, не стремятся к тому, чтобы их узнавали. Мы хотим, чтобы нас не трогали, хотим жить спокойно, никому не причиняя вреда, не попадая под чью-то горячую руку, зарабатывать на жизнь себе и тем, кого мы любим, получать удовольствие как от работы, так и от жизни. Мы удерживаем экономику на плаву, мы идем на войну, если таков наш долг, мы воспитываем детей, если есть такая возможность, но у нас нет ни малейшего желания видеть наши физиономии в газетах или получать медали, и мы надеемся, что наши фамилии не будут ответами на вопросы в телевикторине «Своя игра».

Мы — вода той реки, которая называется цивилизацией. И те граждане, жаждущие внимания, которые плывут по этой реке на лодках и машут рукой восхищенным толпам на берегу, интересуют нас даже меньше, чем забавляют. Мы не завидуем их известности. Мы обожаем нашу безымянность и спокойствие, которое ей сопутствует.

Художник Энди Уорхол сказал, что в будущем каждый станет знаменитостью на пятнадцать минут, подразумевая, что все будут мечтать о такой славе. Он говорил чистую правду, но только о тех людях, среди которых вращался.

Что же касается парней, которые подсовывают рекламные листки под «дворники» на лобовом стекле автомобилей на стоянке торгового центра, их полностью устраивает безымянность. Они невидимы, как ветер, безлики, как время.

Шагая сквозь тени и туман, по боковым переулкам, а не по главным улицам, я тревожился из-за того, что команда желтоглазого включала не только рыжеголовую парочку и Человека-фонаря. И если народу у него хватало, он мог искать не только меня, но и Аннамарию.

Она знала мое имя. Должно быть, знала обо мне и что-то еще. Я не думаю, что она добровольно рассказала бы все великану, но он мог сломать ее, как керамическую копилку, чтобы добраться до лежащих в ней монет знания.

Я не хотел, чтобы ей причинили боль, тем более из-за меня. И получалось, что я должен найти ее раньше, чем он.

Глава 9

По переулку я добрался до забора, огораживающего участок Хатчинсона со стороны заднего двора. Калитка у гаража открывалась на дорожку, ведущую к вымощенному кирпичом внутреннему дворику.

По обе ее стороны стояли терракотовые вазоны с красными и пурпурными цикламенами, но туман и ночь обесцветили лепестки, и они казались такими же серыми, как известковые домики балянусов.

На кованый столик со стеклянным верхом я положил свой бумажник и тот, что взял у возбужденного мужчины, который набросился на меня с фонарем.

Снял кроссовки, потом стянул носки, наконец синие джинсы. Налипшего на них песка хватило бы, чтобы заполнить большие песочные часы. Из садового шланга помыл ноги.

Миссис Найсли приходила трижды в неделю, чтобы прибраться в доме, постирать и погладить. Фамилия подходила ей даже больше,[12] чем мне — имя, но я не хотел нагружать ее лишней работой.

Дверь черного хода была заперта, но среди цикламенов в ближайшем вазоне Хатч держал пластиковый пакетик с запасным ключом. Взяв оба бумажника, я вошел в дом.

Меня встретил аромат булочек с шоколадом и корицей, которые я испек перед уходом. Горели только лампочки-ночники в нишах под столиками. Кухня встречала меня теплом и словно говорила: «Добро пожаловать».

Я — не теолог. Но меня бы не удивило, окажись Небеса уютной кухней, где разные вкусности появляются в духовке или холодильнике, когда у тебя возникает желание их съесть, а в буфетах много хороших книг.

Вытерев ноги тряпкой, я схватил булочку с тарелки на центральной стойке и направился к двери в коридор.

Намеревался подняться на второй этаж, невидимый, как ниндзя, принять душ, осмотреть рану на голове, чтобы понять, не нужны ли швы, переодеться.

Миновал половину кухни, когда вращающаяся дверь открылась.

Хатч включил верхний свет, вышагивая, словно аист, направился к центральной стойке.

— Только что видел цунами высотой в несколько сотен футов.

— Правда? — удивился я. — Только что?

— В фильме.

— У меня прямо отлегло от сердца, сэр.

— Красотища.

— Правда?

— Я не про волну — о женщине.

— Женщине, сэр?

— Tea Леоне. Она снималась в фильме.[13]

Он добрался до стойки и взял с тарелки булочку.

— Сынок, разве ты не знал, что Земля должна столкнуться с астероидом?

— Об этом частенько говорят.

— Если большой астероид упадет на сушу… — он откусил от булочки, — …погибнут миллионы.

— Хотелось бы, чтобы всю Землю покрывал океан.

— Но если он упадет в океан, результатом станет цунами высотой в тысячу футов. И все равно погибнут миллионы.

— Останутся голые скалы.

Улыбаясь, он кивнул:

— Замечательно.

— Миллионы трупов, сэр?

— Что? Нет, разумеется, нет. Я о булочке. Восхитительно.

— Благодарю вас, сэр. — Я поднес ко рту не ту руку и едва не впился зубами в бумажники.

— Наводит на размышления.

— Это всего лишь булочка, сэр. — Я откусил кусочек своей.

— Вероятность того, что все человечество может погибнуть в результате такой вот катастрофы.

— Да, поисковые собаки останутся без работы.

Он вскинул подбородок, изогнул бровь, придал благородному лицу выражение, присущее человеку, который всегда думает о будущем.

— Когда-то я был ученым.

— В какой области, сэр?

— Инфекционные заболевания.

Хатч положил недоеденную булочку, достал из кармана бутылочку «Пурелла», выдавил большую лужицу геля на левую ладонь.

— Ужасный новый вирус, вызывающий пневмонию, уничтожил бы цивилизацию, если бы не я, Уолтер Пиджен[14] и Мэрилин Монро.

— Я не видел этого фильма, сэр.

— Она великолепно исполнила роль ничего не подозревающей носительницы вируса.

Взгляд его вернулся из будущего науки и человечества к лужице убивающего всех микробов геля на ладони.

— Для такой роли у нее определенно были подходящие легкие, — добавил он.

Он принялся энергично растирать гель по длинным пальцам. Гель хлюпал.

— Что ж, — прервал я паузу, — я направлялся в свою комнату.

— Хорошо погулял?

— Да, сэр. Очень хорошо.

— Моцион, так мы называли такие прогулки.

— Это было до меня.

— Это было до всех. Господи, я старый.

— Не такой старый.

— В сравнении с секвойей, пожалуй, что нет.

Я не спешил покинуть кухню, опасаясь, что он заметит отсутствие на мне штанов и обуви, если я сдвинусь с места.

— Мистер Хатчинсон…

— Зови меня Хатч. Все зовут меня Хатч.

— Да, сэр. Если кто-нибудь придет этим вечером и будет искать меня, скажите им, что я вернулся с прогулки очень возбужденный, собрал вещи и смылся.

Гель испарился, руки Хатча очистились от микроорганизмов. Он взял недоеденную булочку.

— Ты уезжаешь, сынок? — спросил он испуганно.

— Нет, сэр. Но вы им так скажите.

— Они будут из полиции?

— Нет. Один может быть здоровяком с крошечной бородкой под нижней губой.

— Подходящая роль для Джорджа Кеннеди.[15]

— Он еще жив, сэр?

— Почему нет? Я жив. В «Мираже», в паре с Грегори Пеком, он выглядел таким злодеем.

— Если не придет здоровяк, может прийти рыжеголовый, с плохими зубами или с нормальными. Кто бы ни пришел… скажите ему, что я уволился, не предупредив заранее, и вы на меня злитесь.

— Не думаю, что смогу разозлиться на тебя, сынок.

— Разумеется, сможете. Вы же актер.

Его глаза блеснули. Он проглотил кусочек булочки, который перед этим откусил. И процедил, едва разжимая зубы:

— Ты маленький неблагодарный говнюк.

— Что-то в этом роде.

— Ты взял пятьсот долларов из ящика серванта, мерзкий воришка.

— Хорошо. Это хорошо.

— Я относился к тебе как к сыну, я любил тебя как сына, а теперь понимаю, что должен полагать себя счастливчиком, раз уж ты не перерезал мне горло во сне, жалкий червяк.

— Не переигрывайте, сэр. Держитесь естественно.

Хатч опечалился.

— Я переигрывал? Правда?

— Возможно, я слишком сильно выразился.

— Я не снимался полвека.

— Если вы и переиграли, то чуть-чуть, — заверил я его. — Просто… вы уж очень вжились в роль. Вот так будет правильно.

— Вжился в роль. Другими словами, поменьше эмоций.

— Да, сэр. Понимаете, вы злитесь, но не в ярости. Вам горько и обидно. Но вы и сожалеете, что так вышло.

Задумчиво глядя на меня, он медленно кивнул.

— Может, у меня был сын, который погиб на войне, и ты мне его напоминал.

— Совершенно верно.

— Его звали Джейми. Обаятельный, храбрый, остроумный. Ты поначалу выглядел таким же, как он, молодым человеком, поднявшимся над искушениями этого мира… но ты оказался пиявкой.

Я нахмурился.

— Ну уж, мистер Хатчинсон, пиявкой — это…

— Паразитом, стремящимся что-то урвать.

— Ладно, раз уж вам того хочется.

— Джейми погиб на войне. Моя драгоценная Коррина умерла от рака, — голос задрожал, снизился до шепота. — Так долго я жил один, и ты… ты просто воспользовался моей уязвимостью. Ты даже украл драгоценности Коррины, которые я хранил тридцать лет.

— Вы собираетесь им все это сказать, сэр?

— Нет, нет. Это всего лишь мотивация.

Он достал из буфета тарелку. Положил на нее две булочки.

— Отец Джейми и муж Коррины — не тот старик, которого меланхолия гонит к бутылке. Она гонит его к булочкам, и ты цинично воспользовался этой его слабостью.

Меня передернуло.

— Я уже начинаю презирать себя.

— Думаешь, мне стоит надеть кардиган? Есть что-то такое в старике, одетом в изодранный кардиган. Он вызывает особую жалость.

— У вас есть изодранный кардиган?

— У меня есть кардиган, а изодрать его я могу за минуту.

Я оглядел его, с тарелкой в руках, широко улыбающегося.

— Мне кажется, вы и так вызываете жалость.

Улыбка увяла. Губы задрожали, потом он их сжал, словно боролся с сильным чувством.

Опустил глаза на тарелку с булочками. Когда вновь поднял их на меня, они блестели от слез.

— Вам не нужен кардиган, — твердо заявил я.

— Правда?

— Правда. Вы и так вызываете жалость.

— Что ж, приятно слышать.

— Спасибо, сэр.

— Пожалуй, я вернусь в гостиную. Найду какую-нибудь особо грустную книгу, чтобы, когда позвонят в дверь, пребывать в соответствующем настроении.

— Возможно, они не сумеют взять мой след. Тогда, разумеется, и не появятся здесь.

— Не настраивайся на отрицательный результат, Одд. Они придут. Я уверен, что придут. Я позабавлюсь.

Он толкнул вращающуюся дверь с энергией молодого человека. Я слушал, как он идет по коридору в гостиную.

Босой, без штанов, окровавленный, я достал из машины для приготовления льда несколько кубиков, положил в пластиковый мешок, обернул посудным полотенцем.

С уверенностью полностью одетого человека вышел в коридор. Когда проходил мимо распахнутых дверей гостиной, Хатч сидя в удобном кресле, погруженный в меланхолию, помахал мне рукой. Я ответил тем же.

Глава 10

Скользящий удар фонаря только ободрал, но не порвал кожу на голове. В душе от горячей воды и шампуня рану щипало, но кровь не потекла.

Вытирать голову пришлось бы осторожно, поэтому тратить на это время я не стал. Надел чистые джинсы и футболку. Зашнуровал на ногах другую пару кроссовок.

Свитер с надписью на груди «MYSTERY TRAIN» остался на дне морском. Я заменил его аналогичным, купленным в такой же комиссионке, только с надписью «WYVERN»,[16] золотыми буквами на темно-синей материи.

Я предположил, что «Уиверн»[17] — название какого-нибудь маленького колледжа. Но, надев свитер, не почувствовал, что стал умнее.

Пока я одевался, Фрэнк Синатра наблюдал за мной с кровати. Лежал на клетчатом покрывале, скрестив лодыжки, закинув руки за голову.

Председатель совета директоров[18] улыбался, я его определенно забавлял. Улыбка эта могла заворожить любого, но настроение Председателя часто менялось.

Он, разумеется, давно умер. В 1998 году, в возрасте восьмидесяти двух лет.

Задержавшиеся в нашем мире призраки выглядят на тот возраст, когда смерть забрала их к себе. Мистер Синатра выгладит на любой возраст, как ему заблагорассудится, в зависимости от настроения.

Я знал только одного призрака, который сам выбирал себе возраст: Короля рок-н-ролла.

Элвис долгие годы составлял мне компанию. Не хотел переходить в последующий мир, и мне потребовалось немало времени, чтобы понять, по каким причинам.

Но за несколько дней до Рождества, на пустынной калифорнийской дороге, он наконец-то решился на этот шаг. Тогда я очень за него порадовался, увидев, как его покидает печаль и лицо озаряется предвкушением.

А через несколько минут после ухода Элвиса, когда мы с Бу шагали по обочине, тогда еще не зная куда, но потом выяснилось, что в Магик-Бич, к нам присоединился Фрэнк Синатра. Выглядел он в тот момент лет на тридцать с небольшим, со дня смерти помолодел на пятьдесят лет.

Теперь же на постели лежал сорокалетний мужчина. В одном из костюмов, в котором он появлялся в «Высшем обществе», музыкальном фильме 1956 года, где играл и Бинг Кросби.

Из всех призраков, которых я видел, только Элвис и мистер Синатра меняли наряды по своему усмотрению. Остальные являлись ко мне в том одеянии, в котором и умерли.

И эта одна из причин, по которой я никогда не прихожу на костюмированный бал в традиционном костюме символизирующего Новый год малыша, то есть в подгузнике и колпаке. Не хочу потом переступить порог и услышать демонический или ангельский смех.

Когда я надел свитер и уже собрался уходить, мистер Синатра подошел ко мне, выставив плечи вперед, чуть наклонив голову, подняв руки, нанес несколько ударов по воздуху перед моим лицом.

Поскольку он, очевидно, надеялся, что я помогу ему покинуть этот мир, как помог Элвису, я прочитал несколько его биографий. Конечно, знал о нем гораздо меньше, чем о Короле, но представлял себе, что нужно сказать в этот момент.

— Роберт Митчум[19] однажды признал, что вы — единственный человек, с кем он боится драться, хотя был в полтора раза крупнее вас.

Председатель стушевался и пожал плечами.

А я, взяв завернутый в полотенце мешочек с кубиками льда и приложив к шишке, продолжил:

— Митчум говорил, что может сбить вас с ног, даже и не один раз, но знает, что вы будете подниматься и отвечать ударом на удар, пока один из вас не упадет замертво.

Мистер Синатра знаком показал, что Митчум его переоценивал.

— Сэр, но именно это мы имеем. Вы пришли за помощью, но продолжаете сопротивляться ее получению.

Двумя неделями раньше он устроил мне полтергейст. Моя коллекция книг о нем поднялась и закружила по комнате.

Призраки не могут причинить нам вред напрямую, даже злобные призраки. Это наш мир, и нет у них над нами власти. Их кулаки проходят сквозь нас. Ногти и зубы не могут разодрать кожу и пустить нам кровь.

Однако, в должной степени разозлившись, черпая энергию из бездонных колодцев ярости, они могут воздействовать на неодушевленные предметы, приводя их в движение. И если вас раздавит в лепешку брошенный призраком холодильник, едва ли принесет утешение мысль о том, что рука призрака не могла причинить вам вреда.

Мистер Синатра — не злобный призрак. Он раздражен тем, что все так сложилось, какой бы ни была причина, боится покинуть этот мир… хотя никогда не признавался в этом страхе. Церковь он счел заслуживающей доверия уже в зрелом возрасте и теперь не очень-то понимал, на какое может рассчитывать место в вертикали святого порядка.

Биографии не отлетали от стен, словно брошенные с дикой силой камни, но кружили по комнате, как лошадки на карусели. Всякий раз, когда я пытался схватить какую-нибудь, она от меня ускользала.

— Мистер Митчум говорил, что вы будете подниматься и отвечать ударом на удар, пока один из вас не упадет замертво, — повторил я. — Но в этом поединке один из нас уже мертв.

Его солнечная улыбка сменилась ледяной, потом исчезла вовсе. К счастью, периоды плохого настроения у него не затягивались.

— Вам нет никакого смысла сопротивляться мне. Никакого. Я хочу только одного — помочь вам.

Как и всегда, я не смог истолковать выражение этих удивительных синих глаз, но, по крайней мере, они не горели враждебностью.

А потом он дружелюбно потрепал меня по щеке.

Подошел к ближайшему окну, повернулся ко мне спиной, настоящий призрак, наблюдающий, как туман населяет ночь легионами призраков ложных.

На ум пришла песня «Это был очень хороший год», которую можно воспринимать как сентиментальные и хвастливые воспоминания неисправимого Казановы. Пронзительная меланхолия трактовки мистера Синатры превратила эти слова и музыку в высокое искусство.[20]

Для него что хорошие, что плохие годы ушли и не осталось ничего, кроме вечности. Может, он сопротивлялся вечности из страха, вызванного угрызениями совести, хотя, скорее всего, нет.

В следующей жизни никакой борьбы не могло быть по определению, а из того, что я о нем узнал, следовало, что именно борьба позволяла ему проявить себя в лучшем виде. Возможно, он не мог представить себе, что жизнь может быть интересной и без борьбы.

А я легко могу себе такое представить. После смерти, когда бы я с ней ни встретился, я ни на секунду не задержусь по эту сторону двери. Если на то пошло, проскочу порог бегом.

Глава 11

Я не хотел выходить из дома через парадную дверь. Судя по тому, как относилась ко мне удача, мог найти на крыльце орду варваров, аккурат собравшихся заглянуть на огонек.

По моей классификации, три плохиша, с одной маленькой бородкой под нижней губой, одним набором потемневших зубов и тремя пистолетами и есть орда.

Но раз уж я решил выйти через черный ход, мне предстояло пройти мимо гостиной, в которой Хатч размышлял о жене и сыне, которых у него никогда не было, и о том, каким он стал одиноким и ранимым после того, как потерял их.

Я не имел ничего против того, чтобы он вновь назвал меня маленьким неблагодарным говнюком, репетируя возможный визит представителя орды. Но душ, переодевание и болтовня с Хатчем на кухне отняли у меня двадцать минут, и мне не терпелось найти Аннамарию.

— Одд, — позвал он, когда я попытался прошмыгнуть мимо распахнутых дверей гостиной, как спецназовец в бесшумной обуви.

— Ой, привет.

Хатч сидел в любимом кресле с пледом на коленях, словно грел яйца в птичьем гнезде.

— На кухне, когда мы недавно разговаривали о пользе кардигана…

— Изодранного кардигана, — поправил его я.

— Это, возможно, странный вопрос…

— Не для меня, сэр. Я в этом более не вижу ничего странного.

— Ты был в брюках?

— Брюках?

— Потому что у меня создалось ощущение, что ты был без брюк.

— Сэр, я никогда не ношу брюки.

— Разумеется, носишь. Ты и сейчас в них.

— Нет, это джинсы. У меня только джинсы… и одна пара чинос.[21] Брюки — это для меня чересчур.

— На кухне ты был в джинсах?

Я стоял у двери, приложив к шишке на голове мешочек со льдом.

— Я не был в чинос, сэр.

— Так странно.

— Что я не был в чинос?

— Нет. Что я их не помню.

— Если я не был в чинос, вы их не можете помнить.

Он подумал о моих словах.

— Это логично.

— Естественно, сэр, — согласился я и сменил тему: — Я хотел оставить вам записку насчет обеда.

Он отложил книгу, которую читал.

— Ты не готовишь обед?

— Я его уже приготовил. Блинчики с курицей в физалисном соусе.

— Мне нравятся твои блинчики с физалисным соусом.

— Еще салат из риса и зеленой фасоли.

— Рис тоже с зеленым соусом?

— Да, сэр.

— Хорошо. Мне подогреть блинчики и рис в микроволновке?

— Совершенно верно. Я напишу время и мощность.

— Ты можешь наклеить бумажки на блюда?

— Только снимите их, прежде чем ставить в микроволновку.

— Конечно. Я не повторю этой ошибки. Снова уходишь?

— Ненадолго.

— Но не навсегда?

— Нет, сэр. И я не крал драгоценности Коррины.

— Я был однажды торговцем бриллиантами. Моя жена пыталась меня убить.

— Не Коррина.

— Барбара Стэнуик. У нее был роман с Богартом, и они собирались убежать в Рио с бриллиантами. Но, разумеется, у них не получилось.

— Их накрыл цунами?

— У тебя своеобразное чувство юмора.

— Извините, сэр.

— Нет, нет. Мне нравится. Я уверен, моя карьера в кино не закончилась бы так быстро, если б я смог сыграть в нескольких комедиях. Я могу быть забавным.

— Я это знаю, сэр.

— Барбару Стэнуик сожрала поедающая плоть бактерия, а в Богарта попал астероид.

— Готов спорить, зрители не ожидали такого поворота сюжета.

Хатч вновь взял книгу.

— Тебе так нравится туман, что ты хочешь пройтись в нем второй раз? Или я должен еще что-то знать?

— Больше вам знать ничего не нужно, сэр.

— Тогда буду ждать звонка в дверь и объявлю, что ты — мой враг, любому, кто спросит.

— Благодарю вас.

На кухне, опорожнив пакетик с наполовину растаявшим льдом в раковину, я бросил его в мусорное ведро.

Шишка на голове оставалась с половину сливы, но более не пульсировала от боли.

На двух желтых самоклеящихся бумажных прямоугольниках синей ручкой написал, как подогревать блинчики и рисовый салат. Потом добавил красной, большими буквами: «СНЯТЬ ЭТОТ ЛИСТОК, ПРЕЖДЕ ЧЕМ СТАВИТЬ В ПЕЧЬ!»

Стоя у центральной стойки, просмотрел содержимое бумажника Человека-фонаря.

На фотографии водительского удостоверения, выданного Департаментом транспортных средств Калифорнии, я узнал лежащего без сознания на песке человека, в котором макбетовские ведьмы могли бы признать свое творение. Звали этого господина Сэмюэль Оливер Уиттл. Тридцати лет от роду, жил в Магик-Бич.

На фотографии водительского удостоверения, выданного Департаментом транспортных средств Невады, он широко улыбался в объектив и вот тут допустил ошибку. Улыбка трансформировала его лицо, причем не в лучшую сторону. На фотографии он выглядел как безумный убийца из фильма о Бэтмене.

В Неваде (он жил в Лас-Вегасе) его знали как Сэмюэля Оуэна Биттла. Он был на два года старше своей калифорнийской инкарнации, но, вероятно, образ жизни Лас-Вегаса приводит к тому, что люди в этом городе стареют быстрее.

Кредитных карточек в бумажнике я не обнаружил. Это выглядело подозрительным в стране, которая не только смотрит в будущее, но и живет на заработки, которые только рассчитывает получить.

Не нашлось в бумажнике ни карточки социального страхования, ни страхового полиса, ни других удостоверяющих личность документов.

Зато я увидел пропуск на работу. И прочитал в нем, что работал Уиттл в Портовом департаменте Магик-Бич.

Внезапно начала вырисовываться общая картина. Может, гигант с бороденкой под нижней губой и не взял надувную лодку без разрешения. Может, он имел полное право взять ее, потому что тоже работал в Портовом департаменте, который ведал и пляжами, и единственным городским пирсом.

Мне с трудом верилось, что и рыжеголовые получали жалованье от муниципалитета. Бандиты, которые работали на государство, обычно старались не выглядеть бандитами.

Вернув все карточки в бумажник, я сунул его в левый карман джинсов.

С какими бы трудностями мне ни предстояло столкнуться в ближайшем будущем, я понимал, что в некоторых случаях встречи с вооруженными людьми не избежать. Я оружие с собой никогда не носил, да и не хотел с ним связываться. Один раз мне пришлось выстрелить в плохиша из пистолета, который я у него отобрал, но сделал это только от отчаяния.

В детстве мать напрочь отбила у меня интерес к оружию, и не потому, что относилась к нему крайне неодобрительно. Наоборот, она не расставалась с пистолетом. Так что оружие меня пугает.

В схватке или загнанный в угол, я стараюсь превратить в оружие подручные средства. Все, что угодно, от фомки до кота, хотя, будь моя воля, я бы предпочел разозленного кота. Точно знаю, это более эффективное оружие, чем фомка.

Пусть и без оружия, я покинул дом через дверь черного хода не с пустыми руками. Захватил с собой две булочки с шоколадом и корицей. Мы живем в жестоком мире, вот человеку и свойственно стремление обезопасить себя, насколько это возможно.

Глава 12

Мягко ступая лапами по мокрому асфальту, туман крался по переулку за домом Хатча, терся мохнатыми боками о гаражи с обеих сторон, просачивался сквозь штакетник заборов, забирался на стены, заглядывал в каждую нишу или нору, где могла укрыться мышь или ящерица.

Эти ползающие по земле облака окутывали пеленой загадочности все, что находилось вблизи, растворяли в себе мир, лежащий в соседнем квартале, создавали ощущение, что край земли совсем рядом, а за ним тебя ждет вечное падение в пустоту.

Медленно поворачиваясь вокруг оси, потом еще раз, я ел булочку, сосредоточившись на Аннамарии: ее длинных волосах цвета патоки, лице, слишком уж бледной коже. Мысленным взором видел ее изящные пальцы, сомкнувшиеся на обточенном океанскими волнами кругляше из бутылочного стекла, кистях, исчезнувших в длинных рукавах свитера…

Мой несовершенный дар характеризуется одним аспектом, о котором я упоминал ранее, но не в четвертой рукописи. Моя ушедшая девушка, Сторми Ллевеллин, называла его психическим магнетизмом.

Если я хочу найти человека, местонахождение которого мне неизвестно, я могу вверить себя побуждению и интуиции, ехать куда-либо, на автомобиле или велосипеде, или идти пешком, сосредоточившись на лице или имени этого человека… и обычно в течение получаса я его нахожу. Такой он, психический магнетизм.

Этот талант иной раз превращается в проблему, потому что я не способен его контролировать и понятия не имею, где может произойти эта встреча. Я могу заметить нужного человека на другой стороне шумной улицы, а могу и столкнуться с ним, огибая угол.

А если я ищу плохиша, психический магнетизм может и вывести меня на его след, и привести к нему в руки.

И вот что еще. Если я ищу человека, который не представляет собой угрозы, мне лишь нужно задать ему вопрос или предостеречь от грозящей ему опасности, у меня никогда нет уверенности, что поиск будет успешным. Обычно я нахожу такого человека, но не всегда. Бывали случаи, когда в отчаянных ситуациях попытка положиться на психический магнетизм приводила лишь к потере драгоценных минут, тогда как не следовало терять ни секунды.

Для спасения невинных людей, которые попали в беду, я подготовлен далеко не лучшим образом: могу видеть мертвых, задержавшихся в этом мире, но мне не дано услышать то важное, что они могли бы сказать. Сны сообщают мне об угрозе, но полной информации я не получаю, поэтому не знаю, когда и где произойдет катаклизм и что от него ждать. Нет у меня ни пистолета, ни меча, вооружен я только булочками.

Вот эта жуткая неопределенность и грозила превратить меня в отшельника, отправить в пещеру или затерянный в лесах коттедж, подальше от мертвых и живых. Но сердце говорит мне, что дар необходимо использовать, несовершенный он или нет, а если я отвергну его, то захлебнусь отчаянием, не будет у меня жизни после этой жизни, не воссоединюсь я с моей ушедшей девушкой.

В этот момент, стоя в переулке за домом Хатча, я искал не человека, желавшего мне смерти, а молодую женщину, которой, возможно, требовалась моя помощь, чтобы остаться в живых. И я практически наверняка знал, что не попаду в пасть тигру.

Густой туман обернулся машиной времени, перенесшей эту ночь в прошлое более чем на сотню лет, заглушив все звуки современной цивилизации: автомобильные двигатели, радио, телевизионные голоса, которые часто просачиваются за пределы дома. Магик-Бич наслаждался мирной тишиной девятнадцатого века.

Доев одну булочку, все еще сосредоточившись на Аннамарии, я вдруг двинулся по переулку на север, словно лошадь молочника, следующая по привычному маршруту.

Окна, обычно сияющие электрическим светом, теперь мягко светились, словно горожане разом перешли на свечи. В конце переулка желтая натриевая лампа уличного фонаря вроде бы едва заметно пульсировала, как газовое пламя: туман тысячами крылышек прикасался к стеклу, чтобы тут же отпрянуть и прикоснуться вновь.

Расправляясь с последней булочкой, я, выйдя на улицу, повернул на восток, все дальше уходя от берега.

Хотя часы показывали только 18:45 (среда — не выходной день, но и время не такое позднее), город, казалось, уже улегся спать, укрытый белыми одеялами природы. Влажная прохлада побудила собачников сократить прогулки со своими любимцами, а водители, глядя на эту ослепляющую белизну, предпочли не седлать своих железных коней без самой крайней необходимости.

Отшагав от дома Хатча три квартала на восток и один на север, я увидел только два автомобиля.

Они напоминали субмарины в романах Жюля Верна, беззвучно плывущие в океанских глубинах.

В этом тихом жилом районе, который назывался Кирпичным, хотя улицы не мостили кирпичом и из всех домов кирпичных было только два, в дальнем конце квартала угол обогнуло что-то большое. Мощные фары пробивали туман, но, конечно, не могли его разогнать.

Глубоко внутри тихий голос подсказал: «Прячься».

Я перепрыгнул через зеленую изгородь, которая высотой доходила мне до талии, присел за ней.

Пахло дымом, мокрой листвой, землей.

Какой-то зверь, устроившийся в изгороди, унюхал меня и рванул со всех лап. От неожиданности я едва не вскочил, но вовремя понял, что спугнул кролика, который уже пересек лужайку.

Ко мне приближался грузовик, мотор урчал, словно крадущийся хищник. Двигался грузовик даже медленнее, чем требовала плохая видимость.

Возникло ощущение, что надо мной нависла смертельная угроза. Я обернулся, посмотрел на дом, перед которым спрятался. Окна темные. Если не считать лениво перекатывающегося тумана, ничто не двигалось, никто не наблюдал за мной из темноты.

Сидя на корточках, я еще ниже нагнул голову, вслушиваясь в приближающееся урчание мощного мотора.

Туман впитывал в себя двойные лучи, не позволял свету распространяться в стороны и осветить даже зеленую изгородь, не говоря уже обо мне.

Я затаил дыхание, хотя, конечно, водитель не мог услышать мой вдох или выдох.

Когда кабина грузовика проползала мимо, словно вынюхивая на мостовой запах добычи, туман вокруг меня уже потемнел, я решился поднять голову над изгородью.

Хотя от грузовика меня отделяло менее десяти футов, отсвета приборного щитка не хватило, чтобы я смог разглядеть водителя, только его темный силуэт. А что я разглядел, так это герб города на дверце. И надпись, черными буквами на оранжевом фоне: «МАГИК-БИЧ. ПОРТОВЫЙ ДЕПАРТАМЕНТ».

Туман проглотил грузовик. Урчание мотора затихало с каждой секундой.

Поднявшись, я вдохнул туман с легким привкусом выхлопных газов. После моего третьего вдоха шум мотора стих: грузовик отправился искать добычу в другие места.

А я задался вопросом: что за змея свила гнездо в Портовом департаменте?

Направившись к проходу в зеленой изгороди, чтобы выйти на тротуар, я услышал шум, донесшийся из темного дома. Не очень громкий. Словно металл заскрипел о металл.

И хотя вновь навалилось ощущение угрозы, я не вышел на улицу, а направился по дорожке, которая привела меня к ступенькам, ведущим на крыльцо.

Интуиция подсказывала: если я притворюсь, что ничего не слышал, это воспримут как проявление слабости. А слабость провоцирует нападение.

Звуки эти напоминали некое пение, вроде бы металлические, но и близкие к стрекотанию насекомого.

Как и окружающий мир, крыльцо пряталось в тумане и тенях.

— Кто здесь? — спросил я, но ответа не получил.

Поднимаясь по ступенькам, уловил движение слева от себя. Ритмичное покачивание чего-то плоского (вперед-назад), синхронизированное со звуками.

На крыльце я повернулся, шагнул вправо. Нашел покачивающиеся качели, подвешенные к потолку на цепях.

Кто-то сидел на них в темноте, не качался, но, возможно, наблюдал, как я прятался от грузовика. Судя по дуге, описываемой качелями, наблюдатель только-только поднялся с них, оставив качели раскачиваться, чтобы привлечь мое внимание.

На крыльце я стоял один.

Если бы он спустился вниз, когда я поднимался, мы бы столкнулись. Если бы перепрыгнул через ограждение, я бы его услышал.

Парадная дверь, как бы тихо он ее ни открывал и закрывал, издала бы хоть какой-то звук, зайди он в дом.

Четыре окна смотрели на меня. Ни одно не отражало света, и стекла чернотой не отличались от неба на краю Вселенной, куда не добирался свет звезд.

Я заглянул в каждое окно. Если бы кто-то наблюдал за мной с другой стороны, я бы различил его силуэт, чуть более светлый на фоне темной комнаты.

Качели продолжали раскачиваться.

На мгновение я подумал, что дуга и не думает уменьшаться, словно кто-то невидимый по-прежнему раскачивается на качелях. Но металлическая песня затихала… и у меня на глазах качели остановились.

Я уж подумал: а не постучать ли в окно и посмотреть, что из этого выйдет?

Вместо этого вернулся к ступенькам, спустился.

Меня окружали темнота и туман.

На крыльце я чувствовал, что кто-то… или что-то составляет мне компанию.

Раз уж я вижу оставшихся в нашем мире призраков умерших людей, то и представить себе не мог, что по земле могут ходить и невидимые мне призраки.

А вдруг? — спросил я себя, но отверг такую возможность. Происходило что-то странное, но призраки на объяснение не тянули.

Вновь сосредоточившись на Аннамарии, я покинул территорию раскачивающегося на качелях фантома, вернулся на тротуар и направился на север. И вскоре психический магнетизм уже уверенно вел меня к цели.

Птицы не пели. Собаки не лаяли. Ни дуновения ветерка, ни уханья совы, ни шелеста листвы. И я ушел достаточно далеко от моря, чтобы слышать прибой.

Хотя я постоянно оглядывался, никто не шел следом за мной. И если кожу на шее под линией волос и покалывало, то не от взглядов преследователей, а от осознания, что в этом мире я совсем один и нет у меня здесь друзей, за исключением восьмидесятивосьмилетнего актера, который до такой степени ушел в себя, что не замечал ни крови на моем лице, ни, чуть позже, мешочка со льдом, приложенного к голове.

Глава 13

Предсказанное Хатчем цунами накрыло город, если считать туман белой тенью черного моря, потому что он вобрал в себя весь Магик-Бич, превратив его в один из городов, ушедших на дно. Высота этой «волны» вполне могла достигать тысячи футов.

И пока я искал Аннамарию, белые потоки тумана казались мне не просто тенью моря, но предвестником грядущего прилива, красного прилива из моего сна.

На всех улицах туман одевал деревья в белые наряды и нахлобучивал на их макушку белый тюрбан… пока я не добрался до гиганта с широкими листьями, к которому туман, похоже, боялся подступиться. Это дерево с великолепными, раскидистыми ветвями возвышалось на шестьдесят или на семьдесят футов.

Из уважения к красоте окружающего мира, я знаю названия многих составляющих этой красоты, в том числе и деревьев. Но название этого не знал и не мог вспомнить, чтобы видел его раньше.

Каждый лист состоял из двух половинок, с четырьмя округлыми выступами. На ощупь листья были толстые и вощеные.

Между черными ветвями белые цветы, огромные, как чаши, словно светились в темноте. Они напоминали цветы магнолии, но превосходили их размером, и я точно знал, что это не магнолия. Вода капала с лепестков, словно дерево конденсировало туман, чтобы сотворить эти цветы.

За деревом, наполовину им скрытый, стоял двухэтажный викторианский особняк, не столь вычурный, чтобы полностью отвечать заявленному стилю, со скромным крыльцом, а не роскошной верандой.

И хотя туман боялся подступиться к дереву, дом он захватил. И свет в комнатах практически не выходил за стекла.

Я прошел под деревом, но психический магнетизм повел меня не на крыльцо, а к отдельно стоящему гаражу, где окна на втором этаже светились тусклыми рубиновыми пятнами, марая туман.

За гаражом я нашел лестницу, которая привела меня на площадку у двери. Четыре стеклянные панели закрывала плиссированная занавеска.

Я уж собрался постучать, когда задвижка выскользнула из скобы и дверь приоткрылась на несколько дюймов. В щель я увидел оштукатуренную стену, на которой пульсировали круговые тени, окруженные мягким, красноватым светом.

Я ожидал, что дверь будет на цепочке. А в щели появится озабоченное лицо Аннамарии. Но никакой цепочки не увидел, и лица тоже.

После короткого колебания толкнул дверь. Она вела в большую комнату, мягко освещенную пятью масляными лампами.

Одну лампу поставили на обеденный стол, у которого стояли два стула. На одном, лицом к двери, сидела Аннамария.

Помимо стола и двух стульев, скромную обстановку комнаты составляли узкая кровать в одном углу, тумбочка с настольной лампой, просиженное кресло, скамеечка для ног и журнальный столик.

Из пяти масляных ламп, широких стеклянных сосудов с высокими горлышками, в которых плавали горящие фитили, две были желтовато-коричневые, три — красные.

Я сел за стол напротив Аннамарии и обнаружил, что он накрыт к обеду.

Два сорта сыра, два — оливок. Порезанные клинышками помидоры, кружочками — огурцы. Миска с йогуртом. Тарелка с инжиром. Хлеб с хрустящей корочкой.

Я и не чувствовал, до чего мне хотелось пить, пока не увидел кружку с чаем, в который, как я понял по вкусу, добавили персиковый сок.

А в широкой вазе плавали три цветка с дерева, которое росло на участке.

Не произнеся ни слова, мы принялись за еду, словно не было ничего необычного в том, что я ее нашел или она меня ждала.

Она из ламп горела на столике в маленькой кухне, остальные — в комнате. На потолке над каждой лампой высвечивались круги, от которых разбегались постоянно изменяющие форму тени.

— Очень красиво, — наконец подал я голос. — Эти масляные лампы.

— Свет других дней, — откликнулась она.

— Других дней?

— Солнце выращивает растения. Растения выделяют масло. Масло горит в лампе — отдает свет других дней.

Я никогда не думал, что свет масляной лампы — запасенный, преобразованный, а потом отданный солнечный свет прошлого, но, разумеется, так оно и было.

— Свет масляных ламп напоминает мне о родителях.

— Расскажи мне о них.

— Тебе будет скучно.

— А ты попробуй.

Улыбка. Покачивание головы. Она продолжала есть и ничего не сказала.

После возвращения с пирса она не переоделась, осталась в тех же теннисных туфлях, серых брюках и широком розовом свитере. Только закатала рукава, обнажив изящные запястья.

Серебряный колокольчик по-прежнему блестел на серебряной цепочке.

— Очень красивый медальон, — прокомментировал я.

Она не ответила.

— Он что-то означает?

Она встретилась со мной взглядом.

— Как и всё.

Что-то в ее взгляде заставило меня отвести глаза, и я почувствовал страх. Не за нее. Страх… не знаю какой. Ощутил, как сердце заполняет беспомощность, не понимая, какая на то причина.

Она принесла с кухни керамический кувшин и наполнила мою кружку.

Когда она вновь села напротив меня, я протянул к ней руку, ладонью вверх.

— Возьмешь меня за руку?

— Ты хочешь подтвердить то, что уже знаешь?

Я продолжал тянуться к ней.

Она уступила, взяла меня за руку.

Квартира над гаражом исчезла, и я больше не сидел на виниловом стуле с хромированными ножками, а стоял на берегу в кровавом свете, под горящим небом и под чем-то огненным, поднимающимся из моря.

Когда она убрала руку, видение исчезло. Гореть остались только фитили ламп, надежно упрятанные в стекло.

— Ты — часть этого.

— В меньшей степени, чем здоровяк с пирса.

Гиганта удивило видение, которое сверкнуло перед его мысленным взором, когда он прикоснулся ко мне, а вот Аннамария не удивилась.

— Тот человек и я в разных лагерях. В каком лагере ты, Одд Томас?

— Ты тоже видела этот сон?

— Это не сон.

Я посмотрел на ладонь моей руки, прикоснувшись к которой она вызвала тот самый кошмар.

Когда перевел взгляд на Аннамарию, темные глаза стали на века старше лица, но остались мягкими и добрыми.

— Что должно произойти? Когда? Где?.. Здесь, в Магик-Бич? И какова твоя роль?

— Не мне говорить об этом.

— Почему?

— Всему свое время.

— И что это означает?

Ее улыбка напомнила мне об улыбке кого-то еще, но я не мог вспомнить, кого именно.

— Это означает — всё в свое время.

Возможно, потому, что речь шла о времени, я посмотрел на настенные часы на кухне. Сравнил время, которое они показывали, с моими наручными. На моих оставалась одна минута до семи часов вечера. На кухонных — одна минута до полуночи. Ошибка составляла пять часов.

Потом я понял, что стрелка, отсчитывающая секунды, застыла на двенадцати. Настенные часы остановились.

— Твои часы не работают.

— Все зависит от того, чего ты хочешь от часов.

— Узнавать время, — ответил я.

Когда вновь посмотрел на Аннамарию, увидел, что она сняла серебряную цепочку с шеи и протягивает мне, с подвешенным на ней колокольчиком.

— Ты умрешь ради меня? — спросила она.

— Да, — без запинки ответил я и взял предложенный колокольчик.

Глава 14

Мы продолжили обед, словно в только что состоявшемся разговоре и сопутствующих ему событиях не было ничего необычного.

Если на то пошло, люди обычно не спрашивали меня, умру ли я ради них. И я не привык отвечать на этот вопрос положительно, да еще и без малейших раздумий.

Я бы умер ради Сторми Ллевеллин, и она умерла бы ради меня, и ни одному из нас не было необходимости задавать вопрос, который задала мне Аннамария. Сторми и я понимали, на уровне более глубинном, чем мозг и сердце, на уровне крови и кости, что друг для друга мы готовы на все.

И хотя я отдал бы жизнь ради моей ушедшей девушки, судьба не позволила мне такой сделки.

С того разорванного пулями дня, когда она умерла, я живу жизнью, которая мне не нужна.

Поймите меня правильно, я не ищу смерти. Я люблю жизнь, и я люблю этот мир за удивительную красоту, которая открывается в каждой малой его части.

Никто не может любить весь мир, он слишком велик, чтобы любить его целиком. Любовь ко всему миру в целом — притворство или опасное заблуждение. Любить весь мир — все равно что любить идею любви, а вот это опасно, потому что, ощущая себя способным на столь великую любовь, ты освобождаешь себя от проблем и обязанностей, которые неотделимы от любви к конкретным людям, к конкретному месту, скажем, родному дому.

Я люблю мир на том уровне, который допускает истинную любовь (можно любить городок, район, улицу)… и я люблю жизнь, красоту этого мира и этой жизни. Но я не люблю их безмерно, я испытываю от них тот же восторг, что и архитектор, который стоит на пороге приемной великолепного дворца, потрясен увиденным, но знает, что дальше его ждут еще более великолепные залы.

С того дня смерти в Пико Мундо, семнадцатью месяцами раньше, моя жизнь больше не принадлежала мне. По причине, которую я не могу понять, тогда меня оставили в живых. И я знал, что придет день, когда я отдам жизнь за правое дело.

«Ты умрешь ради меня?»

«Да».

Услышав судьбоносный вопрос, я мгновенно почувствовал, что ждал его с того самого дня, как погибла Сторми, вот ответ и сорвался с моего языка, чуть ли не до того, как Аннамария задала этот вопрос.

И пусть я не спрашивал, за что мне предстоит умереть, меня, разумеется, интересовало, что замыслили эти плохиши с пирса, каким образом Аннамария узнала об их планах и почему ей потребовалась моя защита.

С серебряной цепочкой на шее и серебряным колокольчиком у ключицы, я спросил:

— Где твой муж?

— Я не замужем.

Я ждал продолжения.

Вилкой она держала инжир. Ножом разрезала его.

— Где ты работаешь? — спросил я.

Она положила нож.

— Я не работаю, — похлопала себя по животу и улыбнулась. — Я рожаю.

Я оглядел комнату.

— Как я понимаю, арендная плата невелика.

— Невелика, — кивнула она. — За жилье я не плачу.

— Хозяева дома — твои родственники?

— Нет. До меня здесь два года жила семья из трех человек, тоже бесплатно, пока они не скопили достаточно денег. Потом переехали.

— Значит, хозяева дома просто… хорошие люди?

— Тебя не должно это удивлять.

— Возможно.

— За свою недолгую жизнь ты встретил много хороших людей.

Я подумал об Оззи Буне, чифе Портере и его жене Карле, Терри Стэмпбау, всех моих друзьях в Пико Мундо, монахах аббатства Святого Варфоломея, сестре Анжеле и монахинях, которые содержали приют и работали в школе для детей, требующих особой заботы.

— Даже в этом грубом и циничном веке, — продолжила она, — ты не стал ни грубым, ни циничным.

— При всем уважении к тебе, Аннамария, в действительности ты меня не знаешь.

— Я знаю тебя очень хорошо, — не согласилась она.

— Откуда?

— Прояви терпение, и ты все поймешь.

— Все в свое время, так?

— Совершенно верно.

— Я почему-то думаю, что это время пришло.

— Но ты ошибаешься.

— Как я могу помочь тебе, если не знаю, в какую ты попала передрягу?

— Я не попала в передрягу.

— Хорошо, пусть будет в жернова, в беду.

Закончив еду, она промокнула губы бумажной салфеткой.

— Никакой беды, — в нежном голосе звенели нотки смеха.

— Тогда как ты это называешь?

— Обычная жизнь.

— Обычная жизнь?

— Именно. То, что лежит впереди, — всего лишь обычная жизнь, а не чрезвычайная ситуация, из которой меня нужно вызволять.

Из вазы она достала один из громадных цветков и положила перед собой на сложенную салфетку.

— Тогда почему ты задала мне этот вопрос, почему отдала медальон, зачем я вообще тебе понадобился?

— Чтобы не позволить им убить меня, — ответила она.

— Вот это я уже понимаю. И мне представляется, что ты все-таки в беде.

Она оторвала толстый белый лепесток и положила на стол.

— Кто хочет тебя убить? — спросил я.

— Эти люди с пирса, — ответила она, оторвала второй лепесток. — И другие.

— Как много других?

— Им несть числа.

— Несть числа… То есть их не сосчитать… как песчинки на океанских берегах?

— Число песчинок — бесконечность. Тех, кто хочет меня убить, сосчитать можно, но их так много, что конкретное число значения не имеет.

— Ну, не знаю… думаю, для меня имеет.

— В этом ты не прав, — спокойно заверила она меня.

И продолжала обрывать цветок. Уже половина лепестков горкой лежала на столе.

Уверенность Аннамарии в себе и манера поведения не изменились и после ее слов о том, что за нею идет охота.

Какое-то время я ждал, что наши взгляды вновь встретятся, но она занималась цветком.

— Эти люди на пирсе… кто они? — не выдержав, спросил я.

— Я не знаю их имен.

— Почему они хотят тебя убить?

— Они еще не знают, что хотят убить меня.

Ее ответ я не понял, поэтому задал новый вопрос:

— А когда они узнают, что хотят тебя убить?

— Скоро.

— Понимаю, — солгал я.

— Ты поймешь, — поправила она меня.

Неоднородности в фитиле приводили к тому, что пламя вспыхивало, трепетало, пригасало. Соответственно, сжимались, дрожали, расширялись тени.

— И когда эти люди наконец-то поймут, что хотят тебя убить, по какой причине они захотят это сделать?

— Не по истинной причине.

— Ладно. Хорошо. И какой будет неистинная причина?

— Они подумают, будто я знаю, какой ужас они собираются учинить.

— Ты знаешь, какой ужас они собираются учинить?

— Только в самых общих чертах.

— Почему бы не поделиться со мной этими общими чертами?

— Много смертей, — ответила она. — Большие разрушения.

— Пугающие черты. И очень общие.

— Мои знания ограниченны. Я всего лишь человек, как и ты.

— Это означает… что ты обладаешь сверхъестественными способностями?

— Не сверхъестественными. Это означает, что я — человек, не всемогущее божество.

Она оборвала с цветка все лепестки, оставив только мясистое зеленое цветоложе.

Я предпринял еще одну попытку почерпнуть из нашего неудобоваримого разговора что-то полезное.

— Когда ты говоришь, что они захотят убить тебя не по истинной причине, означает ли это, что есть настоящая причина, по которой они должны хотеть тебя убить?

— Не настоящая, — вновь поправила она меня, — но, с их точки зрения, более веская.

— И что это за причина?

Вот тут она встретилась со мной взглядом.

— Что я сделала с этим цветком, странный ты мой?

Сторми и только Сторми иногда называла меня «странный ты мой».

Аннамария улыбнулась, словно знала, какая мысль промелькнула в моей голове, какие ассоциации вызвали ее слова.

Я указал на горку лепестков:

— Ты всего лишь нервничаешь, ничего больше.

— Я не нервничаю, — спокойно возразила она. — Я не спрашивала тебя, почему я это сделала, только попросила сказать, что я сделала с этим цветком.

— Ты превратила его в мусор.

— Ты так думаешь?

— Если только ты не собираешься засушить лепестки.

— Когда цветок плавал в вазе, пусть и сорванный с дерева, как он выглядел?

— Прекрасным.

— Пышным и живым?

— Да.

— А теперь он выглядит мертвым?

— Более чем.

Она поставила локти на стол, уперлась подбородком в ладони, улыбнулась.

— Я собираюсь тебе кое-что показать.

— Что?

— Связанное с цветком.

— Хорошо.

— Не сейчас.

— Когда?

— Все в свое время.

— Надеюсь, что проживу достаточно долго.

Ее улыбка стала шире, голос еще смягчился от теплых дружеских чувств.

— У тебя есть некий дар Божий, ты знаешь.

Я пожал плечами и посмотрел на огонек в красной стеклянной лампе, что стояла между нами.

— Давай без обиняков. Я хочу сказать… дар Божий, на который ты можешь положиться.

Если она думала, что цветком и этими похвалами она заставила меня забыть о вопросе, от ответа на который ускользнула, то ошиблась. Я вернулся к вопросу.

— Если они не хотят убивать тебя сейчас, но захотят позже, и не по истинной причине… какая же причина истинная? Нет. Извини. Назови более вескую причину, по которой они могут захотеть тебя убить?

— Ты узнаешь, когда узнаешь.

— И когда я узнаю?

В ответ я услышал то, что и ожидал:

— Всё в свое время.

И, что удивительно, я не верил, будто она придерживает информацию или говорит загадками, чтобы обмануть или завлечь меня. У меня создалось ощущение, что она правдива до мозга костей.

Более того, я чувствовал, что полностью осознать всю смысловую нагрузку ее слов мне не удалось, и со временем, оглянувшись на наш обед, я пойму, что в тот вечер, в тот час мне следовало понять, с кем я имею дело.

Обеими руками Аннамария взялась за кружку с чаем, отпила из нее.

В свете масляных ламп выглядела она так же, как и при сером свете второй половины дня, на пирсе. Не красавица, не уродина, но и определенно не простушка. Хрупкая, но не слабая. Притягательная, но скромная.

И внезапно мое обещание обеспечить ее безопасность камнем придавило сердце.

Я поднес руку к медальону, который теперь висел у меня на шее.

Опустив кружку, она посмотрела на колокольчик, который я сжимал большим и указательным пальцами.

— «Колокол зовет… — процитировал я. — То похоронный звон, в рай или ад торопит он».[22]

— Шекспир, — кивнула она. — Но эта цитата тут неуместна. Такой человек, как ты, не должен сомневаться в своем предназначении.

Вновь я перевел взгляд на масляную лампу. Может, потому, что воображение у меня очень уж богатое, увидел, как мерцающий огонек на мгновение превратился в струю огня, вырвавшуюся из пасти дракона.

Вместе, без дальнейших разговоров, мы быстро убрали со стола, оставшуюся еду отправили в холодильник, тарелки сполоснули и поставили одну на другую.

Аннамария достала из стенного шкафа короткую куртку, я загасил лампу на кухне и ту, что стояла на столе, за которым мы ели.

Она подошла ко мне с сумочкой в руке.

— Тебе может понадобиться что-то еще, — заметил я.

— У меня ничего особо и нет, — она пожала плечами. — Кое-что из одежды, но я не думаю, что у нас есть время.

Та же мысль побудила меня спешить с уборкой стола.

— Погаси остальные лампы. — Аннамария достала из сумочки фонарь. — Быстро.

Я погасил.

А когда она направила луч фонаря в пол и повела к двери, из тишины ночи донесся шум приближающегося автомобиля — судя по звуку, грузовика.

Аннамария прикрыла фонарь рукой, чтобы он не осветил окна.

В ночи скрипнули тормоза, мотор теперь мурлыкал на холостых оборотах, но совсем рядом: грузовик остановился на подъездной дорожке у гаража, над которым мы сейчас находились.

Хлопнула дверца кабины. Потом вторая.

Глава 15

— Сюда, — по-прежнему прикрывая фонарь рукой, Аннамария повела меня к двери, по моему разумению, ведущей в чулан.

Но за ней оказалась площадка и узкая лестница в гараж.

Дверь, пусть и крепкая, запиралась только изнутри. И если бы гигант с пирса и его друзья попали в квартиру, то мы не смогли бы их отсечь.

Я боялся, как бы беременная Аннамария в спешке не оступилась и не упала, а потому взял у нее фонарь, предложил крепко держаться за перила и осторожно спускаться следом за мной.

Пропуская свет сквозь пальцы, держа фонарь за спиной и освещая путь скорее ей, чем себе, я спустился в гараж не так быстро, как мне хотелось бы.

С облегчением увидел, что на поднимаемых воротах нет стеклянных панелей. Два маленьких окошка, на северной и на южной стенах, находились у самого потолка.

И свет фонаря никак не мог проникнуть сквозь пыльные стекла. Тем не менее я все равно прикрывал фонарь рукой.

В гараже стояли два автомобиля: «Форд Эксплорер», передним бампером к воротам, и старый «Мерседес», передним бампером к стене.

— Тут есть дверь, в южной стене, — прошептала Аннамария, ступив с последней ступеньки на пол.

Сверху донесся стук в дверь маленькой квартирки над гаражом.

Сквозь запах машинного масла, бензина и резины мы обогнули внедорожник, седан и нашли боковой выход.

Над головой постучали более настойчиво, чем в первый раз. Определенно привезли не заказанную пиццу.

Я отодвинул засов. Дверь открывалась внутрь, поэтому не мешала обзору, когда я выглянул из гаража.

Викторианский дом высился со стороны северной стены гаража, поэтому я его видеть не мог. Узкая дорожка тянулась между гаражом и высокой живой изгородью, которая служила границей участка.

Если бы мы покинули гараж и пошли на восток, к воротам, то наткнулись бы на грузовик наших гостей, который стоял на подъездной дорожке. Если бы двинулись на запад, то вышли бы к подножию лестницы, ведущей на площадку, на которой сейчас кто-то стоял и стучал в дверь.

Даже в столь густом тумане я сомневался, что при таком раскладе нам удалось бы выбраться с участка незамеченными. Хлопнули две дверцы, следовательно, из кабины грузовика вышли два человека… как минимум, двое… и я не думал, что они оба поднялись по наружной лестнице, поскольку приехали не с тем, чтобы привезти большую корзину с подарками, вино и цветы. Один наверняка остался внизу, чтобы перехватить нас, если нам удастся ускользнуть от того, кто поднялся в квартиру.

Когда я повел Аннамарию обратно к «Мерседесу», она тут же мне доверилась. Не упиралась и не спросила, что я затеял.

В дверь стучать перестали. Зато послышался звон разбиваемого стекла, который незваный гость не смог полностью заглушить.

Я взялся за ручку дверцы заднего сиденья, и внезапно меня охватил страх: а вдруг автомобиль заперт? Но удача нас не покинула — дверца открылась.

Сверху донеслись такие тяжелые шаги, что я уже приготовился услышать рык великана: «Человечиной пахнет! Сейчас полакомимся!»

В салоне «Мерседеса» вспыхнула, пусть и тускло, лампочка. Но с этим мы ничего не могли поделать.

Подталкивая Аннамарию к заднему сиденью «Мерседеса», я мысленным взором увидел квартиру наверху. Незваный гость не мог не обратить внимания на посуду в раковине: две кружки, два комплекта столовых приборов. И рано или поздно он прикоснулся бы к одной из масляных ламп.

Обнаружил бы, что стекло не просто теплое, а горячее. С улыбкой отдернул бы пальцы, теперь уже зная наверняка, что мы удрали, услышав, как он подъехал к гаражу.

Я посмотрел на дверь в южной стене, которую оставил открытой. Щупальца тумана переползали через порог и хватались за дверную коробку, как пальцы слепого призрака, но в дверном проеме никто не стоял.

Аннамария скользнула в глубь салона, и я последовал за ней. Плотно закрыл, а не захлопнул дверцу седана, но все равно получилось громче, чем мне хотелось бы. Лампочка под потолком погасла.

«Мерседес» изготовили как минимум двадцатью годами раньше, может, и двадцатью пятью, в те времена, когда немцы строили их большими, просторными, не принимая во внимание аэродинамические свойства. Мы смогли удобно устроиться, и наши головы оставались ниже окон.

Наши преследователи ожидали, что мы убежим, и открытая дверь в южной стене гаража указывала, что именно так мы и поступили.

Причем по всему выходило, что удрать мы сумели в самый последний момент, когда они находились буквально на расстоянии вытянутой руки. В такой ситуации они бы не подумали, что мы рискнем спрятаться у них под носом.

Разумеется, они могли счесть, что открытая дверь и вкрадывающийся в гараж туман слишком уж очевидные свидетельства нашего побега. Вот тогда решили бы обыскать гараж, со всеми вытекающими, плачевными для нас, последствиями.

В конце концов, мы имели дело не с дураками, а с серьезными людьми. Они планировали что-то такое с многочисленными жертвами и сильными разрушениями, а такие планы обычно строят очень серьезные люди.

Глава 16

Лежа на заднем сиденье «Мерседеса», мы приближались к одному из тех моментов крайнего напряжения, упомянутых мною раньше, когда мое и без того богатое воображение показывает себя во всей красе, потчуя меня жуткими видениями.

Если бы нас нашли, эти люди могли застрелить нас через окна. Могли открыть дверцы и застрелить нас в упор. Могли заблокировать дверцы, запалить автомобиль и сжечь нас живьем.

Нет, как бы они ни решили поступить с нами, на быструю смерть мы рассчитывать не могли. Эти люди поначалу бы выяснили, кто мы такие и что знаем об их планах.

Пытки. Они наверняка стали бы нас пытать. Щипцы, бритвы, иголки, раскаленные кочерги, гвоздезабивные пистолеты — все пошло бы в ход. Чесночная кашица, намазанная на язык, ослепляющие отбеливатели, едкие кислоты, эликсиры с неприятным вкусом, табачный дым, пущенный в глаза. Они бы перепробовали все, пытали нас с удовольствием. Не знали бы жалости. Наслаждались бы процессом до такой степени, что засняли бы все наши страдания на видео, чтобы потом показывать их любящим мамашам.

Я говорил Аннамарии, что готов умереть за нее, и не кривил душой, но мой обет подразумевал, что я не позволю умереть ей до того, как умру я. Во всяком случае, не позволю умереть в тот самый час, когда согласился стать ее защитником.

Кто-то включил лампочку под потолком гаража. «Мерседес» стоял далеко от лестницы, а свет лампочки был слишком слабым, чтобы проникнуть в наш темный рай.

Конструкторы «Мерседеса» могли гордиться разработанной ими звукоизоляцией. Если кто-то ходил по гаражу, открывал чулан, где стоял нагреватель воды, или заглядывал за котел, я его не услышал.

Про себя я отсчитал шестьдесят секунд, потом еще шестьдесят, и еще.

Подсчеты времени, проведенного в добровольном заточении, действовали мне на нервы, поэтому я перестал считать минуты и постарался не думать о пытках.

В салоне старого «Мерседеса» пахло кожей, какой-то мазью с ментолом, духами с ароматом гардении, кошачьей мочой и пылью.

Появилось неодолимое желание чихнуть. Но я, как и положено истинному буддисту, принялся медитировать, трансформируя желание чихнуть в зуд между лопатками, который более-менее мог терпеть. Когда с этой трансформацией не получилось, попытался трансформировать желание чихнуть в доброкачественный полип толстой кишки.

Крепко зажав нос и какое-то время дыша через рот, я начал верить, что нам удалось провести агентов злокозненного Портового департамента: они пришли к выводу, что мы с Аннамарией удрали, и тоже покинули гараж.

Я уже осторожно поднял голову, намереваясь оглядеть гараж, когда рядом раздались два мужских голоса, один басовитый, второй — сочащийся угодливостью, и я тут же ткнулся лбом в сиденье.

Аннамария высунула руку из тени, нашла мою. А может, это я протянул руку и нашел ее.

Слов, которые произносили мужчины, я разобрать не мог. Понимал только, что один злился, а второй оправдывался.

Последовавший грохот подсказал, что сердитый бросил что-то тяжелое в извиняющегося.

Мужчины продолжали говорить, а я вдруг осознал, что рука Аннамарии в моей руке придает мне мужества. Сердце замедлило бег, зубы разжались.

Двое мужчин стояли даже ближе, чем я предполагал. Чтобы придать весомость своим словам, сердитый трижды стукнул по капоту или переднему бамперу седана, в котором мы прятались.

Глава 17

Бандит с басовитым голосом и, скорее всего, с желтыми глазами, островком бородки под нижней губой и зарезервированным ложем из гвоздей в аду, вновь стукнул по «Мерседесу».

На заднем сиденье седана, в нашем столь ненадежном убежище, Аннамария сжала мне руку, мягко, успокаивающе.

Мои глаза привыкли к темноте. Я уже мог достаточно хорошо разглядеть ее лицо, чтобы увидеть, что она улыбается, как бы говоря, что это временные трудности и скоро мы будем убегать от наших преследователей по цветущим лугам, и бабочки будут порхать в воздухе, звенящем от трелей жаворонков, малиновок и соловьев.

Я уже понял, что она далеко не глупа. Соответственно, предположил, что она или знает что-то такое, чего не знал я, или верит в мои способности к выживанию даже больше, чем я сам.

Спор начал затихать, голоса зазвучали более спокойно. Потом мужчины отошли от «Мерседеса».

Свет в гараже погас.

Дверь закрылась.

Я более не видел лица Аннамарии. Только надеялся, что она не улыбается в темноте.

Хотя это еще не фобия, но мне как-то не по себе при мысли о том, что люди улыбаются, глядя на меня в темноте, даже такие люди, как эта милая и добросердечная женщина.

В кино, если персонаж в чернильной тьме чиркает спичкой и обнаруживает себя лицом к лицу с кем-то или чем-то улыбающимся, это означает, что кто-то или что-то собирается оторвать персонажу голову.

Разумеется, фильмы не имеют ничего общего с реальной жизнью, даже те, что собирают кучу премий. В кино мир или полон фантастических приключений и пьянящего героизма… или это такое унылое, такое жестокое, столь полное предательства и безжалостной конкуренции и беспомощности место, что хочется покончить с собой, не съев и половины коробки шоколадных конфет с начинкой из орехового масла. Современное кино не признает полутонов. Или ты в королевстве и женишься на принцессе, или тебя пристреливает банда киллеров, нанятая нехорошей корпорацией, которую ты пытался вывести на чистую воду по ходу судебного процесса под председательством продажного судьи.

Снаружи заурчал мотор отъезжающего грузовика. Шум этот стих, в ночи вновь воцарилась тишина.

Я еще с минуту лежал на заднем сиденье, не зная, улыбается Аннамария, глядя на меня, или нет, потом спросил:

— Думаешь, они уехали?

— Думаешь, они уехали? — ответила она.

За обедом я согласился стать ее рыцарем, а ни один уважающий себя рыцарь не будет определяться с дальнейшими действиями, руководствуясь голосованием большинства в комитете, состоящем из двух членов.

— Ладно, — кивнул я. — Пошли.

Мы вылезли из седана, и я воспользовался фонарем, чтобы найти путь к двери в южной стене гаража. Петли скрипнули, когда она открылась, я не заметил этого скрипа, когда открывал дверь в первый раз.

Никто не поджидал нас на узкой дорожке между гаражом и живой изгородью, чтобы оторвать наши головы. Пока все шло как нельзя лучше, но они могли поджидать нас в любом другом месте.

Выключив фонарь, я не решался вести Аннамарию к подъездной дорожке и на улицу из опасения, что наши преследователи оставили там человека.

Почувствовав мою тревогу, Аннамария прошептала: «За домом есть калитка в зеленую зону».

Мы направились к дому. Проходя мимо лестницы, которая вела к ее квартире, я поднял голову, но сверху на нас никто не смотрел.

Мы пересекли укрытый туманом двор. Желтые листья лежали на мокрой траве: нападали с кленов, которые в этой части побережья сбрасывали листву позже, чем в других местах.

В заборе из белого штакетника мы нашли калитку с резными столбами. За ней лежала зеленая зона. Правда, увидели мы только узкую полоску лужайки. Все остальное, на юге, западе и востоке, пряталось в тумане.

Я взял Аннамарию за руку.

— Думаю, пойдем на юг.

— Нам лучше держаться ближе к забору, который тянется вдоль восточной стороны, — посоветовала она. — На западе с зеленой зоной граничит каньон Гекаты.[23] В некоторых местах тропинка узкая, и можно свалиться с крутого обрыва.

В Магик-Бич каньон Гекаты — легендарное место.

Вдоль побережья Калифорнии много древних каньонов. Они, словно искривленные артритом пальцы, тянутся к морю, и любой город, построенный вокруг одного из них, должен соединять районы перекинутыми через каньон мостами. Некоторые каньоны широкие, другие достаточно узкие, чтобы называться оврагами.

Каньон Гекаты — из оврагов, но пошире некоторых и глубокий, по дну течет ручей. По берегу ручья (в сезон дождей он превращается в бурный поток) чего только не растет: зонтичные пихты, финиковые пальмы, акации, кипарисы, все с шишковатыми, искривленными стволами, что обусловлено как экстремальными условиями, в которых приходится расти, так и токсичными отходами, которые незаконно сбрасываются в каньон.

Склоны оврага крутые, но спуститься по ним при необходимости можно. Лианы и колючие кусты сдерживают и эрозию, и туристов.

В 1950-е годы насильник-убийца охотился на молодых женщин в Магик-Бич. Затаскивал в каньон Гекаты и заставлял рыть неглубокие могилы.

Полиция поймала его (Арлиса Клирболда, учителя рисования средней школы), когда он избавлялся от восьмой жертвы. Светлые, вьющиеся волосы, смазливое лицо, губы, всегда готовые изогнуться в улыбке, сильные руки, длинные пальцы…

Из семи первых жертв две так и не обнаружили. Клирболд не пожелал сотрудничать со следствием, а собаки могил не нашли.

И когда мы с Аннамарией шагали по зеленой зоне, я больше всего опасался встречи с призраками жертв Клирболда. Справедливость восторжествовала — его казнили в Сан-Квентине.[24] Поэтому, скорее всего, они покинули этот мир. Но призраки двух женщин, тела которых не нашли, могли остаться, дожидаясь, пока их останки обнаружат и перенесут на кладбище.

С защитой Аннамарии и необходимостью нарушить планы желтоглазого дел мне хватало. Не мог я отвлекаться на помощь меланхоличным призракам убитых девушек, которые захотели бы отвести меня к своим могилам.

Опасаясь, что даже мысль об этих несчастных жертвах насильника привлечет ко мне их души, я попытался выудить из Аннамарии дополнительную информацию, пока мы осторожно продвигались сквозь непроницаемый туман.

— Ты всегда здесь жила? — шепотом спросил я.

— Нет.

— Так откуда ты?

— Издалека.

— Издалека, в смысле, из Оклахомы? Или из Алабамы? Может, из Мэна?

— Из куда более далекого места. Если я его назову, ты не поверишь.

— Я поверю, — заверил я ее. — Я уже поверил всему, что ты мне сказала, сам не знаю почему, хотя многого не понимаю.

— Тогда почему ты с такой готовностью мне веришь?

— Не знаю.

— Но ты знаешь.

— Знаю?

— Да. Знаешь.

— Хоть намекни. Почему я с такой готовностью тебе поверил?

— Почему кто-либо чему-либо верит? — спросила она.

— Это философский вопрос… или загадка-головоломка?

— Одна причина — доказательства, полученные опытным путем.

— Ты хочешь сказать… как я верю в гравитацию, потому что камень, подброшенный вверх, падает обратно на землю?

— Да. Именно об этом я и говорю.

— Ты не слишком щедра с доказательствами, полученными опытным путем, — напомнил я ей. — Я даже не знаю, откуда ты. Или твою фамилию.

— Ты знаешь мое имя.

— Имя — да. Но не фамилию.

— У меня ее нет.

— Фамилия есть у всех.

— У меня ее никогда не было.

Ночь выдалась холодной; дыхание паром клубилось у рта. И Аннамария казалась очень уж загадочной: я бы, пожалуй, поверил, что именно мы надышали весь этот океан тумана, поглотивший окружающий нас мир, что она спустилась с Олимпа и в ее власти сдуть туман, а потом из него же построить новый мир, по ее разумению.

— Без фамилии ты не могла ходить в школу.

— Я никогда не ходила в школу.

— Ты училась дома?

Она промолчала.

— А как без фамилии ты получаешь социальное пособие?

— Я не получаю пособия.

— Но ты же сказала, что не работаешь.

— Совершенно верно.

— Тогда… люди просто дают тебе деньги, когда ты в них нуждаешься?

— Да.

— Однако. Это еще более спокойная жизнь, чем у продавца автомобильных покрышек или обуви.

— Я никого никогда ни о чем не просила… пока не спросила тебя, умрешь ли ты ради меня.

В этом исчезнувшем мире, должно быть, осталась церковь Святого Иосифа, потому что вдали знакомый колокол отбил полчаса, что показалось мне странным по двум причинам. Во-первых, светящийся циферблат моих наручных часов показывал 19:22 и я знал, что они идут правильно. Во-вторых, с восьми утра и до восьми вечера колокол отбивал час одним ударом, а полчаса — двумя. На этот раз он прозвонил трижды, строгим, вибрирующим голосом, донесшимся из тумана.

— Сколько тебе лет, Аннамария?

— В каком-то смысле восемнадцать.

— Ты прожила восемнадцать лет, никого ни о чем не прося… знаешь, ты словно сдерживалась, чтобы обратиться ко мне с действительно большой просьбой.

— Я почувствовала, что ты мне не откажешь.

В ее голосе слышались нотки веселья, но веселилась она не потому, что так ловко провела меня. Вновь я почувствовал, что она говорит максимально откровенно.

В раздражении я предпринял новую попытку получить интересующие меня сведения.

— Без фамилии ты не сможешь получить медицинскую помощь.

— Мне не нужна медицинская помощь.

Я указал на ее живот:

— Через пару месяцев она тебе точно понадобится.

— Всё в свое время.

— Знаешь, это неправильно, вынашивать ребенка без регулярного обращения к врачу.

Она одарила меня улыбкой.

— Ты очень милый молодой человек.

— Странно слышать, когда ты называешь меня молодым человеком. Я старше тебя.

— Тем не менее ты — молодой человек, и очень милый. Куда мы идем?

— Это точно вопрос на засыпку.

— Я хочу сказать, сейчас. Куда мы идем сейчас?

Я получил определенное удовольствие, ответив такой же загадочной фразой, какие слышал и от нее:

— Я должен повидаться с человеком, у которого волосы как шерсть летучей мыши, а язык похож на филе болотной змеи.

— «Макбет», — она идентифицировала происхождение и волос, и языка, лишив меня немалой части удовольствия.

— Я называю его Человек-фонарь. Тебе не нужно знать почему. Встречаться с ним рискованно, поэтому ты можешь со мной не идти.

— С тобой я в полной безопасности.

— Возможно, мне придется действовать очень быстро. И потом, я знаю эту женщину — она тебе понравится. Никому и в голову не придет искать тебя или меня в ее доме.

Рычание за спиной заставило нас обернуться.

На мгновение я уж решил, что гигант преследовал нас, пока мы вели наш полный загадок разговор, а потом каким-то чудом разделился на три части поменьше. Потому что из тумана на нас смотрели шесть желтых глаз, ярких, словно отражатели дорожной разметки, и находящиеся не на высоте человеческих глаз, а гораздо ближе к земле.

Когда же они приблизились и остановились в каких-то десяти футах от нас, я понял, что это койоты. Три.

Но тут из тумана появились шесть новых глаз, и к первой троице прибавилась вторая.

Вероятно, они поднялись из каньона Гекаты. На охоту. Шесть койотов. Стая.

Глава 18

Я жил в Пико Мундо, где прерии переходят в пустыню Мохаве, так что мне приходилось встречаться с койотами. Обычно при таких обстоятельствах, когда они, с опаской относясь к человеческим существам, хотели избежать контакта со мной и не думали о том, чтобы погрызть мои кости.

Однако как-то раз мне довелось столкнуться с койотами, которые отправились за мясом, и, увидев меня, у них определенно потекли слюнки. Тогда мне все-таки удалось уйти, едва не оставив кусок задницы в пасти одного из них.

Если бы я был Хатчем Хатчинсоном и второй раз за семнадцать месяцев оказался на пути стаи голодных койотов, то расценил бы случившееся не как забавное совпадение, а как научное доказательство того факта, что койоты превратились во врагов рода человеческого и поставили своей целью его полное истребление.

В тумане, в зеленой полосе, на краю каньона Гекаты, шесть представителей Canis latrans совсем не напоминали тех милых зверьков, которых продают в зоомагазинах.

И вот это казалось необычным, поверите вы мне или нет, потому что койоты выглядят довольно-таки обаятельно. Они куда более близкие родственники волкам, чем собаки, поджарые, мускулистые, опасные хищники, но лапы у них слишком большие для тела, уши — слишком большие для головы, вот они чем-то и напоминают щенков, такие же милые, как иранский, одержимый убийствами диктатор, когда надевает костюм и фотографируется со школьниками, которых родители по своей воле определили в террористы-смертники.

С узкими мордами, обнаженными клыками, горящими глазами, эти шесть койотов, что стояли передо мной и Аннамарией, ничем не напоминали псов из рекламного ролика о вкусной и здоровой собачьей пище. Более всего они походили на фашистов-исламистов в шерсти.

В наиболее опасные моменты я обычно могу найти хоть какое-то подручное оружие, но в этот момент, в зеленой полосе, мог рассчитывать только на штакетину, если бы успел выломать ее из забора. Не видел я в непосредственной близости ни камней, ни бейсбольных бит, ни ведер, ни швабр, ни старинных фарфоровых ваз, ни сковородок, ни лопат, ни хорьков со злобно вытаращенными глазами, которыми в прошлом удавалось отбиться от врагов.

Я уже начал думать о том, что пора мне преодолеть страх перед оружием и постоянно носить с собой пистолет.

Но, как выяснилось, койотам не удалось застать меня с пустыми руками: моим оружием стала молодая, беременная, загадочная женщина. Когда я предложил ей медленно отходить от этой зубастой банды, она ответила:

— Они только так выглядят.

— Ты про койотов? — не понял я. — Я-то думал, они именно такие.

Вместо того чтобы отступать от хищников в надежде найти незапертую калитку в заборе, Аннамария шагнула к ним.

С моих губ сорвалось нехорошее слово, означающее экскременты, но, надеюсь, я использовал самый благообразный синоним.

Спокойно, но решительно Аннамария заявила койотам:

— Вам здесь делать нечего. Остальной мир ваш… но не это место в настоящий момент.

Лично я не думал, что это удачная стратегия — говорить стае голодных хищников, что они выбрали неудачное время и сейчас их никак обслужить не могут.

Шерсть у них поднялась дыбом. Уши прижались к голове. Мышцы напряглись.

Эти ребята настроились на сытную трапезу.

Когда она приблизилась к ним еще на шаг, я ничего не сказал, но только по одной причине: боялся, что заговорю голосом Микки-Мауса. Однако последовал за ней, коснулся ее плеча.

Игнорируя меня, она продолжила разговор с койотами:

— Я — не ваша. Он — не ваш. Теперь вы можете уходить.

В некоторых регионах этой страны койотов называют волками прерий, что, конечно же, звучит красивее, но, даже если назвать их мохнатыми крошками, они не превратятся в игривых щенков.

— Теперь вы можете уходить, — повторила Аннамария.

И, что удивительно, уверенность, с которой держались хищники, исчезла. Шерсть опала, они перестали скалить зубы.

— Теперь, — настаивала Аннамария.

Больше не желая встретиться с нею взглядом, они смотрели кто направо, кто налево, словно не понимали, как попали сюда и почему проявили такую неосмотрительность, оказавшись в непосредственной близости от опасной беременной женщины.

Помахивая хвостами, опустив головы, виновато оглядываясь, с побитым видом они ретировались в туман, словно ранее это именно их провела Красная Шапочка, а теперь еще и эта история, вот им и не оставалось ничего другого, как засомневаться, а хищники ли они?

Аннамария позволила мне вновь взять ее за руку, и мы двинулись дальше.

— Значит, ты умеешь говорить с животными, — поразмыслив о произошедшем на моих глазах, нарушил я долгую паузу.

— Нет. Так только казалось.

— Ты сказала, что они не те, кем выглядели.

— А кто тот? — спросила она.

— Так кем же они были… помимо того, кем выглядели.

— Ты знаешь.

— Это не ответ.

— Всё в свое время.

— И это тоже не ответ.

— Другого сейчас не будет.

— Понимаю.

— Еще нет. Но поймешь.

— Я никогда не видел Белого Кролика, но мы провалились из этого мира в Страну чудес.

Она сжала мою руку.

— Этот мир и есть Страна чудес, молодой человек, как тебе хорошо известно.

Справа от нас, лишь изредка возникая из тумана, по краю каньона, параллельно нам, крались койоты, на что я и обратил ее внимание.

— Да, они могут быть настойчивыми, — заметила она, — но решатся ли посмотреть на нас?

Я какое-то время еще поглядывал на них и ни разу не увидел блеска желтых глаз. Смотрели они в землю.

— Если ты можешь справиться со стаей койотов, не уверен, что я действительно тебе нужен.

— Я не могу повлиять на людей, если они захотят пытать меня или убить. Против них я беззащитна, и, если они настроены решительно, меня ждут страдания. А койоты… они меня не волнуют, вот и тебе не стоит обращать на них внимания.

— Ты, похоже, знаешь, о чем говоришь, — кивнул я, — но койоты все равно немного меня тревожат.

— «Добродетель смела, а чистота бесстрашна…»

— Шекспир, да? — спросил я.

— «Мера за меру».

— Я не знаю этой пьесы.

— Теперь знаешь.

При всем моем восхищении бардом Эвона, мне представлялось, что чистоте следовало бы побаиваться этих крадущихся в тумане силуэтов, если она не хотела, чтобы ее прожевали и проглотили.

Глава 19

За несколько кварталов до Коттеджа счастливого монстра, куда мы направлялись, наши зубастые сопровождающие растаяли в тумане и более не возвращались, хотя я подозревал, что мы видели их не в последний раз.

Дом стоял отдельно от остальных, в конце узкой аллеи с потрескавшимся асфальтом, обсаженной огромными гималайскими кедрами, ветви которых прогибались под туманом, как под снегом.

С высокой крышей, мансардными окнами, обшитыми досками стенами, вьюнами, уходящими на крышу, большой коттедж словно сошел с романтических полотен Томаса Кинкейда.[25]

Как любопытные привидения, щупальца тумана приникали к окнам, заглядывали внутрь, будто хотели определить, пригодны ли комнаты для бестелесных жильцов.

Темно-янтарный свет пробивал эти фантомные призраки насквозь, вырываясь из дома через восьмигранные стеклянные панели.

Пока мы шли по аллее, я рассказал Аннамарии о Блоссом Роуздейл, у которой ей предстояло провести час или два. Сорока пятью годами раньше пьяный и злобный отец бросил шестилетнюю Блоссом, головой вперед, в бочку, где зажег мусор, спрыснутый керосином.

К счастью, девочка была в плотно прилегающих очках, а потому избежала слепоты и спасла веки. Даже в шесть лет ей хватило ума задержать дыхание, и этим она уберегла легкие. Она свалила бочку набок и выползла из нее, вся в огне.

Хирурги сохранили одно ухо, воссоздали нос (конечно, он лишь отчасти напоминал настоящий) и губы. Волос Блоссом лишилась навсегда. Лицо покрывали жуткие шрамы, убрать которые не было никакой возможности.

В начале прошлой недели, на прогулке, я наткнулся на Блоссом, когда она свернула на обочину, потому что у автомобиля спустило колесо. И хотя она настаивала, что может поменять колесо сама, я избавил ее от хлопот, потому что Блоссом не доросла и до пяти футов, на обожженной левой руке у нее остались только большой и указательный пальцы, да к тому же в любую минуту мог пойти дождь.

После того как запаска заняла место проколотого колеса, Блоссом настояла на том, чтобы я поехал к ней выпить кофе и съесть кусок ее бесподобного пирога с орехами и корицей. Свой дом она называла Коттеджем счастливого монстра, и, хотя жила Блоссом в коттедже и действительно была счастлива, от монстра в ней было не больше, чем в Инопланетянине Спилберга, которого она немного напоминала.

Потом я заглянул к ней еще раз, вечером поиграть в джин-рамми[26] и поговорить. Хотя она выиграла три партии из трех (десять очков оценивались в цент), дело шло к тому, что мы станем хорошими друзьями. Однако она не знала о сверхъестественной стороне моей жизни.

И теперь, открыв дверь на наш стук, Блоссом воскликнула:

— Ах! Заходите, заходите. Бог послал мне дилетанта-картежника. Еще одна молитва услышана. У меня будет «Мерседес».

— В прошлый раз вы выиграли у меня пятьдесят центов. Чтобы скопить на «Мерседес», вам придется выигрывать у меня каждый день в течение тысячи лет.

— Почему нет? — Блоссом закрыла дверь и улыбнулась Аннамарии. — Вы напоминаете мне мою кузину Мелвину… замужнюю Мелвину, не ту кузину Мелвину, которая старая дева. Разумеется, кузина Мелвина безумна, а вы, вероятно, нет.

Я представил дам друг другу, Блоссом помогла Аннамарии снять куртку, повесила ее на крючок.

— У кузины Мелвины проблемы с путешественником во времени. Дорогая, вы думаете, путешествие во времени возможно?

— Двадцатью четырьмя часами раньше я находилась во вчера, — ответила Аннамария.

— А сейчас вы в сегодня. Я должна рассказать о вас кузине Мелвине.

Взяв Аннамарию за руку, Блоссом повела ее в глубь коттеджа.

— Кузина Мелвина говорит, что путешественник во времени из десятитысячного года от Рождества Христова тайком наведывается к ней на кухню, когда она спит.

— Почему на кухню? — спросила Аннамария.

Я шел следом за ними.

— Она подозревает, что в далеком будущем у них нет сладких пирогов.

Коттедж освещали лампы от Тиффани с абажурами из цветного стекла и бра, абажуры которых Блоссом придумала и изготовила сама.

— У кузины Мелвины на кухне много сладких пирогов?

— Она постоянно их печет.

В гостиной на стене висело лоскутное одеяло удивительной красоты с очень сложным рисунком. Блоссом продавала одеяла в художественные галереи, несколько приобрели музеи.

— Возможно, ее муж ночью пробуждается от голода и совершает набеги на пироги, — предположила Аннамария.

— Нет. Мелвина живет во Флориде, а ее муж, Норман, в ракетной шахте времен холодной войны в Небраске.

Из буфета она достала банку с кофе, передала Аннамарии.

— Почему у кого-то может возникнуть желание жить в старой ракетной шахте? — спросила Аннамария, взявшись за приготовление кофе.

Блоссом как раз открывала жестянку с печеньем.

— Чтобы не жить с Мелвиной. Она пошла бы с ним куда угодно, но только не в ракетную шахту.

Щипцами для кондитерских изделий Блоссом перекладывала печенье из жестянки на тарелку.

— Мелвина говорит, что они, возможно, утеряли лучшие рецепты во время мировой войны.

— Они воевали из-за сладких пирогов?

— Скорее всего, по обычным причинам. Но попутно остались без пирогов.

— Такое впечатление, что у нее не все в порядке с головой.

— Да, конечно, — кивнула Блоссом, — но в остальном она нормальная.

Я стоял у двери.

— У Аннамарии небольшая проблема.

— Беременность — это не проблема, — возразила Блоссом, — а благодать.

— Я не об этом. Ее ищут плохиши.

— Плохиши? — спросила Блоссом Аннамарию.

— Изначально плохих людей нет, — ответила Аннамария. — Все зависит от нашего выбора.

— И от Обманщика, — добавила Блоссом. — Он всегда нашептывает нам на ухо неправильный выбор. Но я уверена, что угрызения совести могут привести к раскаянию.

— Некоторые люди вспоминают об угрызениях совести лишь после того, как ты разбиваешь бейсбольную биту об их головы, — заметил я.

— Протрезвев, мой отец пожалел о том, что сделал со мной, — указала Блоссом.

— Некоторые люди, — гнул я свое, — запирают тебя в багажнике автомобиля с двумя дохлыми макаками-резус, ставят автомобиль в гигантский гидравлический пресс, нажимают на кнопку «ДАВИ» и смеются. Такого слова, как «сожаление», они просто не знают.

— Вы простили своего отца? — спросила Аннамария.

— Ему восемьдесят два года, — ответила Блоссом. — Я оплачиваю его счета в доме престарелых. Но не вижусь с ним.

— Некоторые люди, — продолжал я, — выходят из себя, и тебе приходится отнимать у них пистолет, и ты даешь им возможность обдумать содеянное ими, и они говорят, что вели себя неправильно, что их мучает совесть, но потом они позволяют тебе войти в комнату, где, и они точно это знают, находится крокодил, которого не кормили неделю.

Обе женщины одарили меня взглядом, каким обычно смотрят на двухголового мужчину, прогуливающего синюю собаку.

— Я не говорю — все, — уточнил я. — Только некоторые люди.

Аннамария вновь повернулась к Блоссом:

— Но вы простили своего отца.

— Да. Давным-давно. Это было нелегко. А не вижусь я с ним потому, что ему становится дурно, когда он видит меня. У него рвется сердце. Чувство вины. Он очень страдает.

Аннамария протянула руку, Блоссом ее взяла. Потом женщины обнялись.

— Мы можем поиграть в джин-рамми, или в «Крестословицу», или в бэкгаммон,[27] или во что-то еще, — предложила Блоссом.

— Бэкгаммон мне нравится, — кивнула Аннамария. — Вы добавляете в кофе немного ванили, когда варите его?

— Иногда ваниль, иногда — корицу.

— Корицу. Звучит неплохо.

— Кузина Мелвина… не та, что замужем за Норманом из ракетной шахты, другая… она добавляет половину чайной ложки корицы и полную чайную ложку какао в кофейник на двенадцать чашек.

— И это правильно. Давайте сделаем то же самое. Почему родители назвали обеих дочерей Мелвинами?

— Так они не родные сестры. — Блоссом достала жестянку с какао-порошком. — Они кузины. Обеих назвали в честь бабушки по материнской линии — Мелвины Белмонт Синглтон. В свое время она была знаменитой.

— Знаменитой? Чем?

— Тем, что жила с гориллами.

— И что делали гориллы, с которыми она жила?

— В общем, они были гориллами, и в какой-то момент она отправилась жить к ним.

— Кем она была… натуралистом или антропологом?

— Нет-нет, наукой она не занималась. Просто думала о мире и всех этих гориллах, не могла насмотреться на них, и гориллы, похоже, ничего не имели против.

— Я бы предположила, что они возражали, — вставила Аннамария.

— Когда ученые приехали, чтобы изучать горилл, последние иногда доставляли им массу хлопот, но бабушку Мелвину приняли как свою.

— Должно быть, она производила впечатление.

— Да, в нашей семье женщины крепкие, — кивнула Блоссом.

— Я это вижу, — улыбнулась Аннамария, и Блоссом ответила тем же.

— Бабушка Мелвина даже научила гориллу по имени Перси писать стихи.

— Любопытно.

— Правда, ни один здравомыслящий человек за них бы не заплатил. — И обе рассмеялись.

Мне хотелось побольше узнать о бабушке Мелвине и гориллах, но, с другой стороны, я не мог откладывать серьезный разговор с Человеком-фонарем. Блоссом и Аннамария очень хорошо ладили друг с другом, вот я и решил уйти молча, не извещая о том, что их Одиссей должен поднимать парус на своем боевом корабле.

Пересекая гостиную, заметил, что часы на каминной доске показывают без одной минуты полночь.

На моих часах значилось другое время — 7:52.

Приникнув ухом к часам на каминной доске, тиканья я не услышал: время они уже не отсчитывали.

Всю жизнь, с того самого момента, как для меня стало очевидным присутствие в нашем мире сверхъестественного, оно всегда проявлялось через мои паранормальные способности и никак больше: я видел души мертвых, задержавшихся в этом мире, видел загадочные вещие сны, обладал психическим магнетизмом.

Остановившиеся часы в однокомнатной квартирке Аннамарии были не видением, а реальностью, их видел не только я, но и она. И я не сомневался, что она и Блоссом, позови я их в гостиную, увидели бы на каминной доске то же самое, что и я.

Одни часы, остановившиеся за минуту до полуночи, являли собой всего лишь сломавшийся механизм. В эту ночь тумана, послушных человеку койотов и качелей на крыльце, которые раскачивались сами по себе, вторые часы, остановившиеся за минуту до того же часа, уже определенно о чем-то говорили.

Сверхъестественное вошло в наш мир новым, неведомым мне путем, и такое развитие событий представлялось мне зловещим.

Я мог найти только одно толкование остановившимся часам, которые показывали одно и то же время: для предотвращения многочисленных смертей и сильных разрушений, запланированных желтоглазым гигантом и его сообщниками, в моем распоряжении оставалось чуть больше четырех часов.

Глава 20

Спускающийся с высот голубь, загорающийся куст, раздающийся из огня голос, звезды, смещающиеся с привычных мест и образующие новые, знаковые рисунки на небесах…

Вот некоторые из знамений, на основе которых пророки выстраивали свои предсказания и действия. Я же увидел остановившиеся часы в квартире Аннамарии и в коттедже Блоссом.

Если я — не выродок, чьи экстрасенсорные способности обусловлены случайной мутацией некоторых участков головного мозга, если этим даром я обязан не безразличной природе, а получил его с определенной целью, тогда ангел, ведавший счетом Одда Томаса, имел в своем распоряжении крайне ограниченный бюджет.

Шагая по Магик-Бич, направляясь к дому по адресу, указанному в найденном в бумажнике водительском удостоверении Сэма Уиттла (он же Сэм Биттл, получивший от меня ласковое прозвище Человек-фонарь), я чувствовал, что туман, заполонивший город, уже просочился и мне в голову. В этом внутреннем тумане мысли отделялись одна от другой точно так же, как в наружном тумане дома одного квартала превращались в отдельные острова, чужие друг другу, плавающие в белом море.

Автомобилей, правда, на улицах прибавилось.

Некоторые проезжали так далеко, что я различал только желтоватый свет фар, с трудом пробивающих туман. Возможно, в каких-то ехали обычные мужчины и женщины по своим повседневным делам, не вынашивая никаких тайных планов.

Едва заметив автомобиль, оказавшийся на одной со мной улице, я нырял за ближайшее укрытие и уже оттуда наблюдал, как он проезжает мимо. И все они, судя по надписям на дверцах, принадлежали Портовому департаменту или полиции.

Полиция могла вывести на улицы весь парк патрульных автомобилей, потому что такой туман способствовал грабежам и совершению других преступлений. Назовите меня параноиком, но я подозревал, что власти отдали приказ, чтобы поддержать своих друзей из Портового департамента.

Через ветровые стекла и боковые окна я сумел разглядеть несколько лиц, подсвеченных приборными щитками и экранами компьютеров. Ни одно не годилось на плакат, рекламирующий дружелюбие и бескорыстность наших слуг народа.

Я чувствовал, будто семена с другой планеты, доставленные на Землю под прикрытием тумана, быстро выросли в большие стручки, из которых высыпались горошины-люди, которые на самом деле людьми и не были.

Сэм Уиттл жил на Оукс-авеню, недостаточно широкой, чтобы зваться авеню, и не укрытой тенью дубов.[28] Ранее эта улица называлась Фаундерс-стрит, но ее переименовали в честь Джона Оукса, известного спортсмена, который никогда не жил в Магик-Сити и даже не бывал здесь, но его кузина (или женщина, которая заявляла, что приходится ему кузиной) работала в городском совете.

Проживал Уиттл в бунгало, таком же непримечательном, как коробка для крекеров, не украшенном резными наличниками, безликом, как окружавший его туман. На переднем крыльце не было кресла-качалки или какой-то другой мебели, на участке не горели декоративные фонари, заднее крыльцо я нашел таким же пустым, как и переднее.

Не светилось ни одного окна. Под навесом, который заменял гараж, не стоял автомобиль.

У двери черного хода я достал из бумажника ламинированное водительское удостоверение Сэма Уиттла и воспользовался им, чтобы открыть врезной замок. Защелкнули его только на собачку, которую я и оттер пластиком. Дверь подалась внутрь, с легким скрипом петель.

Я задержался на крыльце, позволив туману опередить меня, чтобы исследовать кромешную тьму в доме, прислушиваясь к звукам, которые мог бы издавать затаившийся в доме человек, скажем, переминаясь с ноги на ногу и дожидаясь, когда муха залетит в паутину.

С опаской я переступил порог. Дверь оставил открытой, на случай быстрого отступления.

Электронные часы на плите и микроволновке не остановились за минуту до полуночи, но зеленые прямоугольники циферблатов не разгоняли темноту.

Я ощутил запах виски, понадеялся, что он не долетает до меня с дыханием человека, поджидающего дорогого гостя с пистолетом в руке.

Задержав дыхание, ничего не услышал… может, лишь убедился, что дыхание задержал и другой человек.

Наконец я решился. Закрыл за собой дверь.

Будь кто-то в комнате, он бы в этот самый момент включил свет, и я бы увидел свою судьбу в стволе его пистолета.

Возможно, я причинил Человеку-фонарю больший вред, чем он — мне, вот ему и потребовалось посетить больницу. Наложение самих швов много времени бы не заняло, но вот заполнение бесконечных бумаг, формуляров, разрешений и освобождений от ответственности потребовало бы пару часов. В любом случае он мог вернуться домой очень и очень скоро.

Дав себе слово покинуть чужой дом через пять минут, а то и раньше, я включил фонарик Аннамарии, с помощью которого освещал ей путь из квартирки в гараж.

Сузив луч до щелки между пальцами, повел им по комнате, точнее кухне, слева направо. На четвертом проходе полоска света обнаружила источник запаха виски.

Бутылка «Джека Даниэлса» и стакан стояли на кухонном столе. Крышку с горлышка сняли, а в стакане остался бурбон, похоже разбавленный растаявшим льдом.

Второй стакан лежал на боку. На столе поблескивала маленькая лужица разлитого бурбона.

Улики свидетельствовали о том, что Уиттл вернулся домой после того, как очнулся, но уходил в такой спешке, что не успел вытереть стол.

Два стула от стола отодвинули. У парочки, сидевшей за столом, не нашлось времени на то, чтобы поставить стулья на место.

Под столом лежали расшнурованные мужские полуботинки, один — на боку. Уиттл мог переодеть обувь, прежде чем уйти. А мог находиться в доме.

Поскольку виниловые шторы плотно закрывали окна, я перестал перекрывать пальцами луч фонаря.

Узкий коридор привел меня из кухни в гостиную, где стояла обшарпанная мебель. Произведения искусства не украшали стены, задернутые шторы гарантировали, что с улицы света фонаря не увидят.

В доме я находился примерно минуту.

Из гостиной попал в кабинет, где нашел диван, стол, книжные полки. И здесь шторы не позволяли полюбоваться ночью.

На столе ничего не было. Как и на книжных полках.

Я заподозрил, что этот дом сдавали в аренду вместе с мебелью, и Сэм Уиттл, прожив в доме несколько недель, не собирался обосноваться здесь надолго.

Тем не менее я хотел заглянуть в ящики столов и комодов, но лишь убедившись, что Уиттла в доме нет, бодрствующего или спящего.

В последней комнате постель перевернули, подушка валялась на полу.

На ковре извивался наполовину раздавленный земляной червь. Должно быть, попал сюда на чьем-то ботинке или штанине. Если бы побыл в доме чуть дольше, то уже умер бы.

Снаружи послышался шум двигателя грузовика, который медленно, но верно приближался. Я тут же выключил фонарь, несмотря на задернутые шторы спальни.

Грузовику потребовалась целая вечность, чтобы проехать мимо дома, но в конце концов шум двигателя затих.

Когда я включил фонарь, умирающий червь практически перестал извиваться.

Хотя дом не поражал размерами, я чувствовал, что нахожусь очень уж далеко от двери, чтобы быстро его покинуть.

Я опять погасил фонарь, раздвинул шторы, отцепил защелку. Опасаясь, что дерево разбухло от избытка влаги, приподнял нижнюю раму. Убедился, что движется она легко и практически бесшумно.

Закрыл окно, но ставить на защелку не стал. Сдвинул шторы, прежде чем включил фонарь.

Прошло уже две минуты.

Очень мне не хотелось поворачиваться спиной к закрытым сдвижным дверям стенного шкафа.

Однако интуиция повела меня к ванной. Темная щель под дверью говорила о том, что свет там не горит и в темноте мог затаиться враг. Но я бы не выжил, если б не доверял интуиции.

Когда взялся за ручку, по спине пробежал холодок, от копчика до верхнего позвонка, словно червь зашевелился в той самой оси, на которой вертелась моя голова.

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я поднял левую руку, через свитер и футболку нащупал колокольчик, висевший на серебряной цепочке.

Повернул ручку. Дверь открывалась в ванную. Никто не выскочил из нее и не ударил меня.

Луч фонаря осветил ванную комнату из 1940-х годов: белая керамическая плитка на полу, узор из зеленоватых плиток, щели между плитками темные от въевшейся грязи. На стенах все наоборот — белый узор на зеленом фоне.

Напротив двери — зеркало, в нем мое отражение, подсвеченное лучом фонаря, бьющим в пол.

Слева — душевая кабина с дверью из матового стекла с алюминиевым каркасом.

Справа — ванна, в ней мертвец, тот самый Человек-фонарь.

Шок от такого открытия на какие-то мгновения обезоруживает, и это самый удачный момент, чтобы нанести удар. Я вновь посмотрел в зеркало и с облегчением увидел, что за моим отражением никого нет.

Разделяя с трупом столь маленькое пространство, я бы предпочел добавить света. Убедившись, что единственное в ванной окно закрыто ставней, рискнул включить верхний свет.

Сэм Уиттл умер сидя. И остался в таком положении, потому что зацепился воротником за вентиль горячей воды. Голова свесилась налево.

Широкая полоса липкой ленты заклеивала рот, под ней что-то бугрилось, вероятно тряпка. Они сунули ему в рот кляп, потому что убили не сразу.

Руки связали вместе перед ним, так же как и лодыжки босых ног.

Судя по количеству вылившейся крови, ему по разу выстрелили в каждую ногу, потом — в каждую руку и (после того как он какое-то время извивался на манер земляного червя в спальне) последнюю пулю пустили в лоб.

В ванне он выглядел таким же страшным, как и любое варево в котле ведьм.

Кровь натекла на левый глаз, а вот в правом, который смотрел на меня, читалось изумление. Должно быть, точно так же он смотрел и на своего убийцу. Никак не ожидал, что найдет смерть от руки того, кто его убил.

Сколько бы трупов ни доводилось находить человеку (а я нашел их гораздо больше, чем обычный повар блюд быстрого приготовления), всякий раз после такой находки голова начинает работать быстрее и обостряются все чувства.

Прошло почти три минуты.

Вновь посмотрев в зеркало, я увидел позади себя мужчину. Пригнулся, развернулся и ударил.

Глава 21

Удар попал в цель, но не принес желаемого результата, потому что позади меня стоял Сэм Уиттл, простреленный пятью пулями. Его тело сидело в ванне, а задержавшаяся в этом мире душа скорее молила, чем угрожала.

Хотя Уиттл не демонстрировал пулевые ранения, стоял он передо мной в состоянии крайнего возбуждения. Правда, я не видел признаков ярости, которые могут вылиться в полтергейст. Его охватило такое отчаяние, что на злость эмоциональных сил просто не осталось.

Он попытался схватить меня, потому что я казался ему таким же реальным, как он — мне, но, конечно же, ни о каком физическом контакте не могло быть и речи. Его рука, обвив мою шею, не могла ни на йоту придвинуть к нему мою голову или привлечь мое внимание.

Он мог проходить сквозь стены, закрытые двери, любые субстанции этого мира, но только не сквозь меня. Не мог даже взъерошить мне волосы. Я его видел, как любого другого человека, мог прикоснуться к нему, но Сэм Уиттл уже не мог оказать на меня никакого физического воздействия.

Осознав свои ограничения, Уиттл торопливо заговорил, но не произнес ни звука. Возможно, он слышал себя и думал, что я слышу его, вот мне и пришлось подать голос, объяснить, что мне его не услышать, как бы громко он ни кричал.

Я подозреваю, что задержавшиеся в этом мире призраки лишены дара речи по одной простой причине: они знают истинную природу смерти и, возможно, им в какой-то степени известно, что лежит за этим миром. И эта информация может в той или иной степени дезориентировать живых, если нам удастся ее получить.

Лишенный возможности поговорить со мной, Уиттл пришел в еще большее отчаяние. Прошел мимо меня в ванную, встал перед трупом. Принялся колотить кулаками по груди, по вискам, оспаривая тот факт, что он всего лишь бестелесная душа, а из его земной оболочки ушла вся жизнь.

Широко раскрытыми глазами Уиттл оглядел ванную, словно искал обратный путь, дверь, которая приведет его в жизнь. Выражение его лица постоянно менялось, отчаяния и душевной боли все прибавлялось и прибавлялось, хотя казалось, что дальше уже и некуда.

Остатки надежды покинули его. А без надежды нам нечем защититься от страха, который быстро превращается в ужас. И когда пучина ужаса разверзлась перед ним, я отвернулся, более не мог смотреть на его лицо.

За годы общения с призраками у меня появились основания верить, что большинству задержавшихся здесь в последующем мире будет лучше, чем в этом, если только они согласятся переступить черту, разделяющую эти миры. Они сопротивляются переходу по множеству причин, и ни одна из них не является рациональной.

Элвис любил мать так сильно и потерял ее так рано, что после смерти очень хотел покинуть этот мир и вновь оказаться рядом с ней. Но он чувствовал, что она не одобрила бы прожитую им жизнь, боялся услышать, что она скажет о его увлечении наркотиками, неразборчивости в половых связях, общей деградации, вот и болтался здесь, пока наконец не осознал, что его ждет прощение и понимание.

Те из людей, чьи добрые деяния значительно перевешивают совершенное ими зло, или те, кто не творил ничего, кроме зла, после смерти обычно в этом мире не задерживаются. А если кто-то из них все-таки задерживается, остаются не на годы, а лишь на дни или часы.

Поскольку они никогда не верили в надежду при жизни, полагаю, безнадежность осталась с ними и после смерти. Может, они уходили в темноту вечности без протеста, потому что им не хватало воображения представить себе что-либо еще.

Еще одна причина задержки, возможно, состояла в том, что после смерти им предстояло заплатить должок. И я мог представить себе сборщика этих долгов, который наверняка не знал снисхождения к тянущим с оплатой должникам.

Поведение Уиттла предполагало, что его ждало нечто худшее, чем легкий уход в мирную тьму. И когда он, увидев труп в ванне, окончательно понял, что умер, ужас его возрос многократно.

Полминуты, а то и сорок секунд прошло с того момента, как он впервые появился в дверном проеме.

Случившееся потом произошло быстро, как в той сцене со второй ведьмой, у которой в «Макбете» нет имени.

Уиттл заметался по ванной, как птичка, которая, влетев в открытое окно, не может найти путь в большой мир, к свободе.

В пьесе вторая ведьма стояла над котлом, говоря: «Палец у меня зудит…»

Отчаянно кружа по комнате, Уиттл не издавал звуков, напоминающих хлопанье крыльев, собственно, он не издавал никаких звуков. И однако у меня создалось ощущение, что я мог услышать хлопанье крыльев, если б знал, как слушать.

Палец у меня зудит,

Что-то злое к нам спешит.

Входит персонаж, куда более страшный, чем Макбет.

Свет в ванной потускнел, словно в городе вдруг заработала громадная машина и в сети упало напряжение.

В полумраке тени надулись и расширились, и вновь я подумал о крыльях, которые ритмично покачивались, рассекая воздух.

Я не могу со всей определенностью утверждать, что именно я увидел, поскольку для точного толкования не хватило не только пяти обычных чувств, но тех моих способностей, которые зовутся сверхъестественными. Я никогда не видел ничего подобного… и очень надеюсь никогда больше не увидеть.

Душа Сэма Уиттла могла броситься на зеркало над раковиной, но я так не думаю. Скорее зеркало выдвинулось вперед, чтобы схватить душу Сэма Уиттла.

Далее зеркало на какой-то момент стало чем-то большим, чем зеркало. Оно не просто отделилось от стены, но вдруг свернулось цветком, превратилось во множество подвижных мембран, в которых отражались и ванная комната, и какое-то куда более фантастическое место. Мембраны эти отражали свет, как полированное серебро, и втягивали его, как черненые поверхности, а потом они обняли душу Уиттла и затащили в хаос образов, которые мелькали на вибрирующих поверхностях.

И как только душа растворилась в мембранах, мембраны эти развернулись в зеркало, а дрожь на его поверхности успокоилась, как успокаивается в пруду поверхность воды, проглотив брошенный камень. И только на мгновение из зеркала на меня глянуло лицо, не лицо Уиттла, но другое, такое отвратительное, что я вскрикнул от ужаса и отпрянул.

Существо это исчезло очень быстро, и я не могу достаточно точно его описать, так что могло показаться, будто отпрянул я от собственного отражения в зеркале.

Я чуть не упал, чтобы удержаться на ногах, протянул руку, чтобы за что-нибудь схватиться, и схватился — за ручку двери душевой кабины. Дверь открылась. Я оказался лицом к лицу с другим трупом.

Глава 22

Я пробыл в доме уже четыре минуты.

На кухне мужские полуботинки лежали под той частью стола, на которой разлился бурбон из опрокинутого стакана. Эта женщина, вероятно, пила из второго.

Убийцы затянули кожаный ремень на ее шее и повесили женщину на головке душа. Ее ноги не доставали до пола каких-то двух дюймов.

Труба изогнулась под ее весом, выломала из стены пару плиток, но не треснула. Осколки кафеля лежали на полу.

К счастью, мне не пришлось обследовать покойницу, чтобы выяснить причину ее смерти. Лицо однозначно говорило о том, что смерть наступила от удушья. Возможно, и шея была сломана.

Я решил, что эта симпатичная девушка прожила чуть больше двадцати лет. Но смерть состарила ее еще на десять.

Как и Уиттлу, ей связали лодыжки и запястья, вставили в рот кляп и заклеили липкой лентой.

Душевая кабина и ванна располагались так, что Уиттла, скорее всего, заставили смотреть, как вешали женщину.

Я увидел предостаточно, даже чересчур.

Почему-то возникла иррациональная мысль: если я еще раз посмотрю на трупы, их глаза повернутся ко мне, они улыбнутся и скажут, даже с залепленными ртами: «Добро пожаловать».

Над раковиной зеркало ничем не отличалось от обычного зеркала, но, трансформировавшись однажды, оно могло трансформироваться вновь.

Я принадлежал к миру живых, не имел ничего общего с задержавшимися на этой стороне душами, но, кто знал, а вдруг у сборщика, который забрал к себе Уиттла, достаточно силы, чтобы забрать и меня.

Покинув ванную комнату, я не стал выключать свет, но плотно закрыл за собой дверь.

Несколько секунд постоял в спальне с выключенным фонарем, боясь темноты гораздо меньше, чем того, что мог показать мне свет.

Они не убили бы Человека-фонаря только за то, что он не смог остановить меня на берегу, куда я приплыл, спрыгнув с надувной лодки. Уиттл и женщина, должно быть, в чем-то не согласились с другими заговорщиками и, скорее всего, не ожидали жестокости, с какой в этой среде подавлялось инакомыслие.

Обычно меня радовало, когда одни плохиши начинали ссориться с другими, потому что разлад в их рядах облегчал победу над ними. Но если эта команда собиралась убить столь многих и разрушить столь многое, что небо и море могли окраситься красным, как это было в моем сне, такой вот взрывной темперамент только усугублял ситуацию.

Я включил фонарь и торопливо обыскал ящики комода. Нашел только предметы одежды, причем не так много.

Хотя я пробыл в доме не больше пяти минут, пришло время выбираться отсюда. Может, киллеры еще не закончили здесь свои дела: могли вернуться, чтобы забрать тела и уничтожить следы совершенного насилия.

И меня не покидало ощущение, что я слышу в доме какие-то посторонние звуки.

Ругая себя за чрезмерную пугливость, я тем не менее решил уходить не тем путем, которым пришел.

Выключив фонарь, раздвинул шторы. Нижняя рама поднялась так же легко, как и в первый раз.

С кухни донесся грохот — вышибли дверь. Мгновением позже точно так же поступили и с парадной дверью.

Я думал об одном дьяволе, а явился другой. Убийцы, которые возвращаются на место преступления, чтобы замести следы, никогда не привлекают к себе внимания, вышибая дверь, как и не подъезжают к нужному им дому, давя на клаксон.

Из кухни и от парадной двери до меня донеслись крики: «Полиция!»

Я выскользнул из бунгало быстро и бесшумно, как опытный домушник, хотя, наверное, мне негоже гордиться такими навыками.

Словно живое существо, способное производить себе подобных, туман, похоже, плодил все новые и новые поколения туманов, которые теперь оставляли ночи куда меньше места, чем пятью минутами раньше.

Полиция прибыла без сирен, не включив мигалки, установленные на крышах патрульных автомобилей. Вращающиеся красно-синие огни не пятнали туман.

Вновь я подумал о стручках с другой планеты, из которых вылущивались люди, на поверку не являющиеся людьми. И хотя мне не хотелось верить, что в полицейском участке Магик-Бич служат инопланетяне, маскирующиеся под землян, складывалось впечатление, что некоторые из них не могли служить примером добропорядочности для сотрудников правоохранительных органов.

Поскольку на берегу я взял бумажник Сэма Уиттла, но оставил деньги, они могли предположить, что у меня возникнет желание задать ему несколько вопросов. В бунгало они ворвались так, словно знали, что здесь два трупа… и это означало, что меня сюда заманили с намерением обвинить в двух убийствах.

Когда я вылезал из окна, полицейские входили в дом с двух сторон. Но наверняка не все.

Из-за угла дома появился размытый туманом луч фонаря.

До меня луч, конечно же, не дотянулся. Я не мог разглядеть копа, который держал в руке фонарь. Соответственно, он не мог разглядеть меня. Я двинулся через лужайку, увеличивая разделяющее нас расстояние.

Второй луч появился у другого угла.

Я уходил от стены, следовательно, и от второго копа, как мне представлялось, к соседнему дому, хотя не видел его в густом тумане.

Не вызывало сомнений, что копы, находящиеся в бунгало, скоро обнаружат открытое окно и поймут, где нужно меня искать.

Когда я врезался в сетчатый забор, отделявший один участок от другого, он задребезжал, объявляя всем, у кого были уши: «Здесь он, здесь он, здесь».

Глава 23

В защиту моей репутации опытного домушника должен указать, что никакие кусты, которые могли бы предупредить о наличии забора, перед ним не росли. И никакие вьюны не поднимались по забору, как по шпалере, так что их тоненькие веточки не предупредили меня о возможном столкновении. И цветом сетчатый забор не отличался от тумана.

Я не из тех, кто верит, что жизнь несправедлива и все мы — жертвы жестокой или безразличной вселенной, но этот забор я воспринял как величайшую несправедливость, и, наверное, уселся бы на землю и надулся, будто обиженный мальчик, если бы не понимал, что под угрозой не только моя свобода, а, возможно, и жизнь.

Как только забор сообщил о моем местонахождении, один из копов крикнул: «Что там такое?» — а второй осведомился: «Янси, это ты?» И конечно же, оба фонаря двинулись к источнику шума.

Мне не оставалось ничего другого, как лезть через забор, не обращая внимания на его дребезжание, и надеяться, что поверху не будет витков колючей проволоки.

За моей спиной коп, который не находил ничего зазорного в использовании расхожих штампов, крикнул: «Стой, или буду стрелять!»

Я сомневался, что он уже видит меня, и не верил, что он будет стрелять вслепую в жилом квартале.

Карабкаясь по сетке, я тем не менее напряг мышцы сфинктера на случай, что получу пулю в позвоночник, а такое могло случиться во вселенной, которая в критический момент ставит перед тобой невидимый сетчатый забор.

Иногда люди, получив пулю в позвоночник, умирают не сразу, но при этом теряют контроль над кишечником. Я напрягал сфинктер для того, чтобы мой труп не вызывал неприятных ощущений ни у меня, ни у тех, кому придется им заниматься. Я готов умереть, если должен, но мне претит мысль, что буду умирать, облепленный собственным дерьмом.

Как известно, хороший забор — хороший сосед, и эти соседи, как выяснилось, нашли, что забор хорош и без колючей проволоки поверху. Я спрыгнул вниз, упал, перекатился по траве, вскочил и побежал. Не удивился бы, окажись на пути гаррота из бельевой веревки.

Услышал чье-то дыхание, посмотрел вниз, увидел золотистого ретривера, бегущего рядом, с болтающимися ушами, высунутым языком, улыбающегося, похоже, радующегося неожиданно представившейся возможности поиграть.

Я не думал, что собака может влететь в забор, стену дома или дерево, а потому смело понесся сквозь туман, не сводя глаз с моего поводыря, четко реагируя на язык его тела. Поворачивал направо или налево практически синхронно с ретривером, старался держаться к нему поближе, хотя и возникала мысль, что собака, будь у нее чувство юмора, могла пробежать впритирку с деревом, и тогда я впечатал бы физиономию в жесткую кору.

Собаки улыбаются — это известно всем, кто их действительно любит. В этом забеге вслепую я черпал смелость в осознании того, что черный юмор собакам несвойствен. Они посмеются над человеческим идиотизмом и глупостью, но никогда не поставят человека в дурацкое положение.

К моему удивлению, когда я бежал с ретривером, в голове всплыл фрагмент разговора с Аннамарией, в зеленой зоне, рядом с каньоном Гекаты. Она пыталась объяснить, почему я поверил всему, что она мне сказала, хотя большей части не понял.

«— Тогда почему ты с такой готовностью мне веришь?

— Не знаю.

— Но ты знаешь.

— Знаю?

— Да. Знаешь.

— Хоть намекни. Почему я с такой готовностью тебе поверил?

— Почему кто-либо чему-либо верит?»

Сейчас я бежал в белую пелену, потому что верил в исключительную доброту и инстинкты собак. Доверие. Я доверял Аннамарии — вот почему верил сказанному ею, пусть на мои вопросы отвечала она очень уж загадочно и уклончиво.

Доверие, однако, не тянуло на ответ. Если доверие служило причиной того, что я ей верил, возникал другой вопрос, по важности равный первому: если я верил ей, потому что доверял, то почему доверял, учитывая, что понятия не имел, кто она такая, и она подчеркнуто окружала себя завесой тайны?

Золотистый ретривер получал такое удовольствие от нашего забега, что у меня возникла мысль, а не кружим ли мы вокруг дома его хозяина. Но собаке я доверял не зря, потому что она привела меня к калитке в сетчатом заборе.

Я попытался не выпустить пса из двора, но он слишком разыгрался, чтобы остаться взаперти. Однако, оказавшись на улице, не убежал в ночь, а держался поблизости, будто хотел увидеть, какую еще игру я смогу ему предложить.

На юге световые мечи рассекали туман, разыскивая меня. Мы с собакой двинулись на север.

Глава 24

Мир залили универсальным растворителем, в котором исчезли плоды человеческого труда и творения природы.

От домов остались бесформенные контуры. Заборы отделяли ничто от ничего, да и сами размывались буквально в нескольких шагах.

Фрагменты деревьев то появлялись, то исчезали из виду, будто их несло белым потоком. Рядом с тротуаром возникали прогалины серой травы.

Какое-то время мы с собакой бежали, несколько раз меняли направление, наконец перешли на шаг, бредя из ниоткуда в никуда, окруженные непроницаемой белизной.

В какой-то момент я вдруг понял, что имею дело с чем-то большим, чем просто погодный феномен. Недвижность тумана, идущий от него холод не могли быть только следствием сложившихся атмосферных условий. Я начал подозревать, а потом уверовал в то, что туман, окутавший в эту ночь Магик-Бич, — предзнаменование, символическая весть о грядущих событиях.

Мы с собакой шли по стране грез, где клубился дым давно погасших пожарищ, и дым этот не мог иметь никакого запаха в мире, полностью лишенном как вони, так и ароматов.

Воздух застыл, потому что ветры умерли и более не могли дуть. Тишина стояла такая, будто весь мир обратился в большой холодный камень, планетарная кора остыла, не бежали реки, исчезли приливы и отливы, более не существовало часов, потому что не осталось времени, которое требовалось измерять.

Когда мы с собакой остановились и замерли, белое ничто охватило нас, более не нарушаемое нашим движением, и мостовая начала исчезать из-под моих ног и из-под лап ретривера.

И такой ужас поднялся во мне, что я шумно и с облегчением выдохнул, когда внезапно шевельнувшийся хвост пса вырвал из тумана пятачок черного асфальта.

Но уже мгновением позже я почувствовал, что вошел в Долину смерти и даже куда-то дальше, в совершеннейшую пустоту, не содержащую ни единого атома этого мира, где не осталось никаких воспоминаний ни о природе, ни о созданных человеком вещах, и само это место уже не было местом, а только состоянием. Здесь не существовало надежды на прошлое и надежды на будущее, надежды на мир, каким он был, и надежды на мир, каким он мог бы стать.

Предчувствие дурного возникло не у меня в голове, нет, просто я шел сквозь ночь, которая являла собой предчувствие дурного. Черное — сочетание всех цветов, а белое — отсутствие цвета вообще.

Этот туман предвещал исчезновение уже несуществующего, вакуум в вакууме, конец истории вслед за абсолютным уничтожением.

Надвигалось так много смертей, что мог прийти и конец самой смерти, погибло бы все живое, никто не сумел бы избежать общей участи. Ужас, который на мгновение был сметен хвостом ретривера, вернулся и более не желал уходить.

Какое-то время я полностью отдавал себе отчет в том, что иду из ниоткуда в никуда, мой разум превратился в глубокий колодец, со дна которого я пытался кричать. Но, как и задержавшиеся в этом мире мертвые, которые приходили ко мне за помощью, не мог издать ни звука.

Оставалось только одно — безмолвно молиться, и я молился, просил о том, чтобы дорога эта привела меня в рай, место, где я вновь увидел бы и ощутил форму, цвет, запахи и звуки, в убежище от этой ужасной белой пустоты, в рай, в котором я сумел бы подавить ужас и вновь начал думать.

Из аморфных облаков смутно проступили прутья металлического забора. Я уже поднимался по ступеням, хотя не видел их.

Потом нашел тяжелую дверь, распахнул ее, но даже после того, как переступил порог и попал в мир света и тени (ретривер по-прежнему шел рядом), даже после того, как отсек предвещающий дурное туман, я не сразу понял, что это за убежище, куда привели меня Провидение и собака.

После того как белизна притупила все чувства, запахи полироли и свечного воска показались мне такими резкими, что на глазах выступили слезы.

Через комнату с низким потолком, со стенами, обшитыми деревянными панелями, я прошел в более просторное, лучше освещенное помещение, и только тут до меня дошло, что из нартекса я попал в неф церкви.

Рядом со мной тяжело дышал ретривер, от жажды и озабоченности, а возможно, и от первого, и от второго.

Боковые проходы мягко светились, но центральный лежал в тени, и по нему я направился к ограждению алтарной части.

И хотя я собирался посидеть на скамье первого ряда, пока не успокоятся закрутившиеся в тугую спираль нервы, опустился на пол: собака нуждалась в почесывании живота. Ретривер заработал всю любовь, которую я мог дать ему в моем нынешнем состоянии ума и души.

Когда я сокрушен и подавлен миром, который создало человечество (столь отличным от мира, дарованного нам), меня спасает, меня утешает только одно — абсурдность этого мира.

Дарованный мир сияет чудесностью, поэтичностью, смыслом. Созданный человечеством мир извращен эгоизмом и завистью. Здесь жаждущие власти циники создают из себя ложных идолов и у смиренных нет исторического наследия, потому что они с радостью отдают его своим идолам, в обмен не на вечную славу, а на редкое зрелище, не за хлеб, а лишь за обещание хлеба.

Существа, которые сознательно не желают видеть истину, которые радостно устремляются на дороги, ведущие исключительно к трагедии, безусловно, забавны в своей безрассудности, как забавны великие комики кино Бастер Китон,[29] Лорел и Харди[30] и многие другие, знавшие, что нога, застрявшая в ведре, — это смешно, голова, застрявшая в ведре, еще смешнее, а уж упорные старания затащить рояль по лестнице, слишком крутой и узкой для такого подвига, — самое смешное, на что может сподобиться цивилизованное человечество.

Я смеюсь вместе с человечеством, не над ним, потому что ничуть не умнее других, более того, глупее многих. Я позиционирую себя как защитника и живых, и задержавшихся в этом мире мертвых, но сам не раз и не два застревал в ведре, то ногой, то головой.

Но в этот момент, находясь в церкви с собакой, вспоминая трупы в ванной комнате бунгало, тревожась о грядущем катаклизме, грозящем полным уничтожением, я не смог заставить себя улыбнуться.

Я мог бы впасть в депрессию, но жизненный опыт научил меня, что вскоре кто-нибудь (а скорее всего, я сам) угодит ногой в ведро.

И через несколько минут ретривер продолжал тяжело дышать, поэтому я велел ему оставаться на месте, а сам отправился на поиски воды.

Взгляд, брошенный в дальний конец нефа, подтвердил отсутствие чаши для святой воды на входе в церковь.

За алтарем висела большая абстрактная скульптура, которая, наверное, могла сойти за крылатую душу, но только если склонить голову влево, прищуриться и подумать о Большой птице с улицы Сезам.

Я открыл калитку в ограждении и прошел в алтарную часть храма.

Справа увидел простую мраморную чашу для крещения. Сухую.

Тут же подумал, что поить собаку святой водой не просто непочтительно, но, скорее всего, еще и святотатство.

Я двинулся дальше, к двери, которая, как я предположил, вела в ризницу, где хранились церковные одеяния и священник готовился к проповеди. В церкви Святого Варфоломея в Пико Мундо, где служил дядя Сторми Ллевеллин, к ризнице примыкала маленькая туалетная комната с умывальником.

Открыв дверь, я застал врасплох мужчину лет пятидесяти с небольшим, который наводил порядок в стенном шкафу. Плотный, но не толстый, чисто выбритый, с быстрой реакцией, но плохой координацией движений, при виде меня он отпрянул, зацепился ногой за ногу и плюхнулся на пятую точку.

Я извинился за то, что испугал его, он — за нехорошие слова, обращенные ко мне, но выругал он меня про себя, потому что с губ сорвалось только: «О-ох».

К тому времени, когда я помог ему подняться, он уже дважды едва не сбил меня с ног. Я объяснил, что ищу воду для моей собаки, а он представился как преподобный Чарльз Моран. Глаза священника весело поблескивали, и он заверил меня, что его падение — сущие пустяки в сравнении с падением Сатаны. Я видел, что к случившемуся он относится с юмором, и, конечно же, этим он расположил меня к себе.

Из мини-холодильника священник достал бутылку воды, из стенного шкафа — миску. Вдвоем мы пошли к золотистому ретриверу, который дожидался меня у ограждения алтарной части.

Преподобный Моран не заикнулся о том, что я поступил неправильно, приведя собаку в церковь, но спросил, как зовут пса. Клички я, конечно, не знал и не хотел объяснять, каким образом наши пути пересеклись, поэтому ответил, что его зовут Рафаэль.

В тот момент не мог сказать, почему я назвал ретривера Рафаэлем, а не Фидо. Только позже понял, что вдохновило меня на эту кличку.

Когда священник спросил, как зовут меня, я ответил, что Тодд.

Если и солгал, то лишь отчасти. Мои родители заверяли, что хотели назвать меня Тоддом, но в мое свидетельство о рождении вкралась ошибка… правда, это не объясняло, почему с тех пор они называли меня исключительно Оддом.

Кроме того, скажи я, что меня зовут Одд, уже мне пришлось бы многое объяснять, чтобы снять все вопросы. После тех приключений, которые выпали на мою долю во второй половине дня, я совершенно не хотел долго говорить.

Мы присели на корточки рядом с собакой, и преподобный Моран спросил, давно ли я приехал в город.

Я ответил, что месяцем раньше, и он спросил, не ищу ли я церковную общину, к которой хотел бы присоединиться. Я сказал, что в этот вечер заглянул сюда, чтобы помолиться, потому что моя жизнь свернула не в ту сторону.

Преподобный проявил должную сдержанность, не став расспрашивать меня о моих проблемах, положился на свое умение расположить к себе человека, надеясь, что в процессе задушевной беседы ему и так удастся все выяснить.

Хотя я пришел в Магик-Бич один (не считая Бу и Фрэнка Синатры), мне очень недоставало близких друзей. Я не люблю одиночества. Друзья мне необходимы. Это так важно, ощущать, что рядом есть люди, на которых я могу положиться, которые могут положиться на меня.

Хатч никак не тянул на друга, слишком уж он ушел в себя. И удивительную Блоссом я знал слишком короткое время, чтобы поделиться с нею сокровенным.

Преподобного совершенно не смущало присутствие в церкви незнакомца и собаки. Держался он легко и непринужденно, и, пробыв в его компании лишь несколько минут, я уже не чувствовал себя таким одиноким, как прежде.

О себе я ему ничего больше не сказал, но каким-то образом разговор перекинулся на Армагеддон. Удивляться не приходилось. В наше время для многих людей тема Судного дня становится все более актуальной.

Наконец преподобный Моран предположил, что Рафаэль, вероятно, еще и голоден, и я ответил, что вполне возможно, но мне не хотелось доставлять лишних хлопот. Священник заверил меня, что никакие это не хлопоты, у него тоже есть собака, и ушел, чтобы принести печенье из кладовой своего дома.

В присутствии Чарльза Морана я уже не так остро ощущал страх перед надвигающимся всеобщим уничтожением.

Собака потребовала внимания, и я с радостью пошел ей навстречу, потому что во взаимоотношениях собака — человек оба выступают психотерапевтами.

Но через несколько минут Рафаэль встал. Уши поднялись, насколько могли подняться уши ретривера. Он напрягся, глядя на дверь ризницы в алтарной части церкви.

Я предположил, что преподобный Моран возвращается с печеньем, которое собака унюхала издалека.

Но когда Рафаэль посмотрел в сторону нартекса, на парадную дверь, через которую мы вошли в церковь, встал и я.

«ВСЕ — СОСЕДИ, КАЖДЫЙ СОСЕД — ДРУГ».

Может, девиз города не относился к приезжим, пока они не прожили здесь год? Может, я не прочитал примечание, написанное более мелкими буквами на щите-указателе, который высился на въезде в город. Может, там и указывалось, что в первый год к тебе будут относиться с крайней подозрительностью.

Жизнь не научила меня подозревать священников, зато научила другому: никто не заслуживал большего доверия, чем собаки.

Я подошел к третьей скамье справа от центрального прохода. Вдоль спинки второй скамьи тянулся длинный деревянный карман, где лежали псалтыри для тех прихожан, что садились на третью.

Из левого кармана я достал бумажник Сэма Уиттла, наличие которого могло связать меня с трупом в ванне. Сунул его в темный промежуток между двумя псалтырями.

Не имело смысла раскрывать какую-либо информацию о себе, помимо имени Тодд. Вот почему из правого кармана я вытащил свой бумажник и отправил его вслед за бумажником Уиттла.

Вернулся к собаке, встал рядом, переводя взгляд с ризницы на нартекс, с нартекса на ризницу…

Первые двое полицейских вошли через парадную дверь, пересекли нартекс, двинулись по центральному проходу нефа. Они не вытащили пистолеты, но приближались, положив руки на их рукоятки.

Еще один полицейский появился из ризницы, прошел на алтарную платформу. Лет под пятьдесят как минимум, на десятилетие старше тех двоих, что шли по центральному проходу. С короткими, преждевременно поседевшими волосами.

Исходившая от него аура властности не имела ничего общего с формой. Появись он перед тобой в нижнем белье, ты бы все равно назвал его сэр и послушно выполнил любое его указание… или тебе пришлось бы заплатить высокую цену за неповиновение.

Следом за Короткой Стрижкой из ризницы вышел Чарльз Моран. Встретился со мной взглядом и не отвел глаз, но веселья в них я уже не увидел.

Я спросил почему, а когда он не ответил, спросил вновь, но преподобный, похоже, меня и не слышал, и не стал говорить со мной, хотя мы оба были живыми и не подчинялись закону молчания, нарушить который не могли задержавшиеся в нашем мире мертвые.

Глава 25

Я уже ездил в патрульной машине, в Пико Мундо. И пусть эта поездка была для меня не первой, в патрульной машине мне все равно нравилось.

Полицейский участок (включая и небольшую тюрьму), особняк, построенный в греческом стиле, находился рядом со зданием суда, в Центральном парке, в одном из самых живописных районов города. Теперь он чуть проступал из тумана, как средневековый форт.

Дежурная часть, где оформлялась документация на арест, находилась со стороны парадной двери. Меня же подвезли к задней стороне здания и завели в него через дверь черного хода.

Ранее в церкви меня обыскали на предмет хранения оружия. Я ожидал, что в участке у меня заберут часы и медальон с колокольчиком и попросят подписать соответствующий бланк, на котором перечислялись конфискованные вещи.

Я также ожидал, что меня сфотографируют и снимут мои отпечатки пальцев. И я предполагал, что мне позволят позвонить адвокату, если арест соответствовал реалити-шоу, которые показывали по телевизору.

Вместо этого меня повели по коридору с серым, в синюю крапинку линолеумом и стенами цвета туберкулезной гнойной мокроты, через другую дверь мы попали на лестницу, спустились на два пролета, пошли другим коридором, уже по бетонному полу, и через третью дверь вошли в маленькую комнату без окон, в которой стоял такой сильный сосновый запах дезинфицирующего средства, что астматик умер бы на первом вдохе, но при этом запах этот не мог полностью перебить вонь блевотины.

Длина комнаты составляла футов пятнадцать, ширина — двенадцать. Бетонный пол, бетонные стены, низкий бетонный потолок не оставляли простора для воображения даже самому талантливому дизайнеру по интерьерам.

В центре стоял квадратный металлический стол, компанию которому составляли два стула.

Третий стул поставили в угол. Возможно, на него сажали тех, кто плохо себя вел.

Один из полицейских отодвинул стул от стола, что, возможно, демонстрировало их уважительное отношение к правам арестованных.

Но потом второй коп цепью приковал мою правую лодыжку к кольцу, приваренному к ножке стола. И пусть грубости я с его стороны не увидел, чувствовалось, что относится он ко мне с крайним презрением.

Не проинформировав меня, в совершении какого преступления я подозреваюсь, не сообщив о способе заказа чего-то съестного, если вдруг разыграется аппетит, они вышли и закрыли за собой дверь, оставив меня одного.

Входя в комнату, я обратил внимание на то, что дверь такая толстая, будто проектировал ее параноик. Вот и закрылась она с грохотом, достойным тысячи фунтов стали.

После их ухода мне осталось лишь размышлять о моем болевом пороге да о том, что жизнь в этом мире нам дается только один раз. Вполне возможно, они рассчитывали, что именно этим я и займусь.

Чувствовалось, что стол тяжелый, но я видел, что его ножки не замурованы в пол. То есть при необходимости я мог бы потаскать его по моей темнице, да только ничего интересного, требующего более тщательного изучения или осмотра, в комнате я не находил. Поэтому и стол, и я не сдвинулись с места.

Заглянув под стол, я заметил сливное отверстие диаметром в восемь дюймов, прикрытое решеткой. Учитывая, что ни потопов, ни наводнений история Магик-Бич не знала, я предположил, что этот конструктивный элемент использовался в тех случаях, когда с пола приходилось что-то смывать.

Из такой вот мысли-искры мое распаленное воображение, дай ему волю, могло раздуть пожар, который расплавил бы часть моего мозга и сжег волосы. Но я напомнил себе, что по-прежнему нахожусь в Соединенных Штатах, а не на Кубе, не в Венесуэле и даже не в Мордоре.[31]

Я посмотрел на часы — 8:56. У меня оставалось чуть больше трех часов, чтобы спасти мир или значительную его часть. Никаких проблем.

Поскольку я полностью сохранял самообладание, то не испытывал ни малейшего волнения и в 8:57, и в 8:58, хотя уже собрался криком потребовать уважения моих гражданских прав, когда в 8:59 дверь открылась.

Вошел мужчина. В церкви я назвал его Короткой Стрижкой, но уже потом узнал, что зовут его Хосс Шэкетт, и по должности он — начальник полиции.

Я не сомневался, что имя у него более длинное, но понятия не имел, какое именно, а до Хосса он укоротил его для удобства. В патрульной машине я пытался узнать это имя у патрульных, но они дважды проигнорировали мой вопрос, а на третий раз порекомендовали с самим собой выполнить акт, необходимый для воспроизводства.

Закрыв взрывонепроницаемую дверь (у Нормана, в ракетной шахте времен «холодной войны» в Небраске, таких наверняка хватало), чиф подошел к столу и уставился на меня. Ничего не сказал. Просто смотрел.

Я улыбнулся и кивнул. Он — нет.

После того как я какое-то время разглядывал свои руки и гадал, как будут они выглядеть после нескольких крепких ударов монтировкой, чиф отодвинул второй стул и сел напротив меня.

Когда я поднял голову, готовый отвечать на его вопросы, он по-прежнему не произнес ни слова. Продолжал смотреть на меня.

Жуткими, зелеными, еще более холодными, чем у змеи, глазами, хотя я никогда не поделился бы с ним этим наблюдением, более того, не озвучил бы его, находясь менее чем в сотне миль от территории вверенного ему полицейского участка.

Я не большой знаток этикета, но чувствовал, что право начинать наш разговор принадлежит не мне.

Но текли секунды, и я более не мог выдерживать взгляда этих сочащихся ядом глаз. Если бы отвернулся, он бы решил, что я — слабак, вот и пришлось нарушить тишину, чтобы заставить его продолжить разговор.

— Как я понимаю, — расслабленное дружелюбие собственного голоса приятно удивило, — вы приняли меня за кого-то еще.

Он не ответил, но и не отвел глаз.

— У меня никогда не возникало проблем с законом, — заверил я его.

Он все смотрел на меня, а я так и не понял, дышал ли он… или такой необходимости у него не возникало.

Если и существовала миссис Хосс, ее волю давно бы растоптали или это была на удивление крутая дама.

— Что ж, — вырвалось у меня. На продолжение ума уже не хватило.

Наконец он моргнул, медленно, словно игуана, греющаяся на солнце в пустыне.

Протянул правую руку:

— Возьми меня за руку.

Я знал зачем и совершенно не хотел принимать в этом участие.

Рука чифа зависла над столом ладонью вверх. С пальцами, достаточно большими и длинными, чтобы сделать честь профессиональному баскетболисту, хотя он, скорее всего, практиковал только один спорт: расшибал головы подозреваемых одну о другую.

Я прочел не один триллер, авторы которых писали: «Воздух напитывался яростью» или «Ярость собиралась над головой, как черное грозовое облако». Я всегда считал, что мастерскими такие строки не назовешь, но, может, они заслуживали и Нобелевской, и Пулитцеровской премии.

— Возьми меня за руку, — повторил Хосс Шэкетт.

— Я уже встречаюсь с одним человеком.

— Какой смысл встречаться, если у тебя оторван конец?

— У нас все равно платонические отношения.

Мои руки лежали на столе. С быстротой молнии он схватил мою левую руку, сжал своей.

Бетонная камера исчезла. Я вновь стоял на Армагеддон-Бич, залитый алым светом.

Чиф Хосс Шэкетт не относился к тем людям, которые с готовностью демонстрируют, что они чувствуют или думают. Но когда он отпустил мою руку, вернув меня в реальный мир, и откинулся на спинку стула, я понял по его чуть расширившимся зрачкам, что разделил с ним свое видение.

— И что все это означает? — спросил я.

Он не ответил.

— Потому что со мной такое случилось лишь однажды, и меня это пугает.

Его суровому, мужественному лицу позавидовал бы и Сталин. Подчелюстные мышцы скрутились в узлы, словно он грыз грецкие орехи.

— Ничего подобного… передачи снов… раньше не бывало, — продолжил я, — и мне так же не по себе, как и вам.

— Передача снов.

— Мне приснился этот сон. А теперь люди прикасаются ко мне, и я в него возвращаюсь. Что здесь… Сумеречная Зона?

Он наклонился вперед, и у меня создалось ощущение, что тираннозавр, прогуливающийся по Юрскому парку, вдруг обернулся и остановил на мне свой взгляд.

— Ты кто? — спросил он.

— Понятия не имею.

— Знаешь, я могу не просто спросить.

— Сэр, я ценю тот факт, что вы просто спрашиваете. Действительно ценю. Но я серьезно. У меня амнезия.

— Амнезия?

— Да.

— Это печально.

— Не то слово. Не знать свое прошлое, кто ты, откуда, куда идешь. Это крайне печально.

— Ты сказал преподобному Морану, что твое имя Тодд.

— Сэр, клянусь, это всего лишь имя, которое я ему назвал. Мог бы сказать Ларри, или Верной, или Руперт, или Ринго. Я могу быть кем угодно. Просто не знаю.

Он вновь уставился на меня. У него получалось. Секунда проходила за секундой, все более убеждая меня, что он откусит мне нос, если я не выложу все, что знаю о себе. И это будет только начало.

Я понимал, что мой поступок он расценит как слабость, но пришлось отвести взгляд, прежде чем его глаза высосали бы из меня душу. Я пристально оглядел свою левую руку, чтобы убедиться, что он вернул ее мне со всеми пальцами.

— При тебе нет ни одного документа, который мог бы удостоверить твою личность, — в голосе чифа звучала серьезность Дарта Вейдера.

— Да, сэр. Совершенно верно. Будь у меня такой документ, я бы знал, кто я.

— Мне не нравится, что по моему городу ходят люди без идентификационных документов.

— Разумеется, сэр, вам и не может такое нравиться, вы же сотрудник правоохранительных органов. Будь я на вашем месте, мне бы тоже не понравилось, пусть даже Конституция и не требует, чтобы человек постоянно имел при себе удостоверение личности.

— Так ты — специалист по Конституции?

— Нет. Хотя все возможно. Я этого не узнаю, пока ко мне не вернется память. Я думаю, меня ударили по голове.

Осторожно я ощупал шишку, появившуюся после того, как Уиттл ударил меня фонарем.

Чиф наблюдал, как я ощупываю шишку, но комментировать не стал.

— Тот, кто нанес мне удар, приведший к амнезии, должно быть, забрал мой бумажник.

— Когда тебя ударили? Этим вечером на берегу?

— На берегу? Этим вечером? — Я нахмурился. — Нет, сэр. Я думаю, это произошло гораздо раньше.

— В моем городе людей не бьют по голове при свете дня.

Я пожал плечами.

Понятное дело, ему это не понравилось. Но ведь сделанного не вернешь.

— Так ты говоришь, по голове тебя ударили до того, как ты во второй половине дня прыгнул с пирса?

— Да, сэр. Собственно, мои воспоминания начинаются с того, как я иду по мосткам к пирсу, гадая, кто я, где я и ел ли я ленч или нет.

— Почему ты прыгнул с пирса?

— После того как я потерял сознание от удара по голове, сэр, едва ли от меня можно было ждать адекватного поведения.

— Почему ты сказал Утгарду, что надвигается тридцатифутовая волна цунами?

— Утгарду?

— Утгарду Ролфу.

— Это такой человек, сэр?

— Ты его вспомнишь. Ходячая гора с крошечной бородкой под нижней губой.

— Ах да. Гигант. Отменно разбирается в гавайских рубашках. Хотя я не помню, что говорил ему о цунами. Должно быть, еще не пришел в себя после того удара по голове.

— Утгард положил руку тебе на плечо… и увидел то же самое, что я несколькими минутами раньше, когда коснулся твоей руки. Он мне все это описал.

— Да, сэр. Он и вы. Такое уже произошло дважды. Этот сон я видел, когда лежал без сознания, до того, как понял, что иду по мосткам, направляясь к пирсу.

— Расскажи мне о своем сне.

— Рассказывать особенно нечего, сэр. Вы все видели. Красное небо, море, полное света, песок такой яркий, очень пугающий.

Зрачки чифа расширились, словно он намеревался погасить свет и охотиться на меня, как змей — на мышь.

— Очень пугающий, — повторил я.

— И что, по-твоему, он означает?

— Означает? Сон, сэр? Я никогда не видел сон, который что-нибудь означает. Такое бывает только в старых фильмах с цыганками.

Наконец он отвел от меня взгляд. Так долго смотрел на третий стул в углу, что и я повернулся в ту сторону.

Там сидел мистер Синатра. Не знаю, как давно он сюда пришел. Ткнул в меня пальцем, как бы говоря: «Хорошо выглядишь, парень».

Хосс Шэкетт не видел Председателя. Он смотрел в пустоту, возможно рисуя в своем воображении увиденный мною разгром.

Потом чиф принялся разглядывать ухоженные ногти, словно хотел убедиться, что под ними не осталось запекшейся крови человека, которого он допрашивал передо мной.

Посмотрел на дверь, как я предположил, вспоминая, насколько эффективно она заглушала крики тех, кто побывал в этой комнате до меня.

А когда взгляд его сместился к низкому потолку, Хосс Шэкетт улыбнулся. И такая у него была улыбка, что, подними он в этот момент голову к чистому небу, птицы умирали бы в полете.

Наконец его заинтересовала металлическая поверхность стола. Он даже чуть наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть свое замутненное изображение. За долгие годы полировка заметно потускнела, залапанная тысячами потных рук.

Отражение совершенно не напоминало его лица: какой-то калейдоскоп темных и светлых пятен.

Его, однако, это устраивало, более того, нравилось, потому что он вновь улыбнулся.

Блуждающий взгляд чифа Хосса сводил меня с ума, и я бы предпочел, чтобы он посмотрел на меня.

Мое желание услышали. Наши взгляды встретились.

— Сынок, что ты на это скажешь… почему бы нам не стать друзьями?

— Буду счастлив, сэр.

Глава 26

Изменениям, произошедшим с чифом Хоссом Шэкеттом, могли бы позавидовать и разумные инопланетные машины из основанного на игрушках фильма «Трансформеры», которые из заурядного «Доджа» могли превратиться в гигантского робота, массой в сотню раз превосходящего исходный автомобиль.

Я не хочу сказать, что чиф внезапно заполнил всю камеру и меня отнесло в единственный оставшийся пустым угол. Нет, он превратился из мистера Хайда, если мистер Хайд был садистом-надзирателем в советском ГУЛАГе, в милейшего доктора Джекила, будь доктор Джекил шерифом маленького городка, где самым ужасным преступлением за последние двадцать лет стала кража Лулами рецепта джема из корня ревеня у Боббиджун, который эта самая Лулами попыталась выдать за свой на конкурсе окружной ярмарки.

Злобная ухмылка уступила место улыбке доброго дедушки из любого телевизионного рекламного ролика, в котором задействованы маленькие дети, играющие со щенками.

Подчелюстные мышцы расслабились. Как и все тело. Словно хамелеон перебрался с серого камня на розу, вот порозовела и его кожа.

Что удивительно, изменилась даже змеиная зелень глаз, теперь на меня смотрели ирландские глаза, счастливые и лучащиеся. И улыбались уже не только губы, но и глаза, и все лицо, каждая морщинка, каждая ямочка демонстрировала доброжелательность.

Прежний Хосс Шэкетт никогда не стал бы начальником полиции Магик-Бич, поскольку это была выборная должность. Я видел перед собой другого Хосса Шэкетта — политика.

И очень огорчился, что в этом году проведение выборов не предполагалось, потому что хотел, чтобы прямо из камеры он отправился агитировать избирателей, расклеивать плакаты, рассказывать о проделанной работе, помогать рисовать свой портрет на стене четырехэтажного дома.

Мистер Синатра подошел к столу, чтобы поближе рассмотреть чифа. Повернулся ко мне, изумленно покачал головой, направился в свой угол.

— Сынок, чего ты хочешь? — Чиф сидел на стуле такой расслабленный, что я даже испугался, как бы он не сполз на пол.

— Хочу, сэр?

— От жизни. Чего ты хочешь от жизни?

— Сэр, я не уверен, что могу правильно ответить на этот вопрос в настоящее время, потому что не знаю, кто я.

— Давай предположим, что амнезии у тебя нет.

— Но она есть, сэр. Я смотрю в зеркало и не узнаю лицо, которое в нем вижу.

— Это твое лицо, — заверил он меня.

— Я смотрю в зеркало и вижу этого актера, Мэтта Деймона.

— Ты совершенно не похож на Мэтта Деймона.

— Тогда почему я вижу его в зеркале?

— Позволь высказать предположение.

— Буду вам очень признателен, сэр.

— Ты видел фильмы, где у него была амнезия.

— Мэтт Деймон играл в фильмах, где у него была амнезия?

— Разумеется, вспомнить их ты не можешь.

— Все ушло, — согласился я. — Все.

— «Идентификация Борна». Это один из них.

Я задумался.

— Нет. Ничего.

— Сынок, ты действительно такой забавный.

— Мне хотелось бы думать, что так оно и сеть. Но велика вероятность и другого варианта. После того как я узнаю, кто я такой, может выясниться, что я напрочь лишен чувства юмора.

— Речь вот о чем: я готов признать, что у тебя амнезия.

— Я бы очень хотел, чтобы ее у меня не было, сэр. Но увы.

— Чтобы упростить наше общение, будем исходить из того, что у тебя амнезия, и я не буду стараться подловить тебя на лжи. Это справедливо?

— Это справедливо, конечно же, но так оно есть и на самом деле.

— Хорошо. Давай предположим, что амнезии у тебя нет. Я знаю, она есть, знаю, но так я услышу в ответ нечто большее, чем «все ушло, ушло, ничего нет».

— Вы просите задействовать мое воображение?

— Именно так.

— Я думаю, что раньше воображение у меня было богатое.

— Ты так думаешь?

— Это всего лишь интуитивное предположение. Но я постараюсь.

Этот новый чиф Хосс Шэкетт излучал приветливость такой интенсивности, что пребывание в его компании в течение слишком уж долгого времени грозило меланомой.[32]

— Итак… чего ты хочешь от жизни, сынок? — повторил он вопрос.

— Сэр, я полагаю, меня устроила бы жизнь продавца покрышек.

— Продавца покрышек?

— Устанавливать на колеса новые покрышки, чтобы люди могли снова ездить, после того как лопнувшая старая покрышка лишила их этой радости. Такая жизнь будет приносить удовлетворенность.

— Я тебя понимаю. Но раз уж мы все только воображаем, почему бы не воображать по-крупному?

— По-крупному. Хорошо.

— Если бы у тебя была самая большая мечта… какой ты ее себе представляешь?

— Я думаю… возможно… иметь собственное кафе-мороженое.

— И это ты называешь мечтать по-крупному?

— Моя девушка рядом со мной и кафе-мороженое, в котором мы могли бы работать вместе до конца жизни. Да, сэр. Это все, о чем я могу мечтать.

Я говорил совершенно серьезно. Это была бы удивительная жизнь, я, Сторми и наше кафе-мороженое. Я бы любил такую жизнь.

Он добродушно смотрел на меня.

— Да, я понимаю, учитывая скорое появление маленького, хорошо иметь бизнес, который всегда позволит заработать на кусок хлеба.

— Маленького? — переспросил я.

— Ребенка. Твоя девушка беременна.

Недоумение для меня естественная реакция.

— Девушка? Вы знаете мою девушку? Тогда вы должны знать, кто я. Вы хотите сказать… я скоро стану отцом?

— Ты говорил с ней сегодня, Утгард тебя видел. До того, как прыгнул с пирса.

Вот тут на моем лице отразилось разочарование. Я покачал головой.

— Это какое-то безумие… прыгнуть с пирса, говорить о цунами. Но девушка, сэр, я ее не знаю.

— Может, ты просто не помнишь, что знаешь ее.

— Нет, сэр. Когда я пришел на пирс после того, как меня стукнули по голове и я все забыл, я увидел ее и подумал, что раньше, возможно, часто приходил на этот пирс и она может знать, кто я.

— Но она не знала, кто ты?

— Понятия не имела.

— Ее зовут Аннамария.

— Какое красивое имя.

— Никто не знает ее фамилии. Даже люди, которые сдавали ей квартиру над гаражом. Бесплатно.

— Бесплатно? Какие милые люди.

— Дебилы-доброжелатели, — слова эти он произнес сладким голосом, тепло улыбаясь.

— Бедная девушка, — посочувствовал я ей. — Она не сказала мне, что у нее тоже амнезия. Как такое может быть?

— Насчет ее амнезии я ничего не могу утверждать. Странно другое, ты приходишь на пирс, не помня ни имени, ни фамилии, а там она, без фамилии.

— Магик-Бич — небольшой город, сэр. Вы поможете нам выяснить, кто мы. Я в этом уверен.

— Я не верю, что вы из этих мест.

— Я надеюсь, что вы ошибаетесь. Если я не из этого города, то откуда? А если я не смогу выяснить, откуда я, как я узнаю, кто я?

Когда чиф превращался в обаятельного политика, его добродушие оставалось несокрушимым, как Скалистые горы. Он продолжал улыбаться, хотя на какие-то мгновения и закрыл глаза, словно считал до десяти.

Я посмотрел на мистера Синатру, чтобы понять, как веду свою партию.

Он вытянул перед собой руки, оттопырив кверху большие пальцы.

Хосс Шэкетт открыл теплые ирландские глаза. Радостно посмотрел на меня, словно увидел перед собой гнома, с которым мечтал встретиться всю жизнь.

— Я хочу вернуться к большой мечте.

— Для меня это по-прежнему кафе-мороженое, — заверил я его.

— Хочешь услышать о моей большой мечте, сынок?

— Вы так многого достигли, я полагаю, ваша большая мечта уже стала явью. Но это хорошо, всегда иметь новую большую мечту.

Чиф Хосс Шэкетт Славный оставался со мной, и я не замечал никаких признаков чифа Хосса Шэкетта Злобного, хотя он вновь замолчал и пристально смотрел на меня, как и в те минуты, когда только вошел в камеру.

Но этот взгляд отличался от прежнего, крокодильего. Теперь чиф тепло улыбался, и, как поет Френки Вэлли[33] в той старой песне, его глаза обожали меня, словно он смотрел на меня через окно зоомагазина, раздумывая, а не приобрести ли такую вот зверушку.

— Я собираюсь довериться тебе, сынок, — прервал он затянувшуюся паузу. — А в доверие ко мне входят далеко не все.

Я понимающе покивал:

— Вы служите в полиции, вам постоянно приходится иметь дело с разной швалью… Конечно, сэр, ваш легкий цинизм не вызывает у меня вопросов.

— Я собираюсь довериться тебе полностью. Видишь ли… моя большая мечта — сто миллионов долларов без налогов.

— Ой! Это действительно много, сэр. Я и не подозревал, что у вас такие масштабы. Теперь я чувствую себя глупо, упомянув про кафе-мороженое.

— И моя мечта стала явью. Эти деньги уже мои.

— Это же здорово! Я так счастлив за вас. Вы выиграли в лотерею?

— Полная сумма сделки составила четыреста миллионов долларов. Моя доля — из двух самых больших, но и еще несколько человек в Магик-Бич стали богачами.

— Мне не терпится услышать, как вы поделились свалившейся на вас удачей, сэр. «Все — соседи, каждый сосед — друг».

— Я добавляю к этому девизу еще четыре слова: «Каждый человек — за себя».

— Это на вас не похоже, сэр. Так может говорить только другой чиф Шэкетт.

Наклонившись чуть вперед, сложив руки на столе, чиф буквально лучился дружелюбием.

— И пусть я счастлив, потому что сказочно разбогател, какие-то проблемы у меня остались, сынок.

— Сожалею об этом.

И такая обида отразилась на лице чифа, что любому, кто оказался бы в этой комнате, захотелось бы обнять его и пожалеть.

— Ты — моя самая большая проблема, — продолжил он. — Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что ты. Этот сон, это видение, которые ты передал мне и Утгарду.

— Да, сэр. Я понимаю, это такой тревожный сон.

— И такой точный. Ясно, что ты много знаешь. Я мог бы убить тебя прямо сейчас, закопать где-нибудь в каньоне Гекаты, и никто не нашел бы тебя долгие годы.

Чиф Хосс Шэкетт Славный создал в камере столь благостную атмосферу, что мне казалось, будто низкий бетонный потолок поднялся на несколько футов. А теперь он опустился мне чуть ли не на голову. Я даже непроизвольно пригнулся.

И вновь почувствовал вонь блевотины, пробившуюся сквозь запах сосновой отдушки дезинфицирующего средства.

— Будь у меня право голоса, сэр, я бы проголосовал против решения убить-и-похоронить-в-каньоне-Гекаты.

— Мне оно тоже не нравится. Потому что, возможно, эта твоя псевдобеременная подруга ждет, что ты свяжешься с ней.

— Псевдобеременная?

— Я это подозреваю. Хорошее прикрытие. Вы двое приходите в город как бродяги, никто не удостаивает вас второго взгляда. Ты выглядишь как бомж, она — сбежавшей от мужа. Но вы на кого-то работаете.

— Такое ощущение, что вы говорите про кого-то конкретного.

— Может, на Министерство внутренней безопасности. Какое-нибудь разведывательное ведомство. Их нынче полным-полно.

— Сэр, на какой я выгляжу возраст?

— Лет на двадцать. Но ты можешь выглядеть моложе, а на самом деле тебе двадцать три, а то и двадцать четыре.

— Маловато для шпиона… или вы так не думаете?

— Отнюдь. «Морские котики», «Армейские рейнджеры», они лучшие из лучших… и некоторым двадцать, двадцать один.

— Это не про меня. Оружия я боюсь.

— Да, конечно.

Я тоже наклонился вперед. Он отечески похлопал меня по плечу.

— Допустим, если ты не свяжешься со своей напарницей, этой Аннамарией, в назначенный час, она даст знать вашему куратору в Вашингтоне или где-то еще.

Амнезия более не могла мне помочь. Я решил, что лучше войти в роль хладнокровного, уверенного в себе федерального агента. Вот и ограничил ответ одним словом:

— Допустим.

— Поскольку я полностью доверяю тебе и искренне надеюсь, что ты оценишь такое отношение, скажу, что свою часть работы, той самой, что сделала меня богатым, я выполнил. Сегодня будет поставлена точка. Через две недели я буду жить в другой стране, под другим именем, и меня уже никто не найдет. Но для того чтобы уехать, не оставив следов, мне нужны две недели.

— В течение которых вы уязвимы.

— И насколько я понимаю, у меня только три варианта, — он предпочел обойтись без подтверждения. — Первый: быстро найти Аннамарию, до того как она свяжется с руководством, и убить вас обоих.

Я посмотрел на часы, словно мне действительно предстояло выйти на связь с моей напарницей в определенный час.

— Вот это у вас не получится.

— Я так и думал. Вариант два — убить тебя, здесь и сейчас. Ты не свяжешься с Аннамарией, она поднимет тревогу, твое агентство пришлет в город людей. Я изображу тупого, глупого служаку. Никогда тебя не видел, не знаю, что с тобой случилось.

— Печально это слышать, — я вздохнул. — Значит, преподобный Моран с вами заодно.

— Нет. Он нашел тебя в церкви, ты сказал, что твоя жизнь свернула не в ту сторону. Потом начал говорить об Армагеддоне, конце света, и он занервничал. И ты сказал, что ретривера зовут Рафаэль, но он знал и владельца пса, и его кличку — Мерфи.

— Странно, молодой человек тревожится о конце света, возможно, наркоман, с ним чужая собака… Я думаю, священнику следовало принять участие в моей судьбе, помочь советом и молитвой, а уж потом сдавать меня в полицию.

— Ему приятно звонить мне по мелочам, и не прикидывайся, будто ты не знаешь почему.

— Вы — член его паствы? — предположил я.

— Ты это знаешь.

Я замялся, потом кивнул.

— Мы знаем, — с таким видом, будто говорил о восьми тысячах бюрократов, сидящих в здании, которое занимало целый квартал рядом с ЦРУ. — И не забывайте… преподобному известно, что вы арестовали меня.

Чиф улыбнулся и взмахом руки отмел мои соображения.

— Это не имеет значения, потому что еще до наступления утра преподобный убьет жену и покончит с собой.

— Как я понимаю, вы не относитесь к верующим прихожанам.

— Ты полагаешь, я говорю как христианин? — спросил он и рассмеялся, демонстрируя несвойственную ему безжалостность. Просто давал мне понять, что для него христианин — синоним тупоголового троглодита.

— Возвращаясь к вашему второму варианту… — я сменил тему. — Вы его помните?

— Я убиваю тебя сейчас, а потом утверждаю, что никогда тебя не видел.

— Не получится, — я покачал головой. — Они знают, что я здесь.

— Они кто?

— Мои кураторы в… агентстве.

На его лице отразилось сомнение.

— Не могут они знать.

— Спутниковое слежение.

— У тебя нет транспондера. Мы обыскали тебя в церкви.

— Его могли вживить хирургически.

Яд, пусть и в малом количестве, просочился в весело поблескивающие ирландские глаза.

— Где?

— Очень маленькое, очень эффективное устройство. Может быть, в моей правой ягодице. Или в левой. Или под мышкой. Даже если вы его найдете, вытащите и раздавите в пыль, они уже знают, что я здесь.

Он откинулся на спинку стула и вновь натянул на лицо маску политика, которая уже начала сползать. Достал из нагрудного кармана миниатюрный шоколадный батончик «Олмонд джой», разорвал фольгу.

— Хочешь половину?

— Нет.

— Тебе не нравится «Олмонд джой»?

— Вы собирались меня убить.

— Не отравленной конфетой.

— Это вопрос принципа.

— Ты не берешь сладости от людей, которые угрожали тебя убить?

— Совершенно верно.

— Что ж… мне больше достанется. — Он откусил от шоколадного батончика. — Итак, остается только третий вариант. Я предполагал, что к этому и придет. Вот почему я решил довериться тебе и рассказать, в каком я положении. Я могу сделать тебя богатым.

— А как же насчет «каждый за себя»?

— Сынок, ты мне нравишься, правда, и я вижу, что сотрудничество с тобой — наилучший вариант, но я никогда не отдам тебе часть моей доли. Я удивлен уже тем, что предложил тебе половину шоколадного батончика.

— Я ценю вашу честность.

— Если я доверяю тебе, то и для тебя лучше доверять мне. Так что отныне мы говорим друг другу только правду.

Он улыбнулся так искренне, что не ответить взаимностью я счел за грубость и тоже улыбнулся.

А памятуя о честности, упомянутой чифом, нашел необходимым заметить:

— Я не верю, что Утгард Ролф настолько великодушен, что поделится со мной своей долей.

— Ты, разумеется, прав. Утгард убьет собственную мать за тысячу долларов. А может, за пять тысяч.

Он отправил в рот еще кусочек батончика, пока я переваривал полученное предложение.

— Допустим, у меня есть цена… — изрек я, выдержав паузу, достаточную для всесторонней оценки перспективы быстро разбогатеть.

— У каждого есть цена.

— Кто заплатит мою?

— У людей, которые финансируют эту операцию, с деньгами проблем нет. У них есть фонд непредвиденных расходов. Времени до начала едва ли не самого важного этапа операции осталось совсем ничего, слишком многое поставлено на карту, поэтому, если ты присоединишься к нам, расскажешь о том, что знает или подозревает твое ведомство, по какой причине тебя послали сюда, а потом передашь им ложную информацию, ты сможешь стать очень богатым человеком и жить в прекрасном климате под новой фамилией, по которой никто тебя не найдет.

— Насколько богатым?

— Я не знаю размеров фонда непредвиденных расходов. И мне еще предстоит разговор с представителем наших финансистов. Но, подозреваю, они поймут, насколько важно твое участие в операции, и выделят на тебя двадцать пять миллионов.

— А моя партнерша? Аннамария?

— Она — твоя подружка.

— Нет. Просто мы вместе работаем.

— Тогда скажи нам, где она, и мы этой ночью ее убьем. Пропустим тело через мясорубку, фарш выбросим в море, и от нее ничего не останется.

— Давайте так и сделаем.

— Быстро ты, однако, все решил.

— Я не вижу альтернативы, потому что не отдам ей часть своей доли.

— Для этого нет причин.

— В некоторых, очень даже хороших частях света двадцать пять миллионов больше, чем сто миллионов здесь.

— Будешь жить, как король, — согласился чиф, доев батончик. — Итак, мой новый богатый друг, как тебя зовут?

— Гарри Лайм.

Он протянул руку. Я наклонился над столом, пожал ее.

Не перенесся обратно в сон. Вероятно, такое происходило только при первом контакте с одним из заговорщиков.

— Я собираюсь поговорить с денежным мешком, закрыть сделку, — чиф пристально смотрел на меня. — Вернусь через пять минут. Но он захочет кое-что узнать.

— Что угодно. Мы же в одной лодке.

— Как ты это делаешь?

— Делаю что?

— Как ты передал свой сон Утгарду и мне? Сон, видение, как ни назови.

— Точно я не знаю. Думаю, вы это инициировали. Потому что именно вы обращаете этот сон в явь.

Теперь на меня широко раскрытыми глазами смотрел третий Хосс Шэкетт, не жестокий садист и не обаятельный политик. Чиф не потерял способности удивляться, в отличие от детогуба и детолюба.

Этот чиф, возможно, сохранил способность совершить что-то бескорыстное и даже доброе, потому что удивление подразумевает существование загадочного, а признание таинства мира оставляет шанс на открытие истины. Другие двое крайне редко позволяли этому чифу выплыть на поверхность. Я даже удивился, что они совсем не утопили его.

— Кто ты все-таки? — спросил он. — Эспер?[34] Я никогда не верил в эсперов, но это видение, переданное тобой, оно было чертовски реальным.

Понимая, что мы живем в обществе, где любая версия заговора принимается многими с большим доверием, чем простая и очевидная правда, я постарался помочь Хоссу Шэкетту принять мою уникальность.

— У государства есть препарат, который стимулирует ясновидение, — солгал я.

— Черт побери!

— Он годится не для всех. Нужно определенное сочетание генов. Таких, как я, мало.

— Ты видишь будущее?

— Не совсем, не впрямую. Видения приходят ко мне во сне. И они всегда неполные. Как фрагменты картинки-головоломки. Мне приходится проводить расследование, как и вам, чтобы заполнить недостающие части.

— Так ты увидел в своем сне Магик-Бич и атомные бомбы.

— Да, — ответил я, постаравшись не вздрогнуть при упоминании атомных бомб. Наверное, я действительно знал об этом с самого начала.

— Но во сне ты не видел ни меня, ни Утгарда?

— Нет.

— Когда в голове возникло твое видение, море было красным и небо… как будто бомбы взорвались прямо здесь, на берегу. Но это будет не так.

— Сны фрагментарны, иногда они полны символических, а не реальных подробностей. Где взорвутся бомбы?

— Там, где эти взрывы произведут должное впечатление. В больших городах. Через несколько недель. Все в один день. Мы всего лишь доставляем их на берег и отправляем по назначению. Главные порты, что морские, что воздушные, перекрыты детекторами радиации.

Помимо задержавшихся в нашем мире душ мертвых, я время от времени вижу других сверхъестественных существ, о которых писал в прошлом. Чернильно-черные, без лица, с постоянно меняющимися очертаниями, похожие то на кошек, то на волков, они могут просочиться в замочную скважину или через щель под дверью.

Я уверен, что они вампиры, питающиеся не кровью, а эмоциями, и им известно будущее. Они собираются там, где грядет насилие или природный катаклизм, и кормятся человеческими страданиями, которые приводят их в экстаз.

Только теперь я осознал, что ни одно из этих существ в Магик-Бич не объявилось. Страдать людям предстояло в других местах. И наверняка миллионы бодэчей уже наводнили четыре больших города, предвкушая богатую поживу, сотни тысяч и миллионы смертей. Море страданий.

— Хорошо, что у меня есть цена, — сказал я, когда Шэкетт поднялся. — Такое ощущение, что через месяц в этой стране никто не захочет жить.

— И что ты чувствуешь по этому поводу? — спросил он.

Я не мог точно определить, какой именно из трех Хоссов Шэкеттов задал мне этот вопрос.

Сыграв на жестокости садиста, мании величия политика, неудовлетворенности обоих, я придумал версию, в которую он не мог не поверить. Вспомнил свой же совет Хатчу, постарался не переигрывать, держаться максимально естественно.

— Они солгали мне насчет эффективности препарата. Уверяли меня, что через двенадцать или восемнадцать часов способность к ясновидению исчезнет. Но они знали. Одна доза — это все, что нужно. Они знали, что я останусь другим навсегда. Я уже забыл, что такое крепкий, спокойный сон. Каждую ночь видения, кошмары, даже более яркие, чем реальность. Ад может прийти на землю в тысяче обличий. Иногда я не могу проснуться. Час за часом провожу в этих ужасах. А когда наконец просыпаюсь, простыни мокрые от пота. А я в нем плаваю. И горло дерет, так я кричал во сне.

Произнося этот монолог, я смотрел ему прямо в глаза, чтобы он видел — в моих глазах лжи нет. Злых людей зачастую легко провести: они так долго обманывали, что не способны узнать правду и принимают за нее обман.

А потом я перевел взгляд на потолок, словно смотрел на страну, которая меня обманула. С каждым словом голос мой звучал спокойнее, из него уходили эмоции, пусть даже слова становились все более обвиняющими.

— Они мне солгали. А теперь говорят, что дадут мне противоядие после того, как я отслужу им пять лет. Я не верю, что оно существует. Они лгут не только потому, что я им нужен, но и ради удовольствия. Пять лет превратятся в десять. Они могут катиться в ад.

Вновь я встретился с ним взглядом.

Он молчал, и не потому, что заподозрил обман. Моя речь произвела на него впечатление.

В конце концов он продал свою страну террористам, способствовал грядущему убийству миллионов невинных людей в атомном холокосте и приговаривал еще миллионы к смерти в хаосе, который последовал бы за взрывами. Человек, который одобрял такой сценарий, более того, соглашался принять участие в его реализации, мог поверить во что угодно, даже в мою научно-фантастическую параноическую байку.

— Ты умеешь ненавидеть, сынок, — наконец вырвалось у него. — В жизни тебя ждет долгий путь.

— А что теперь?

— Я поговорю с этим человеком, подтвержу наши договоренности. Как я и сказал… пять минут, максимум десять.

— У меня наполовину онемела нога. Как насчет того, чтобы отцепить меня от стола? Я бы пока походил по камере.

— Отцеплю, как только мы с Утгардом вернемся с полиграфом, — ответил чиф. — Придется еще немного потерпеть.

Как я и предполагал, они намеревались подтвердить правдивость моих слов подручными средствами. Я не прореагировал на слово «полиграф». Детектор лжи.

— У тебя есть возражения? — спросил Хосс Шэкетт.

— Нет. Если бы мы поменялись местами, я бы поступил точно так же.

Он вышел и закрыл за собой дверь, весившую не меньше полутонны.

В камере воцарилась тишина, но не спокойствия, а предчувствия дурного, такая тяжелая, что придавила меня к стулу.

Воздух так пропитался сосновой отдушкой, что я ощущал едкий вкус, едва открывал рот, да и вонь блевотины других людей, которые побывали в этой камере до меня, не успокаивала желудок.

Бетонные стены — не шлакоблоки, которые соединяли цементным раствором. Нет, их возводили прямо на месте, заливая бетон в опалубку, в которой смонтировали арматурный каркас из стальных прутьев. Таким же был и потолок.

Воздух поступал в камеру через одну вентиляционную решетку, расположенную под потолком, через нее же и выходил. Ни один звук не мог покинуть камеру по вентиляционному каналу, а если бы проник, его заглушила бы машина, которая обеспечивала циркуляцию воздуха.

Повернувшись к мистеру Синатре, который сидел на третьем стуле, я увидел, что он наклонился вперед, уперся локтями в колени, закрыв лицо ладонями.

— Сэр, я действительно попал в переплет, — признался я.

Глава 27

Поскольку прикованная к столу лодыжка не позволяла мне подойти к мистеру Синатре, он подошел ко мне. Сел на стул, который ранее занимал Хосс Шэкетт, по другую сторону стола.

В потолке флуоресцентные лампы, утопленные в бетон, закрывала панель из белого, матового пластика, слепой глаз.

Единственным местом, где могли спрятать камеру видеонаблюдения, был вентиляционный тракт. Но в дырках решетки я не разглядел блеска объектива.

Учитывая жестокость допросов, которые чиф проводил здесь, жестокость, которую я в самом скором времени мог ощутить на себе, я не верил, что он вообще ее установил. Не мог не учитывать, что попади какая-нибудь видеозапись, разумеется, совершенно случайно, не в те руки, служебное расследование могло закончиться и тюремным сроком.

По той же причине я сомневался, что этот бетонный склеп оборудован подслушивающими устройствами. А кроме того, по разумению чифа, говорить мне тут было не с кем.

Самоуверенность с мистера Синатры как ветром сдуло, выглядел он крайне расстроенным.

Всю жизнь он был патриотом Америки, любил свою страну, и какая она есть, и за ее потенциал. План, о котором он услышал в этой камере, очень его огорчил.

В декабре 1941 года, после нападения на Перл-Харбор, «Голос» получил повестку, как и многие молодые люди. Но при прохождении медицинской комиссии его признали негодным даже к нестроевой службе и полностью комиссовали из-за родовой травмы — перфорированной барабанной перепонки. Потом он четыре раза пытался попасть в армию. Использовал все свои связи, которых хватало, чтобы его все-таки взяли на службу, но успеха так и не добился.

Хотя в те дни весил он 135 фунтов, хорошим боксером он был с детства, всегда пускал в ход кулаки, чтобы защитить себя или друга, компенсируя недостаток веса смелостью и быстротой. Он никогда не уходил от борьбы и наверняка стал бы образцовым солдатом, хотя время от времени у него возникали бы проблемы с армейской дисциплиной.

— Когда вы родились в квартире, которую ваши родители снимали в Хобокене, вы весили тринадцать с половиной фунтов. Ваша бабушка была опытной повитухой, но она никогда не видела такого большого младенца.

На его лице отразилось недоумение, словно он задался вопросом: а может, и мне претит все то, что я услышал от Хосса Шэкетта?

— Врач, который принимал вас, тоже не видел такого большого младенца. Ваша мать Долли, женщина миниатюрная, не доросла и до пяти футов, вот почему роды получились тяжелыми.

Раздраженно хмурясь, мистер Синатра махнул рукой, словно показывая, что сейчас не время говорить о том, как он попал в этот мир, а потом указал на дверь, привлекая мое внимание к главному.

— Сэр, как-нибудь я выпутаюсь, — пообещал я ему.

На его лице читалось сомнение, но он вроде бы согласился слушать и дальше.

Обстоятельства его появления на свет были семейной легендой, поэтому он и так знал, о чем я говорю.

— Врач использовал щипцы, и использовал не очень умело. Порвал вам ухо, щеку и шею, проткнул барабанную перепонку. А когда достал вас из матери, вы не дышали.

Бабушка взяла младенца у врача, побежала к раковине, сунула под струю холодной воды и держала под ней, пока он не закричал.

— Доктор, скорее всего, признал бы вас мертворожденным. Вы вошли в этот мир в борьбе, сэр, и с того самого момента уже не переставали бороться до самой смерти.

Я посмотрел на часы. За пять минут предстояло сделать многое, и от моего успеха или неуспеха зависела судьба мистера Синатры и моя жизнь.

Поскольку его родители работали, а мать еще и принимала активное участие в деятельности местного отделения демократической партии, юным Фрэнком никто не занимался. С шести лет ему частенько приходилось самому готовить обед, а иногда есть что придется, если мать в силу занятости забывала зайти в магазин за продуктами.

Одинокий, чуть ли не отчаявшийся, он мотался по домам родственников и друзей. Люди говорили, что не знают второго такого тихого мальчика. Он сидел в углу, слушал взрослых, и его это полностью устраивало.

— В подростковом возрасте мать опять вошла в вашу жизнь. Всегда что-то требовала. Устанавливала высокие стандарты и отличалась властным характером.

Она не верила в его шансы сделать карьеру на сцене, успехи Фрэнка не убедили ее, даже когда он стал самым знаменитым певцом мира.

— Но, сэр, вы — не Элвис. Вы задержались здесь не потому, что не хотите увидеться с матерью в последующем мире.

Лицо Синатры стало воинственным, словно, призрак или нет, он собрался врезать мне за мысль о том, что он задерживается в этом мире из-за своей любимой матери.

— Ваша мать могла раздражать, придираться, давить… но она вас любила. Вероятно, вы понимали, что ваша способность постоять за себя обусловлена тем желанием не уступать в спорах с ней.

Мистер Синатра посмотрел на дверь, рукой показал: надо торопиться.

— Сэр, если уж мне предстоит умереть здесь этим вечером, по крайней мере я попытаюсь помочь вам уйти из этого мира до того, как покину его сам.

И это намерение действительно являлось мотивом нашего откровенного разговора. Был, правда, и другой мотив.

Хотя железная воля Долли часто приводила к спорам с сыном, мистер Синатра уважал мать и заботился о ней. В отличие от матери Элвиса, Долли прожила долго. Умерла, когда Председателю исполнился шестьдесят один год, и их взаимоотношения не вызывали у него неприятных эмоций.

Он обожал и своего отца, Марти, который умер на восемь лет раньше Долли. Если на то пошло, мне представлялось, что глубокая любовь к отцу заставит мистера Синатру ринуться в следующий мир.

— Не сочтите за оскорбление, сэр, но иногда вы вели себя ужасно, действовали сгоряча, даже со злобы. Но я прочитал о вас достаточно много книг и знаю, что эти недостатки компенсировались верностью и щедростью.

Заболевшие или попавшие в полосу неудач друзья всегда получали его поддержку, и не только деньгами. Он неделями мог звонить каждый день, чтобы подбодрить, поднять настроение. Мог щедрым даром круто изменить жизнь достойного человека.

Он никогда не говорил о своих добрых делах и смущался, когда друзья говорили о том, что он сделал. Многие из этих историй стали достоянием общественности лишь после его смерти. И количество их впечатляло.

— Что бы ни ждало за пределами этого мира, вам нечего бояться. Но вы боитесь, и, думаю, я знаю почему.

Предположение, что он чего-то боится, вызвало у мистера Синатры понятное раздражение.

Полностью отдавая себе отчет, что до возвращения остается все меньше времени, я продолжил:

— Вы чуть не умерли при рождении. Жили в неблагополучном районе, вас обзывали итальяшкой. Возвращаясь домой из школы, вам приходилось драться. Вы всегда боролись за то, что хотели получить. Но, сэр, вы добились всего — денег, славы, признания, превзошли достижения любого другого певца. И теперь вас держит в этом мире исключительно гордость.

Мое заявление усилило раздражение мистера Синатры. Всем своим видом он, казалось, спрашивал: «А что плохого в гордости?»

— Нет ничего плохого в гордости, которая основывается на достижениях, а в вашей жизни достижений хватало. Но оправданная гордость иногда переходит в гордыню.

Крепко сжав губы, он смотрел на меня. Но потом кивнул. Он знал, что при жизни иной раз впадал в грех гордыни.

— Я говорю не о тогда. Я про теперь. Вы не хотите перейти в последующий мир, потому что боитесь потерять там свою особенность, стать таким же, как все.

Хотя мистер Синатра сопротивлялся переходу, он хотел попасть туда, как и все задержавшиеся здесь мертвые. И серьезно отнесся к моим словам.

Мне же требовалось добиться от него не обдуманной расчетливости, а сильной эмоциональной реакции. Я сожалел, что приходится на такое идти, но на кону стояли его душа и моя шея. И я не мог обойтись без крайних мер.

— Но это еще не самое худшее. Вы боитесь перейти в последующий мир, думая, что, возможно, вам придется начинать там с нуля, снова стать никем, в очередной раз ввязываться в эту борьбу. Вы испуганы, как маленький мальчик.

От обиды на его щеках заиграли желваки.

— В этом мире борьба для вас началась с первого вдоха. Вас ждет та же судьба? Чтобы завоевать уважение, вам приходилось бороться. Вы просто не можете смириться с мыслью, что опять станете никем, но вам не хочется пробивать путь на вершину, как вы это сделали в прошлый раз.

Он поднял кулаки.

— Конечно, пригрозите мне дракой. Вы знаете, я не могу причинить вреда призраку, так нужна ли храбрость для того, чтобы угрожать мне?

Он поднялся со стула, пронзил меня взглядом.

— Вы хотите получить то самое уважение, которое завоевали в этом мире, но вам не хватает духа завоевать его снова, если в последующем мире и есть такая возможность.

Я бы никогда не поверил, что эти теплые синие глаза могут излучать такой холод.

— Знаете, кем вы стали в смерти? Вы — испуганный маленький сопляк, каким никогда не были при жизни.

Разозленный, он опустил кулаки, отвернулся от меня.

— Не можете смотреть правде в глаза, так?

Такое оскорбительное отношение давалось мне с трудом, потому что на самом деле я глубоко его уважал и боялся, что выдам лживость моего пренебрежения к нему, ввернув слово «сэр».

Я не сомневался, что добрался до истинной причины, которая задерживала его в этом мире, но не видел в этом ничего зазорного. В других обстоятельствах я бы мягко растолковал ему, что это правда, и показал, что его страхи беспочвенны.

Уверенный, что Хосс Шэкетт может войти в камеру в любой момент, я продолжал наседать на мистера Синатру:

— Председатель совета директоров, Синие Глаза, Голос, знаменитый певец, успешный бизнесмен… а теперь вы всего лишь еще один трусливый сопляк из Хобокена.

Вот тут он повернулся ко мне.

С закаменевшим лицом, ледяным взглядом, оскалившись. Наклонил голову, как бык, который видит не одну красную тряпку, а все сто. Мне приходилось видеть разозленные души, задержавшиеся в этом мире, но не до такой степени.

Стальная дверь открылась.

Вошел Хосс Шэкетт. За ним Утгард Ролф вкатил тележку, на которой стоял полиграф.

Глава 28

В моей комнате в доме Хатча мистер Синатра показал, что может устроить полтергейст, заставив кружить по воздуху свои биографии, да так, что я не мог до них дотянуться.

По собственному жизненному опыту я знал, что только злые души могут подчинить себе черную энергию, необходимую для того, чтобы создать хаос. Мистер Синатра мог злиться, но душа его злобной не была.

И при этом, судя по примерам из его жизни, он обладал могучей душой, которая могла выходить за рамки тех правил, которые казались мне обязательными для всех душ.

Я точно знал, что более всего мистера Синатру злила несправедливость. В самом начале своей карьеры, еще мало кому известный певец, он терпеть не мог предубежденности и шел на немалый риск, открывая двери и предоставляя возможности темнокожим музыкантам, в те самые годы, когда многих белых исполнителей вполне устраивал сложившийся порядок.

А от моих обвинений (я же обозвал его трусливым сопляком) так и разило несправедливостью. Я надеялся, что несправедливость по отношению к нему лично вызовет у мистера Синатры такую же бурную реакцию, как и прежде, когда, по его разумению, несправедливо обходились с другими.

Надеялся я и на другое: что он не взорвется, как Везувий, до того, как с моей ноги снимут цепь, приковывавшую меня к столу.

Как только Утгард Ролф вкатил в камеру тележку с полиграфом и закрыл за собой стальную дверь, мистер Синатра перевел яростный взгляд с меня на гиганта с крошечным островком бороды под нижней губой.

— Поговорил с этим человеком, — сообщил мне чиф Шэкетт. — Деньги твои, если машина скажет, что ты не врал.

Нога, прикованная к столу, могла повлиять на мой уровень стресса и, соответственно, на показания детектора лжи, поэтому чиф выполнил свое обещание и освободил мою ногу.

Пока Утгард готовил полиграф к работе, а чиф обходил стол, собираясь сесть, я спросил:

— А что вы думаете о Синатре?

— О ком? — переспросил чиф.

Я поднялся.

— О Синатре, певце.

Мне ответил Утгард, и по тону его грубого голоса чувствовалось, что я ему не нравлюсь, он мне не доверяет и не приветствует моего участия в их игре, даже если я и работаю на какое-то секретное ведомство.

— Какая тебе разница, что мы думаем?

— Синатра, — пренебрежительно бросил чиф. — Да кто слушает это говно?

Голос, лишившийся после смерти голоса, развернулся к Шэкетту.

— Моя подруга без ума от Синатры, а я вот считаю, что он — трусливый сопляк.

— Все они сопляки, — буркнул чиф. — Да еще и гомики.

— Вы так думаете?

— Уверен. Эти рок-звезды, металлисты, слизняки вроде Синатры — все они хотят, чтобы мы верили, будто они — крутые мужчины, а на самом-то деле ничего мужского в них нет и в помине.

То были презрение, предубежденность и оскорбление, поданные горячими на одной тарелке, и я проникся такой благодарностью к чифу, что едва не расплакался.

— Когда началась Вторая мировая война, Синатра увильнул от призыва, — доверительно сообщил я чифу.

Мистер Синатра так резко повернул ко мне голову, что сломал бы шею, будь он живым. Он знал, что я солгал сознательно, отчего мое обвинение показалось ему особенно несправедливым. Лицо перекосилось от изумления и ярости.

— Естественно, увильнул, — кивнул чиф. — А что бы он мог сделать, столкнувшись лицом к лицу с нацистами? Отмахиваться от них надушенным носовым платком?

Концентрические круги энергии, видимые только мне, начали соскальзывать с кулаков мистера Синатры.

— Так вы думаете, — спросил я у Хосса Шэкетта, который, не подозревая о надвигающейся буре, уселся на стул, — что он и Дин Мартин, возможно, были не только друзьями?

Утгард Ролф оторвался от полиграфа:

— Что ты несешь?

В углу третий стул начал покачиваться из стороны в сторону под действием энергетических импульсов, испускаемых мистером Синатрой.

— Я только говорю, что он — трусливый сопляк, — повторил я, жалея, что не могу придумать нового оскорбления.

— В любом случае, если говорить о старой музыке, Род Стюарт поет лучше, — пришел мне на помощь чиф.

— Вот это должно стать последней каплей, — вырвалось у меня.

Желтые глаза Утгарда пугали куда меньше, чем синие — Синатры. Гигант навис надо мной.

— Почему бы тебе не заткнуться?

— А что такое? Или вы не любите Рода Стюарта?

Тело и голова у него были такими крепкими, что, наверное, не один человек, пытавшийся врезать ему кулаком, ломал руку.

— Сядь! — прорычал он, голосом напоминая гризли, у которого разболелся зуб.

— Эй, дружище, может, незачем так наезжать на меня? Мы в одной лодке. Или вы не хотите, взорвав атомные бомбы, поставить эту вонючую страну на колени?

Возможно, одна из горилл, среди которых жила бабушка Мелвина Белмонт Синглтон, была предком Утгарда, поэтому инстинкт выживания был у него более обостренным, чем у чифа. Он знал: я что-то затеваю, и отреагировал мгновенно.

Врезал мне тыльной стороной ладони, так быстро, что я не заметил движения его руки, и так сильно, что гориллы в Африке наверняка оторвались от бананов, когда треск оплеухи докатился до них со скоростью звука.

Я подумал, что мне удалось устоять на ногах, но, когда попытался бежать, обнаружил, что распластался на полу.

Облизнув губы, почувствовав кровь, я крикнул, подвигая мистера Синатру на более активные действия: «Боже, благослови Америку!»

Лишившись шанса защитить свою страну во Второй мировой войне, Синие (только теперь безумно вращающиеся) Глаза ухватился за представившуюся возможность. Взорвался.

Разжал кулаки, поднял руки, вытянул перед собой ладонями вперед, растопырив пальцы. Импульсы энергии, светло-голубые кольца, летели от него, оживляя неживое.

В углу третий стул завертелся на одной ножке и с воем, напоминающим вой электродрели, оторвался от бетона.

Утгард, вместо того чтобы украсить мою физиономию отпечатком подошвы своего башмака, повернулся к вращающемуся стулу. Чиф Хосс Шэкетт поднялся со стула, чтобы пожать плоды сравнения Рода Стюарта и мистера Синатры. Напрасно, ох напрасно он поставил первого выше.

Рассчитывая добраться до двери, обрести свободу, съесть еще один чизбургер с беконом в качестве первого стратегического шага, я забрался под стол, в надежде что он послужит мне пусть ненадежным, но укрытием.

Тем временем вращающийся стул ракетой взмыл к потолку, отлетел от бетона, спикировал на стол, ударился об него с таким грохотом, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.

С двух сторон раздался стук по бетону, и я увидел, что в воздух взмыли два других стула, заметались по камере.

Хосс Шэкетт выругался, Утгард составил ему компанию, потом чиф вскрикнул от боли, и вскрик этот послужил прямым доказательством существования справедливости в этом мире.

Когда же металлический стол начал, вращаясь, подниматься над бетонным полом, я, устроившийся под ним на четвереньках, понял, что мое и без того ненадежное убежище перестало быть таковым.

Забыв о первоначальном намерении добираться до двери поэтапно, шаг за шагом, я распластался на полу и пополз к двери, в надежде нырнуть за нее до того, как тяжелый стол и еще более тяжелый полиграф на колесах начнут летать от стены к стене.

За моей спиной выругался чиф, так длинно и витиевато, что мне его фразы уже не повторить. А вот с губ Утгарда срывались какие-то несвязные ругательства. И в их голосах ужаса было куда больше, чем злости.

Я уже подполз к двери, когда что-то ударило в пластиковую панель, прикрывающую флюоресцентные лампы. Панель треснула, удар повторился. На этот раз разлетелись лампы, и камера для допросов погрузилась в темноту.

Ощупывая стальную поверхность, я нашел рукоятку, опустил вниз, толкнул дверь. Она, несмотря на внушительный вес, легко повернулась на шаровых петлях-опорах, и я приоткрыл ее ровно настолько, чтобы протиснуться в подвальный коридор.

Я, конечно, сочувствовал Хоссу и Утгарду, но не настолько, чтобы оставить дверь открытой. Наоборот, привалился к стальному барьеру, чтобы побыстрее закрыть ее, оставив их в опасной темноте. Я бы с радостью запер дверь, да только снаружи она запиралась лишь на ключ.

Несмотря на все меры, принятые чифом с тем, чтобы звукоизолировать происходящее в камере, из нее доносился грохот, особенно в те моменты, когда какой-нибудь стул, стол или полиграф ударялись о стальную дверь. Слышал я и крики двоих мужчин, потому что ни одному из них не вставили в рот кляп и не заклеили губы липкой лентой, как поступили бы со мной после того, как я не выдержал бы проверку на детекторе лжи.

Мне совершенно не хотелось, чтобы другие копы, услышавшие шум в камере для допросов, нашли бы меня в подвальном коридоре, поэтому поспешил к лестнице, по которой не так уж и давно вели меня, только вниз, двое молодых полицейских.

Глава 29

Когда я поставил ногу на первую ступень, глухой шум, доносящийся из камеры для допросов, резко усилился, потому что стальная дверь распахнулась.

Оглянувшись, я не увидел ни Хосса Шэкетта, ни Утгарда Ролфа. Не появился и мистер Синатра.

Через дверь в коридор вылетели вещи, которые уже определенно не годились к использованию, хотя по-прежнему числились на балансе полицейского участка и были приобретены на деньги налогоплательщиков: стул с согнутыми ножками, обломки других стульев, осколки пластиковой панели, стол, сложившийся пополам, с ножками, попарно торчащими в разные стороны.

Вихрь, на мгновение задержавшись у двери, потащил эту рухлядь по коридору, ко мне, ударяя ее о стены, пол, потолок.

Обращаясь к этому торнадо под крышей, я крикнул:

— Я не говорил, что Род Стюарт лучше! Он сказал — Род Стюарт.

Осознав, что это глупость — оправдываться перед мусором, я помчался вверх по лестнице.

В этот день мне пришлось слишком уж много бегать, прыгать, ползать, грести, драться и плавать, тело болело от макушки до пяток, и я чувствовал, как иссякают остатки энергии.

За этот день я проникся уважением к Мэтту Деймону. Несмотря на амнезию, несмотря на противостоящих ему многочисленных гнусных государственных агентов, располагающих неограниченными ресурсами, он прорубался сквозь толпы безжалостных убийц, убивая одних и оставляя жизнь другим, но лишь для того, чтобы они пожалели о своей приверженности к фашистской идеологии, шел и шел вперед, неукротимый, не сбавляющий хода.

Я же являл собой жалкую пародию на рыцаря, скулил насчет усталости, не попав ни в одну автокатастрофу. Мэтт Деймон за это время мог уже выбраться из шести, без единой царапины.

Когда мне осталось преодолеть несколько последних ступенек, громовой шум, догнавший меня снизу, сообщил о том, что и мебельный вихрь начал преодолевать подъем. Удары о стены, ступени, потолок однозначно говорили о том, что мощь вихря не идет на убыль, возможно, даже нарастает.

Когда меня вели в подвал, я обратил внимание на то, что дверь на лестницу не запиралась. И сейчас я открыл ее без труда и шагнул в длинный коридор первого этажа.

Я не помнил, через какую именно дверь меня завели в коридор, но в памяти отложилось, что находилась она по правую руку. Я открыл первую и попал в кладовую. За второй оказался пустой кабинет.

В дальнем конце коридора появились двое полицейских. То ли услышали шум, то ли их вызвал по мобильнику Хосс Шэкетт. Я их ни разу не видел, но они сразу поняли, что я тут — человек посторонний, может, потому, что я очень уж спешил покинуть полицейский участок.

Один из них крикнул: «Ты кто такой? Что здесь делаешь?» — и я без запинки ответил: «Ищу туалет».

Они, конечно же, мне не поверили. Один выхватил пистолет, второй велел остановиться и лечь на пол, лицом вниз, но Мэтт Деймон никогда не ложился лицом на линолеум в крапинку, вообще не ложился на пол только потому, что ему приказывал это сделать человек с пистолетом.

К счастью, мне не пришлось мастерить смертоносное оружие из подручных средств, скажем, из наручных часов и кроссовки, потому что, едва я получил приказ лечь на пол, ведущая на лестницу дверь за моей спиной распахнулась. И я мог не оборачиваться для того, чтобы увидеть, как в коридор влетают обломки мебели из подвальной камеры допросов.

Полицейские мгновенно забыли обо мне, завороженные этим удивительным зрелищем, поэтому я, прижавшись к стене, двинулся дальше, к следующей двери.

Тут же появился и набрал силу новый звук, мерзкий скрежет и треск. Любопытство заставило меня обернуться. И я увидел переступающего порог Полтер-Фрэнка.

Энергетические импульсы, слетающие с его рук, отдирали квадраты серого, в синюю крапинку линолеума и подбрасывали в воздух, как ветер подбрасывает осеннюю листву. И эти квадраты, словно в танце, о чем-то шептались, терлись друг о друга.

Мистера Синатру полицейские видеть не могли, поэтому во все глаза смотрели на разыгрывающееся перед ними зрелище. Сразу не поддались ужасу только по одной причине: не могли осознать, что происходит. А уж если б увидели охваченного праведным гневом певца, то, конечно же, побросали бы оружие и бросились бежать со всех ног.

Он шел по коридору, и перфорированная барабанная перепонка более не мешала ему служить своей стране. Он был темпераментным рядовым Анжело Маггио из фильма «Отсюда — и в вечность», крутым Томом Рейнольдсом из «Так мало никогда», храбрым и решительным Джозефом Райаном из «Экспресса фон Райана», справедливым Сэмом Логгинсом из «Короли идут дальше»,[35] но прежде всего мистером Френсисом Альбертом Синатрой в его борьбе с врагами родины и невежественными критиками его безупречного пения.

Главную опасность в этом торнадо представляли собой обломки мебели, железные и деревянные. Квадраты линолеума едва ли могли нанести серьезную травму. С другой стороны, энергетические импульсы вырывали их с корнем, оставшаяся на них мастика повышала жесткость квадратов, особенно их кромок, а потому каждая из них, благо летел линолеум с приличной скоростью, превращалась в лезвие, которое могло распороть и одежду, скажем полицейскую форму, и тело.

Граница вздымающегося пола приближалась ко мне с ужасным скрежетом, будто тысячи ножей царапали по костям.

Копы наконец-то оценили опасность и бросились к дальнему концу коридора.

Третья дверь вела в мужской туалет. Грохочущий торнадо убедил меня, что и мне в коридоре делать больше нечего.

Я нырнул в туалет и попятился от двери, которая разделила меня и призрака из Хобокена.

Когда приливная волна линолеума и металла со скрежетом прокатывалась мимо двери в туалет, шум стал таким громким, что мне пришлось заткнуть уши руками.

Хотя мистер Синатра злился на меня за мои слова, подтолкнувшие его к этому выбросу энергии, я не сомневался — ему хватит ума, чтобы осознать, что мои обвинения ничего не значили. Просто у меня не было другого выхода. Тем не менее я почувствовал облегчение, когда вихрь мусора проследовал дальше.

Окно позволяло выбраться на улицу, но воспользовался им я не сразу. Сначала справил малую нужду.

Этим я тоже отличался от неутомимого Мэтта Деймона. У него никогда не было времени или необходимости посетить туалет. Разве что он попадает туда, сойдясь в смертельной схватке с активным участником фашистского заговора.

Вымыв руки, я спрыгнул из окна в переулок за зданием полицейского участка. Насколько мог судить, учитывая туман, рядом никого не было.

Прошел порядка двухсот футов и повернул на юг, на освещенную, под крышей, дорожку между полицейским участком и судом, где туман не правил бал. Я торопился, потому что не знал, как долго будет буйствовать мистер Синатра.

Добежал до конца дорожки и углубился в Центральный парк, вокруг которого высились здания практически всех городских учреждений.

С хвойных деревьев капала сконденсировавшаяся вода, одни упавшие шишки хрустели под кроссовками, другие пытались сбить с ног.

Периодически из тумана возникали контуры бетонных скамей, заставляя меня резво сворачивать направо или налево.

В здании, которое я только что покинул, начали со звоном вылетать окна. Одно, два, три, полдюжины. Осколки падали на асфальт со звоном волшебных колокольчиков, который ласкал мне слух, благо я уже покинул опасную зону.

С севера до меня донеслись крики. Даже в тумане, пусть и смутно, я различал людей, торопливо сбегающих по ярко освещенной лестнице на площадь. И пусть мне не вводили препарат, созданный безумными учеными для жаждущих власти разведывательных ведомств, который наделял человека новыми способностями, я знал, что вижу полицейских, разбегающихся с места службы. Издалека донесся вой сирен. Может, к участку съезжались патрульные машины. Может, пожарные и «Скорой помощи».

Несмотря на туман, я прибавил скорости, жалея о том, что рядом нет золотистого ретривера, который вновь послужил бы мне поводырем. Через несколько минут, когда Центральный парк остался позади, я позволил себе перейти на быструю ходьбу и отшагал два квартала.

Только тогда подумал, что неплохо бы взглянуть на часы. 9:38.

В полночь, а может, и раньше чиф Хосс Шэкетт и Утгард Ролф собирались доставить атомные бомбы на территорию Соединенных Штатов, используя для этого порт Магик-Бич.

Если чиф и гигант погибли или получили тяжелые травмы, возможно, их план бы сорвался. Но я понимал, что рассчитывать на это не стоит. Если вдохновители операции потратили более четырехсот миллионов только на взятки, они наверняка подстраховались на случай чрезвычайных обстоятельств.

И если остановившиеся часы в квартире Аннамарии и в доме Блоссом следовало расценивать как знак, я полагал, что бомбы не будут привезены в порт за одну минуту до полуночи. Скорее американские исполнители получат их в море совсем не в полночь. А время на остановившихся часах говорило о том, что существовала возможность порушить коварные планы в самую последнюю минуту, когда бомбы доставят в порт, погрузят на один или несколько грузовиков и будут вывозить из Магик-Бич, чтобы отправить в неизвестные мне обреченные мегаполисы.

Глава 30

После встречи с Утгардом и его рыжеголовыми подручными на пирсе произошло столько всякого и разного, что у меня не было времени подумать. Я просто действовал по обстоятельствам, руководствуясь интуицией и паранормальными способностями, благодаря которым мое путешествие по жизни становится более интересным, но очень уж усложняется.

Для спокойного раздумья мне требовалось пятнадцать минут, в течение которых ни моя жизнь, ни жизнь тех, кто зависел от меня, не подвергалась бы непосредственной угрозе. В этот вечер случилось много такого, с чем я раньше не сталкивался, мне открылись новые стороны сверхъестественного. Обдумать и правильно оценить увиденное я мог, сосредоточившись исключительно на этих событиях, не убегая от врагов и не участвуя в словесной дуэли с чифом-садистом в комнатке без окон, которая напоминала скотобойню.

Еще замедлив ход, наконец-то выровняв дыхание, я искал тихое местечко, где меня никто бы не побеспокоил. Прежде остановил бы выбор на церкви, но после общения с преподобным Мораном такой вариант исключался.

Правая часть нижней губы у уголка рта раздулась. Проведя по ней языком, я обнаружил рану, которая при прикосновении щипала, и решил губу более не лизать. Кровотечение, похоже, остановилось само по себе.

Учитывая силу удара тыльной стороны ладони Утгарда, я счел, что мне сильно повезло, поскольку все зубы остались на месте.

Ослепляющий туман даже знакомые районы превращал в неизведанные места. Укутанные белым дома выглядели совсем не так, как всегда, словно я перенесся на планету, которая вращалась совсем не вокруг Солнца.

Я оказался в торговом районе, который не узнавал, но явно не в том, что располагался у пирса, порта или Центрального парка.

Кованые железные столбы выглядели такими старыми, что, возможно, на них еще устанавливались газовые рожки, которые потом сменились электрическими лампами. Стеклянные панели изливали грязно-желтый свет, не навевавший романтического настроения, скорее он вызывал мысли о промышленных предприятиях, которые насыщали туман дымом, а все тени марали сажей.

На бетонном тротуаре хватало трещин и выбоин, не говоря уже о мусоре, который терпеть не могли туристы. В эту застывшую, без единого дуновения ветерка ночь большие комки смятой бумаги иногда напоминали трупики птиц, а маленькие кусочки — дохлых насекомых.

В столь поздний час магазины, конечно же, закрылись. Большинство витрин чернело темнотой, лишь некоторые освещала неоновая реклама: названия фирм, предлагаемые услуги.

Синие, зеленые, красные надписи… по какой-то причине неон не радовал глаз. Оттенки вызывали отторжение, от них просто мутило.

Среди магазинчиков встречались и такие, что удивили меня. Никак не ожидал увидеть их в процветающем прибрежном городке. Ломбард, еще один, закрывшийся салон татуировок, ссудная касса, предлагающая занять денег до получки. Процент, правда, не афишировался.

В витрине комиссионного магазина стояли восемь манекенов. В одежде с чужого плеча, смотрели на улицу мертвыми глазами. На их лицах не читалась радость.

И в других частях города машин было немного. В этом районе они отсутствовали напрочь. Не заметил я и пешеходов. Что покупатели, что владельцы магазинов давно разошлись по домам.

В квартирах над магазинами кое-где светились окна. Лиц я не замечал, ни в темных окнах, ни в освещенных.

Подойдя к автобусной остановке, сел на скамью. Услышав приближающийся шум двигателя или разглядев в тумане свет фар, всегда мог нырнуть в проулок между домами и подождать, пока проедет легковушка, грузовик или автобус.

Я люблю романы о путешествиях по дорогам, о людях, которые уходят из привычной жизни, садятся в автобус или автомобиль и уезжают. Просто уезжают. Оставляют один мир позади и находят новый.

В моем случае такой вариант никогда бы не сработал. Как бы далеко я ни уехал, сколь бы долго ни находился в дороге, этот мир обязательно нашел бы меня.

В худший день моей жизни я вырубил одного мужчину и убил другого, из тех, что спланировали массовое побоище в моем родном городе, Пико Мундо. Прежде чем я добрался до второго киллера, они ранили сорок одного человека и убили девятнадцать.

Загнали в торговый центр грузовик, начиненный взрывчаткой, чтобы поставить жирную точку в этом побоище. Я нашел грузовик и предотвратил его взрыв.

Средства массовой информации назвали меня героем, но я с этим не согласен. Герой спас бы всех. Всех. Герой спас бы того единственного в мире человека, который был дорог ему, как никто другой, который полностью ему доверял.

В тот день я был всего лишь поваром блюд быстрого приготовления. По прошествии полутора лет, в Магик-Бич, я оставался все тем же поваром.

И геройства во мне не прибавилось ни на йоту.

Уайатт Портер, начальник полиции в Пико Мундо, стал мне не только другом, но в значительной степени заменил отца. Он научил меня быть мужчиной, тогда как мой настоящий отец и сам не показал себя таковым и мало чему мог научить сына. Неофициально я помогал чифу Портеру в нескольких сложных расследованиях, и он знал о моих паранормальных способностях.

Если бы я позвонил ему и рассказал, что здесь происходит, он бы поверил каждому моему слову. Его опыт общения со мной однозначно говорил о том, что, какой бы невероятной ни казалась моя информация, на самом деле так оно и есть.

Я сомневался, что все полицейские Магик-Бич участвуют в заговоре. Большинство из них честно выполняли свою работу. Все они были обычными людьми, не лишенными недостатков, но не монстрами. Да и Хосс Шэкетт наверняка ограничился минимумом сообщников, завербовав только тех людей, без которых не мог обойтись. Этим он снижал риск провала.

Уайатт Портер, однако, жил далеко на юго-востоке. В Магик-Бич никого не знал. Не мог сказать мне, кому из копов можно доверять, кому — нет.

Конечно, он мог бы связаться с ФБР и передать сведения о том, что через порт Магик-Бич на территорию США этой ночью завезут атомные бомбы, но федеральные агенты редко воспринимают серьезно слова полицейских из маленьких городков. А если бы Уайатт сказал, что источник этой информации — его молодой друг с паранормальными способностями, над ним бы просто посмеялись.

А кроме этого, менее двух часов оставалось до того момента, как бомбы попадут на берег и отправятся в разные концы Соединенных Штатов. Начинался третий акт драмы, и я чувствовал, что события будут только ускоряться.

В какой-то момент мое внимание привлек едва слышный, но не умолкающий шорох, напоминающий тихий голос струйки воды, текущей по неровной поверхности.

Я оглядел витрины за спиной. Не заметил источника такого звука.

В магазине ношеной одежды манекены не двигались. Подумав об этом, я задался вопросом: а с чего вдруг решил, что они могли перемещаться?

Навесы над витринами истерлись, но не порвались. Да, они провисли, но вода с них не капала.

Загадочный звук все больше напоминал эхо голосов, шепчущихся в какой-то пещере.

Хотя туман не позволял разглядеть магазины на противоположной стороне улицы, я не сомневался, что источник звука находится ближе.

Передо мной, в сливной канаве, свет заметался справа налево, слева направо; хэллоуиновский свет в январе. Словно от пламени свечи, поставленной в выдолбленную оранжевую тыкву, мерцающий в прорезанных в стенке глазах, носе, рте.

Конечно, любопытство до добра не доводит, уж я-то прекрасно это знаю, но тем не менее я поднялся со скамьи и шагнул к бордюрному камню.

В мостовой увидел большую прямоугольную металлическую решетку, через которую вода попадала в дренажный коллектор. Ее сработали в ту эру, когда в городах все старались сделать красиво. Чугунные стержни сходились к чугунному кольцу диаметром в четыре дюйма, расположенному по центру прямоугольника. Внутри кольцо пересекала стилизованная молния.

Шорох доносился из-под решетки. Хотя его источник находился в дренажном коллекторе, сам звук более не указывал на текущую воду. Теперь я уже думал, что не похож он и на людской шепот, скорее на шарканье многочисленных ног.

Изящество отлитой в центральном круге молнии произвело на меня впечатление, но я подумал, что олицетворяет эта молния не плохую погоду. Скорее я видел перед собой логотип фирмы-изготовителя, встроенный в общую конструкцию решетки.

Свет замигал через решетку, то есть шел из дренажного коллектора, проложенного под мостовой. Даже мелькнула мысль, что решетка — перфорированная дверца печи.

С высоты моего роста я не мог разглядеть, что же мерцает под землей. Поэтому сошел с бордюрного камня на мостовую, присел рядом с решеткой. Такой звук могли издавать кожаные подошвы, трущиеся о бетон. Скажем, взвод усталых солдат, с трудом волочивших ноги, тащившихся из одного сражения к другому… если бы Магик-Бич находился в зоне боевых действий, а солдаты передвигались под землей.

Я еще ниже наклонился к решетке.

Из нее дул легкий прохладный ветерок, а с ним тянуло каким-то запахом, с которым ранее мне сталкиваться не приходилось, не противным, но необычным. Инородным. И на удивление сухим, если учесть, откуда он поднимался. Я трижды глубоко вдохнул, пытаясь его идентифицировать… потом как-то разом осознал, что от этого запаха волосы вот-вот встанут дыбом.

Когда оранжевый свет появился в третий раз, я ожидал увидеть, как кто-то или что-то двигается по дренажному коллектору. Но каждое мигание отбрасывало тени на закругленные стены, и эти прыгающие фантомы сбивали с толку, мешали разглядеть, откуда берется свет.

Возможно, случайно, не отдавая себе в этом отчета, я коснулся разбитой губы языком или прикусил ее. И хотя ранее она не кровоточила, теперь капля крови упала на тыльную сторону моей правой руки, которая лежала на чугунной решетке рядом с кругом, сцепленным стилизованной молнией.

Еще одна капля упала в щель, исчезла в темноте коллектора.

Моя рука, похоже, по своей воле, полезла в щели решетки.

Вновь внизу запульсировал свет, быстрыми диастолами и систолами,[36] и на стенках коллектора опять запрыгали тени, вроде бы увеличившиеся в размерах, более резкие, хотя я по-прежнему не мог разглядеть, откуда же идет свет.

А вот когда он погас, уступив место тьме, я увидел, что пальцы правой руки тянутся вниз, сквозь решетку.

И с тревогой отметил, что не могу вытащить руку. Что-то большее, чем любопытство, двигало мной, и я вдруг превратился в привлеченного ярким светом мотылька, бьющегося крылышками о лампу, которая может его спалить.

И когда я уже подумывал о том, чтобы прижаться лбом к решетке и получше рассмотреть, что же там, внизу, когда вновь вспыхнет свет, до меня донесся скрип тормозов. Автомобиль, приближение которого я не заметил, остановился на улице, рядом со мной.

Глава 31

Словно выйдя из транса, я поднялся с чугунной решетки и повернулся, ожидая увидеть патрульную машину и пару копов с хищными ухмылками и дубинками в руках.

Но передо мной стоял «Кадиллак (седан) Девилль»[37] модели 1959 года, который выглядел так, будто лишь часом раньше выехал из автосалона. Массивный, черный, с массой хромированных деталей, с характерными ребрами на задних крыльях, он годился и для поездок по автострадам, и для межзвездных полетов.

Женщина, сидевшая за рулем, смотрела на меня через окно дверцы пассажирского сиденья. Стекло она опустила. Выглядела лет на семьдесят пять, а то и восемьдесят, крупная, с синими глазами, розовыми щечками, внушительной грудью. Белые перчатки на руках, маленькая серая шляпка с желтой лентой и желтыми перышками на голове.

— С тобой все в порядке, дитя? — спросила она.

Я наклонился к окну.

— Да, мэм.

— Ты что-то уронил в решетку?

— Да, мэм, — солгал я, потому что не понимал, что случилось… или почти случилось. — Но это ерунда.

Она склонила голову, несколько мгновений пристально смотрела на меня.

— Скорее не ерунда. И ты выглядишь как мальчик, которому необходим друг.

В дренажном коллекторе под решеткой с молнией царила темнота.

— Что случилось с твоей губой? — спросила женщина.

— Разошлись во мнениях насчет певцов. Род Стюарт или Синатра.

— Синатра, — без запинки вырвалось у нее.

— И я так думаю, мэм. — Я посмотрел на ломбард, потом на комиссионный магазин одежды. — Туман меня запутал. Я не узнаю этот район.

— А куда ты идешь?

— В порт.

— Нам по пути. Тебя подвезти?

— Не следует вам подвозить незнакомцев, мэм.

— У всех моих знакомых есть автомобили. Большинство не пойдет пешком до конца квартала даже для того, чтобы увидеть парад слонов. Если я не буду подвозить незнакомцев, то кого мне подвозить?

Я опустился на переднее пассажирское сиденье, захлопнул дверцу.

— Однажды меня чуть не растоптал слон.

Женщина нажала на кнопку, включающую электромотор подъема стекла.

— Иногда они впадают в ярость. Совсем как люди. Хотя у них нет привычки расстреливать одноклассников и оставлять видео своих безумств.

— Вины слона там не было, — уточнил я. — Нехороший человек сделал Джумбо инъекцию препарата, который разъярил его, а потом запер нас вдвоем в сарае.

— В свое время мне приходилось иметь дело с плохишами, но ни один не додумался до такого орудия убийства, как слон. И почему их всегда называют Джумбо?

— К сожалению, с воображением у циркачей не очень, мэм.

Она сняла ногу с педали тормоза, и автомобиль покатил вперед.

— Я — Бирдена Хопкинс. Но зовут меня Бирди. А как зовут тебя?

— Гарри. Гарри Лайм.

— Хорошее имя. Вызывает приятные мысли. Рада познакомиться с тобой, Гарри Лайм.

— Спасибо, Бирди. И я рад.

По обеим сторонам улицы дома уходили в туман, словно корабли, отплывающие из Магик-Бич к далеким берегам.

— Ты из этого города? — спросила Бирди.

— Приехал сюда, мэм. Думал, что смогу остаться. Теперь не уверен.

— Неплохой городок. Хотя слишком много туристов приезжает на весенний фестиваль урожая.

— Весной здесь собирают какой-то урожай?

— Нет. Раньше было два фестиваля, их соединили в один. И теперь каждую весну, когда идет сев, они празднуют осенний сбор урожая.

— Я не думал, что это сельскохозяйственный район.

— Разумеется, нет. Мы празднуем идею урожая, что бы это ни означало. Городом всегда руководили выродившиеся дураки, семьи-основатели.

Дома скрылись из виду. Изредка сквозь туман проглядывало неоновое свечение, но слов я уже разобрать не мог, они превратились в бессмысленные световые фрагменты.

— Какая у тебя работа, Гарри?

— Повар блюд быстрого приготовления, мэм.

— Однажды я влюбилась в такого повара. Бинс Барнет, маг и волшебник сковороды и гриля. Человек-мечта.

— Мы, повара блюд быстрого приготовления, склонны к романтике.

— Значит, Бинс был исключением. Оладьи и жареный картофель он любил больше женщин. Все время работал.

— В его защиту, Бирди, могу сказать, что это завораживающая работа. В нее можно уйти с головой.

— И мне нравилось, как от него пахло.

— Жареным говяжьим жиром и беконом.

Она вздохнула.

— Жареным луком и зелеными перчиками. От тебя пахнет совсем не так, Гарри.

— В последний месяц у меня была другая работа, мэм. Но я обязательно вернусь к сковороде. Мне ее не хватает.

— Потом появился Фред, с которым я прожила всю жизнь, и я забыла про поваров. Только не обижайся.

На полностью скрытом туманом перекрестке Бирди повернула на перпендикулярную улицу. Я это понял лишь по повороту руля.

Большой седан, сконструированный так, чтобы полностью изолировать водителя и пассажиров от неровностей мостовой, плыл как лодка. Туман только усиливал ощущение пребывания на воде. «Кадиллак» будто скользил по венецианскому каналу, втянув в корпус колеса.

Хотя Бирди держалась в пределах разрешенной скорости, для нулевой видимости мы ехали слишком уж быстро.

— Мэм, должны ли мы ехать вслепую?

— Ты, возможно, ехал бы вслепую, дитя, но я еду, как в солнечный день. Кружу по этому городу почти шестьдесят лет. Без единой аварии. А в такую погоду других автомобилей нет, так что на улицах даже безопаснее, чем всегда. Когда больные и страждущие нуждаются в моей помощи, я не собираюсь ждать, пока наступит утро или прекратится дождь.

— Вы — медицинская сестра, мэм?

— У меня не нашлось времени для учебы. Мы с Фредом — люди мусора.

— Печально это слышать.

— Я хотела сказать, занимались его сбором. Начали с двух грузовиков, не боясь, что придется запачкать руки. Закончили целой армадой, единственным подрядчиком на вывоз мусора из шести прибрежных городов. Мусор — тот же рассвет, появляется каждый день.

— Как точно подмечено.

— Ты можешь разбогатеть, делая то, от чего воротят нос другие. Мусор оказался золотой жилой.

— Очень часто, когда в ресторане много народу, повар блюд быстрого приготовления вертится как белка в колесе, — заметил я.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— Я подумывал о том, чтобы перейти в продавцы обуви или покрышек. В мусорном бизнесе работа напряженная?

— Иногда — для управляющих. Что же касается водителя мусоровоза, она одинаковая изо дня в день, успокаивающая, как медитация.

— Как медитация, но при этом ты помогаешь людям. Звучит неплохо.

— Фред уже семь лет как умер. Еще через два года я продала бизнес. Но, если захочешь, дитя, я открою тебе двери в мир мусора.

— Вы великодушны, мэм. Возможно, я еще обращусь к вам с такой просьбой.

— Из тебя получится хороший водитель мусоровоза. Ты не будешь смотреть на эту работу свысока, и это правильно. Я могу сказать, что ты ни на кого не смотришь свысока.

— Спасибо за добрые слова. Я подумал, что вы — медицинская сестра, до того, как вы коснулись мусора, потому что вы упомянули о больных и страждущих.

Словно получая информацию с навигационных спутников на датчик, вживленный непосредственно в мозг, Бирди повернула налево, прямо в белую стену, и «Кадиллак» поплыл по новому каналу.

Она искоса глянула на меня, вновь сосредоточила внимание на невидимой улице, подняла руку, чтобы поправить шляпку с перышками, опять посмотрела на меня, свернула к тротуару, перевела ручку коробки передач на «Паркинг».

— Гарри, есть в тебе что-то уж очень необычное. Я не могу вести себя как всегда. Чувствую, что должна прямо сказать: я приехала к тебе не случайно.

— Не случайно?

Двигатель она оставила работающим, а вот фары выключила.

Мили тумана наваливались на автомобиль, создавая ощущение, что мы находимся на дне моря.

— Ты был позывом, прежде чем обрел лицо, — продолжила Бирди. — И, насколько я знала, мог оказаться еще одной Нэнси, заболевшей раком, или Боуди Букером, варящим какао, перед тем как покончить с собой.

Она ждала ответа, так что я в конце концов уважил ее.

— Мэм, возможно, туман заполз мне и в голову, потому что я не вижу никакого смысла в сказанном вами.

— Я думаю, неприятности у тебя более серьезные, чем у Суитина, который едва не потерял дом, влюбившись в плохую женщину.

Глава 32

Бирди Хопкинс сняла белые перчатки. Одну надела на ручку переключения скоростей, вторую положила на рычаг включения поворотников.

— Мне семьдесят восемь лет, а меня все еще время от времени бросает в жар. Но не так, как в молодости. Это уже в прошлом. Напрямую связано с позывами.

Из большой сумки, которая стояла на сиденье между нами, Бирди достала японский веер, развернула, принялась обмахивать пухлое лицо.

— Фред умер, это началось.

— Семь лет тому назад, — вставил я.

— Любишь одного мужчину с девятнадцати лет, сегодня он такой же, как всегда, а завтра — мертвый. Так много слез, они словно что-то вымывают из тебя, оставляют пустоту.

— Утрату пережить труднее всего, — кивнул я. — Но она также и учитель, которого не удается игнорировать.

Рука с веером замерла. Бирди удивленно посмотрела на меня, но по выражению глаз я понял, что она со мной согласна.

Поскольку Бирди явно ожидала продолжения, я забормотал те слова, которые, по моему разумению, она могла произнести и сама:

— Горе может раздавить тебя или заставить собраться. Ты можешь решить, что твои отношения с дорогим тебе человеком пошли прахом, если они заканчиваются с его смертью и ты остаешься один. Или ты можешь осознать, что они значили гораздо больше, чем ты соглашался признать, пока этот человек жил, они значили так много, что тебя это пугало, вот ты и просто жил. Воспринимал как должное любовь и смех каждого дня, не позволял себе подумать о святости этих отношений. Но когда все закончилось и ты остался один, ты начинаешь понимать, что это не только кино и обед вдвоем, не только закаты, которые вы наблюдали вместе, не только мытье пола, посуды и тревоги из-за счета за электричество. До тебя доходит, что это сама жизнь, каждое ее событие и драгоценное мгновение. Ответ на тайну существования человека — любовь, которую ты делил, и далеко не в полной мере.

А когда утрата открывает тебе ее глубинную красоту, ее святость, ты долго не можешь подняться с колен не потому, что на тебя давит груз утраты, а из благодарности за то, что этой утрате предшествовало. Боль — она всегда с тобой, но в один день пустота уходит, потому что лелеять пустоту, утешаться ею — неуважение к дару жизни.

Через несколько секунд она вновь начала обмахиваться веером, закрыла глаза.

Я же смотрел сквозь ветровое стекло на непроницаемый туман, который, возможно, дотянулся до нас из тех времен, когда еще не существовало ни человека, ни зверей и на Земле правила бал темнота.

— Все, что ты сказал, — вырвалось у Бирди, — каждое слово — это про меня. Однажды моя пустота заполнилась. Пришел первый позыв. Одним майским четвергом, во второй половине дня. Не физический позыв. Возникла мысль. А почему бы мне не проехаться одним из старых маршрутов мусоровоза? Не заглянуть в дом Нэнси Коулман, нашей бывшей сотрудницы? Муж бросил ее годом раньше. За четыре часа до моего приезда у нее обнаружили рак. Я нашла ее испуганной, одинокой. В тот год возила ее на химиотерапию, на приемы к врачу, в магазин за париком, мы проводили вместе много времени, столько смеялись, хотя при первой встрече казалось, что нам будет не до смеха.

Она сложила веер, убрала в сумку.

— В другой раз, когда возникло желание сесть за руль, я приехала к дому Боуди Букера, страхового агента, закоренелого холостяка. Он ссылается на занятость, но я все равно заставляю его пригласить меня в дом. Он варит какао. Мы начинаем говорить о Фреде. Он и мой Фред играли в одной команде в боулинг, он ездил с Фредом на рыбалку, как сын, который у нас с Фредом так и не появился. Через полчаса он говорит мне, что собирался запить какао пригоршню таблеток, покончить с собой. Годом позже Нэнси Коулман вылечилась от рака, у нее появился Боуди, они поженились.

Она взяла перчатки, натянула на руки.

— А что насчет Суитина? — спросил я.

— Суитин Мэрдок. Хороший человек, но оказался таким простофилей. Лиана очистила его банковский счет и сбежала. Суитин едва не потерял дом, бизнес, все. Я одолжила ему крупную сумму. Он все вернул. Так почему ты, Гарри Лайм?

— Я думаю, что-то плохое случилось бы со мной у этой дренажной решетки, если бы вы не подъехали.

— Что плохое?

Хотя ее жизненный путь после смерти Фреда указывал на то, что под кажущимся хаосом жизни лежит странный, но порядок, она бы не смогла адаптироваться к тому, что я мог бы рассказать о себе. Во всяком случае, не смогла бы за короткий промежуток времени, необходимый для того, чтобы добраться до порта.

— Не знаю, мэм. Но такое у меня возникло чувство.

Она включила фары, двинула вперед ручку скоростей.

— Ты действительно не знаешь?

Что бы ни могло произойти у дренажной решетки, событие это определенно имело какую-то связь со странным поведением койотов и качелями, которые раскачивались на крыльце сами по себе. Я не понимал ни связи первого со вторым и третьим, ни какая сила за всем этим стояла, потому мог ответить честно:

— Действительно. Как далеко порт?

«Кадиллак» отъехал от тротуара, нырнул в белый туман.

— Три минуты, четыре.

Мои наручные часы и ее, на приборном щитке, показывали одно и то же время — 21:59.

— Чем ты отличаешься от остальных, дитя? — наконец спросила Бирди.

— Не знаю, мэм. Может… дело в том, что я провел семь месяцев в монастыре. Гостем. И святость монахов каким-то образом отражается на мне.

— Монахи тут ни при чем. Все, чем ты отличаешься, это твое.

Она, скорее всего, спасла мне жизнь, вот и не хотелось лгать больше, чем того требовала необходимость.

— У тебя иногда возникает ощущение, что грядет что-то большое?

— В каком смысле большое?

— Такое большое, что мир изменится.

— Если слишком часто смотреть новости, можно сойти с ума, — назидательно указал я.

— Я не про новостную галиматью. Ни про войну, ни про чуму, ни про воду, от которой развивается рак, ни про наступление нового ледникового периода.

— Тогда о каких изменениях вы говорите?

— О тех, которых никто не ожидает.

Я подумал о бескрайней белизне, через которую бежал с ретривером, но, если это был не только погодный феномен, но и какое-то знамение, я не знал, что оно предвещает.

— Я для тебя сделала еще не все.

— Спасибо, что подвезли.

— Меня выдернули из уютного дома не для того, чтобы поработать таксисткой. Что тебе нужно, дитя?

— Ничего, мэм. У меня все есть.

— Место, где переночевать?

— Оно у меня есть. Предоставлено работодателем. Большая спальня с окнами на океан.

— Адвокат?

— Ничего против них не имею, но мне он не нужен.

— Мне за тебя тревожно.

— Все у меня будет хорошо.

— Что-то тебе все-таки нужно. Я чувствую.

Принимая во внимание Хосса Шэкетта, Утгарда Ролфа и тех людей, которые работали с ними, я мог бы составить длинный список необходимого, включая и роту морских пехотинцев.

— Деньги? — спросила она.

— Нет, мэм.

— Пистолет? — голос звучал спокойно и серьезно.

Я замялся с ответом.

— Я не люблю пистолеты.

— Можно не любить пистолеты, но тебе он нужен.

Чувствуя, что и так сказал слишком много, я предпочел промолчать.

— Он в сумке, — добавила Бирди.

Я посмотрел на нее, но она не отрывала взгляда от ветрового стекла, за которым лучи фар запекали туманное тесто в кекс.

— Зачем вам пистолет? — спросил я.

— Старушка в наши отвратительные времена… она должна принимать меры предосторожности.

— Вы приобрели его на законных основаниях?

— Я выгляжу как клайдовская Бонни?

— Нет, мэм. Просто… если я им воспользуюсь, он приведет к вам.

— Я заявлю, что его украли.

— А если я ограблю с ним банк?

— Ты не ограбишь.

— Откуда такая уверенность? Вы совершенно меня не знаете.

— Дитя, ты меня слушал?

— Да, мэм.

— Что случилось с Нэнси Коулман?

— У нее обнаружили рак.

— А с Боуди Букером?

— Он собирался покончить с собой.

— Суитин Мэрдок?

— Спутался с плохой женщиной.

— Я могу назвать и других. Никому не требовалась помощь в ограблении банка. Просто хорошие люди попали в беду. Ты думаешь, я пришла с черной стороны?

— Ни в коем разе.

— Ты — хороший человек в беде. Я тебе доверяю.

— Это больше чем доверие.

— Возможно. Загляни в сумку.

Я заглянул. Достал пистолет.

— Без предохранителей, — пояснила она. — Спусковой крючок двойного действия. В обойме десять патронов. Ты знаешь, как им пользоваться?

— Да, мэм. Я — не бонниевский Клайд, но и ногу себе не прострелю.

Я подумал об Аннамарии, рассказывающей, что она не работает, что люди предоставляют ей бесплатное жилье и даже дают деньги, когда она не может без них обойтись.

А теперь мне дали пистолет, когда я более всего в нем нуждался.

В Магик-Бич происходило нечто большее, чем реализация плана по нелегальному ввозу в Соединенные Штаты атомных бомб, которому я пытался помешать.

Место это являло собой неподвижную точку во вращающемся мире, и эта ночь застыла между прошлым и будущим. Я чувствовал, здесь собираются две столь громадные силы, что я не мог себе их представить, да и боялся представлять.

Моя проклятая жизнь, моя благословенная жизнь, моя борьба с жестокой утратой и стремление к чуду зачастую казались мне бессмысленными передвижениями шарика в китайском бильярде, который по замысловатой траектории катится от столбика к столбику, от колокольчика к колокольчику, от воротец к воротцам.

Теперь же получалось, что чуть ли не с самого рождения меня целенаправленно вели к Магик-Бич, к тому моменту, когда я, полностью отдавая себе отчет в своих действиях, или взвалю на себя немыслимую ношу… или отойду в сторону. Я не знал, какой она окажется, но уже ощущал ее вес, по мере того как эта ноша опускалась на мои плечи, и момент принятия решения приближался.

Всё в свое время.

Бирди Хопкинс свернула к тротуару, вновь остановила «Кадиллак».

— Порт в одном квартале, — она указала вперед. — Может, последний отрезок пути… уж не знаю, к чему, тебе лучше пройти пешком?

— Я воспользуюсь пистолетом только для самозащиты.

— Если бы я в этом сомневалась, то и не дала бы его тебе.

— Или защищая невинную жизнь.

— Поторопись. Все, как ты и сказал.

— Что я сказал?

— Это больше чем доверие.

Туман, ночь, будущее навалились на окна.

— Мне нужна еще одна вещь.

— Только скажи.

— У вас есть мобильник?

Она достала мобильник из сумки, и я его взял.

— Когда будешь в безопасности, дашь мне знать?

— Да, мэм. Спасибо за все.

Я начал открывать дверь, замялся.

На глазах Бирди блестели слезы.

— Мэм, я напрасно пытался вас высмеять. То, что вы чувствуете, вызвано не выпусками новостей.

Она прикусила нижнюю губу.

— Грядет что-то большое. Я тоже это чувствую. И, думаю, чувствовал всю жизнь.

— Что? Дитя, что это?

— Не знаю. Такое большое, что изменяет мир… но, как вы и сказали, это изменение, которого никто не ожидает.

— Иногда мне так страшно, особенно ночью, и рядом нет Фреда, чтобы он меня успокоил.

— Вам нет необходимости бояться, Бирди Хопкинс. Такой женщине, как вы, нечего бояться.

Она потянулась ко мне. Я сжал ее руку.

— Береги себя.

Когда понял, что могу отпустить руку Бирди, вышел из седана и закрыл дверцу. Мобильник сунул в карман джинсов, пистолет — за пояс, прикрыл свитером.

Дошел до угла, миновал перекресток, направился к порту. Большой двигатель «Кадиллака» урчал в ночи, пока я не ушел от автомобиля так далеко, что более не мог его слышать.

Глава 33

Берега бухты, с юга и севера, полумесяцами сходились к узкому устью. На южном берегу, ближе к выходу в море, швартовался рыболовный флот, с тем чтобы по минимуму беспокоить горожан, проживающих неподалеку от порта, и не мешать частным судам.

Стоя на пристани, что тянулась вдоль северного полумесяца, я не мог видеть далекие траулеры, сейнеры, баркасы, скрытые от меня тысячами белых вуалей ночи. Однако каждые тридцать секунд оттуда доносился низкий, печальный рев сирены, установленной на оконечности южного волнолома у входа в бухту.

Здесь, на севере, бухта предлагала надежное укрытие от волн, которые в плохую погоду врывались в устье. Четыре сотни стоянок занимали главным образом прогулочные суда: яхты со свернутыми парусами, моторные яхты, скоростные катера. Длина самой большой яхты составляла шестьдесят футов, но основная масса судов такими габаритами похвастаться не могла.

Спускаясь по лестнице с набережной на пристань, я мог видеть лишь несколько ближайших судов, которые напоминали корабли-призраки, выплывающие из сна.

Лампы фонарей, установленных на пристани через равные промежутки, висели в тумане, напоминая ожерелье из сверкающих жемчужин, под ними блестели влагой доски пристани.

Я жадно ловил голоса, звуки шагов, но вроде бы ни у кого не возникало желания бродить по пристани в холодном тумане.

В некоторых из парусных яхт жили. Освещенные иллюминаторы напоминали монеты, золотые дублоны, которые мерцали, когда я проходил мимо, а потом растворялись в белизне.

Избегать света не составляло труда, поскольку туман лампы разгоняли только под собой. Я держался теней, мои кроссовки так тихо поскрипывали на мокрых досках, что я едва мог расслышать шум, который сам же и производил.

Море за пределами бухты весь день тянулось к берегу ленивыми волнами, а уж в бухте пришвартованные суда еле-еле покачивались на воде. Они потрескивали, иногда мягко постанывали, но качки не хватало даже для того, чтобы фалы стукались о металлические мачты.

Шагая, я медленно и глубоко вдыхал соленый воздух и, рассчитывая, что психический магнетизм приведет меня к заговорщикам, концентрировался на образах из сна. Красном небе. Красном приливе. Яростных отблесках пламени на песке.

На набережной над пристанью возвышалось здание Портового департамента, который подчинялся полиции города. Под ним несколько стоянок зарезервировали для кораблей департамента.

Здесь швартовались ярко-красные патрульные катера, которые, среди прочего, перехватывали суда, превышавшие установленный предел скорости, пять миль в час, на участке от устья бухты до пристани.

Из других трех судов только одно вызвало мой интерес — морской буксир, наполовину превосходящий в размерах тот, что работал только в порту. С него доносилось ритмичное тарахтение генератора. Светились многие иллюминаторы и большие окна рубки. Галогеновая лампа горела на стреле крана, установленного на длинной и низкой кормовой палубе. Горели и ходовые огни, словно буксир в скором времени намеревался выйти из порта.

Внезапный запах сигаретного дыма подсказал мне, что на пристани я не один. И по всему выходило, что человек этот находится рядом с буксиром.

Я отошел к каменной стене, подпиравшей набережную, укрылся за будкой с выкрашенными красным стенами. Цвет говорил о том, что в будке какое-то противопожарное оборудование.

Осторожно выглянув из-за угла будки, я увидел разрыв в ограждении пристани: широкий пандус вел к стоянке, где швартовался буксир.

Простояв пару минут, напрягая глаза, я разглядел часового, лишь когда он шевельнулся. Ранее он стоял, привалившись к ограждению пристани. Лампа над его головой не светилась, то ли перегорела, то ли разбилась, и разглядеть его в темноте и тумане, пока он не шевельнулся, не было никакой возможности.

В полицейском участке, когда Полтер-Фрэнк вышел из себя, Шэкетт, должно быть, подумал, что я, Гарри Лайм, федеральный агент-эспер, каким-то образом самолично сумел учинить такой вот погром и удрать.

С того знаменательного события не прошло и часа, так что заговорщики, скорее всего, разыскивали меня по всему городу, но при этом наверняка подозревали, что я сам могу прийти к ним. И вне всякого сомнения, они пребывали в панике: один мой телефонный звонок мог привести к тому, что Магик-Бич наводнят сотни агентов ФБР и других правоохранительных ведомств и набросятся на них до того, как эти негодяи успеют получить атомные бомбы и вывезти их из города.

Вероятно не желая отказаться от вновь обретенного богатства, они не отменили встречу, на которой намеревались заполучить смертоносный груз. Судя по приготовлениям на буксире, доставку бомб осуществляло какое-то другое судно, и где-то в море они собирались перегрузить их на буксир.

Теперь, когда я знал их намерения и вырвался на свободу, они, скорее всего, не решились бы возвращаться в порт с бомбами. И наверняка у них существовал запасной вариант, с выгрузкой бомб в каком-то другом месте. Получалось, что я мог помешать реализации их планов, лишь отплыв с ними на буксире.

Но на борт я сумел бы попасть, лишь убрав часового на пристани, и пока не мог сообразить, как это сделать без лишнего шума.

А кроме того, чтобы подобраться к нему, мне предстояло у него на глазах проскочить всю ширину пристани, и я не сомневался, что вооружен он лучше, чем я. И стрелял лучше. И дрался лучше. Превосходил меня и в силе, и в жестокости. Возможно, мастерски владел приемами кунг-фу. Блестяще бросал ножи и звездочки, запрятанные в разных местах на его мускулистом теле. А если бы я каким-то образом сумел лишить его всего этого оружия, он знал, как превратить в орудие убийства свой ботинок, что правый, что левый, для него это не имело значения.

И пока я лихорадочно искал способ отделаться от этого супермена, на кормовой палубе появился мужчина. Несмотря на туман, я смог разглядеть его расплывчатый силуэт благодаря яркой лампе на стреле палубного крана.

Он позвал какого-то Джекки, и оказалось, что Джекки — тот самый часовой, который стоял у пандуса, выжидая удобного момента, чтобы убить меня ботинком. Джекки вышел из тени и спустился по пандусу к пришвартованному буксиру.

Пригнувшись, я пересек пристань и занял то самое место в густой тени, где только что стоял часовой. Площадка под пандусом не освещалась, так что Джекки я увидел, лишь когда он поднимался по короткому трапу, который вел на низкую кормовую палубу буксира.

Он присоединился ко второму мужчине, стоявшему у крана, и вдвоем они занялись последними приготовлениями к отплытию, возможно, приносили котенка в жертву Вельзевулу, или что там еще делают плохиши, если хотят, чтобы в море с ними ничего не случилось.

В отличие от нижней площадки пандус, который к ней вел, освещался. Если бы я прыгнул с пристани в воду и попытался добраться до буксира вплавь, кто-нибудь на борту мог услышать всплеск, а потом проверить, а вдруг Гарри Лайм не только эспер, но его еще и пуля не берет.

Оба мужчины у крана стояли спиной ко мне.

Всё в свое время, вот и пришло время для безрассудного поступка.

Вытащив пистолет из-за пояса джинсов, я направился к проходу в ограждении. Смело спустился по пандусу, надеясь, что появись кто в этот момент на баке или на мостиковой палубе, он бы увидел только окутанную туманом фигуру и предположил, что я — один из них.

На другой стороне бухты сирена ревела, как доисторический бегемот, — последний из оставшихся на земле извещал всех о своем полнейшем одиночестве.

Я добрался до площадки, не подняв тревоги, и пересек ее, держа курс на трап. Кормовая палуба находилась так низко, что и с площадки я видел мужчин, которые продолжали разговор у крана.

Они по-прежнему стояли спиной ко мне, вот я и решился поставить ногу на трап. В отличие от пандуса он не являлся конструктивным элементом стоянки, был съемным, а потому раскачивался под ногами. И, как мне казалось, жутко скрипел. Тем не менее и на борт буксира я попал незамеченным.

От Джекки и его друга меня отделяло не больше двенадцати футов. Яркие лучи галогеновой лампы пробивали туман, и если бы они повернулись, то наверняка смогли бы определить, что я — чужак.

Быстрее всего я мог покинуть кормовую палубу, поднявшись по шести ступеням на бак. Лестница находилась справа от меня. Более высокую палубу полукругом охватывала какая-то постройка с иллюминаторами. Опытный матрос определенно знал, что это такое, но для меня все это оставалось такой же загадкой, как будуар женщины, увлекающейся рестлингом… и так же пугало.

Интуиция подсказала мне, что вероятность встречи с людьми уменьшится, если я спущусь вниз. Под лестницей я увидел дверь, которая, как я предположил, приведет меня в трюм. Я ее открыл, переступил порог и закрыл за собой, не получив пулю в спину.

За дверью находилась площадка винтовой лестницы. Она привела меня в узкий, с низким потолком коридор, с дверьми кают в стенах (две по одну руку, одна — по другую) и еще одной дверью в дальнем конце, которая, однако, располагалась достаточно далеко от носовой части.

Понятное дело, для вас это самый подходящий момент, чтобы задаться вопросом: «А какой же план у этого клоуна?»

Как обычно, плана у меня не было никакого. После того как все заканчивалось, стороннему наблюдателю могло показаться, что я действовал согласно продуманной до мельчайших подробностей стратегии, используя приемы, наработанные в десятках и сотнях успешно проведенных операций. На самом деле все решения я принимал в процессе, когда сердце выпрыгивало из груди, а кишечник грозил крупными неприятностями.

За долгие годы я убедился, что этот метод срабатывает хорошо. За исключением тех случаев, когда он не срабатывал.

Делая что-то, я узнавал, что надо делать. Идя куда-то, я узнавал, куда нужно идти. И понимал, что наступит день, когда, умирая, я узнаю, каково это — умирать, оставлять этот мир и надеяться попасть в страну света.

С пистолетом наготове, я шел по коридору, не обращая внимания на двери по правую и левую руку, за которыми могли поджидать как женщина, так и тигр, а мне ни с кем из них встречаться совершенно не хотелось. Я всегда просил одного — избавить меня от сюрпризов, хотя в этом мире, населенном шестью миллиардами душ, которые все до единой наделены свободной волей, а очень многим свойственна бесшабашность, сюрпризы неизбежны, но слишком редкие из них вызывают улыбку и поднимают настроение.

Открыв дверь в конце коридора, которая, как я и ожидал, легко повернулась на хорошо смазанных петлях, и порадовавшись тому, что не получил пулю в лицо, я переступил приподнятый над полом порог и попал в машинное отделение.

Оно являло собой гимн инженерному таланту человечества. Какие-то машины, множество труб, идеально вписанных в ограниченное пространство. И все, судя по тому, что я видел, поддерживалось в идеальном состоянии. Во всяком случае, чистоте могли бы позавидовать многие кухни. Везде свежая краска, ни единого ржавого пятна или пылинки.

Вероятно, не все сотрудники Портового департамента с головой ушли в планы по уничтожению цивилизации.

Войдя в машинное отделение, я не торопился закрывать за собой дверь, хотя вроде бы в помещении никого не было.

Все-таки я находился на буксире, а не на линкоре или миноносце, поэтому в машинном отделении не столкнулся с обаятельным, но грубоватым уоррен-офицером, американцем шотландского происхождения, руководящим мокрыми от пота рядовыми, которые (в промежутках между игрой в карты, прослушиванием аккордеона и скабрезными разговорами о девушках) имели дело с вышедшими из строя или перегревшимися котлами, лопнувшими от избыточного давления трубами и последствиями множества других кризисов. Никому не приходилось квартировать в здешнем машинном отделении, все механизмы которого и без этого работали как часы. Полагаю, именно поэтому в Голливуде не сняли ни одного фильма о Второй мировой войне, герои которого служили бы на буксире.

Когда я вошел, свет в машинном отделении уже горел, из чего я сделал вывод, что кто-то недавно здесь побывал и собирался вернуться.

И, уже собравшись поискать другое убежище, я услышал, как кто-то спускается по трапу, ведущему в коридор, и закрыл дверь.

Хотя оборудование размещалось достаточно плотно, инженеры помнили о необходимости ремонтно-профилактических работ. Поэтому я быстро запетлял по проходам, удаляясь от входной двери. К сожалению, даже в самом дальнем тупике не ощутил себя в полной безопасности.

Спрятавшись за скрытыми кожухами насосами и трубами, я не видел двери, но услышал, что она открылась и закрылась.

Кто-то вошел в машинное отделение и тут же остановился, вроде бы не собираясь что-либо делать. Двигатели еще не работали даже на холостых оборотах, и тишина в машинном отделении стояла такая, что я мог слышать любое перемещение и слово.

Как я и признался чифу Хоссу Шэкетту (когда страдал от амнезии и не мог вспомнить, что я — не Мэтт Деймон), на богатство воображения жаловаться мне не приходилось, и теперь оно разгулялось на полную катушку. Я представил себе, как незнакомец, войдя в машинное отделение в противогазе, готовится распылить в машинном отделении ядовитый газ, чтобы убить меня, как таракана.

Прежде чем я успел разукрасить этот сценарий яркими подробностями, дверь открылась еще раз и я услышал чей-то голос:

— Что с тобой произошло?

— Упал, — прорычал в ответ мой давний знакомец, Утгард Ролф.

— Откуда упал?

— С лестницы.

— С лестницы? Так сколько же там было ступеней?

— Я не считал.

— Чел, тебе крепко досталось.

Утгард закрыл за собой дверь.

— Планы переменились. Придется резать глотки.

Глава 34

В дальнем от меня конце машинного отделения, но гораздо ближе, чем мне хотелось, Утгард продолжил:

— Послушай, Джой, получив товар, в порт мы не вернемся.

— Нет? А почему?

— Есть один парень, он влез в наши дела.

— Какой парень? — спросил Джой.

— Федеральный агент.

— Ох, черт!

— Не ссы.

— Но мы держали все в таком секрете.

— Мы его найдем. Считай, что он мертв.

— Он здесь, в Магик-Бич? — в тревоге спросил Джой.

— А ты думаешь, я упал с лестницы в Вашингтоне?

— Этот парень и был лестницей?

— Не волнуйся из-за этого.

— Какой же он большой, если смог так отделать тебя?

— Ему досталось сильнее, чем мне.

Я едва подавил желание встать и вывести на чистую воду этого лгуна.

— Если мы не вернемся в порт, куда поплывем?

— Ты знаешь заброшенную шлюпочную мастерскую к югу от Рустер-Пойнт?

— Это нам подойдет.

— Конечно, подойдет. Там есть и причал, и подъезд, так что перегружать товар будет даже проще, чем в порту.

— Грузовики знают о новом месте?

— Они знают. Но есть одна проблема.

— Я понимаю, о чем ты.

— Нам нужны все пятеро, чтобы принять товар в море, но на берегу с разгрузкой управятся трое.

Когда я поднимался на борт, меня волновали два вопроса. Один касался численности команды буксира. Теперь я знал ответ: пятеро.

— Мы все равно собирались отделаться от тех двоих. Просто теперь отделаемся раньше, чем намечали.

Возможно, ссоры между заговорщиками и не было, как я подумал, когда нашел Сэма Уиттла, простреленного пять раз в ванне. Те, кто готовил операцию, скорее всего, изначально намеревались отделаться от мелкой сошки, которую рассматривали как наемную рабочую силу. Правда, в данном случае при увольнении полагалась пуля (или пули), а не выходное пособие.

— После того как мы загрузим товар, Бадди шлепнет Джекки. Я шлепну Хассана.

Имя Хассан стало для меня сюрпризом и разочарованием. Джекки, Джой, Бадди уже практически убедили меня, что команда Утгарда могла состоять из лас-вегасских комиков и последнего ее члена зовут Шекки.

С другой стороны, я получил частичный ответ на второй вопрос: что мне делать с командой? Теперь выходило, что мне будут противостоять трое, а не пятеро.

— Только не перерезай им глотки, — попросил Джой.

— Что?

— Для этого нужно входить в непосредственный контакт. Слишком опасно. Выстрели им в голову.

— Конечно, — согласился Утгард. — Мы их шлепнем. Я так и сказал.

— Сначала ты сказал, что собираешься резать глотки.

— Это всего лишь образное выражение.

— Ты так сказал, я подумал, что ты серьезно.

— Мы пустим им пулю в голову, — пообещал Утгард.

— В затылок.

— А куда еще? Что такое, Джой?

— Это самое правильное.

— Тут я с тобой полностью согласен.

— Они даже не поймут, что случилось.

— Это точно, — нетерпеливо вырвалось у Утгарда.

Мне лишь несколько раз удавалось подслушать плохишей, договаривающихся о том, как творить зло, и в каждом случае разговор получался таким же, как сейчас у Утгарда и Джоя. Тот, кто выбирает криминальную жизнь, чаще всего умом не блещет.

Мысль эта вызывает вопрос: если гении зла так редки, почему так много плохишей выходят сухими из воды, совершив преступление против отдельных людей, а когда они становятся лидерами наций — против человечества?

Эдмунд Бурк ответил на этот вопрос в 1795 году: «Для триумфа зла необходимо только одно — бездействие добрых людей».

Я бы добавил к этому следующее: так же важно, чтобы добрые люди не получали образование и не верили, что реальное зло — это миф, тогда как злонамеренное поведение всего лишь результат воспитания в неполной семье или влияния недостатков современного общества, и для того, чтобы вернуть человека на путь истинный, достаточно психотерапии и использования новой экономической теории.

— С того момента, как мы выйдем из порта, и до прибытия в Рустер-Пойнт ты будешь сидеть у радиопередатчика, — продолжил Утгард, которого я не видел, но слышал так же хорошо.

— Как мы и планировали.

— Если тебе нужно поссать, облегчись сейчас.

— Будь уверен.

— Мы не сможем снять транспондер, это привлечет внимание Береговой гвардии.

— Я знаю, что им сказать.

— Они получат сигнал джи-пи-эс, что мы вышли в море ночью, и захотят выяснить почему.

— Я знаю, — теперь нетерпение прорвалось в голосе Джоя. — Как будто я не знаю!

— Просто не нужно с ними сюсюкать. Действуй по плану.

Джой повторил версию для береговой охраны, чтобы убедиться, что ничего не забыл:

— Гостья на борту «Июньского лунного луча» поела устриц, у нее возникла аллергическая реакция, ей нужна срочная госпитализация. Яхта слишком большая, сто восемьдесят футов, и осадка не позволяет войти в порт. Поэтому они вызвали нас, и мы отвезем заболевшую сучку на берег.

— Ты так и скажешь?

— Расслабься. Я не собираюсь называть ее заболевшей сучкой в разговоре с Береговой гвардией, — заверил его Джой.

— Иногда я начинаю сомневаться в этом.

— Заболевшая сучка? Ты подумал, я так и скажу? Чел, я просто подшучивал над тобой.

— Мне сейчас не до шуток.

— Наверное, причина — в падении с лестницы.

— Не старайся вдаваться в подробности. Будь проще.

— Хорошо, хорошо. Что это за название для большой яхты «Июньский лунный луч», а?

— Откуда мне знать? Какая мне разница? Это не наше дело.

— «Июньский лунный луч» звучит, как хилая посудина с бензиновым моторчиком.

Такие уж наши дни. Люди, которые собираются взорвать атомные бомбы в мегаполисах и уничтожить миллионы невинных людей, по разговорам ничуть не интереснее самых скучных родственников, которых вы с крайней неохотой приглашаете на обед в День благодарения.

— Иди к радиопередатчику, — буркнул Утгард.

— Хорошо.

— Мы отчаливаем через три минуты.

— Да-да, капитан.

Дверь открылась, но не закрылась.

Я услышал тяжелые шаги Утгарда в коридоре.

Джой постоял. Потом выключил свет.

Дверь закрылась.

Вероятно, в отличие от Утгарда, Джой массой тела не мог соперничать с Большой Ногой.[38] Его удаляющихся шагов я не услышал.

Поскольку жизнь научила меня осмотрительности, я ждал в темноте, неуверенный, что остался в машинном отделении в гордом одиночестве.

Глава 35

Когда двигатели ожили и мое уютное убежище наполнилось гудением четырехтактных дизелей, вибрацией насосов, постукиванием несущих валов и мириадами других шумов, а буксир начал двигаться, отходя от причальной стенки, я понял, что в машинном отделении кроме меня никого нет, потому что Джою в момент отплытия полагалось находиться у радиопередатчика.

И хотя дыхание у меня чуть успокоилось, я не расслабился. Знал, что грядет ужасное и, даже если в меня не всадят пулю или нож, эту ночь я закончу с такими ранами, которые никогда не затянутся.

Аналогичные раны я уже получал. Чтобы защищать невинных и не попасть в число добрых людей Бурка, которые не ударяли пальцем о палец, приходится смиряться со шрамами на сердце и травмами разума, которые иногда вдруг начинают кровоточить.

Чтобы сделать то, что ты считаешь правильным и справедливым, тебе иногда приходится совершать деяния, которые, если вспоминаешь о них ночью, заставляют задуматься: а действительно ли ты тот самый добрый человек, каковым себя считаешь?

Такие сомнения — главные козыри на руках дьявола, и он прекрасно знает, как ими воспользоваться, чтобы ввергнуть тебя в отчаяние и тоску. А то и подвигнуть на самоубийство.

Оззи Бун, писатель, мой друг и наставник из Пико Мундо, учил меня, когда я работал над первой из этих рукописей, что тон должен быть непринужденным. Он говорил, что только эмоционально инфантильные и интеллектуально недоразвитые люди обожают мрачные и сочащиеся нигилизмом истории.

Как я уже упоминал и как вы, возможно, заметили, я склонен любить жизнь и радоваться солнцу, даже когда небо вроде бы затянули грозовые тучи. Могу найти повод для смеха в разбитой губе, повеселиться над угрозами садиста, выбранного добропорядочными горожанами в начальники полиции.

Пока мы пересекали бухту и выходили в открытое море, я ждал в темноте. И пусть шум мешал сосредоточиться, использовал время для того, чтобы обдумать сведения, которые почерпнул, находясь на борту.

Должно быть, яхта «Июньский лунный луч» находилась лишь в нескольких милях от берега, потому что двигатели сбросили обороты гораздо быстрее, чем я ожидал, а потом ранее шедший по прямой большой океанский буксир начал разворачиваться, вероятно сближаясь с яхтой, чтобы забрать бомбы.

Тихий океан, похоже, стал еще тише, чем при свете дня. Полный штиль только упрощал перегрузку.

Я поднялся и двинулся сквозь чернильную тьму, избегая прикасаться к поверхностям, которые, ранее безопасные, теперь могли обжечь. Мысленно сосредоточился на входной двери, надеясь, что психический магнетизм проведет меня по темному лабиринту.

В какой-то момент интуиция подсказала, что пора браться за дверную ручку. Я протянул руку и быстро ее нащупал.

Приоткрыв дверь, увидел пустой коридор. Меня это не удивило. Перегрузка началась, Джой сидел у радиопередатчика, Утгарду с остальными хватало дел на палубе.

Я подошел к первой каюте по правому борту, попробовал дверь, обнаружил, что она не заперта, толкнул плечом. Вошел, держа пистолет обеими руками.

Верхняя лампа не горела, зато свет попадал в каюту через иллюминатор. Обе койки пустовали. Я двинулся к освещенному стеклянному кругу.

Левый борт яхты «Июньский лунный луч» находился в десяти-двенадцати футах от правого борта буксира. Плавные обводы белой яхты растворялись в тумане, но по количеству ярко освещенных иллюминаторов и окон она могла потягаться с круизным лайнером.

С главной палубы команда яхты спускала на воду надувные черные резиновые камеры, призванные демпфировать удары борта о борт при сильных волнах.

Вернувшись в коридор, я закрыл дверь, направился к ближайшей каюте по левому борту. Вошел так же быстро, как и в первую каюту.

Ее заливал мягкий свет настольной лампы.

Джой оторвался от раскрытого журнала «Максим», в изумлении вытаращился на меня.

Не мешая двери закрыться за моей спиной, я приблизился на два шага, нацелив пистолет ему в лоб. Журнал соскользнул со стола на пол, закрылся.

Глава 36

Джой, ценитель названий яхт, сидел у коротковолнового радиопередатчика. И в первые мгновения вытаращился на пистолет, создавая ощущение, что сейчас перепутает стул с сиденьем унитаза.

Убедившись, что он взял кишечник под контроль и уже думает о том, как обезоружить меня, я чуть опустил пистолет, нацелив на шею, чтобы видеть его лицо.

— Соедини меня с Береговой гвардией. Вызови их.

— Я с ними уже поговорил.

— Свяжись с ними, а не то получишь пулю в ногу.

— В чем дело? Не умеешь пользоваться передатчиком?

Опусти я пистолет, он бы тут же прыгнул на меня.

Рот мой наполнился слюной, прилив которой стимулировала тошнота, вот я ею и воспользовался. Плюнул ему в лицо.

Он дернулся, его глаза на мгновение закрылись, что дало мне шанс врезать ему по физиономии пистолетом. Мушка прочертила щеку, оставив красную кровяную полосу.

Он поднял руку к ране.

И хотя злость в его глазах мгновенно переросла в дикую ярость, он определенно проникся ко мне уважением и, я полагал, уже не бросится на меня сломя голову.

— Свяжись с ними, — повторил я.

— Нет.

Я видел, что убедить его связаться с береговой охраной не удастся. Смерть он определенно предпочитал тюремной жизни.

Он глянул на дверь, вновь перевел взгляд на меня. Джой надеялся, что я решу, будто кто-то возник в дверях, но я знал, что он блефует.

— И потом, их ближайший катер находится в пятидесяти милях от нас, — добавил он, когда я не поддался на его уловку. — Перехватить нас они не успеют.

Двигатели буксира и яхты работали на холостом ходу, шумели погрузочные механизмы, так что я мог не волноваться: выстрела никто бы не услышал. Я прострелил Джою левую ступню.

Он закричал, я предложил ему замолчать, а потом, чтобы добавить весомости моим словам, вновь ударил пистолетом.

Внутри я уже открыл дверь к безжалостности, но мне хотелось захлопнуть ее как можно быстрее. Однако на кону стояли судьба нации и судьбы миллионов, а потому приходилось делать то, что нужно, и без малейших колебаний.

Боль его изменила. Теперь он плакал.

— Я верю тебе насчет катера, до него пятьдесят миль. Вернемся к тебе, Джой. Многого обещать не могу, но, если расскажешь мне об операции, я убью тебя быстро и безболезненно.

Он ответил длиннющим ругательством, которое в рукописи я приводить не буду, а ему предложил произнести его вновь.

А когда он не решился, добавил:

— Если ты не расскажешь мне все, что я хочу знать, смерть тебя будет ждать болезненная. Ты даже представить себе не можешь, как тебе придется мучиться. От ран умирать будешь медленно, лишенный возможности произнести хоть слово. Многие часы пролежишь на этой койке, в агонии, прольешь больше слез, чем все дети, которых ты хотел убить в этих городах, так много слез, что ты умрешь скорее от обезвоживания, чем от потери крови.

Он хотел пересесть на койку и положить на нее раненую ногу, чтобы чуть унять боль, но я ему не позволил.

— Откуда бомбы?

Я не думал, что он уже готов отвечать, но он дрожащим от боли и страха голосом назвал одну ближневосточную страну.

— Как попали они на яхту?

— С сухогруза.

— Их перегрузили? Где?

— В трехстах милях отсюда.

— В море?

— Да. За пределами зоны ответственности Береговой гвардии. — Он втянул воздух сквозь стиснутые зубы. — Нога меня убивает.

— Ты умрешь от другого. Сколько бомб?

— Четыре.

— Сколько бомб?

— Четыре. Я же сказал, четыре.

— Лучше тебе не врать. Какие города?

— Я не знаю.

— Какие города? — возвысил я голос, добавив угрозы.

— Не знаю. Не знаю. Не нужно мне это знать.

— Кому принадлежит яхта?

— Какому-то миллиардеру. Не знаю его имени.

— Американцу?

— Черт, да.

— Почему американец хочет такое сделать?

— Если он может, почему нет?

Я ударил его пистолетом. Порвал кожу на лбу.

— Почему?

Зажимая рану на лбу пальцами, он вдруг заговорил тонким, пронзительным голосом, будто снова стал маленьким мальчиком:

— Ладно, дело в том… ладно… по правде… ладно… перед взрывом бомб будут убийства.

— Какие убийства?

— Президента, вице-президента, многих других.

— А потом взорвутся бомбы. Что за этим последует?

— У них есть план.

— Кто эти «они»? Какой план?

— Я не знаю. Правда. Сам же видишь, это больше, чем мне следует знать. Они не в курсе, что мне это известно. Понимаешь? Больше ничего не знаю. Клянусь Богом, ничего.

Я ему поверил, но, даже если бы и возникли сомнения в том, что он говорит правду, продолжить допрос мне бы не удалось.

Наверное, нож он держал в рукаве правой руки, в чехле, закрепленном пониже локтя. Как он его достал, я не знаю, но нож буквально прыгнул ему в руку. Лезвие выскользнуло из рукоятки.

Я увидел, как блеснуло оно на свету, но он успел ударить меня, прежде чем я прострелил ему шею.

Грохот выстрела не оглушал и в маленькой каюте, так что на палубе его никак не могли услышать. Джой соскользнул со стула на пол, словно соломенное пугало, снятое с шеста.

Лезвие было таким острым, что прорезало толстый свитер, как шелк.

Я ощупал правый бок, где жгло, чуть повыше нижнего ребра. Нож зацепил и меня.

Глава 37

Я сел на стол, на котором стоял радиопередатчик. Кровь не попала ни на него, ни на сам стол.

Дугой выплеснулась на перегородку, отдельные капельки запачкали и стекло иллюминатора, словно душа воспользовалась им, как порталом для перехода в последующий мир.

Нож проткнул только кожу, кровь особо не потекла, боль все-таки беспокоила. Зажав рану рукой, я закрыл глаза и попытался обратить в реальность грезу о синем озере неугасимой надежды.

Сторми Ллевеллин и я, восемнадцатилетние, поехали на озеро, чтобы позагорать на одеялах и поплавать.

Указатель предупреждал, что в этот день спасатели не работали. Купающимся рекомендовали оставаться на мелководье, неподалеку от берега.

Яркое солнце пустыни превращало песчинки в бриллианты и разбрасывало драгоценные камни по поверхности воды.

Жара, казалось, растопляла время, обещая, что мы с Ллевеллин останемся вечно молодыми, всегда будем любить друг друга и никогда не расстанемся.

Мы взяли лодку и отплыли от берега. Я греб в синеву, в небо, раскинувшееся над головой и распластавшееся на воде.

Потом положил лопасти на корму. С каждого борта ласково плескалась синева. Нам словно подарили собственный мир, в котором горизонт находился ближе берега.

Мы соскользнули с лодки в соленую воду озера, лениво поплавали на спине, чуть шевеля руками и ногами. Тяжелая соленая вода удерживала нас на плаву. Закрыв глаза от яркого солнца, мы разговаривали.

Все наши разговоры сводились к одному: мы строили планы на совместное будущее.

Время от времени замечали, что лодку относит от нас. Тогда подплывали ближе и вновь укладывались на спину, продолжая из слов строить наше будущее.

Потом, когда мы залезли в лодку и я начал грести к берегу, Ллевеллин услышала крик и раньше меня увидела тонущего мальчика.

Лет девяти или десяти, он захотел показаться большим, вот и заплыл слишком далеко. Руки ослабели, ноги сводила судорога, и он более не мог держаться на плаву даже в соленой воде.

Сторми рыбкой прыгнула за борт, быстро поплыла кролем. На песке мать и сестра мальчика, обе не умеющие плавать, поняли, что происходит, лишь когда Сторми, плывя уже на боку, другой рукой обхватив мальчика, доставила его на берег.

Плавала она быстрее, чем я греб. Когда нос лодки ткнулся в песок, я выпрыгнул из нее и побежал к Сторми, чтобы помочь, но искусственного дыхания даже не потребовалось. Сторми подхватила мальчика до того, как он успел наглотаться соленой воды.

Тот момент навсегда останется в моей памяти: кашляющий мальчик, плачущая мать, испуганная сестра… и Сторми, хлопочущая над ними, помогающая всем сразу и каждому по отдельности.

Она всегда была спасительницей других. Я знаю, что она спасла меня.

Я думал, что вода не стащит лодку с песка, когда побежал к Сторми, но, оглянувшись, увидел, что ее относит все дальше от берега.

Озеро было большим, и если поверхность оставалась спокойной, то течения никогда не затихали.

Я вошел в воду, потом поплыл, но поначалу течение относило лодку все дальше от меня.

И меня вдруг охватил иррациональный страх, навеянный, скорее всего, видом тонущего мальчика, а может, и тем, что мы со Сторми строили планы на будущее, то есть искушали судьбу.

Уж не знаю, по какой причине, но из-за того, что лодка ускользала от меня, раздражение вдруг перешло в ужас. Я не сомневался, что лодку мне не догнать и в нее не забраться, будущее, о котором мы вместе мечтали, никогда не придет, а смерть, объятий которой в последний момент избежал мальчик, заберет с собой одного из нас.

Но поскольку лодка остановилась, а я нет, мне удалось ее догнать. Забравшись в нее, я долго сидел, дрожа сначала от испытанного ужаса, потом от облегчения. Возможно, это было знамение: мне подсказывали, что через пару лет киллер отнимет у меня Сторми.

Иногда мне нравится вызывать из памяти тот день на озере. Небо и вода. И мы вдвоем, посреди синевы.

Я говорю себе, что по-прежнему могу лелеять ту грезу: я и Сторми на новой Земле, принадлежащей только нам.

Время от времени, когда мы плавали на спине, наши руки соприкасались под водой, и мы на мгновение хватались друг за друга, как бы говоря: «Я здесь, я всегда здесь».

Буксир чуть накренился, резиновые камеры, зажатые между бортов, заскрипели, что-то с грохотом опустилось на палубу.

Я соскользнул со стола.

Свалившийся со стула мертвец лежал на боку, шея вывернулась, глаза смотрели в потолок. Рот раскрылся, а глаза стали такими же, как бывают у рыб, лежащих на льду в супермаркете.

Я порадовался, что никогда не видел мертвую Сторми, мне принесли лишь урну с ее прахом.

Покидая каюту, я понимал, что время подниматься на палубу еще не пришло. После того как бомбы перегрузят на буксир, яхта «Июньский лунный луч» растворится в тумане. Потом Утгард и Бадди намеревались убить Джекки и Хассана. И я полагал, что мне следовало появиться на кормовой палубе именно в этот кровавый момент.

Одна каюта, дверь которой выходила в коридор, еще осталась необследованной, по правому борту, ближе к трапу. Я открыл дверь в темноту, нащупал выключатель, нажал и вошел в туалет.

На стене висел шкафчик с красным крестом на дверце, набитый средствами первой помощи.

Сняв свитер и футболку, я пальцами растянул края раны, а потом залил ее медицинским спиртом.

Швы не требовались. Кровь потекла вновь, но я понимал, что она скоро остановится.

Не хотелось оставлять рану открытой, потому что трение о футболку вызывало неприятные ощущения и отвлекало. Я мог бы положить на рану марлевую повязку, но находилась она не в самом удобном месте, времени в моем распоряжении оставалось немного, поэтому я просто заклеил ее пластырем.

Знал, что она вновь откроется, когда я буду отдирать пластырь, но не волновался из-за этого, потому что в очередной раз я смогу заняться раной только в одном случае: если переживу Утгарда и его команду.

Когда я надевал футболку, буксир качнуло, а с палубы вновь донесся глухой удар.

Хотя я и не думал, что кто-нибудь спустится вниз до завершения работы, свет я выключил и остался в темноте. Если бы кто-то открыл дверь, я застрелил бы его в тот самый момент, когда он потянулся бы к выключателю.

Иллюминатора в маленьком туалете не было. А минимальная щель между дверью и дверной коробкой свет не пропускала.

Я подумал о зеркале в ванной Сэма Уиттла, которое подалось вперед, чтобы забрать его задержавшуюся в этом мире душу.

Здесь над раковиной висело маленькое зеркало. И я не мог видеть, что вылезало из него в темноте.

Даже моему обычно воспаленному воображению не хотелось фантазировать на эту тему.

Я же понимал, что одной смертью дело не закончится.

Дверь к безжалостности, которую я открыл в моем разуме, еще не закрылась. И того, что могло выйти из этой внутренней двери, я боялся даже больше, чем зеркал и темноты.

Покинув туалет, я направился к трапу, который вел на кормовую палубу.

На верхней ступени остановился у двери, через которую попал вниз. Из иллюминатора открывался вид на длинную, укутанную туманом кормовую палубу, которую по-прежнему освещала подвешенная на стреле крана яркая галогеновая лампа.

Два ящика, которых не было на палубе, когда мы отчаливали от пристани, теперь лежали вдоль правого борта. Каждый размером с гроб, с размытыми туманом контурами, эти контейнеры не говорили о том, что в них находятся бомбы, которые могут уничтожать целые мегаполисы. Скорее я бы подумал, что мы взяли на борт графа Дракулу и его невесту, которые еще спали в своих солнценепроницаемых гробах, но до их пробуждения оставалось не так уж много времени.

Утгард Ролф, в черных нейлоновых штанах и такой же куртке, совещался у маленького крана с мужчиной, которого я видел впервые.

Двое других мужчин у левого борта складывали инструменты в большой металлический ящик, закрепленный на палубе.

На ходу вытаскивая пистолеты, Утгард и его собеседник, несомненно Бадди, пересекли палубу и синхронно выстрелили мужчинам в спину. Оба распластались на палубе, и их палачи сделали по контрольному выстрелу в затылок.

Глава 38

Замерев за дверью, я подумал, что они обвяжут мертвецов цепями или привесят к ним какой-нибудь груз, прежде чем выбросить за борт.

Но, вероятно, они полагали, что находятся далеко от берега, и тела могло вынести туда лишь через несколько дней (если бы вообще вынесло), а к тому времени они уже собирались начать новую жизнь в дальних краях. Поэтому они убрали пистолеты, взяли трупы за воротник и пояс и потащили к ограждению левого борта.

Пока они находились спиной ко мне, но я понимал, что беззащитными они останутся лишь на короткий промежуток времени. Сильный, как бык, Утгард не стал подтаскивать свою жертву к самому борту. Быстро поднял и понес на руках.

Я не решился думать о том, что от меня здесь требовалось, постарался сосредоточиться на другом: почему у меня нет права на ошибку? Перед моим мысленным взором промелькнули дети, сгорающие заживо, женщины, которых взрывная волна рвет на части, мужчины, превращающиеся в пар, здания, от которых остается только пыль, рушащиеся церкви, вскипающий асфальт улиц, квадратные мили пепла, смоченного кровью миллионов.

Не помня о том, как открывал дверь и переступал порог, я нашел себя на кормовой палубе.

Галогеновый свет серебрил туман. Над головой он оставался белым, за бортами серел. Огни яхты туман уже проглотил, как кит — Иону с его фонарем.

Влажный воздух холодил лицо, а в желудке просто образовался кусок льда.

Утгард, с ношей на руках, добрался до борта. Перекинул через него труп, но ноги мертвеца зацепились за планширь. Какой-то момент мертвец висел головой вниз, но потом Утгард скинул его в воду.

Боясь поскользнуться и упасть, я тем не менее шел по чуть покачивающейся палубе, как бывалый моряк. Пистолет держал обеими руками.

Бадди тем временем только взвалил своего мертвеца на планширь. Утгард поспешил ему на помощь.

Сочувствуя возникшим у них трудностям, я ждал, пока они закончат начатое.

Герой не стреляет своим противникам в спину. Но героем меня называли совершенно напрасно, и я никогда не стремился к этому титулу.

Как только второй труп исчез в ночи и тумане, я дважды выстрелил Утгарду в спину с расстояния менее восьми футов. Его бросило на планширь, но за борт он не вылетел.

Второй мужчина в ужасе отпрянул, но тут же попытался выхватить пистолет из кобуры на бедре.

Я выстрелил в него дважды, целясь в живот и грудь, но позволил пистолету уйти вверх, так что первая пуля попала в лицо, а вторая лишь чиркнула по волосам.

К счастью, выстрела в голову хватило, чтобы он замертво рухнул на палубу.

Не в лучшей форме, держась за планширь, Утгард повернулся ко мне. Под галогеновым светом его желтые, словно у койотов, глаза напоминали фонари, в которых горело дьявольское масло.

Лицо покрывали синяки, один глаз практически заплыл, на одном ухе запеклась кровь: полтергейст в комнате для допросов не прошел для него бесследно.

Когда я шагнул к нему, рука Утгарда потянулась к пистолету, и я выстрелил в него еще дважды.

Он сполз с планширя и улегся на бок. Голова ударилась о палубу.

Какое-то время я глубоко вдыхал, а потом выдыхал, пытаясь сбросить напряжение, от которого руки начали дрожать, будто у глубокого старика.

Понаблюдав, как пыхтели Утгард и Бадди, перекидывая тела через борт, я передумал, решил, что лучше оставить их на палубе. Действительно, избавляться от них не имело смысла, поскольку Джой по-прежнему лежал около стола с радиопередатчиком, и я сильно сомневался, что смогу вытащить его на палубу, а потом сбросить в море.

Тем более я по-прежнему рассчитывал, что моего личного участия в передаче властям буксира и бомб не потребуется. А если б я оставался за кадром, не пришлось бы объяснять, как и почему мне пришлось убивать.

Я повернулся спиной к трупам и направился к напоминающим гробы ящикам, которые стояли у правого борта.

Фильмы учат нас ждать, что злодей, напичканный пулями, вроде бы мертвый, поднимается в предсмертный миг под жалостливый визг скрипок. Но в реальности нет симфонического саундтрека, и мертвые остаются мертвыми. Поднимаются только души.

На борту буксира я оставался один и сомневался, что тот, кто имел на руках контракт на душу Утгарда, позволит ему задержаться в этом мире, чтобы устроить полтергейст.

Ранее, настроившись на грядущие убийства, я пересекал палубу решительно и уверенно, но теперь, после убийств, с координацией возникли проблемы. Ноги спотыкались о препятствия, которых не было, руки тянулись к подпоркам, но не находили их.

Окутывающий буксир туман, раскинувшееся со всех сторон безбрежное море, бездонные глубины внизу вызывали жуткое чувство одиночества, усиливающееся мыслями о том, что находилось на борту. Конечно, я про мертвецов, но и не столько о них, как о бомбах, которые несли смерть четырем мегаполисам и являли собой символические урны, наполненные прахом всего человечества.

Ящики, перегруженные с яхты «Июньский лунный луч», изготовили не из фанеры, а из стали. Каждую крышку, откидывающуюся на петлях, удерживали на месте четыре засова-фиксатора.

Я вытащил из скоб все четыре засова первого ящика. После короткого колебания откинул крышку.

Галогенового света хватало, чтобы я увидел два отделения и два идентичных устройства. С корпусом из металла, похоже, жутко тяжелых, загадочно-зловещих. И каждая бомба выглядела не просто оружием, но квинтэссенцией зла.

Металлическая арматура прочно удерживала бомбы на месте. Для того чтобы достать их из ящиков, требовался специальный инструмент.

В каждой бомбе зияла дыра диаметром в четыре дюйма, с резьбой на стенках. Понятно, что туда следовало что-то ввернуть.

Какое-то время я смотрел на дыру-гнездо, а потом увидел ящичек, приваренный к арматуре. Крышка, тоже на петлях, закрывалась на один засов.

Внутри я нашел фетровый мешочек, который заполнял практически все пространство. Вытащил его и внутри обнаружил цилиндр с резьбой на наружной поверхности, того же диаметра, как и гнездо, весящий четыре или пять фунтов.

На одном торце я увидел дисплей, пока темный, и клавиатуру, для вывода данных на дисплей.

Взрыватель.

Вернув цилиндр в мешочек, я положил его на палубу. Достал из ящиков три остальных.

Закрыв оба ящика, отнес все четыре взрывателя к трапу, который вел на бак. Прошел в помещение, которое служило столовой и комнатой отдыха.

В стенном шкафу нашел дождевики и другую одежду для работы в плохую погоду, а также пустую старую кожаную сумку-ранец.

Все четыре взрывателя легко уместились в сумке, так что застегнуть «молнию» труда не составило.

А когда я ее застегивал, у меня возникло ощущение, что рука, держащая сумку, и вторая, тянущая за ушко «молнии», принадлежали не мне. Словно я только что очнулся в чужом теле.

С того дня, как умерла Сторми, мне приходилось творить ужасное этими самыми руками. Когда ее отняли у меня, вместе с ней я потерял и часть своей невинности. Но теперь создавалось ощущение, что эти руки вышвырнули и ту невинность, которая все-таки оставалась у меня.

Я знал, что все сделал правильно, но правильность не всегда чиста, не всегда вызывает чувство удовлетворенности. Если говорить честно, некоторые правильные поступки вызывают чувство вины, но, возможно, это и хорошо. Разумная мера вины предохраняет от продажности.

Чтобы отогнать сомнения, будто я стал не таким, как прежде, пришлось повернуть правую руку ладонью вверх. Мое родимое пятно — полумесяц шириной в полдюйма, с остриями, разнесенными на полтора дюйма, молочно-белый, на розовой коже ладони.

Это родимое пятно — одно из доказательств того, что нам со Сторми суждено навеки быть вместе, поскольку у нее было точно такое же.

Родимые пятна и воспоминания о синем озере неугасимой надежды подтверждали, что я остаюсь прежним Оддом Томасом… может, и отличаюсь от того, каким когда-то был, но тем не менее остаюсь прежним.

Я понес сумку на бак, где туман оставался таким же густым, как я его помнил, а ночь даже стала холоднее.

Здесь, по правому борту, узкий трап вел выше, на палубу, где находилась рубка.

Когда входил в рубку, женщина, которая стояла за штурвалом, повернулась ко мне.

Мне следовало догадаться, что буксир стал бы игрушкой волн и течений, если бы никто не стоял за штурвалом. Его мотало бы из стороны в сторону. А пока я убивал Утгарда и Бадди, открывал ящики с бомбами и собирал взрыватели, буксир выдерживал ранее взятый курс.

И я сразу понял, кто эта женщина.

Глава 39

Поверх белых слаксов и свитера, украшенного бусинками, она надела серую кожаную куртку, по воротнику, низу и манжетам отороченную лисьим мехом.

Я поставил сумку со взрывателями на пол.

— Ни один врач не поверит, что вы страдаете от аллергии, вызванной устрицами.

Лет двадцати пяти, красавица (не из тех женщин, которых находил красивыми Джой, пролистывая «Максим», но сошедшая со страниц каталога «Найман Маркус»[39]) — элегантная, с чувственным ртом, идеальными чертами лица, с большими синими глазами.

Поскольку Береговой гвардии сообщили, что буксир вышел в море, чтобы снять с яхты пассажирку, которая дала сильную аллергическую реакцию на устриц, они могли связаться с местной больницей и узнать, поступала ли такая пациентка.

Пиканье радара привлекло мое внимание к экрану. Несколько точек мигали на самом крайнем азимутном кольце. И одна точка удалялась от нас — яхта «Июньский лунный свет».

— Ты кто? — спросила она.

— Гарри, — ответил я.

— Гарри? Я не знала, что есть только один Гарри.

— Моей маме ваши слова понравились бы. Она думает, что я — единственный Гарри, который есть и был.

— Должно быть, хорошо иметь мать, которая не сучка.

— А как зовут вас?

— Валония.

— Никогда не слышал такого имени.

— По-латыни это желудь. Наверное, моя мать думала, что я вырасту в большой раскидистый дуб. Где Утгард?

Из рубки она не могла видеть кормовую палубу.

— Он заканчивает… дела.

Она улыбнулась.

— Я — не хрупкий цветок.

Я пожал плечами.

— Он сказал мне, что просеет команду.

— Просеет. Так он это называет?

— Ты не одобряешь выбор этого слова?

— Я одобряю, что не попал в число просеянных.

— Полагаю, для тебя это имеет большее значение.

— Почему?

— Ты их знал, работал бок о бок. Я их не знала.

— Не такая уж потеря.

Ей нравилась безжалостность. Ее интерес ко мне определенно возрос.

— А какую роль играешь ты, Гарри?

— Полагаю, я — Гильденстерн.

Она нахмурилась:

— Еврей?

— Это из Шекспира.

Морщинки на лбу разгладились, зато губки так мило надулись.

— Ты не похож на мальчика, которому нравятся старые пыльные книги.

— Вы не похожи на девочку, которая взрывает мегаполисы.

— Потому что ты плохо меня знаешь.

— Есть шанс узнать получше.

— Сейчас я могу сказать, пятьдесят на пятьдесят.

— Такой расклад меня устраивает.

Я не знал, есть ли у Валонии подозрения на мой счет, поэтому и не приближался к ней. Полагал, чем больше она расслабится, тем легче мне будет вывести ее из строя, ничего при этом не сломав. Для властей она могла стать кладезем информации.

— Как ваша фамилия, Валония? — спросил я, привалившись к дверному косяку.

— Фонтель. Запомни ее.

— Нет проблем.

— Придет день, когда я стану знаменитой.

— Я в этом не сомневаюсь.

— А как твоя фамилия, Гарри?

— Лайм.

— Как фрукт, — и она рассмеялась, так по-девичьи и искренне.

Смех этот мне понравился, что только огорчило меня. Я услышал в нем веселье, говорившее о том, что когда-то она была невинным ребенком.

Теперь я видел, что она моложе, чем мне показалось с первого взгляда, прожила на свете не больше двадцати одного года.

Длинные волосы Валония запрятала под лисий воротник. Теперь, сунув руку под шею, вытащила их, тряхнула головой, рассыпая золото по лицу.

— Ты готов к тому, что мир переменится, Гарри?

— Полагаю, должен подготовиться.

— Он такой старый и уставший.

— Не весь, — я открыто восхищался ею.

Ей нравилось восхищение.

— Они будут так его любить.

— Кто?

— Люди.

— Ах… Они.

— Они беззаветно полюбят его, когда он возьмет власть. Наведет порядок. Его сострадание и его силу.

— И великолепную работу его дантиста.

Она рассмеялась, но тут же осадила меня:

— Сенатор — великий человек, Гарри. Если бы ты так не думал, тебя бы здесь не было.

— Для меня дело главным образом в деньгах, — осторожно ответил я, стремясь не выйти за рамки персонажа, которого создал… вернее, позаимствовал из романа Грэма Грина.

Уставившись в туман, Валония собрала губки в трубочку и шумно выдохнула.

— Старый, уставший мир… только что ушел.

— Сделай это еще раз.

Она проделала то же самое, уже глядя на меня.

— Может, я все-таки делаю это не только из-за денег.

Синие глаза сверкнули.

— Эти вечные споры, утомительные дебаты, которые ничего не решают. Никто не будет их вспоминать.

— Никто, — согласился я, опечалившись, что в ней, такой молодой, столько ненависти.

— Он всем заткнет глотку, Гарри.

— Пришла пора кому-то заткнуть.

— А потом им это только понравится.

Она вдохнула, словно пыталась прочистить нос.

— Эти нескончаемые споры, хотя мы знаем, что все решено давным-давно.

— В незапамятные времена, — согласился я.

Она вновь попыталась прочистить нос.

— Люди будут благодарны ему за Новую Цивилизацию. Ты веришь в это, Гарри?

— Само собой. Плюс деньги.

— Это же прекрасно — верить.

— Ты просто вспыхнула, когда произносила это слово.

— Верить, — повторила она, в голосе слышалось страстное желание. — Верить.

Вновь она шумно вдохнула через нос, еще раз.

— Чертова аллергия, — пожаловалась она и сунула руку в карман кожаной куртки за платком.

Из-под свитера я достал пистолет, в котором оставались два патрона.

Ее миниатюрный пистолет, женский пистолет, но не менее смертоносный, чем любой другой, зацепился за подкладку кармана, когда она пыталась его вытащить.

— Валония, не надо.

Подкладка разорвалась.

— Пожалуйста.

Она выхватила пистолет из кармана и, в стремлении защитить веру, выстрелила. Окно за моей головой разлетелось вдребезги.

Я выстрелил в нее только раз, не для того, чтобы ранить, толку бы из этого не вышло.

Золотые волосы закружились, засверкали, когда пуля отбросила ее назад. Она выронила пистолет, а потом упала сама, лицом вверх, на грязную палубу, орхидея, брошенная в пыль.

Ногой я отбросил ее пистолет и опустился на колени рядом с ней.

Глаза Валонии открылись, но смотрела она не в никуда. Что-то такое видела, может, воспоминание. Потом перевела взгляд на меня.

— Мне так и не удастся увидеть…

Я взял ее руку в свои и не увидел красного прилива. Этого будущего уже не существовало.

— Мне так и не удастся увидеть… новый мир, — закончила она.

— Нет, — ответил я. — Я избавил тебя от этого.

Ее рука напряглась.

Она закрыла глаза. В тревоге открыла их вновь.

— Не уходи, — взмолилась она, голос стал таким юным, из него ушла умудренность и жертвенность.

— Не уйду, — пообещал я.

Она с силой сжала мне руку, а потом силы не осталось вовсе.

И пусть она умерла, я продолжал держать ее руку и молился о том, чтобы она не добавила себе страданий, не задержалась в этом мире душой.

Я задался вопросом: кто сумел убедить ее в том, что тьма лучше света, где, когда и как это произошло? Я хотел отыскать этого человека или людей, его, ее, всех — и убить.

В стенном шкафу, где я нашел кожаную сумку, в которой теперь лежали взрыватели, на полке над дождевиками я заметил шерстяные одеяла, которые мне сейчас и требовались. Я спустился на ют, взял два, вернулся с ними в рубку.

Развернув одно, сложил пополам в длину, сделав мягкую подстилку.

Поднял Валонию и уложил на нее. Девушка оказалась куда легче, чем я ожидал. Опустил ей веки, подержал несколько мгновений большими пальцами. Сложил руки на груди, правую на левую.

Развернул второе одеяло, сложил, как и первое, накрыл им Валонию Фонтель, которая так и не стала знаменитой. Или печально известной.

Туман перебирался через порог, привлеченный теплом рубки. Я вышел из нее, закрыл дверь.

Выбросил пистолет Бирди Хопкинс за борт.

Постоял на мостиковой палубе, глядя на ту часть океана, которую открывал туман.

За какие-то полчаса я убил троих мужчин и женщину… но я никого не убивал. Убеждал себя, что нашел некую зону между моральным и аморальным.

Поскольку штурвал никто не держал, волны начали крутить буксир.

На синем озере неугасимой надежды солнце грело, ветерок ласкал, а будущее просилось в грезы.

Подо мной океан не радовал синевой, и никакой надежды я в нем не видел, но с океаном приходилось считаться.

Глава 40

На озере Мало Суэрте, около Пико Мундо, мне приходилось водить большие катера, но я никогда не стоял за штурвалом такого большого судна, как буксир. Да и в открытом океане корабль я вел впервые в жизни.

Впрочем, пульт управления не слишком отличался от катера. Включение муфты сцепления правого и левого двигателей слева, штурвал по центру, ручки управления двигателей справа. Под ручками кнопка «ВЫКЛЮЧЕНИЕ ДВИГАТЕЛЕЙ». Приборный щиток: давление масла, температура воды, вольтметр, тахометры, уровнемеры топлива и трюмной воды.

Буксир оснастили навигатором джи-пи-эс и большим монитором с картой, так что у меня отпала необходимость сверяться с компасом. Вот и сейчас я видел на карте положение буксира, также соответствующую часть калифорнийского побережья по мою правую руку, потому что волны тащили буксир на север.

Я посмотрел на экран радара, который продолжал надрывно пикать. Увидел те же точки, что и раньше. Ни одна не приблизилась, а одна, яхта «Июньский лунный свет», продолжала удаляться.

Утгард то ли выключил глубиномер, потому что хорошо знал эти воды, то ли вообще им не пользовался. Мне сонар мог потребоваться лишь в конце моего короткого путешествия, но я все равно его включил.

Старался не думать ни о мертвой женщине, которая лежала рядом, ни о трех других трупах на борту. Сосредоточился на стоящей передо мной задаче: доставить атомные бомбы в такое место, где никто не смог бы добраться до них раньше заслуживающих доверия сотрудников компетентных органов.

Буксир шел на север. Заброшенная шлюпочная мастерская к югу от Рустер-Пойнт, где ждали грузовики, чтобы развезти бомбы по далеким мегаполисам, находилась к северу от Магик-Бич.

Когда я начал разворачивать буксир на юг, раздались знакомые ноты «Оды радости»: зазвонил мобильник, оставленный на приборном щитке.

Скорее всего, мобильник Утгарда. К этому моменту он наверняка должен был сообщить кому-то на берегу, что атомные бомбы перегружены с «Июньского лунного луча» и он направляется к оговоренному месту встречи, шлюпочной мастерской.

Я сомневался, что в устроенной мистером Синатрой паранормальной буре Хоссу Шэкетту досталось сильнее, чем Утгарду. Так что звонил, скорее всего, чиф.

К тому времени, когда я развернул буксир на юг, звонивший уже оставлял сообщение на голосовой почте, но после короткой паузы позвонил вновь. Я вновь не стал ему мешать оставить сообщение.

Заговорщики на берегу уже знали: что-то пошло не так.

Поскольку я поменял курс на 180 градусов, изменилась картинка и на мониторе джи-пи-эс. Теперь большую его часть занимала бухта Магик-Бич.

Поскольку я на собственном опыте убедился, что сотрудники Портового департамента наглые, грубые и не чураются убийств, мне больше не хотелось иметь с ними никаких дел. В порт я возвращаться не собирался.

Под пронзительное пиканье радара и более грубое — сонара я прибавил хода и повел буксир на юг, словно знал, что делаю. Впрочем, об одном я мог не беспокоиться. Даже если бы сирены зачаровали меня, электроника подсказала бы, что прямо по курсу скалы.

Конечно же, я ничего не противопоставил бы Кракену или другим морским змеям огромных размеров, которые могли топить корабли и пожирать людей целиком, как сардин из банки. Но я собирался оставаться на борту не более пятнадцати минут и сомневался, что за это время буксир успеет попасть в щупальца осьминога, морского собрата Кинг-Конга, который утащит его под воду на двадцать тысяч лье.

Помимо радиопередатчика, на буксире был и радиотелефон, который стоял в рубке. Едва я повернул на юг, как раздался звонок по каналу 22 с катера Береговой гвардии, с которым ранее беседовал Джой.

Наверное, устоявшаяся процедура требовала, чтобы я принял звонок и идентифицировал себя.

Вместо этого я даже не посмотрел на радиотелефон.

Озабоченный судьбами нации, я порадовался тому, что Береговой гвардии свойственны ответственность и настойчивость. Информация, получаемая со спутников, вероятно, позволила им отследить встречу буксира и яхты «Июньский лунный свет».

И теперь они хотели знать, почему мы задержались на месте встречи после ухода яхты. Опять же, их наверняка интересовало, почему буксир плывет на юг, а не на восток, к порту и больнице.

Проведя в море немалую часть своей сознательной жизни, они наверняка поняли: что-то у нас не так.

Ранее, держа Джоя на мушке, я надеялся, что помощь находится достаточно близко, не в пятидесяти морских милях. Вот почему мне хотелось поговорить с Береговой гвардией. Но теперь обстоятельства изменились. Я не собирался рассказывать об атомных бомбах в открытом эфире, где нас мог подслушать кто угодно, включая чифа Хосса Шэкетта и его клонированной уменьшенной копии, мини-Хосса, если таковая существовала.

Но после того, как все более настойчивые запросы оставались без ответа, на катере отказались от попыток наладить радиоконтакт. Я предположил, что теперь капитан катера отдал приказ включить двигатели на полную мощность и они помчались к буксиру, чтобы перехватить его. Меня это полностью устраивало. Я точно знал, что к их прибытию уже покину буксир.

Вновь зазвучала «Ода радости». Теперь позвонили на мобильник.

Я вдруг всем понадобился. Впрочем, к популярности мне было не привыкать. Когда я работал поваром блюд быстрого приготовления, меня окружала масса поклонников, обычно с пятнами от горчицы на рубашках.

Поездка с Бирди Хопкинс при нулевой видимости стоила мне немалых волнений. Но я обнаружил, что в море (несмотря на наличие радара и навигатора джи-пи-эс, гарантировавших, что буксир ни во что не врежется) каждая секунда давалась мне тяжелее, чем все время, проведенное в автомобиле вдовы Фреда.

Возможно, меня нервировали сотни и сотни футов воды под килем. А может, вышеупомянутые атомные бомбы.

Буксир шел поперек волн, лениво катящихся к берегу, а не на них, так что качало его самую малость, но все равно сильнее, чем мне хотелось бы.

На карте, которая высвечивалась на мониторе, показывались все ориентиры, созданные как природой, так и человеком, в том числе и пирс Магик-Бич, где все и началось, когда я пришел туда, чтобы перекинуться парой слов с женщиной, появившейся в моем сне.

На полмили южнее пирса к морю выходил каньон Гекаты.

Поскольку речушка бежала по дну каньона не одно тысячелетие, область соединения каньона и моря могла формироваться по двум сценариям. Первый включал в себя отложения. Если конечная точка потока оставалась выше уровня моря, вода, вытекая из каньона, несла с собой ил, образовывая дельту, как при впадении Миссисипи в Мексиканский залив.

Если же каньон уходил в землю так глубоко, что его западный срез опускался ниже уровня моря, тогда ил выносился в Тихий океан. В этом случае, поскольку приливы тоже размывали берег, океан мог входить в устье каньона, создавая достаточно глубоководную бухту.

Учитывая геологический возраст побережья Калифорнии и отвесность берегов в этих местах, я рассчитывал на второй вариант. И когда присмотрелся к монитору, заметил, что задача моя сильно упрощается благодаря таблице цветов, приведенной в нижней части экрана.

Суша изображалась золотом. Белый цвет символизировал глубоководье, по которому мы сейчас и плыли. Синим показывалось мелководье, зеленым — участки, где во время прилива глубина значительно увеличивалась.

И достаточно широкий и глубоководный «канал» тянулся к бухте, которая образовалась в устье каньона Гекаты.

Что мне, собственно, и требовалось.

Оказавшись напротив каньона, я взял курс на берег.

Если ранее радар только сообщал о том, что ждет впереди, то теперь начал подавать резкие сигналы, выражая недовольство выбранным мною направлением движения. Я его выключил.

Когда приблизился к берегу на полмили, ожил канал 22, связывающий мой радиотелефон с катером Береговой гвардии. У офицера вновь возникла масса вопросов.

Я чувствовал, что мои действия отвечали лучше любых слов… и мог не сомневаться, что катер мчится к буксиру на всех парах.

Через окна рубки берега я не видел, только белый туман, толщу которого продолжал таранить буксир, но понимал, что скоро меня ждет встреча с чем-то более плотным.

Я прибавил обороты двигателей. Крепко держал штурвал. Морская карта показывала, что буксир идет точно по центру глубоководного «канала», находясь еще в миле от берега.

Шестью неделями раньше, в аббатстве Святого Варфоломея, высоко в горах, я впервые в жизни увидел снег, а через несколько дней попал в буран, какие случаются чуть ли не раз в столетие.

Магик-Бич стал для меня первым прибрежным городом, в котором я побывал. Поначалу он казался таким спокойным и радушным, разительно отличаясь от бурана, который засыпал снегом аббатство.

Возможно, со временем настроение у меня изменилось бы, но в тот момент, приближаясь к берегу на буксире, в густом тумане, я мечтал вернуться в сухую пустыню Мохаве. В Пико Мундо. Меня тошнило от воды во всех ее видах, за исключением той, что необходима для душа и слива в унитазе.

По каналу 22 радист катера, с которого наблюдали за движением буксира через спутник, перестал задавать вопросы и теперь с надрывом в голосе предупреждал об опасности.

У меня и без этого пронзительного голоса нервы натянулись, как гитарные струны. Так что радиотелефон я тоже отключил.

Сигнал глубомера прибавил в громкости, раздавался все чаще.

Снова зазвучала «Ода радости». Судя по личным впечатлениям от общения с Утгардом Ролфом, я бы предположил, что ему больше подошло что-нибудь из Вагнера или из репертуара рэперов.

Чем только Бетховен так пронял Утгарда, что он использовал его музыку в своем мобильнике?

На мониторе белизна глубоководья заметно сужалась с приближением к узкой полосе синевы. Потом шла такая же узкая зеленая полоса, и начиналось золото суши, уходящее за край экрана.

Я по-прежнему вел буксир по самому центру глубоководного «канала».

На уровнемер топлива даже не смотрел: нескольких унций хватило бы для завершения путешествия.

Вольтметр. К черту вольтметр. Я понятия не имел, что он измеряет. Возможно, из миллиона человек только один знал, зачем нужен этот прибор. Однако он занимал нижний левый угол приборного щитка, страшно довольный собой, посмеиваясь над теми, кто провел в море недостаточно много времени, чтобы понимать его важность.

Давление масла, температура воды, показания тахометров, все это меня более не интересовало. Эти приборы показывали бесполезную информацию, я прекрасно обходился без них.

Кто вызывал уважение, так это конструкторы глубиномера. С уменьшением зазора между днищем буксира и дном сигнал прибора звучал все чаще и пронзительнее.

Мой план базировался на допущении, что взрывоопасность атомных бомб не выше, чем у динамитных шашек.

Вы можете бросить динамитную шашку в стену, стукнуть по ней молотком, ударить ножом, но, насколько я понимал, она от этого не взорвется. Для взрыва необходим зажженный фитиль или электрический разряд детонатора, но, если вы хотите проехать по двадцати тысячам динамитных шашек на грузовике, вы можете это сделать, не рискуя (надеюсь, я в этом не ошибаюсь), что вас разорвет в клочья.

Чистый нитроглицерин — совсем другое дело.

Я отделил атомные бомбы от взрывателей, или от устройств, которые принимал за взрыватели. В то время, когда происходили эти события, я не был физиком-ядерщиком (не стал им и сейчас, когда пишу эти слова), но чувствовал: не нужно быть физиком, чтобы понять — четыре атомные бомбы переживут сильный толчок и не превратят меня в облачко пара.

А туман, туман по-прежнему скрывал все и вся.

Я уперся ногами в палубу, левой рукой крепко схватился за штурвал, правую положил на приборный щиток. И когда сигналы сонара буквально слились в вопль ужаса, решил, что самое время нажать на кнопку выключения двигателей.

После этого взялся за штурвал обеими руками. И не для того, чтобы удерживать буксир на прежнем курсе. Просто не хотелось при толчке вылететь в окно.

У корабля нет тормозов. Прекратить движение вперед можно, лишь реверсировав двигатели. Их остановка, как сделал я, не влияет на инерцию хода.

Последние метры до суши мы прошли с приличной скоростью. Трение воды, конечно, уменьшало ее, но не так сильно, как хотелось бы, учитывая небольшую ширину, V-образный нос и закругленное днище.

Только потом я узнал об этих особенностях конструкции океанского буксира и понял, как много он может проплыть даже с остановленными двигателями.

Песок замедляет скорость судна сильнее воды, а земля в этом превосходит и песок. Не могу сказать, что я почувствовал, когда днище буксира перестало взрывать песок и вошло в контакт с землей. Я помню одно: только что глубины хватало, чтобы буксир продолжал продвигаться вперед, а потом вдруг перестало хватать.

Остатки разбитого пулей стекла вылетели из рамы. Все незакрепленные предметы свалились на пол, как в домах при землетрясении. Ни один меня не стукнул, что указывало на серьезное отношение Утгарда к обеспечению безопасности экипажа.

Ноги ушли из-под меня, но я продолжал крепко держаться за штурвал.

Визжа, скрипя, скрежеща, шипя, буксир выползал из воды на сушу (нос поднимался и поднимался), как доисторическая амфибия, которая отмахала положенное расстояние по пути эволюции, чтобы получить право жить на суше, и решила громогласно заявить об этом.

Когда буксир замер, выяснилось, что я по-прежнему стою на ногах, но сведенные судорогой руки долго не отпускали штурвал.

Глава 41

Даже отключив двигатели до встречи с сушей, я опасался, что может начаться пожар, хотя дизельное топливо не столь пожароопасно, как бензин.

На вопрос о том, взрываются ли атомные бомбы при ударе, проведенный эксперимент дал отрицательный ответ. Огонь, даже если бы и вспыхнул, не смог бы добраться до плутония через двойную стальную броню, ящика и корпуса бомбы. Так что я мог не беспокоиться об утечке радиоактивных материалов.

Когда мне удалось отцепиться от штурвала, я поднял с пола кожаную сумку со взрывателями.

Ранее, когда предстояло сделать так много, чтобы доставить атомные бомбы в такое место, откуда заговорщики не смогли бы их быстренько утащить, я слишком уж волновался, чтобы заметить, как тяжела эта сумка. Вынимая из ящика первый взрыватель, я прикинул, что весит он четыре-пять фунтов. Получалось, что поднял я максимум двадцать фунтов, но по ощущениям весила сумка раза в два больше.

Джеймс Бонд, особенно в исполнении Дэниэля Крейга, подхватил бы сумку с такой легкостью, будто набивали ее обещания политика. И, лучезарно улыбаясь, рванул бы с буксира со скоростью чемпиона Олимпийских игр в марафоне.

Силу и выносливость Бонду, само собой, гарантировала диета, состоящая главным образом из мартини. Я же не пил ничего крепче красного вина, и крайне редко.

Ворча на конструкторов атомных бомб, которые делали их все больше и тяжелее, чем того требовала необходимость, и с пренебрежением относились к экономии природных ресурсов, я вышел из рубки. Закрыл за собой дверь, постоял, собираясь с силами.

Буксир кренился на левый борт, нос поднялся заметно выше кормы. Хотя мокрая палуба не доставила мне особых проблем, когда мы находились в море, теперь, из-за наклона, прогулка по ней превратилась в серьезное испытание.

Поскальзываясь, как свинья на льду (есть такое выражение), я добрался до планширя. Гадая, с какой стати свинья вообще могла оказаться на льду, я посмотрел вниз, на проглядывающую в тумане землю.

Перенес сумку через планширь, бросил вниз. Все взрыватели уложены в фетровые мешочки, словно покупали их в дорогом магазине вроде «Тиффани», так что при ударе о землю они не сильно стукнулись друг о друга.

Потом я сам перебрался через планширь, прыгнул вниз, приземлился рядом с сумкой и дал себе слово никогда больше не выходить в море.

В прошлом я не раз лгал себе, давая подобные обещания. Но вот это собирался сдержать, радуясь жизни на суше.

Я подумал о том, чтобы уйти в глубь материка, в каньон Гекаты, где охотились койоты и лежали в земле тела как минимум двух убитых девушек (жертв Арлиса Клирболда, учителя рисования средней школы), которые так и не удалось найти.

Но этот маршрут меня не устроил.

Подняв сумку и клонясь вправо, словно по-прежнему находился на палубе выползшего на сушу буксира, я зашагал по закругленному берегу бухты к океану. На северо-западной оконечности бухты повернул на север и продолжил путь уже по берегу океана, к Магик-Бич и порту.

Место это при высоком приливе наверняка уходило под воду, но, на мое счастье, вода стояла низко. Отшагав с четверть мили, а то и больше, я добрался до бетонных мостков, которые тянулись вдоль всего Магик-Бич, и продолжил путь на север уже по ним.

Я устал. Очень уж насыщенными разными событиями выдались эти вечер и ночь. Я чувствовал, что имею полное право лечь прямо на мостках и как следует выспаться, плюнув на любителей утреннего катания на роликах, которым придется объезжать еще одно препятствие, помимо обычных старичков с тростями и старушек с ходунками.

Только усталостью я не мог объяснить все возрастающие трудности, которые доставляла мне сумка. Чем дольше ты несешь что-то тяжелое, тем тяжелее становится твоя ноша, это аксиома, но вес взрывателей возрастал с невероятной скоростью. Уже через десять минут сумка весила как минимум в два раза больше, чем в тот момент, когда я сбрасывал ее на землю с палубы буксира.

С предельной осторожностью я подошел к дому Хатча Хатчинсона со стороны переулка. Мог, конечно, не волноваться, что в доме меня поджидает Утгард Ролф, и полагал, что Хосс Шэкетт, скорее всего, находится где-то еще — скажем, рвет волосы и серьезно обдумывает смену пола, но вот рыжеголовая парочка вполне могла поджидать меня, как пауки, сплетя паутину, поджидают муху.

Миновав калитку, я нес сумку уже двумя руками. К этому времени, судя по весу, в ней лежал тот самый рояль, который Лорел и Харди так и не смогли затащить по узкой лестнице. Сумку я положил на кирпичи, которыми вымостили внутренний дворик, рядом с металлическим стулом, куда ранее бросил джинсы и носки с налипшим на них песком. Потом потянулся, несколько раз взмахнул руками, чтобы размять затекшие мышцы.

Отошел от дома к углу гаража, достал из кармана мобильник, который дала мне Бирди Хопкинс. Набрал номер Коттеджа счастливого монстра. Аннамария сняла трубку на третьем звонке.

— Это я. Где Блоссом?

— Готовит попкорн. Она — милейший человек.

— Я знал, что она тебе понравится.

— Она останется со мной навсегда.

Прозвучало странно, если Аннамария хотела сказать, что никогда не забудет Блоссом Роуздейл.

— Я скоро приду. В течение часа. Нам придется уехать из города, если ты не возражаешь.

— Что должно быть, будет.

— Ты опять за старое.

— Ты — мой защитник, и я во всем тебе подчиняюсь. Сделаем все, как ты считаешь нужным.

Я не знаю, почему в этот момент ощущал большую ответственность, чем на борту корабля смерти, когда располагал только четырьмя атомными бомбами и взрывателями к ним.

С ответом я не нашелся, вот она и продолжила:

— Ты всегда можешь взять назад свое обещание, Одд Томас.

Я вспомнил, как при свете масляной лампы она спросила: «Ты умрешь за меня!»

Я ответил «да» и взял предложенный медальон-колокольчик.

— Нет. Я с тобой. Куда ни приведет этот путь. Мы уезжаем из города. Я буду у тебя в течение часа.

Я выключил мобильник и сунул в карман.

Хотя уроки Оззи Буна и четыре рукописи расширили мой лексикон и научили им пользоваться, я не могу найти слов, чтобы описать странное чувство, охватившее меня в тот момент.

У меня много ипостасей, и киллер — одна из них. Не убийца, но киллер. И дурак. Единственный ребенок безумной матери и отца-нарцисса. Не выдержавший испытания герой. Сбитый с толку мальчишка. Измученный проблемами мужчина. Человек, живущий сегодняшним днем. Ищущий свой путь, но заблудившийся.

Никто не должен доверять сокровище такому, как я. То ли Аннамария была сокровищем, то ли ее ребенок, то ли ни один из них, а что-то другое, мне еще неведомое, но я точно знал: она верит, что обладает сокровищем, которое требует защиты. И ее убежденность в этом убедила и меня.

И, полностью отдавая себе отчет в том, что не гожусь в защитники, я прочувствовал, что долг и честь требуют, чтобы я им стал, несмотря на все свойственные мне недостатки. А теперь, стоя у гаража Хатча, я ощутил нечто такое, что невозможно описать словами, безымянное чувство, в сравнении с которым смиренность кажется гордыней, почтение, неизмеримо превышающее то, что испытывает слабый в тени великого, возможно, то самое, что испытывал бы воробей, если бы Природа приказала ему перенести на своих маленьких крылышках всех живых существ с умирающей Земли в новый мир.

И я не знал, почему я все это чувствую, потому что понятия не имел, какому служу делу. Хотя, возможно, знал сердцем, но держал это знание при себе, предпочитая пребывать в неведении, из страха, что правда парализует меня, превратит в камень, точно так же, как миллионы лет превращают в него дерево.

Глава 42

На случай, если рыжеголовая парочка посетила Хатча и, не удовлетворившись полученными ответами, решила подождать меня, я проверил дамский пистолет, который захватил с собой. В обойме на десять патронов их осталось девять. Я снял пистолет с предохранителя.

А потом, вероятно, потому, что деваться мне было некуда, прошептал: «Ладно, пан или пропал».

Достал из вазона с цикламенами пластиковый пакетик, в котором лежал запасной ключ.

Бесшумно открыл дверь. Тишина. Запах булочек с корицей. Золотистый свет лампочек-ночников в нишах под столиками.

Все как и должно быть. Не самый лучший признак.

На этот раз в штанах, я пересек уютную кухню и осторожно двинулся по коридору.

Заглянув в гостиную, увидел Хатча. Он сидел в том же кресле, накрытый до талии пледом. Только книгу отложил в сторону. И тихонько похрапывал.

Я поставил пистолет на предохранитель, убрал в карман.

Хатч, должно быть, пообедал в мое отсутствие и вернулся в гостиную, чтобы посмотреть телевизор. Показывали старый фильм, в котором он играл главную роль. Звук Хатч выключил.

С ним играла дивная Дебора Керр,[40] такая же прекрасная, как в фильме «Жизнь и смерть полковника Блимпа», такая же тревожная, как в «Конце романа», такая же элегантная, как в «Здравствуй, грусть», такая же юная и наивная, как в «Черном нарциссе».

Хатч в те годы не напоминал журавля. Высокий, с роскошной гривой волос — настоящий экранный лев. Время еще не превратило благородный профиль в его карикатуру: покатый лоб, крючковатый нос, срезанный подбородок.

В этот самый момент он, вероятно, пылко объяснял Деборе Керр, кто она для него. Нежно держал за плечи, а она смотрела на него снизу вверх, и дело неумолимо шло к поцелую.

— Она была великолепна. — Хатч проснулся, пока я стоял, зачарованный образами на экране.

— Вы ее любили, сэр?

— Да. Очень сильно. На расстоянии. Она была недоступной. Настоящая леди. Сейчас таких нет.

И вот он, поцелуй. Несколько слов. Второй поцелуй, растворившийся в каком-то европейском побоище.

Хатч вздохнул:

— Полвека пролетает, как один год. Не отдавай даже часа скуке, сынок, или мечтам о будущем.

— Делаю все возможное, чтобы не терять времени даром, — заверил я его.

Он выпрямился в кресле.

— Очень сожалею, но про тебя никто не спрашивал.

— Рад это слышать.

— Я бы устроил такое представление. У актеров удивительная профессия, сынок. Если ты много играешь других людей, тебе нет нужды думать о собственном характере и мотивациях.

— Чтобы спасти свою шкуру, этим вечером мне пришлось стать другим человеком. Гарри Лаймом.

— Для этого требуется смелость. Ты — не Орсон Уэллс.[41]

— Полностью с вами согласен, сэр.

— Я едва не получил главную роль в «Третьем человеке». Но не мог перейти дорогу Джозефу Коттону.[42] И он справился с ролью великолепно.

Я сел на скамеечку для ног.

— Мистер Хатчинсон…

— Называй меня Хатч. Все так называют.

— Да, сэр. Вы знаете, когда я поступил к вам на работу, одежды у меня было немного…

Наклонившись вперед, со вспыхнувшими глазами, он меня прервал:

— Завтра мы пойдем в комиссионный магазин! Эта идея не отпускает меня с того самого момента, как вчера мы поговорили об этом.

— Видите ли, я собирался сказать… сейчас я пойду наверх, чтобы надеть чистый свитер. И я очень спешу. Вот и хотел попросить вас, если это не доставит особых неудобств, избавиться от остальной моей одежды.

Он понял, хотя понимать ему не хотелось.

— Какая необычная просьба.

— Я должен уехать этим вечером, сэр.

— Но почему? — Он поднял руку, которая на съемочной площадке касалась Деборы Керри. — Да, конечно. Здоровяк с островком бороды под нижней губой, рыжеголовый парень с плохими зубами. Или с хорошими. То есть, как я понимаю, конфликт разрешить не удалось.

— Полностью нет.

— И ты решил податься в бега.

— Совершенно верно.

— Однажды мне тоже пришлось убегать.

— А Генри Фонда вас преследовал.

— Это точно. Я думаю, было бы лучше, если б Генри сразу меня застрелил.

— Но вы же не сделали ничего противозаконного.

— Да, но иногда невинные умирают, а зрителям нравится трагедия. Сынок, ты пришел сюда с одним чемоданом, а уходишь лишь в одежде, которая на тебе.

— Я предпочитаю путешествовать налегке.

— Только обязательно надень штаны.

— Само собой, сэр.

— Зови меня Хатч. Все зовут. Эта твоя одежда из комиссионного магазина… ты ее приобрел на определенных условиях?

— Не уверен, что понимаю вас, сэр.

— Если человек покупает одежду в комиссионном магазине, а потом она ему больше не нужна, он должен отдать ее тому, кто беднее его?

— Нет, сэр. Вы можете выбросить ее на помойку.

— Тогда это легко. Я думал, что существует некий порядок, которому мне придется следовать, если уж я соглашусь выполнить твою просьбу. — Он отбросил плед и собрался встать.

— Еще одна просьба, пусть мне и не хочется обращаться к вам с ней.

У него вытянулось лицо.

— Ты хочешь забрать булочки, которые испек сегодня?

— Нет-нет. Они ваши.

— Это хорошо. Отлично. Прекрасно.

— Сэр, я хотел спросить, вы позволите взять один из ваших автомобилей?

— Разумеется. Ты — превосходный водитель.

— Попытка уехать на автобусе или поезде для меня слишком большой риск.

— Они будут держать под контролем общественный транспорт.

— Именно. Если вы позволите мне поехать на вашем автомобиле в Санта-Барбару, там я оставлю его вашему племяннику, а уж он найдет способ перегнать автомобиль обратно.

На его лбу собрались морщины тревоги.

— Но что будешь делать ты?

— Что-нибудь придумаю по пути. Обычно у меня получается.

— Как-то мрачно все это выглядит.

— Нет, сэр. Рискованно, но не мрачно. — Я поднялся. — С вашего разрешения пойду наверх, переодену свитер. Мне уже пора.

Когда он поднимался на длинные ноги, создавалось ощущение, что на каждой — по два коленных сустава.

— Я буду ждать тебя на кухне с ключами от автомобиля.

— И фонарем. Мне понадобится фонарь. Потом я оставлю его в багажнике.

— Если человек в бегах, ему необходим хороший фонарь. Нет проблем.

Поднявшись наверх, я понял, что мне придется оставить все биографии Синатры. И подумал, что мне они больше не понадобятся.

В ванной я разделся до пояса, вымыл верхнюю часть тела, руки, лицо, следя за тем, чтобы не потревожить рану на боку, заклеенную пластырем. Надел чистую футболку, свитер, уже без надписей на груди или спине.

Когда спустился вниз, фонарь и ключи от «Мерседеса» лежали на центральной стойке.

— Сэр, я не могу взять «Мерседес».

— «Мерседес» — куда лучшее прикрытие, чем «Эксплорер». Они могут ожидать, что такой молодой человек, как ты, в кроссовках и свитере, попытается сбежать в «Эксплорере», но в «Мерседесе» — никогда.

— Я бы взял «Эксплорер»..

— Я отказываюсь дать тебе ключи от «Эксплорера». «Мерседес» — лучшее прикрытие. И я наконец-то режиссер.

— Но…

Хатч указал на сверток в пластиковой оболочке, также лежащий на центральной стойке. На наклейке я прочитал: «СВИНАЯ ШКУРКА», а пластик покрывала изморозь: сверток только что достали из морозильной камеры.

— Я хочу, чтобы ты это взял.

— Сэр. Я люблю свиную шкурку, но едва ли мне удастся в ближайшее время ее приготовить.

— «Свиная шкурка» — это всего лишь мой шифр, чтобы я знал, что в свертке. «Говяжий язык» на наклейке означает, что там двадцатки. «Хлебные палочки» — половина двадцатки и половина — полусотки.

— Деньги? Нет, нет и нет. Я не могу их взять.

— У меня, конечно, есть банковские счета, но, видишь ли, я не полностью доверяю банкам. Когда мне было девять лет, множество банков лопнуло.

— У меня есть деньги, — заверил я его. — Я потратил не все жалованье.

— Этого недостаточно, когда находишься в бегах. Когда человек в бегах, деньги уходят быстро, я это знаю по собственному опыту.

— Это много, слишком много.

— Откуда ты знаешь? Может, «свиной шкуркой» я шифрую купюры по доллару.

— А какие купюры вы шифруете «свиной шкуркой»?

— Не твое чертово дело.

В руках у него оказался розовый пластиковый пакет, на котором желтые птички несли в клювах синие ленточки. Он положил сверток с надписью «СВИНАЯ ШКУРКА» в пакет и протянул мне, держа за две плетеные из золотых веревочек ручки.

Я замахал руками:

— Нет-нет, я не могу.

Лицо Хатча осуждающе потемнело, закаменело в своей суровости, подалось вперед, требуя полнейшего повиновения. И голос стал словно у капитана-героя, требующего от своих солдат не просто показать все, на что те способны, но прыгнуть выше головы. Для усиления своих слов он вскинул костлявый кулак.

— Солдат, ты это возьмешь и сделаешь с этим что положено, и я не потерплю никаких споров, никаких отговорок. Это понятно?

Аннамария говорила, что люди давали ей деньги. Но я сомневался, что они впихивали их ей насильно, с угрозами.

— Вы очень щедры, сэр.

Хатч вышел из роли, улыбнулся.

— Бери, бери. Нечего дурить. Это же деньги Щипунчика.

— Щипунчик — удалой кролик.

— Он приносит такой гонорар, что я не знаю, что с ним делать.

Я взял розовый пакет.

— Если у меня будут дети, сэр, каждый получит полный набор книг о Щипунчике.

— Как ты думаешь, сколько раз я мыл руки «Пуреллом» за обедом и вечером? — спросил Хатч, пока я клал фонарь в пакет к замороженным деньгам и брал ключи от «Мерседеса».

— Вы ели блинчики с курицей, а поскольку вкус курицы напоминает вам о сальмонелле, да еще эти статьи в прессе о бактерии, вызывающей язву… думаю… раз двадцать?

— Даю тебе второй шанс.

— Тридцать?

— Пять, — в голосе слышалась гордость.

— Только пять?

— Пять, — повторил он.

— Это действительно достижение, сэр.

— Не правда ли? Прикоснувшись к деньгам, пусть завернутым в пластик и замороженным, я захотел немедленно вымыть руки «Пуреллом», но не собираюсь этого делать.

— У вас не начнется ломка, сэр?

— Нет-нет. Вот этого я постараюсь избежать. Мой брат, героиновый наркоман, прошел через ломку. Это было ужасно.

— Да, сэр. Молодой Энтони Перкинс.

— Его это так потрясло, что потом он носил одежду матери и резал людей ножом. Я сведу до минимума использование «Пурелла», но постараюсь избежать судьбы брата.

Он улыбнулся, и я последовал его примеру.

— Береги себя, сынок.

— Постараюсь, сэр. И вы тоже.

Я двинулся к двери.

— Одд?

Я повернулся.

— Мы неплохо провели этот месяц, не так ли?

— Да, сэр. Полностью с вами согласен.

— Хороший выдался месяц. Очень хороший. Такое у меня сложилось ощущение. Надеюсь, у тебя тоже.

— Мир в эти дни часто темен, сэр. Но не здесь, не в этом доме. Это радость — работать у вас. Познакомиться с вами.

— Сынок! — позвал он, когда я уже открыл дверь.

Вновь я оглянулся.

— Может… обнимемся?

Я поставил розовый пакет на пол и вернулся к нему. Рост Хатча, образ сильной личности, как в жизни, так и на экране, маскировал его хрупкость.

— Ты помнишь моего сына, которого я потерял на войне? — спросил он, когда к нему вернулся дар речи.

— Вы про Джейми, сына, которого у вас никогда не было?

— Про него. Что ж, если бы я женился на женщине, которую звали Коррина, у нас родился бы сын Джейми и я потерял бы его на войне, теперь я знаю, что бы я при этом чувствовал.

Он часто удивлял меня. В тот момент я удивил себя сам, потому что лишился дара речи.

Но уже обрел его вновь, когда вернулся к двери и поднял с пола пакет с деньгами.

— Я обязательно постараюсь вернуться, сэр.

— Все зовут меня Хатч.

— Да, сэр. Я приложу все силы. Чтобы вернуться, а когда вернусь, мы сходим в комиссионный магазин одежды.

Он прикусил губу и кивнул:

— Ладно. Хорошо. А теперь я возьму булочку.

— Съешьте одну и за меня.

— Прекрасно. Да. Действительно. Я возьму две.

Я переступил порог и закрыл дверь.

Ушел не сразу. Какое-то время постоял, благодаря судьбу, что в моей жизни, при всех ее ужасах, хватает и таких счастливых и трогательных моментов.

Глава 43

Сумка со взрывателями стала такой тяжелой, что мне понадобилось собрать в кулак все силы и волю, чтобы донести ее до гаража и положить в багажник «Мерседеса».

Я даже расстегнул «молнию» и при свете лампочки багажника убедился, что в сумке лежит только то, что я сам и положил в нее на борту буксира.

Выехал из гаража Хатча, надеясь, что психический магнетизм проведет меня сквозь туман к телефону-автомату, избежав столкновения с забором, фонарным столбом, припаркованным или движущимся автомобилем.

Укутанные туманом улицы казались такими же таинственными, как и прежде, и Хосс Шэкетт, возможно, кружил по ним в ярости и отчаянии, надеясь вернуть бомбы и все-таки взорвать четыре мегаполиса, или готовясь скрыться от органов правопорядка, или ища того, кто порушил тщательно продуманные планы.

И я, спасибо моему богатому воображению, не мог не тревожиться из-за чифа, потому что знал, просто знал: встретиться мне предстояло не с Хоссом Шэкеттом Славным, но с другим Хоссом Шэкеттом, который ел маленьких котят, а потом ковырял в зубах их косточками.

Обратная сторона психического магнетизма состояла в том, что иной раз он приводил меня прямо в руки того самого человека, встречи с которым я всячески старался избежать. И все потому, что мне не удавалось изгнать из головы мысли о нем, страх, что придется столкнуться с ним лицом к лицу. Но даже если я выталкивал этого человека из сознания, предательское подсознание продолжало волноваться из-за него. И тогда моего врага или притягивало ко мне (обратный психический магнетизм), или я сам приходил к нему, и обычно в крайне неудачный для себя момент.

Вот почему, сидя за рулем «Мерседеса», я, насколько мог, сосредоточился на телефоне-автомате. Где ты, где, телефон-автомат, телефон-автомат, телефон-автомат?

С тех пор как все обзавелись мобильниками, найти телефон-автомат стало не так-то просто. Со временем телефон превратится в управляемый голосом чип, вживленный где-то за челюстью и под ухом, и тогда мобильники станут таким же раритетом, как телефоны-автоматы, коих они так успешно выводят из повседневной жизни.

Те комментаторы, которые объясняют нам, в каком мы живем мире и как должны его воспринимать, наверняка назовут вживленные телефоны «прогрессом». И когда кто-нибудь из государственных служащих захочет поговорить с вами, он всегда будет знать, как добраться до вас, в силу уникальности номера вашего чипа, и где вы находитесь.

Такие телефоны-чипы, конечно же, станут шагом к Новой Цивилизации, где не будет бесконечных споров и утомительных дебатов, которые характеризуют наше современное общество, представляющееся многим нетерпеливым гражданам загнивающим и отжившим свое. Все это канет в Лету, и вас, возможно, напугают такие перемены, но те, кто смотрит в будущее и имеет возможность добиться общественного консенсуса, безусловно, уверены, что в конце концов вы полюбите ваш новый мир и поймете, что это рай на земле, поэтому никаких возражений слушать не будут.

Окутанный ослепляющим ночным туманом, гадая, не ждет ли меня судьба Самсона, которого лишили глаз и бросили в темницу в Газе, ведомый психическим магнетизмом, я свернул на стоянку дежурного магазина, где стоял телефон-автомат.

Поскольку я не хотел, чтобы мой звонок привел к мобильнику Бирди Хопкинс, для которой все могло закончиться серьезными неприятностями, я зашел в магазин, купил пузырек с таблетками аспирина и пепси, а также поменял пару долларов на монетки для телефона.

Отправив в рот две таблетки аспирина и запив их пепси, я набрал номер справочной и попросил найти мне телефоны ближайших отделений ФБР и Министерства внутренней безопасности.

Позвонил в отделение ФБР в Санта-Крузе и рассказал об атомных бомбах на борту океанского буксира, в настоящее время пришвартованного к берегу в каньоне Гекаты. Я порекомендовал незамедлительно связаться с Береговой гвардией, которая подтвердила бы, что такой буксир действительно находится в указанном мною месте, и предупредил, что чиф Хосс Шэкетт входит в число заговорщиков, собиравшихся ввезти в страну эти бомбы.

Агент, который снял трубку, поначалу говорил со мной как с озабоченным судьбой человечества гражданином, считающим, что все земляне должны носить шапочки из алюминиевой фольги, чтобы воспрепятствовать чтению наших мыслей инопланетянами.

Но по мере того, как он узнавал все больше подробностей, его интерес к моей истории начал возрастать. Он уже просто не мог от нее оторваться и, когда я собрался повесить трубку, пустил в ход все психологические трюки, имеющиеся в арсенале хорошего агента, дабы подольше задержать меня у телефона и выпытать детали, которые обеспечат мою идентификацию, убеждал в том, что Бюро готово поставить мне памятник в Вашингтоне, запечатлеть мою физиономию на почтовой марке и одарить семьюдесятью двумя девственницами по эту сторону рая.

Я повесил трубку и тем же манером, каким добрался до телефона-автомата, поехал к церкви преподобного Чарльза Морана, который не мог знать, что только благодаря мне он в эту самую ночь не убил жену и не покончил с собой.

Дом священника был отделен от церкви двором, заставленным абстрактными скульптурами, вероятно олицетворяющими вечные истины. Скульптуры эти несколько раз напугали меня до смерти, внезапно вырастая из тумана.

Я обошел церковь сзади, направляясь к тому углу, где находилась ризница. Нашел, что дверь заперта.

Предположив, что преподобный и его жена наслаждаются глубоким сном праведников, я воспользовался рукояткой пистолета Валонии, чтобы разбить одну из стеклянных панелей окна ризницы. Сунул в дыру руку, нащупал задвижку, открыл окно, влез в ризницу.

Включил фонарь, чтобы сориентироваться. Через открытую дверь прошел в алтарную часть церкви.

Зажигать верхний свет не стал, чтобы не привлекать к себе ненужное внимание. На тот момент слишком уж много людей хотели со мной встретиться.

Висевшая над алтарем скульптура Большой Птицы, или Спасителя, или кого бы то ни было, не бросила на меня обвиняющий взгляд по причине отсутствия глаз.

Я спустился с алтарного возвышения, прошел через калитку в ограждении и направился к третьему ряду скамей, где оставил два бумажника, свой и Сэма Уиттла.

Бумажник Человека-фонаря мне не требовался, но вот мой очень даже бы сгодился, если б на шоссе «Мерседес» остановила дорожная полиция и попросила предъявить водительское удостоверение. Бумажники я нашел, свой сунул в карман, Уиттла оставил на месте.

И когда вернулся в центральный проход, вспыхнул свет.

В алтарной части, у двери в ризницу, стоял чиф Хосс Шэкетт.

Глава 44

Выглядел чиф Хосс Шэкетт неважно. Полтергейст в комнате для допросов аукнулся ему ободранным лбом, одним заплывшим глазом, синяком во всю левую щеку. Нос более не был прямым и гордым, как это бывает у каждого садистско-фашистского руководителя террористов. Теперь он напоминал розовый кабачок. И коротко стриженные волосы местами прилипли к черепу.

Кто-то, предположил я, должно быть, нашел мой бумажник, спрятанный между псалтырями, и решил, что я за ним обязательно вернусь.

Но первыми же словами чиф не оставил камня на камне от моей версии.

— Гарри. Гарри Лайм.

Получалось, он не узнал, что зовут меня Одд Томас.

— Добрый вечер, чиф, — поздоровался я, засовывая фонарь за пояс. — Отлично выглядите.

— Что ты тут делаешь? — спросил он, правда, перед знаком вопроса добавил эпитет, отвратительный, но расхожий.

— Я надеялся, что у вас найдется еще один шоколадный батончик «Олмонд джой». Пожалел, что ранее не съел предложенную вами половину.

Он отошел на два шага от двери в ризницу, прихрамывая на левую ногу, потом остановился, вероятно не желая очень уж приближаться ко мне. Теперь нас разделяли сорок футов.

— Что случилось с буксиром? — спросил он.

— Это загадка, сэр?

— Что ты с ними сделал?

— С ними? Так буксиров один или два?

— На этот раз, умник, я не собираюсь играть с тобой в амнезию.

— У вас амнезия, сэр?

Правая рука чифа висела плетью, и я предположил, что и ей досталось от одного из предметов, поднятых в воздух мистером Синатрой.

Но он протянул руку ко мне, и я увидел, что она держит пистолет. Такой большой, что его вес грозил переломить запястье. Во всяком случае, руку мотало из стороны в сторону. На ствол чиф навернул глушитель.

Я вытащил из кармана пистолетик, конфискованный у Валонии в рубке буксира. С такого расстояния мог попасть в чифа только чудом.

— Мне нужны эти бомбы, — прорычал чиф. — Они мне нужны, и нужны немедленно.

— Вы уж не обижайтесь, сэр, но, вероятно, вам пора присоединиться к программе «Двенадцать шагов»,[43] чтобы избавиться от этой зависимости.

— Не провоцируй меня, парень. Мне нечего терять.

— Ох, чиф, вы недооцениваете себя. Вы по-прежнему можете потерять многое. Ваше высокомерие, самомнение, жадность, безумный блеск вершителя судеб мира в глазах…

Когда он выстрелил, его пистолет что-то едва слышно прошептал, словно Элмер Фадд[44] в одном из старых мультфильмов, пришепетывая, спросил: «Что такое?»

Хотя я не сомневался, что он хотел убить или ранить меня, пуля прошла достаточно далеко от цели, попала в спинку одной из скамей футах в шести от меня. Вероятно, полученные травмы как-то отразились на зоркости чифа.

Если Хатч предположил, что я проявил смелость, решившись сыграть Гарри Лайма, ему следовало бы увидеть мою попытку убедить чифа, что я — Супермен.

— Положите пистолет на пол, Шэкетт. Мне не хочется нанести урон церкви, воспользовавшись телекинезом, но, если вы не оставите мне выбора, я проделаю здесь то же самое, что и в вашем полицейском участке.

Мои слова произвели на него столь сильное впечатление, что он тщательно прицелился в меня и выстрелил вновь.

Я не отпрыгнул в сторону. Отчасти потому, что супермены никогда так не поступают, да и потом, страх перед пулей обесценил бы мою угрозу воспользоваться телекинезом. А кроме того, с меткостью у чифа было совсем плохо, и я боялся, что могу попасть под пулю, вместо того чтобы разминуться с ней.

Щепки полетели еще из одной скамьи.

— Даю вам последний шанс положить пистолет, — объявил я с уверенностью непобедимого человека в синем трико и красном плаще.

— Я не знаю, что произошло в той комнате. — Хосс Шэкетт прищурился, выцеливая третий выстрел. — Но если бы ты действительно мог все это проделать, то наверняка сумел бы освободиться от ножных кандалов. Ты не освободился, тебе пришлось ждать, пока я воспользуюсь ключом.

Непобедимый человек ответил бы на это пренебрежительным смешком. У меня бы не получилось, для этого требовалось пару лет обучаться актерскому мастерству. Пришлось обойтись словами.

— Любой ребенок увидел бы проколы в вашей логике.

Третья пуля поразила колонну центрального прохода за моей спиной, в каких-то шести дюймах справа от меня.

— Говоришь, любой ребенок? — Чиф целился вновь. — Так приведи его ко мне, я убью его после того, как покончу с тобой.

Когда он нажал на спусковой крючок, пистолет ничего не прошептал. Чиф предпринял вторую попытку, потом опустил пистолет. Левой рукой открыл карманчик на поясе, чтобы достать запасную обойму.

Я помчался к ограждению алтарной части. Перемахнул через него, взбежал на алтарное возвышение. С расстояния в двенадцать или пятнадцать футов всадил обойму дамского пистолета в живот и грудь чифа.

Как выяснилось, пистолет мне достался прекрасно отбалансированный, с минимальной отдачей, и ствол при каждом выстреле не слишком подбрасывало. Может, три или четыре пули пролетели мимо, но пять или шесть попали в цель. Я это видел.

Хосса Шэкетта отбросило к стене. Его тело вздрагивало при каждом попадании. И однако он не упал.

Застонал от боли, но я рассчитывал на крик и предсмертный хрип.

Демонстрируя склонность к театральности, которой я от него просто не ожидал, чиф разорвал форменную рубашку на груди, и я увидел сплющенные пули, напоминающие лужицы свинца, прилипшие к его пуленепробиваемому кевларовому жилету.

Шесть раз я попал в него, но даже не ранил.

Это было так несправедливо.

Если бы я знал, что он в кевларовом жилете, то целил бы в голову. Стрелял в тело, потому что оно гораздо больше. В голову можно и не попасть, особенно с расстояния в пятнадцать футов, если стрелок терпеть не может пистолеты, находится в состоянии крайнего стресса, да и в руках у него пистолетик, предназначенный для стрельбы в упор.

Чиф уже нашел снаряженную обойму. Вытащил из рукоятки своего пистолета пустую.

Я отбросил свой жалкий пистолетик, побежал в обратном направлении, вновь перепрыгнул через ограждение алтарной части, радуясь тому, что не зацепился за него ногой и не распластался на полу. Рванул по центральному проходу к нартексу.

Подумал, а не использовать ли вместо пуль псалтыри, но я любил церковное пение и с уважением относился к книгам, поэтому отказался от этой идеи.

Парадная дверь, через которую мы с золотистым ретривером заходили несколькими часами раньше, запиралась на ночь. И открыть ее мог только соответствующий ключ.

Из нартекса куда-то вели и две другие двери, но, насколько я помнил внешний вид церкви, через левую я мог попасть только на колокольню, которая являла собой вертикальный тупик.

Обернувшись, я увидел, что чиф Хосс Шэкетт уже открыл калитку в ограждении и, хромая, выходит из алтарной части в центральный проход. Выглядел он как капитан Ахав, твердо решивший добыть своего белого кита.

Так что путь у меня оставался только один. Я открыл правую дверь, включил свет и увидел перед собой крытую, вымощенную плитами известняка галерею, которая связывала церковь с какой-то пристройкой.

Стены украшали рисунки детей, все они изображали бородатого мужчину в белых одеждах, судя по нимбу, Иисуса. Сын Божий (умения юным художникам не хватало, но энтузиазм бил через край) занимался всякими разными делами, которые, насколько я помнил, не упоминались в Святом Писании.

Иисус, вскинув руки, превращал дождь бомб в цветы. Иисус, улыбаясь, грозил пальцем беременной женщине, которая собралась поднести ко рту бутылку с пивом. Иисус спасал белого медведя с плавучей льдины. Иисус направлял огнемет на ящики с надписью «СИГАРЕТЫ» по бокам.

В конце галереи, рядом с рисунком Иисуса, использующего свое умение творить чудеса для того, чтобы превратить булочки и пироги, лежащие на столе перед мальчиком-обжорой, в контейнеры с тофу, еще одна дверь привела меня в небольшой холл. За ним начинался коридор, который тянулся вдоль классных комнат, где занимались ученики воскресной школы.

Пройдя в коридор, я увидел дверь в его дальнем конце и побежал к ней с той же прытью, с какой Иисус выгонял бы из храма людей, работавших на компании, которые изготавливали одежду из полиэстера и других синтетических материалов.

Хотя и эта дверь была заперта, открыть ее не составляло труда: один, максимум два поворота барашка врезного замка, и все дела. У верхних стеклянных панелей двери клубился туман. Подсвеченный фонарем на крыльце, этот холодный туман представлялся мне более гостеприимным, чем тепло церкви, которое мне приходилось делить с чифом. Я уже собрался повернуть барашек, когда через одну из четырех стеклянных панелей на меня уставился койот, вставший на задние лапы, а передними упершийся в дверь.

Глава 45

Когда я наклонился поближе, чтобы понять, придется ли мне иметь дело с одиноким волком, образно говоря, или со стаей, койот оскалил острые, в пятнах, зубы. Зверь лизнул стекло, словно увидел во мне вкусное угощение, выставленное в торговом автомате, на покупку которого у него не хватало денег.

У самой земли в тумане ярко светились желтые глаза других койотов, которых было так много, что у меня не хватало ни времени, ни мужества, чтобы их пересчитать. Второй койот смело поднялся к двери и поставил на нее передние лапы, остальные толпились за спинами своих вожаков, на удивление молчаливые.

Ранее, в зеленой зоне у каньона Гекаты, Аннамария сказала мне, что угрожавшие нам койоты «только так выглядят». Она заявила им, что мы — не их добыча, что они должны уйти… и они ушли.

Хотя она говорила мне, что я могу их не бояться, что я должен проявить храбрость, я не чувствовал в себе той храбрости, которую демонстрировали койоты, решившиеся угрожать человеку, спрятавшемуся в воскресной школе.

Кроме того, Аннамария знала о них что-то такое, чего не знал я. И это знание делало ее храброй. Мне же отсутствие этого знания грозило смертью.

Торопливо попятившись от выходной двери, я шмыгнул в классную комнату и закрыл дверь со стеклянными панелями. Свет проникал в класс из коридора, и я встал рядом с дверью, в тени.

Прислушивался к шагам Хосса Шэкетта, но до моих ушей не доносилось ни звука.

Хотя обычно койоты исследуют те участки расползающейся цивилизации, которые граничат с каньонами и еще девственной природой, иногда отдельные особи рискуют проникнуть даже в центр маленького города. Колумбы своего вида.

Так далеко от привычной среды обитания раньше я видел лишь одного, в крайнем случае двух койотов. Но чтобы в тумане ждала целая стая… до этой ночи я бы сказал, что подобное — из области фантастики.

Но еще более удивляло не расстояние, на которое они удалились от каньонов и диких холмов, а их количество. Хотя несколькими часами раньше нам угрожала семья из шести койотов, они не перемещаются с места на место стаями.

Обычно койоты охотятся в одиночку, пока не спариваются, после этого охотятся парами. В их жизни бывают периоды, когда они охотятся семьями, родители с детенышами, пока последние не решают начать самостоятельную жизнь.

Самка койота приносит в помете от трех до двенадцати щенков. Некоторые рождаются мертвыми, другие могут умереть в первые дни. Большая семья включает восемь или десять особей.

Даже принимая во внимание обманчивость тумана и богатство моего воображения, я не сомневался, что у двери воскресной школы собралось как минимум двадцать койотов, а то и больше.

И если они, как говорила Аннамария, только так выглядели, то кем же они были на самом деле?

Но, кем бы они ни были, я полагал, что сыночек мамы Шэкетт опаснее всех койотов, которые бродили в эту ночь между Тихим океаном и Миссисипи. И меня очень нервировала абсолютная бесшумность его шагов.

Прикрыв рукой фонарь, я обследовал класс, в надежде найти какой-нибудь предмет, который смог бы сойти за оружие, хотя понимал, что класс воскресной школы мог предложить куда меньший выбор, чем арсенал или, если на то пошло, сумочка Берди Хопкинс. И пусть чифу порядком досталось в комнате для допросов, я сомневался, что смогу забросать его губками, которыми стирали мел с доски.

Мои поиски позволили обнаружить еще одну дверь, тоже со стеклянными панелями, прикрытыми виниловой шторкой. Как выяснилось, открывалась эта дверь в соседний класс. Вероятно, ею пользовались, когда одному учителю приходилось контролировать оба класса.

Я оставил эту дверь открытой и чтобы избежать лишнего скрипа, и чтобы обеспечить себе путь для отступления.

В каждом классе был стенной шкаф, в котором я мог спрятаться. Еще одним убежищем могла послужить ниша между двумя тумбами учительского стола.

Если бы Хосс Шэкетт провел тщательный обыск, а я подозревал, что так он и сделает, призвав на помощь одного или двух копов, то нашел бы меня и в шкафу, и под столом. Вопрос меня волновал только один: изобьет ли меня чиф дубинкой, а потом пристрелит, или пристрелит, а уж потом изобьет.

Поскольку вторая классная комната соединялась с третьей так же, как и с первой, я предполагал, что такие же двери есть и в остальных классах, то есть я мог вернуться в коридор у самого входа в пристройку и сбежать, оставив Шэкетта позади.

Что-то хрустнуло. Я выключил фонарь и замер.

Звук донесся издалека. Я не мог определить, то ли из коридора, то ли из классов, которые я миновал.

Я мог бы подойти к окнам и посмотреть, заделаны они намертво или открываются. Но знал, что за окном меня ждут те самые облизывающиеся койоты, приглашая пробежаться с ними по холмам. Так они заманивают домашних собак, для которых прогулка с койотами становилась последней в их жизни.

Какие-то мгновения я еще простоял столбом, потом решился, зажег фонарь, прикрывая его рукой, подошел к двери между этой классной комнатой и следующей.

Положил руку на ручку и вновь застыл.

То ли интуиция, то ли надпочечники, впрыскивающие мне в кровь невероятное количество адреналина, подсказывали мне, что Хосс Шэкетт ждет меня в соседнем классе. И не сидит за партой, а стоит в нескольких дюймах по другую сторону двери. И не просто стоит, а положил руку на ручку, точно так же, как и я.

С обеих сторон стеклянные панели были закрыты виниловыми шторками. И, если бы я отодвинул свою и заглянул под нее, то увидел бы только обратную сторону второй виниловой шторки… если бы чиф в это самое мгновение не решил отодвинуть шторку со своей стороны, и тогда мы бы уставились друг на друга.

В какой-то момент, когда тебя парализует страх, приходится решать, что лучше: сдвинуться с места любой ценой или оставаться неподвижным, пока не упадешь замертво из-за разрыва мочевого пузыря или не сойдешь с ума от ужаса. В такие моменты я всегда склонялся к первому варианту и не изменил своим правилам и теперь.

Повернул ручку, мягко открыл дверь и прошел в соседний класс. Хосс Шэкетт там меня не ждал.

Я, конечно, рассердился на себя, но не так чтобы очень. Даже таким людям, как я, одаренным сверхъестественными способностями, не так-то просто определить разницу между истинной интуицией и эффектом впрыска избыточного адреналина. Остается только пожать плечами и успокоиться тем, что надпочечники немного перестарались. Именно немного. Если бы они пошли вразнос, у мужчины могли начать расти волосы на ладонях, а из грудей закапало бы молоко.

Когда я углубился в класс на несколько шагов, тревожный звук повторился, заставив меня остановиться и, склонив голову, прислушаться. Аритмичное поскребывание доносилось из классов, которые я миновал, и из длинного коридора. Поначалу я совершенно не понимал, что это за звуки, потом они показались знакомыми, и наконец мне открылась истина: стук когтей по винилу. Койоты зашли в воскресную школу в поисках чего-нибудь вкусненького.

Шэкетт, должно быть, открыл дверь и случайно впустил их. Но, если он это сделал, почему не закричал, когда они устремились в дверь, почему не выстрелил, чтобы обратить их в бегство?

Если я правильно понимал, куда иду, дверь передо мной открывалась в небольшой холл на входе в коридор. Так оно и вышло.

Хотя от такой мысли благородством и не пахло, я надеялся, что койоты разорвали чифа на куски, когда вошли в открытую им дверь. Но я не услышал ни рычания хищников, ни душераздирающих воплей чифа и понял, что лелеял напрасные надежды.

Выйдя в холл, я сразу повернул налево и выскочил в крытую галерею между пристройкой и церковью. На ходу захлопнул дверь, но, оглянувшись, увидел, что собачка замка не зашла в паз, так что дверь вновь распахнулась.

С обеих сторон висели картины выставки «Что сделал бы Иисус», и я обратил внимание на одну, не замеченную мною, когда я направлялся в пристройку: Иисус на вертолете спасал телят с фермы, где их откармливали на убой.

Добравшись до двери в нартекс, я оглянулся и увидел, что койоты входят в галерею, помахивая хвостами, предвкушая сытную трапезу.

На этот раз я не только закрыл дверь, но и убедился, что собачка вошла в паз и дверь без поворота ручки не откроется.

Парадный вход в церковь оставался запертым. Я вернулся в центральный проход, поспешил к ограждению алтарной части, через которое перепрыгнул в недавнем прошлом.

Поскольку койоты не могли попасть в пристройку, где располагалась воскресная школа, сами по себе, а чиф не закричал в ужасе или агонии, пожираемый заживо, я предположил, что он открыл дверь койотам, дабы те помогли ему отыскать меня.

Но я ничего не мог понять. Даже если койоты были чем-то большим, а не просто койотами, они все равно оставались зверьми, а злобные чифы полиции были человеческими существами. Хищники животного мира и люди не образуют смешанные банды, в которых одни дополняют других. Даже в Калифорнии.

Вероятно, я что-то упускал. Но такое случалось со мной постоянно.

Открыв калитку, я прошел в алтарную часть церкви. Пусть и спешил, поздравил себя с тем, что быстро думал и действовал. Еще бы, койоты сейчас бродили по пристройке, а мне требовались считаные секунды для того, чтобы нырнуть в ризницу, выйти из нее и добраться до припаркованного на улице «Мерседеса».

В ризнице под моими ногами заскрипели осколки стекла, которое я выбил, чтобы попасть в нее. Вероятно, Хосс Шэкетт находился неподалеку, услышал шум и последовал за мной в церковь.

Почему он оказался неподалеку, я не знал, да и не хотел знать. Любопытство, как всем известно, до добра не доводит. Сейчас задача передо мной стояла другая: сесть в «Мерседес» и уехать до того, как чиф узнает, какой у меня автомобиль.

Я открыл дверь ризницы и вышел в туман. Сквозь него светились все окна в ранее темном доме священника, расположенном по другую сторону мощеного двора, уставленного скульптурами, при взгляде на которые кровь стыла в венах.

Вероятно, преподобного Чарльза Морана разбудил бедный прихожанин, у которого не нашлось брикетов торфа или высушенного навоза, чтобы растопить буржуйку этой сырой, холодной ночью.

Или закончилась овсянка, а по лавкам сидели шестеро голодных племянников и племянниц, с которыми он делил комнатушку, окнами выходящую на кладбище. Вот преподобный и выгружал в большую сумку прихожанина содержимое своего холодильника и доставал из кладовой ящик с бутылками минеральной воды.

Чем бы ни занимался в столь поздний час Чарльз Моран, я исходил из того, что не мое это дело, и решительно направился к улице, но передумал, увидев легион желтых глаз, появившихся из тумана на моем пути. Поскольку в церковь я вернуться не мог, ближайшим и единственным убежищем становился дом священника. Вот я и решил спросить у преподобного, а не нужен ли ему помощник в богоугодном деле избавления прихожанина от свалившихся на него забот.

Возможно, койотов скульптуры пугали ничуть не меньше, чем людей, поэтому они сбавили шаг, а может, я воспользовался запасами энергии, которые, сам того не зная, приберегал именно для таких случаев, но вместе того, чтобы бежать следом, эти кузены волков решили обойти меня с флангов и встретить у парадной двери дома священника, уже надев слюнявчики.

Но я не зря принадлежу к самому разумному виду живых существ Земли, а потому изменил курс и помчался к заднему крыльцу дома священника, надеясь попасть туда до того, как койоты сообразят, что к чему.

Они продолжали бежать сквозь ночь в тишине, что меня очень удивляло. Обычно на охоте койоты издавали леденящий кровь вой.

Взбегая на крыльцо, я почувствовал, что молчаливые хищники разгадали мой маневр и затеяли соревнование, кто первым вцепится мне в зад.

Конечно же, я не располагал временем, чтобы постучаться и представиться должным образом. Повернул ручку и облегченно выдохнул, обнаружив, что дверь не заперта.

Глава 46

Очутившись в доме священника, я запер дверь на замок, в надежде что ключа у койотов не было. С чувством глубокого удовлетворения отметил, что лаза для домашних любимцев в двери нет.

Холодильник украшала коллекция декоративных магнитов со светскими, а не духовными надписями. На одном я прочитал: «КАЖДЫЙ ДЕНЬ — ПЕРВЫЙ В НАШЕЙ ЖИЗНИ».

Я не знал, что мне делать теперь.

Обычная для меня ситуация.

Хосс Шэкетт мог идти к преподобному Морану, когда услышал, как я разбиваю окно в ризнице. Вот и теперь он мог появиться здесь в любой момент.

Более злобный, чем всегда, встревоженный, отчаявшийся, чиф мог все-таки решить, что должен убить священника, который присутствовал при моем аресте.

Учитывая события, которые произошли после моего ареста и полностью порушили планы чифа, в убийстве преподобного Морана смысла более не было. Но таким социопатам, как чиф, просто нравилось убивать. Он год за годом мог выдавать себя за нормального человека, а потом наступал момент, когда открывал истинное лицо.

С намерением найти священника и предупредить о грозящей опасности я покинул кухню и услышал разговаривающих людей. Крался от комнаты к комнате, пока не добрался до полуоткрытой двери в кабинет, расположенный рядом с прихожей. Остановился, узнав голос Чарльза Морана.

— Господь с нами, Мелани.

Женщина рассмеялась. Мелодичным голоском, напоминающим пение птиц.

— Чарли, дорогой, Господь всегда с нами. Давай.

— Не знаю, стоит ли.

— Иисус тоже пил, Чарли.

Они чокнулись, а я, после короткого колебания, толкнул дверь и вошел в кабинет.

Преподобный Моран стоял у стола, в чинос, светло-коричневой водолазке и пиджаке спортивного покроя.

Он перевел взгляд со стакана на меня, и его глаза широко раскрылись.

— Тодд.

— Я пришел не для того, чтобы причинить вам вред, — заверил я его.

Рядом с ним стояла симпатичная женщина, правда, с прической, какие были в моде двадцатью годами раньше.

— Миссис Моран? — спросил я, а когда она кивнула, добавил: — Не бойтесь.

К моему изумлению, преподобный Моран выхватил пистолет из-под пиджака и, к еще большему моему изумлению, застрелил жену.

Тут же направил пистолет на меня.

— Первый раз наливала она. И предложила, что наливать по второй должен я.

Я посмотрел на этикетку «Лорд Калверт».[45]

«Господь с нами, Мелани».

«Чарли, дорогой, Господь всегда с нами».[46]

— И пока я наливал виски, она выхватила бы пистолет из-под блейзера и убила меня.

— Но… Она? Вы? Ваша жена?

— Восемнадцать лет. Вот почему я вижу ее насквозь.

— Мертвая. Посмотрите. Мертвая. Почему?

— Поскольку все лопнуло, денег для двоих не хватало.

— Но… Вы? Церковь? Иисус?

— Мне будет недоставать церкви. И паствы.

— Бомбы? Вы? Участвовали в этом?

Чиф Хосс Шэкетт объявил о своем присутствии и излечил меня от бессвязной речи, ударив широкой ладонью по затылку, да так, что я упал рядом с мертвой женщиной.

Когда я перекатился на спину и посмотрел вверх, чиф нависал надо мной, как гора, с розовым носом-кабачком.

— Ты знал, что он в этом участвовал, говнюк. Потому-то первым делом пришел к нему, все разнюхивая.

Вечером я добрался до церкви с собакой, сквозь необычно густой туман, который был больше чем туманом и казался мне предвестником тотального уничтожения.

И действительно, если мои странствия вслепую с золотистым ретривером следовало рассматривать как предзнаменование, тогда получалось, что я таки нашел место, где мог узнать правду.

Шэкетт нацелил на меня пистолет.

— Никаких фортелей.

— Само собой, — ответил я, глядя на него снизу вверх. В ушах еще звенело.

— Убей его, — подал голос Моран.

— Никакой летающей мебели, — предупредил меня Шэкетт.

— Никакой, сэр, разумеется, никакой.

— Если что-то начнет двигаться, я разнесу твое лицо.

— Лицо. Разнесете. Я вас слышу.

— Убей его, — повторил священник.

— В прошлый раз ты меня провел, — чиф не отреагировал на просьбу Морана.

— Сожалею об этом, сэр.

— Заткнись.

— Да, сэр.

— Видишь мой пистолет, говнюк?

— Он нацелен мне в лицо, сэр.

— И будет нацелен.

— Я понимаю.

— Сколько времени требуется, чтобы нажать на спусковой крючок?

— Доля секунды, сэр.

— Видишь этот стул?

— Да, сэр.

— Если он шевельнется?

— Лицо. Разнесете.

— Видишь этот настольный письменный прибор?

— Я его вижу, сэр.

— Если он шевельнется?

— Прощай, лицо.

— Убей мерзавца! — молил Моран. Священник по-прежнему держал пистолет в руке.

И его рука подергивалась.

Он сам хотел меня убить.

— Встань, — приказал Шэкетт. — Нам надо поговорить.

Я повиновался, а Моран запротестовал:

— Никаких разговоров.

— Возьми себя в руки, — бросил ему Шэкетт.

— Просто убей его, и уходим.

— Мне нужны ответы.

— Он тебе ничего не скажет.

— Я могу, — заверил я их. — Я скажу. С удовольствием.

— Береговая гвардия сообщила, что буксир врезался в берег.

— Да, сэр.

— Я с тобой не говорю, говнюк.

— Простите, сэр.

— Где врезался? — спросил преподобный Моран.

— В бухте на выходе каньона Гекаты.

— Так, может, мы…

— Нет. Береговая гвардия уже на буксире.

— Убей его! — ярости в голосе Морана добавилось.

— Когда придет время.

— Оно пришло.

— Еще не время, — отрезал Шэкетт.

— Не время, — согласился я.

— Хосс, все кончено, — вырвалось у священника. Рука с пистолетом тряслась, как пятидесятник в момент нисхождения Святого Духа.

— Ты действительно знаешь, что все кончено.

— Да, действительно знаю.

— Мы должны сматываться.

— У нас есть немного времени, — возразил Шэкетт.

— Я хочу уйти сейчас.

— Не можешь подождать пять минут?

— Я хочу уйти сейчас.

— Хочешь уйти сейчас?

— Да, Хосс. Уйти. Сейчас.

Хосс Шэкетт прострелил преподобному Морану голову.

— Теперь ты ушел. — И направил пистолет мне в лицо, прежде чем я успел моргнуть.

— Это плохо, — выдохнул я.

— Ты думаешь, это плохо, Гарри?

— Я знаю, что плохо. Очень плохо.

— Может быть еще хуже.

— Да. Я видел, каково это, еще хуже. Преподобный и миссис Моран не запачкали ковер кровью. Это не означало, что они — нелюди.

Кровь просто не успела вытечь из них. Они же умерли мгновенно. Превратились в аккуратные, чистенькие трупы.

— Мне нужно то, что у тебя есть, — сменил тему Шэкетт.

— А что у меня есть? — спросил я.

— Товар.

— Какой товар?

— Порошок, благодаря которому ты можешь проявить сверхъестественные способности.

— Нет такого порошка!

— Как ты называешь эту способность? Двигать мебель?

— Телекинез.

— Мне это нужно. Этот порошок.

— Я же вам говорил… один укол. И на всю жизнь.

— Врешь.

Конечно, я врал. Но правде-то он тем более не поверил бы.

— Один укол, — настаивал я. — И потом ты у них на крючке.

— Ты говоришь, государство обмануло тебя?

— Я их ненавижу. Обмануло по полной программе.

— Где мой пистолет?

— Нацелен мне в лицо, сэр. Можно задать вопрос?

— Черт, нет.

Я кивнул, прикусил губу.

Он злобно сверкнул незаплывшим глазом.

— Какой?

— Почему койоты не разорвали вас на части?

— Какие койоты?

— Которых вы впустили в воскресную школу?

— Только не думай, что я поверю, будто ты бредишь от наркотиков, Гарри.

— Я не брежу, сэр.

— Это так же мерзко, как треп об амнезии.

— Да, сэр.

— Вот что я тебе скажу: если бы государство обмануло тебя, ты бы продался за двадцать пять миллионов.

— Они бы убили мою семью.

— Ты не женат.

— Нет. Но у меня есть брат.

— Да кто волнуется из-за брата?

— Близнец. Мы так близки.

— Я тебе не верю, Гарри.

— У него паралич нижних конечностей.

— И что?

— И пониженная обучаемость.

— Что?

— И он потерял глаз на войне.

— Опять ты что-то затеял.

— В Ираке. Мой другой брат, Джейми, он там погиб.

— Этот стул только что сдвинулся?

— Нет, сэр.

— Мне показалось, что сдвинулся.

— Нет, сэр.

— Если он сдвинется…

— Прощай, лицо. Да, сэр.

— Так у тебя одноглазый брат с парализованными ногами.

— Да, сэр. И пониженной обучаемостью.

— У него еще и заячья губа?

— Нет, сэр.

— Поначалу ты сказал мне правду.

— Правду? — в изумлении повторил я.

— Да, поначалу.

— И что я сказал вам поначалу, сэр?

— Что этот порошок придает человеку сверхъестественные способности на двенадцать часов.

— От двенадцати до восемнадцати. Да, я помню, что так и говорил.

— Я не сомневался, что помнишь.

— Вот почему вы — начальник полиции.

— Не пытайся подлизаться ко мне, Гарри.

— Нет, сэр. С вами такое не пройдет.

— Я бы с удовольствием разнес тебе лицо.

— Я чувствую, как вам не терпится это сделать, сэр.

— Ты принимаешь по таблетке в день.

— Да, сэр. Мультивитамины.

— Это сверхъестественная таблетка. Теле-как-ее-там таблетка.

— Телекинезисная, сэр.

— Ты принимаешь по одной каждый день.

— Полагаю, я вынужден это признать, сэр.

— Чернильница только что сдвинулась?

— Нет, сэр.

— Где мой пистолет?

— Нацелен мне в лицо, сэр.

— Если чернильница сдвинется…

— Прощай, лицо. Да, сэр.

Две мои последние фразы повторялись с пугающей частотой.

— Так ты вынужден это признать?

— Да, сэр. Вынужден.

— И у тебя есть запас этих таблеток?

— Да, сэр. Запас есть.

— Мне нужны эти таблетки.

— Должен предупредить вас, сэр.

— Предупредить о чем?

— Телекинез — это не то, к чему нужно стремиться.

— Посмотри на мое лицо, Гарри.

— Очень сожалею, что все так вышло, сэр.

— Заткнись, говнюк!

— Да, сэр.

— Я думаю, именно к этому и нужно стремиться.

Один из рыжеголовых киллеров появился в дверном проеме за спиной Хосса Шэкетта.

— Господи! — вырвалось у меня.

Шэкетт улыбнулся. Зубам тоже досталось, они заметно поредели.

Мистер Синатра поработал на славу.

И сейчас мне очень хотелось, чтобы он занялся рыжеголовым.

Но мистер Синатра, скорее всего, уже перебрался в рай. Она всегда такая, моя удача.

— Ты сейчас загнан в угол, не так ли, Гарри?

— Что верно, то верно.

В дверях стоял рыжеголовый с метамфетаминовыми зубами.

— Этот фокус у тебя не пройдет, Гарри.

— Какой фокус, сэр?

— Притвориться, будто кто-то стоит у меня за спиной.

— Кто-то стоит у вас за спиной, сэр.

— Чтобы я повернулся, а ты в этот момент бросился бы на меня.

— Нет, сэр. Он — ваш друг, а мне — не друг.

— Где мой пистолет, Гарри?

— Нацелен мне в лицо, сэр.

— Дай мне таблетки.

— У меня их с собой нет, сэр.

— А где они?

— В коробочке для таблеток.

— А где коробочка?

— В Чикаго.

— Я сейчас разнесу твое лицо, Гарри.

— Без таблеток не разнесете, сэр.

— Я буду тебя пытать. Не думай, что не буду.

— Я никогда не принял бы вас за монахиню, сэр.

— Перестань дурить мне голову этими взглядами за мое плечо.

— Мне нет нужды дурить вам голову. Это действительно ваш дружок.

Рыжеголовый опроверг мои слова, выстрелив Хоссу Шэкетту в затылок.

Я выкрикнул нехорошее слово, из тех, что раньше слышал только от плохишей. Отпрянул от мертвого и падающего чифа. Отпрянув, упал. Повалился на мертвую жену священника.

Услышал собственные крики отвращения и ужаса, когда пытался подняться с нее, но она, похоже, вцепилась в меня руками и обхватила ногами, поэтому я лепетал что-то нечленораздельное, когда все-таки отполз от нее на четвереньках, напоминая человека, выбравшегося из-под развалин дома Ашеров или из какого-то другого места, созданного воображением По.

— Встань! — приказал мне рыжеголовый.

— Я пытаюсь.

— Что с тобой не так? — спросил он.

— Что со мной не так?

— У тебя судороги?

— Вы слепой?

— Не груби мне, — предупредил он.

— Разве вы не видите всех этих мертвых людей?

— Они тебя тревожат… мертвые люди?

— Вы и представить себе не можете как.

— Они всего лишь люди, только мертвые.

— Тогда… я тоже всего лишь труп, только живой?

Он одарил меня жуткой улыбкой.

— Да, именно.

Я выстроил иерархию для этих людей. Рыжеголовые находились в самом низу. Утгард проходил управленцем среднего звена. Шэкетт располагался ближе к топ-менеджменту. И если бы меня пригласили на званый обед, я бы точно знал, как все они рассядутся.

Однако этот рыжеголовый вел себя так, словно, уложив чифа, он не только проявил безрассудную смелость, но и имел на это полное право. И его гнилые зубы не являлись свидетельством низкого статуса. Возможно, он считал, что так модно.

— Вам обязательно целиться мне в голову?

— Ты бы предпочел, чтобы я целился тебе в грудь?

— Да. Если на то пошло, да.

— Ты умрешь в любом случае.

— Но во втором я буду более симпатичным трупом.

— Калибр у пистолета большой.

— Если собираетесь меня убить, не тяните с этим.

— Я не говорил, что собираюсь тебя убить.

— Вы не собираетесь меня убить?

— Скорее всего, убью. Но… как знать?

— Так чего вы от меня хотите? — спросил я.

— Во-первых, хочу с тобой поговорить.

— Из этого ничего хорошего не выходит.

— Присядь.

— Что?.. Здесь?

— На диван.

— Я не могу говорить рядом с мертвецами.

— Они не будут тебя прерывать.

— Я серьезно. Боюсь их до смерти.

— Ты мне не груби.

— Вы просто меня не слушаете.

— Это несправедливо. Я слушаю. Я умею слушать.

— Меня вы не слушали.

— Ты говоришь, как моя жена. Вот это меня заинтересовало.

— У вас есть жена?

— Я ее обожаю.

— Как ее зовут?

— Только не смейся, когда я тебе скажу.

— Я не в том настроении, чтобы смеяться, сэр. Он пристально всматривался в меня, ища хоть намек на улыбку.

Размеры его пистолета внушали уважение. Не вызывало сомнений, что калибр очень и очень большой.

— Ее зовут Фредди.

— Милое имя.

— Милое, в смысле смешное?

— Нет, милое, в смысле очаровательное.

— Она — не мускулистая женщина.

— Имя ничего такого не предполагает, — заверил я его.

— Она очень женственная.

— Фредди — это сокращение от Фредерики.

Он уставился на меня, переваривая новую для него информацию.

— Ты в этом уверен? — наконец спросил он.

— Абсолютно. Фредерика, Фредди.

— Фредерика — милое женское имя.

— Именно об этом я и толкую.

— Но родители называли ее только Фредди.

Я пожал плечами:

— Родители. Так что вы собираетесь делать?

Он пристально всматривался в меня.

Я же избегал встретиться взглядом с его зубами.

— Пожалуй, мы можем поговорить на кухне, — в итоге решил он.

— На кухне вы не оставили мертвых людей? — полюбопытствовал я.

— Не нашел там никого, чтобы убить.

— Тогда кухня очень даже подойдет.

Глава 47

Рыжеголовый и я сели друг против друга за кухонный стол. Он по-прежнему держал меня на мушке, но уже не столь агрессивно.

Указал на один из декоративных магнитов на передней панели холодильника.

— Что вот это значит… «Я жаловался, что у меня нет башмаков, пока не встретил человека без ног».

— Понятия не имею. Полагаю, обуви у преподобного Морана хватало.

— Каким образом у человека может не быть ног?

— Допустим, кто-то их отрезал.

— Такое может случиться, — кивнул он. — Моран всегда меня раздражал. Я всегда считал, что нечего ему делать в этом проекте.

— А как он туда попал? — спросил я. — Священник. Церковь. Иисус. Атомный терроризм. Не понимаю.

— Он был Эм-эм-о-ди-ви, — ответил рыжеголовый.

— Что такое Эм-эм-о-ди-ви? — спросил я.

— Международная межконфессиональная организация доброй воли. Он ее основал.

— Теперь я знаю меньше, чем раньше.

— Он ездил по всему свету, проповедуя мир.

— И теперь посмотрите, какой он готовил нам рай.

— Знаешь, я думаю, ты — забавный парень.

— Мне это уже говорили. Обычно направив на меня пистолет.

— Он вел переговоры со странами, где притесняли христиан.

— Хотел, чтобы притеснений прибавилось?

— Разумеется, Морану приходилось вести переговоры с притеснителями.

— Готов спорить, переговорщиками они были жесткими.

— В процессе ему удалось наладить контакты с важными людьми.

— Вы про диктаторов, бандитов и безумных мулл.

— Именно. Со многими он подружился. И в какой-то момент понял, что занят безнадежным делом.

— Проповедуя добрую волю.

— Да. Он устал, разочаровался, впал в депрессию. Каждый год в этих странах убивали полмиллиона христиан. Ему за это время удавалось спасти от силы пятерых. Он из тех людей, которые обязательно должны бороться за какую-то идею, ему хотелось найти ту, что могла привести к успеху, и он ее нашел.

— Позвольте догадаться… собственное благополучие?

— Эм-эм-о-ди-ви, как благотворительная организация, имела безупречную репутацию. И стала идеальным каналом для отмывания средств, сначала для государств-изгоев… потом для террористов. Одно вело к другому.

— И в итоге привело к пуле в голову.

— Ты его убил? — спросил он.

— Нет. Нет. Шэкетт.

— Ты убил миссис Моран?

— Нет-нет. Ее убил преподобный Моран.

— Так здесь ты никого не убивал?

— Никого, — подтвердил я.

— Но не на борту буксира.

— Я полз, чтобы он мог ходить. Я ходил, чтобы он мог летать.

Рыжеголовый нахмурился.

— И что это значит?

— Понятия не имею. Только что прочитал на холодильнике.

Он облизал почерневшие, рассыпающиеся зубы, при этом поморщился.

— Гарри… тебя действительно зовут Гарри?

— Ну, уж точно не Тодд.

— Знаешь, почему я до сих пор не убил тебя, Гарри?

— Я не давал повода? — с надеждой спросил я.

— Во-первых, на нас с братом возложена серьезная ответственность.

— Сходство поразительное. Вы — однояйцевые близнецы?

— В текущей операции мы представляем страну, которая поставила бомбы.

— У вас будет полное право продать права на создание фильма.

— Чтобы спасти собственную шкуру, нам придется представить им идеальную версию, правдоподобную до мелочей.

— Да, конечно. До мелочей. Что ж, тут есть над чем поработать.

— Если ты будешь сотрудничать с нами по части этих мелочей, мне не придется убивать тебя. Есть и другой аспект.

— Другой аспект есть всегда.

Он окинул меня озорным, расчетливым взглядом.

— Я подслушивал, стоя у двери в кабинет, до того, как ты увидел меня.

— Ваши работодатели не зря платят вам хорошие деньги.

— И кое-что из услышанного заинтриговало меня. Таблетки, Гарри.

— Ой-ей-ей.

— Я всегда ищу возможность испытать что-нибудь новенькое.

— А я — нет. В эти вечер и ночь наиспытывался.

Я бы не удивился, если б в этот момент в дверях появился койот с пистолетом и застрелил бы рыжеголового. Тогда бы мы и увидели, сколь долго я смогу оставаться в живых, поддерживая такой вот разговор.

— Мой брат не прикасается к наркотикам, — сообщил он.

— В любой семье обязательно найдется такой человек.

— У меня возникла небольшая проблема с метамфетамином.

— Это печально.

— Но я уже вылечился.

— Это хорошо.

— Балуюсь героином, но в меру.

— Это главное условие. Не перебирать.

Он наклонился ко мне. Я ждал, что от его дыхания начнет шелушиться пластик.

— Это правда? — прошептал он. — Таблетки, от которых, как и говорил Шэкетт, у человека появляются сверхъестественные способности?

— Это сверхсекретная государственная разработка.

— Америка — удивительная страна, не правда ли?

— У меня пузырек в машине. Их невозможно отличить от аспирина.

— Знаешь другую причину, по которой я еще не убил тебя, Гарри?

— Теряюсь в догадках.

— Ты ни разу не посмотрел на мои зубы.

— Ваши зубы? А что с вашими зубами?

Он широко улыбнулся.

— И что? — я вроде бы и не понял. — У некоторых людей вообще нет зубов.

— Ты очень тактичный человек, знаешь ли.

Я пожал плечами.

— Это так, Гарри. Люди могут быть такими жестокими.

— Можешь мне не рассказывать. Знаю по себе.

— Ты? Ты же симпатичный парень.

— Да, грех жаловаться. Но я не о себе. У меня тоже есть брат. Может, вы слышали, как я рассказывал о нем Шэкетту.

— Нет, должно быть, пришел позже.

— Мой брат, у него парализованы ноги.

— Случай, чел, это ужасно.

— И он слеп на один глаз.

— Теперь я понимаю, как ты научился состраданию.

— Учение далось мне нелегко.

— Знаешь, что я собираюсь сделать? Вытащу все зубы и заменю их на импланты.

— Ух ты.

— Ради Фредди.

— Любовь заставляет мир вертеться. Но все же…

— Они делают наркоз. Это безболезненно.

— Надеюсь, что это правда.

— Если врач солжет, потом я его убью.

Он рассмеялся, и я рассмеялся и выстрелил в него под столом из пистолета миссис Моран.

Рыжеголовый машинально тоже нажал на спусковой крючок, пуля просвистела мимо моей головы, я достал пистолет миссис Моран и уже над столом всадил в рыжеголового две пули.

Он чуть не свалился назад вместе со стулом, но потом упал на стол, мертвый, как Линкольн, но не столь великий, а пистолет вывалился из его руки на пол.

Какое-то время я просто сидел, не мог подняться, меня трясло. И я так замерз, что дыхание, наверное, срывалось с губ изморозью.

Когда рыжеголовый застрелил чифа, я отпрянул, и мне удалось упасть на жену священника лицом вниз.

Преподобный не ошибся: под блейзером оказался пистолет в плечевой кобуре.

Наконец я поднялся из-за стола. Подошел к раковине, положил пистолет на разделочный столик.

Включил горячую воду. Сполоснул лицо. Никак не мог согреться. Замерзал.

Какое-то время спустя понял, что мою руки. Вероятно, мою давно. И воду пустил такую горячую, что кожа стала ярко-красной.

Глава 48

Хотя мне не хотелось вновь прикасаться к пистолету Мелани Моран, я буквально услышал, как Судьба кричит мне, что я должен учиться на собственном опыте. И текущий урок, который я только что усвоил, состоял в следующем: никогда не заходи в дом священника без оружия.

В гостиной, пока свободной от трупов, я воспользовался телефоном, чтобы позвонить в санта-крузское отделение Министерства внутренней безопасности. Номер мне дали в справочной, куда я звонил из телефона-автомата у дежурного магазина.

Мой звонок принял скучающий младший агент, который прекратил зевать, едва я представился тем парнем, который подогнал к берегу буксир с четырьмя атомными бомбами, в бухте, образовавшейся у выхода к морю каньона Гекаты.

Они уже слышали об этом, вызвали из Лос-Анджелеса подкрепление, и он выразил надежду, что у меня нет желания поговорить с прессой.

Я заверил его, что такого желания у меня нет, если на то пошло, мне не хотелось говорить и с ним, потому что в последнее время я только говорю, говорю и говорю и разговорами сыт по горло. Потом сообщил ему, что взрыватели от четырех бомб будут в кожаной сумке, которую они найдут в контейнере для сбора одежды Армии спасения, что стоит на углу Мемориал-Парк-авеню и Хайклифф-драйв.

— Я рассказал ФБР про буксир, а вам рассказываю про взрыватели, потому что полностью не доверяю ни одному ведомству, — объяснил я. — И вам советую не доверять полиции Магик-Бич.

Положив трубку, я прошел к парадной двери и выглянул через одно из боковых окон, расположенных по обе стороны двери. Койотов не увидел и покинул дом.

За моей спиной зазвонил телефон. То ли молодой агент забыл задать какой-то вопрос, то ли какая-нибудь компания хочет предложить воспользоваться ее услугами и купить что-то очень нужное.

Когда же добрался до ступенек, стая материализовалась передо мной, словно туман являлся не состоянием атмосферы, а служил порталом, который переносил койотов с далеких материковых холмов в прибрежную ночь. Легионы сверкающих желтых глаз светились в темноте.

Я попытался вспомнить слова Аннамарии, произнесенные ею в зеленой зоне у каньона Гекаты, которые оказались столь эффективным оружием в противостоянии с койотами.

— Вам здесь делать нечего.

Я спускался по ступенькам, а койоты и не думали отступать.

— Остальной мир ваш… но не это место в настоящий момент.

Я ступил с последней ступеньки на дорожку. Койоты надвинулись на меня, некоторые негромко рычали, другие повизгивали, как бы говоря, что очень хочется есть.

От них шел запах мускуса, лугов и крови.

Я продолжал наступать на них.

— Я — не ваш. Теперь вы можете уходить.

Они определенно полагали, что я ошибаюсь, что я как раз их, что они видели в меню отведенную мне строчку, и не желали отступать, наоборот, напирали на меня.

Аннамария цитировала Шекспира: «Добродетель смела, а чистота бесстрашна».

— Я знаю, что вы только такими кажетесь, — сказал я койотам, — и я вас не боюсь, кем бы вы ни были.

Конечно, я лгал, но эта лживая фраза ничем не отличалась от других, которыми я потчевал чифа Хосса Шэкетта и его приспешников.

Один койот ухватил левую штанину моих джинсов, дернул.

— Теперь вы можете уходить, — повторил я строго, но спокойно, без дрожи в голосе, подражая Аннамарии.

Другой койот вцепился в правую штанину. Третий попробовал на зуб левую кроссовку.

Рычали они все агрессивнее.

Из тумана, разделяя мохнатые ряды, появился еще один койот, более высокий, с широкой грудью и большой головой.

Койоты общаются, особенно на охоте, посредством движений гибких и подвижных ушей, местоположением хвоста, используя другие части тела.

И пока вожак стаи шел ко мне, остальные койоты в точности повторяли перемещения его ушей и хвоста, словно он готовил их к атаке.

Я не остановился.

Хотя я озвучил все слова, которые произнесла в зеленой зоне Аннамария, ее рядом со мной не было, и по всему выходило, что этот фактор станет решающим в превращении койотов побежденных, убегающих, поджав хвост, в койотов победителей, вгрызающихся в мою шею.

Не так уж и давно, в Кирпичном районе, глубоко внутри меня тихий голос подсказал: «Прячься», когда из-за угла появился грузовик, принадлежащий Портовому департаменту. Теперь тот же голос произнес в голове другое слово: «Колокол».

Конечно же, они никак не могли отреагировать на этот серебряный колокольчик размером с наперсток, такой маленький, такой далекий от мира койотов, да еще и тусклый, совершенно неприметный в темноте.

Тем не менее, когда я вытащил его из-под футболки и положил на синеву свитера, в отличие от первых двух, без единого слова, вышитого на груди, взгляд вожака устремился к колокольчику, как и взгляды остальных.

— Остальной мир ваш… — повторил я, — но не это место в настоящий момент.

Вожак по-прежнему приближался, но некоторые койоты попятились от меня.

Приободренный, я обратился непосредственно к вожаку, скрестив с ним взгляд.

— Теперь вы можете уходить.

Он не отвел глаза, но остановился.

— Теперь вы можете уходить, — настаивал я, надвигаясь на него, смело и без страха, как и советовал Шекспир, хотя уже не мог похвастаться добротой и чистотой в той мере, как мне бы того хотелось. — Давайте, — гнул я свое, одной рукой прикоснувшись к колокольчику на груди. — Уходите.

В какой-то момент глаза вожака вроде бы сверкнули яростью, хотя звери не способны на ярость, это чувство, как и зависть, человек оставляет за собой.

Но тут же глаза вожака затуманились, в них уже читалось замешательство. Он поднял голову, оглядел быстро редеющие ряды своего войска. Похоже, не понимал, как сюда попал, как оказался в столь поздний час в этом незнакомом месте.

И когда он вновь посмотрел на меня, я уже знал, что он именно тот, кого я и видел перед собой, прекрасное творение природы, и ничего больше. А что-то темное, если и оно и было, уже покинуло его разум.

— Иди, — мягко приказал я, — возвращайся домой.

И скорее кузен собаки, а не волка, вожак попятился, развернулся и принялся искать тропу, которая вела домой.

Через четверть минуты туман скрыл все желтые глаза. Полностью растворился в нем и запах мускуса.

Я без помех прошел к «Мерседесу» и уехал.

На углу Мемориал-Парк-авеню и Хайклифф-драйв стоял контейнер, в который Армия спасения собирала ненужную одежду. Ее полагалось класть во вращающийся ящик, из которого, если его повернуть, она попадала в закрытый на замок контейнер.

Когда я попытался достать сумку из багажника, мне показалось, что она стала тяжелее самого автомобиля. Но внезапно я понял, что многократно возросший вес сумки сродни появлявшимся из тумана койотам, свету и звуку, источник которых находился под решеткой ливневой канализации, украшенной стилизованной молнией, и, скорее всего, их нужно ассоциировать с фантомом, который сидел на качелях, установленных на крыльце.

— Двадцать фунтов, — твердо заявил я. — Не больше двадцати фунтов. Хватит с меня. В эту ночь хватит.

Я с легкостью поднял сумку. Она уместилась во вращающемся ящике, и я вывалил ее на груду одежды, которая находилась в контейнере.

Закрыл багажник, вновь сел за руль «Мерседеса» и поехал к дому Блоссом Роуздейл.

Туман и не думал рассеиваться, хотя время уже перевалило за полночь. У меня складывалось впечатление, что заря не сможет с ним справиться, а возможно, даже и полдень.

В живых остался один рыжеголовый киллер, но я подозревал, что он оказался самым умным из заговорщиков, поджал хвост, опустил голову и затрусил домой, так что мне не требовался ни пистолет, ни колокольчик, чтобы избавиться от него.

В справочной я узнал телефонный номер Бирди Хопкинс и позвонил, чтобы сказать, что я жив. Она ответила: «Я тоже», и меня согрела мысль о том, что она останется здесь, в Магик-Бич, дожидаясь нового позыва, который направит ее к человеку, нуждающемуся в помощи.

Глава 49

В Коттедже счастливого монстра меня ждали — задержавшаяся в нашем мире душа мистера Синатры, мой призрачный пес Бу, золотистый ретривер, которого когда-то звали Мерфи, Аннамария… и радостная и веселая Блоссом.

Та давняя бочка с огнем не погубила ее жизнь, пусть и украла ее красоту. Когда у нее радовалось сердце, с лица исчезало все страдание, а шрамы и изуродованные черты трансформировались, и лицо Блоссом становилось впечатляющим лицом героини и милым лицом подруги.

— Заходи, заходи, ты должен это увидеть, — за руку она повела меня на кухню, где горели свечи.

Аннамария сидела за столом, в окружении видимых и невидимых.

На столе лежал один из белых цветков с толстыми вощеными лепестками. Большие, как миски, они росли на дереве, названия которого я не знал.

— У вас есть дерево, на котором они растут? — спросил я Блоссом.

— Нет. Но я бы с удовольствием вырастила такое дерево. Аннамария принесла цветок с собой.

Ко мне подошел Рафаэль, виляя хвостом, радуясь моему возвращению. Я присел, чтобы погладить его. Почесать живот.

— Я не видел, чтобы ты несла цветок, — я повернулся к Аннамарии.

— Она достала его из сумки, — пояснила Блоссом. — Аннамария, покажи ему. Покажи ему, что это за цветок.

На столе стояла хрустальная ваза с водой. Аннамария положила цветок в воду.

— Нет, Блоссом. Это твой цветок. Храни его, чтобы он напоминал обо мне. Одду я покажу, когда он будет готов.

— Здесь, этой ночью? — спросила Блоссом.

— Всё в свое время.

Аннамария одарила Блоссом одной из тех мягких улыбок, от которых невозможно оторвать глаз, но на меня посмотрела более строго.

— Как ваши успехи, молодой человек?

— Я больше не чувствую себя молодым.

— Сказывается плохая погода.

— Скорее, очень плохая ночь.

— Ты хочешь уехать из города один?

— Нет, мы уедем вместе.

Свет свечей вроде бы прибавил яркости.

— Решение всегда твое, — напомнила она.

— Со мной ты в большей безопасности. И нам пора.

— Я забыла! — воскликнула Блоссом. — Я же собрала вам корзинку с едой. — И она поспешила в дальний конец кухни.

— Через несколько часов взойдет солнце, — предрекла Аннамария.

— Где-нибудь, — согласился я.

Она поднялась из-за стола.

— Я помогу Блоссом.

Подошел мистер Синатра, и я поднялся, чтобы сказать: «Спасибо вам, сэр. Извините, что мне пришлось вас так разозлить».

Он дал понять, что все забыто. Один кулак подставил мне под подбородок, игриво ткнул вторым.

— Я думал, вы уже отбыли. Не стоило меня ждать. Это очень важно — перейти в другой мир.

Он вытянул перед собой руки ладонями вверх, как фокусник, собравшийся начать представление.

Одетый, как и в тот день, когда он присоединился ко мне на пустынной дороге (шляпа, чуть сдвинутая набекрень, пиджак, переброшенный через плечо), мистер Синатра пересек кухню, поднялся по увешанной полками стене и исчез через потолок. Он остался артистом и после смерти.

— Как сюда добрался золотистый ретривер? — спросил я.

— Просто появился у двери, — ответила Блоссом, — и очень вежливо гавкнул. Он такой милый. И прежние хозяева не уделяли ему должного внимания. Могли бы лучше кормить и расчесывать.

Еще входя на кухню, я заметил, что Рафаэль знает о существовании Бу. И не сомневался, что к дому Блоссом его привел пес-призрак.

— Мы должны взять его с собой, — заметила Аннамария.

— Принято единогласно.

— В тяжелые времена собака — всегда друг.

— Похоже, ты напрашиваешься на неприятности, — предупредил я Рафаэля.

Тот широко улыбнулся, будто только и мечтал о неприятностях, да еще в большом количестве.

— В этом городе нам теперь места нет, — я посмотрел на Аннамарию. — Нужно уходить.

Еды в корзине, собранной Блоссом, хватило бы на целый взвод. Положила она в нее и говядину, и курятину для нашего четвероногого спутника.

Проводила нас до автомобиля. Я поставил корзину в багажник, обнял Блоссом.

— Берегите себя, Блоссом Роуздейл. Я хочу дождаться того дня, когда обыграю вас в карты.

— И не мечтай. После того как присоединюсь к вам, я опять обдеру тебя как липку.

Я оторвался от нее, прочитал на ее лице радость, ту самую, которую увидел, когда она открывала входную дверь, и более глубинную, ранее мною не замеченную.

— Через несколько недель я закончу здесь все дела, а потом выиграю у тебя этот «Мерседес».

— Этот я одолжил.

— Тогда тебе придется купить мне еще один.

Я поцеловал ее в лоб, в щеку. Указал на уютный коттедж, из восьмигранных окон которого струился теплый свет:

— Вы действительно хотите все это оставить?

— Это всего лишь дом. И иногда здесь очень одиноко.

Аннамария присоединилась к нам. Одной рукой обняла за плечи Блоссом, другой — меня.

— А что мы делаем? — спросил я Блоссом. — Вы знаете?

Она покачала головой:

— Понятия не имею. Но мне больше всего на свете хочется уйти с вами.

Как всегда, в глазах Аннамарии мне ничего прочитать не удалось.

— Куда мы едем? — спросил я ее. — Где она нас найдет?

— Мы будем держать связь по телефону, — ответила Аннамария. — А насчет куда мы едем… ты всегда говорил, что узнаешь об этом в дороге.

Мы оставили Блоссом одну, но не навсегда, и, с собаками на заднем сиденье, проехали мимо выстроившихся вдоль дороги гималайских кедров, которые напоминали великанов, укутанных в белые плащи.

Я опасался, что ФБР, или Министерство внутренней безопасности, или какое-нибудь другое ведомство перекроет блокпостами дороги, ведущие из Магик-Бич, но никто нас не остановил. Полагаю, им не хотелось привлекать внимание прессы.

Тем не менее, хотя мы миновали административную границу города и проехали уже несколько миль на юг, я продолжал поглядывать в зеркало заднего обзора, опасаясь преследования.

А потом внезапно понял, что не могу вести автомобиль, и мне пришлось съехать на обочину. Более всего меня удивляло, что мир до сих пор не ушел у меня из-под ног и я не падаю в пропасть, дно которой не могу разглядеть.

Аннамарию такая моя реакция совершенно не удивила.

— Я сяду за руль, — и она помогла мне обойти автомобиль и плюхнуться на пассажирское сиденье.

Мне очень хотелось стать маленьким, наклониться вперед, согнуться, закрыть лицо руками, чтобы меня никто не видел, никто не замечал.

В последние часы я слишком многого навидался, и теперь все это выходило обратно.

Время от времени она отрывала от руля руку, чтобы положить ее мне на плечо, иногда говорила со мной. Чтобы успокоить.

— У тебя светится сердце, странный ты мой.

— Нет. Ты не знаешь, что в нем.

— Ты спас мегаполисы.

— Убийство. Ее глаза. Я их видел.

— Ты спас мегаполисы.

Она не могла успокоить меня, и я слышал свой голос, доносящийся издалека:

— Смерть, смерть, только смерть.

Молчание било по ушам сильнее раскатов грома. Туман остался позади. На востоке на фоне неба чернели силуэты холмов. На западе луна скатывалась в темное море.

— Жизнь трудна, — сказала Аннамария, и фраза эта не требовала пояснений. А после того, как мы проехали еще несколько миль, за этими двумя словами последовали пять новых, которые я не ожидал услышать:

— Но так было не всегда.

Задолго до зари она съехала на пустую автостоянку около общественного пляжа. Обошла автомобиль, открыла мою дверцу.

— Звезды, странный ты мой. Они прекрасны. Покажешь мне созвездие Кассиопеи?

Она не могла знать. И, однако, знала. Я не спросил откуда. Хватало и того, что она знала.

Мы стояли на потрескавшемся асфальте, а я разглядывал небеса.

Сторми Ллевеллин была дочерью Кассиопеи, которая умерла, когда моя дорогая девушка была совсем маленькой. Вдвоем мы частенько искали звезды, которые образовывали это созвездие: Ллевеллин казалось, что она становится ближе к матери, когда находила их.

— Вот, — указал я, — и вот, и вот, — звезду за звездой я собирал созвездие Кассиопеи и узнавал в нем мать моей ушедшей девушки, а в матери видел также и дочь, прекрасную и сияющую. И знал, что ее далекий свет будет падать на меня, пока не придет день, когда я покину этот мир и присоединюсь к ней…

Примечания

1

Ретке, Теодор (1908–1963) — американский поэт. За сборник стихотворений «Пробуждение» (1933–1953) удостоен Пулитцеровской премии в 1954 г.

2

«Пурелл» — средство для очистки рук, убивающее, по заявлению изготовителей, 99,9 % бактерий, обычно живущих на коже человека.

3

Действительно, Томасу на этот вопрос ответить трудно. «Таинственный поезд» — название фильма, песни, которую кто только не исполнял, в том числе и Элвис Пресли, телесериала и многого другого.

4

Метамфетамин — сильный синтетический наркотик. В «уличных» разговорах часто употребляется сокращенное название «мет».

5

Балянусы (другие названия — баланусы, морские желуди, морские тюльпаны) — самый распространенный и богатый видами род в семействе усоногих ракообразных.

6

Значение английского слова odd — странный.

7

Лесси (англ. Lassie) — самая известная собака (породы колли) в мире — вымышленный образ. Она является звездой многих фильмов, телесериалов и героем книг. Образ Лесси был создан англо-американским писателем Эриком Найтом (1897–1943). В 1938 году он опубликовал в журнале «Сэтеди ивнинг пост» рассказ «Лесси возвращается домой».

8

Златовласка — маленькая девочка, героиня сказки «Златовласка и три медведя».

9

Достаточно подробно эти эксперименты описаны в романе Дина Кунца «Дверь в декабрь».

10

«Выше радуги» — песенка Дороти из фильма «Волшебник страны Оз». Российский аналог — песенка Элли «Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной…» из мультфильма «Волшебник Изумрудного города».

11

В абзаце перечислены некоторые составляющие колдовского варева (см. У. Шекспир «Макбет», акт 4, сцена 1).

12

Фамилия Найсли — от английского слова nicely (мило, любезно, хорошо).

13

Речь идет об американском фильме-катастрофе «Столкновение с бездной» (1998).

14

Пиджен, Уолтер (1897–1984) — американский киноактер.

15

Кеннеди, Джордж (р. 1925) — голливудский актер, сыграл в более чем 200 фильмах и телесериалах. В 1967 г. получил «Оскара».

16

Wyvern — крылатый змей (англ.)

17

Университета или колледжа с таким названием нет, рок-группа — есть.

18

Председатель совета директоров, Председатель — это шутливо-уважительное прозвище Фрэнк Синатра получил в 1961 году, когда основал звукозаписывающую компанию «Репрайс рекорде (Reprise Records)». В шестидесятых годах в этой компании выходили пластинки таких музыкантов и групп, как Джими Хендрикс (Jimi Hendrix), «Кинкс (The Kinks)», Нейл Янг (Neil Young).

19

Митчум, Роберт (1917–1997) — известный американский киноактер.

20

Песню «Это был очень хороший год» Эрвин Дрейк написал для Боба Шейна из «Кингстон трио» в 1961 г. Но знаменитой она стала в том же году в исполнении Фрэнка Синатры, предложившего свою версию.

21

Чинос — штаны (раз уж Томас отделяет их от брюк) из легкого хлопка или льна. Постоянно, яростно, но в основном безуспешно сражаются с джинсами за лидирующее положение в гардеробе современного мужчины.

22

У. Шекспир. «Макбет», акт 2, сцена 1.

23

Геката — помимо прочего, персонаж «Макбета».

24

Сан-Квентин — государственная тюрьма, старейшая в штате Калифорния, открыта в 1852 г. Ранее приговоренных к смерти казнили в газовых камерах, теперь используются инъекции.

25

Кинкейд, Томас (р. 1958) — современный американский художник. Родился и живет в Калифорнии.

26

Джин-рамми (ремик-джин) — карточная игра для двух игроков. Используется колода в 52 карты, старшая — король, младшая — туз.

27

Бэкгаммон (триктрак) — аналог нард.

28

Английское слово oaks переводится как дубы, но чуть ниже указано, почему авеню названа Дубовой.

29

Китон, Джозеф Френсис (1895–1966) — наиболее одаренный и влиятельный, после Чаплина, комик немого кино. Прозвище Бастер (наверное, Везунчик) получил от знаменитого фокусника Гарри Гудини, когда в шестимесячном возрасте скатился с лестницы, не получив ни царапины.

30

Лорел (Стэн Лорел, 1890–1965) и Харди (Оливер Харди, 1892–1987) — едва ли не самый успешный комедийный дебют в кино. Пик популярности пришелся на 1920—1940-е гг.

31

Подробнее о Мордоре можно прочитать в произведениях Дж. Р. Р. Толкиена.

32

Меланома — рак кожи, часто вызывается избыточной инсоляцией. В США Калифорния занимает одно из первых мест по количеству заболевших.

33

Френки Вэлли (р. 1934, настоящее имя Френсис Стивен Кастелуччо) — певец, поэт-песенник, композитор, наиболее известен как солист группы «Фор сизонс».

34

Эспер, экстрасенс — человек со сверхъестественными способностями.

35

Выше перечислены военные фильмы, в которых сыграл Фрэнк Синатра. За роль рядового Анжело Маггио он получил премию «Оскар».

36

Диастола, систола — фазы сердечного ритма.

37

Этот автомобиль в конце 1950-х гг. считался воплощением американской мечты.

38

Большая Нога — одно из прозвищ снежного человека.

39

«Найман Маркус» — сеть магазинов дорогих товаров. По каталогам товары рассылаются и по почте.

40

Керр, Дебора (1921–2007) — настоящее имя Дебора Джейн Карр-Триммер, английская актриса, шесть раз номинированная на премию «Оскар».

41

Уэллс, Орсон (1915–1985) — американский режиссер. Актер, писатель. Автор знаменитой радиопостановки по роману Герберта Уэллса «Война миров», напугавшей Америку. Сыграл роль Гарри Лайма в фильме «Третий человек» по роману Грэма Грина. Фильм занимает первое место в списке ста лучших британских фильмов.

42

Коттон, Джозеф (1905–1994) — американский актер театра и кино.

43

«Двенадцать шагов» — программа помощи людям с поведенческими или эмоциональными проблемами, разработанная организацией «Анонимные алкоголики».

44

Элмер Фадд — охотник, герой серии мультфильмов «Песенки с приветом» киностудии «Уорнер бразерз», выходившей в 1930–1960 гг. Главные герои — кролик Багс Банни и поросенок Порки Пиг.

45

«Лорд Калверт» — канадское виски.

46

На английском Господь и лорд — одно слово, Lord. Так что этот диалог имеет двоякий смысл. То ли Господь с ними, то ли речь о виски «Лорд Калверт».

Content

Дин Кунц
«Ночь Томаса»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Примечания