Гончаров Иван Александрович

Письма (1856)

Н. А. НЕКРАСОВУ 10 января 1856. Пeтepбуpг

Покорно Вас благодарю за «Современник»: я не располагал сегодня обедать у Вас, а приду, чтоб лично поблагодарить, да и повидаться хочется. Статью о себе я третьего дня проглядел у Тургенева: поджигающая к дальнейшему труду, притом в ней так много угадано и объяснено сокровеннейших моих стремлений и надежд!

Вы пишете, что посылаете корректуру, а ее нет: всё равно, ужо сам возьму.

До свидания,

Ваш

Гончаров.

10.

В. П. ГАЕВСКОМУ 17 января 1856. Петербург

Почтеннейший Виктор Павлович,

прежде всего не знаю, как благодарить Вашего батюшку и Вас за оказанное к моему делу внимание. Не далее как завтра я доставлю черновое письмо с изложением всех обстоятельств дела, а теперь только присовокуплю для Вашего сведения, что племянник мой выдержал (с кандидатскими баллами) экзамены для перехода из одного курса в другой и в Казани был уволен, по прошению, уже из третьего курса.

В ожидании удовольствия видеть Вас примите уверения в моем искреннем уважении и преданности

Иван Гончаров.

17 января

[18]56.

H. А. НЕКРАСОВУ 30 января 1856. Петербург

Рассказ сам по себе — ничего бы, да заключение их оттолкнет — с аристократической точки зрения: остановился, скажут, у кабака, и хмельной, — тем, вероятно, всё и покончится: впрочем, я узнаю, показал ли Ковалевский или сам покажу. Другое стихотворение, мне кажется, удобнее первого: чище.

Завтра наверное не знаю, буду ли: долее половины 5-го не ждите.

До свидания,

Ваш Гончаров.

30 января,

1856.

Е. В. ТОЛСТОЙ 8 февраля 1856. Петербург

Если бы мои предположения насчет «Записок охотника», высказанные в последнем письме (уж не помню, от которого числа и месяца), оказались неосновательными, то есть что книга не потеряна, не подарена и не обращена Вами окончательно в свою собственность, то не можете ли Вы, прекрасная Елизавета Васильевна, прислать ее ко мне (всё по тому же адресу)? Теперь нигде нельзя достать ее, даже за большие деньги: на днях сам автор хлопотал об этом, по просьбе жены одного министра, но без успеха. Я дал надежду помочь горю, а сам возлагаю упования на Вашу внимательность, аккуратность и поспешность во всех случаях, где дело идет об исполнении желаний Ваших хороших знакомых. Не знаю только, относите ли Вы меня к числу «хороших»?

Здесь всё обстоит благополучно, все здоровы и Вам не кланяются, вероятно, потому, что не знают о моем намерении писать. К молчанию Вашему притерпелись, только Старушка исподтишка, с язвительной кротостью, ропщет по временам, что «писать — писала к Вам, а ответа не удостоена». Я утешаю ее тем, что письмо ее, вероятно, «пошло прежде в Киев», а потом уже воротится в Звенигород. Да Евгения Петровна сокрушается изредка, что Варвара Александровна прекратила с ней совсем переписку.

Вся известная Вам компания бывает нередко в театре да друг у друга. На днях обедали все у Бороздны, по случаю именин дочери, сегодня едут к Штакеншн[ейдерам] на домашний спектакль, послезавтра к гр[афу] Толстому и т. д. Между домами Теплякова и Азаревича разыгрывается какая-то мрачная драма, но без любви: поводом к событию послужило стремление Теплякова задать бал в среду, когда бывают вечера и у Азар[евича], и переманить оттуда к себе какую-то княгиню и какого-то барона. Вчера Старушка, знающая в подробности весь ход дела и действующая в нем в качестве примирительницы, но без успеха, рассказывала мне ряд сцен, одна другой страшнее: отличались все молодые, с одной стороны, дочери Тепл[якова], с другой — Катя М., причем младшая Тепл[якова] обнаружила талант Рашели, ее огненный взгляд, электрическую речь и трагическую худощавость. Образовались на Шестилавочной улице партия Монтекки, у Владимирской (помните мирную Владимирскую и добрый, прекрасный «угол»?) Капулетти. Вот какие потрясающие события волнуют наш мирный круг!

Подумывают о дачах, намереваясь разъехаться на лето — кто куда. Я, может быть, с Стариком и Старушкой поселюсь где-нибудь в окрестностях, если только новая моя должность, на которую я, несомненно, поступлю недели через две, позволит мне удалиться из центра города.

Прощайте, поклонитесь от меня почтительно Вашей маменьке, а если Вы всё еще у Вашей тетушки, то и ей, с миленькой кузиной, и не забудьте искренно преданного Вам

Гончарова.

8 февраля, 1856.

А. В. НИКИТЕНКО 20 февраля 1856. Петербург

Надеюсь, Вы не откажете мне, почтеннейший друг Александр Васильевич, отобедать в среду, то есть послезавтра (в 41/2 ч.), в кругу добрых приятелей Тургенева, Боткина, Майковых, Краевского etc. etc. Место действия — на заводе, в квартире Языкова. Более всего не пугайтесь мыслию, что это далеко: посредственный извозчик довезет Вас в 221/2 минуты; к вечеру там тоже возниц много, приведут, сколько угодно.

Отказать — и подумать не могите: оскорбите не одного меня, целый собор жаждущих зреть и слышать Вас друзей, в том числе неизменно Вашего

И. Гончарова.

Е. В. ТОЛСТОЙ 20 февраля 1856. Петербург

20 февр[аля] [18]56.

Третьего дня принесли мне с почты книгу: благодарю Вас. Я убедился, что Вы способны к поспешности и внимательности, когда дело идет об исполнении желаний Ваших — чуть не сказал — друзей, бывших, спешу добавить. Иначе не смею: Ваше пятимесячное, изредка и неохотно прерываемое молчание убеждает меня, и других тоже, вполне, что мы из числа друзей Ваших выключены. Я держусь того правила, что как бы «несносны» или как бы привлекательны ни были гости, они не помешали бы уделить час утром, вечером, наконец ночью, чтоб написать к «настоящим» друзьям; к «бывшим», напротив, всё помешает, даже погода. Но об этом уже было говорено, и Вам трудно бы было опровергнуть это. — Книгу между тем успели выпросить где-то, потому что я не наверное обещал достать ее, не смея надеяться на Вашу внимательность ко мне. Извините, что потревожил Вас, на минуту вызвал, может быть из чада удовольствий, а почем знать, не счастья ли? Еще больше благодарю за гомеопатическое письмо. Вы заставляете меня веровать и в гомеопатию: такой маленький прием, а как прекрасно действует! Вот третьи сутки и аппетит, и сон хорош, и расположение духа прекрасное; хотя письмо очевидно написано потому только, что Вам казалось неучтиво (оно было бы даже враждебно) послать книгу и не написать ни слова. Письмо, несмотря на краткость и торопливость, с которою писано, так мило; оно — как будто отрывок первого, писанного тотчас после отъезда письма. Вы, должно быть, в самом деле счастливы, оттого и брызнули каплю счастья в другого, постороннего. Это признак добрых душ — поделиться радостью. Мысленно благодарю того или ту, или то, что счастливит Вас. Je ne sais qu'aimer, [1] говорите Вы, — это звучит так хорошо, хотя и не сказано «кого». Блажен верующий… Впрочем, Вы в самом деле созданы так гармонически прекрасно, наружно и внутренне, что я, без всякой arrière pensé [2], верю в Вашу способность — только любить, прощать, словом, благоволить, но благоволить вообще: горе тому, кто бы возложил упование на Вашу исключительную дружбу. Вы любите друзей, но один друг Вас тяготил бы: Вам бы скучны показались его права. Мне так кажется — не знаю отчего. Даже не умею представить Вас ненавидящей, наконец просто гневной, хотя Вы и уверяли, что однажды швырнули чем-то в Вашу девушку, а на меня один раз, бывши у Старушки, топнули ногой. — Вам, конечно, платят вдвое: мы, например, здешние: на петербургских только слава, что они холодные эгоисты, а редкий день не вспомнят Вас «бывшие» друзья. Вот и третьего дня, у Старушки, зашла речь о Вас (она, лукавая, зная, как я поклоняюсь Вам, взяла мой портрет и поставила рядом с Вашим), я объявил положительно, что прекраснее Вас нет женщины в мире, следовательно, нет нигде: в небесах конечно есть, но то не женщины, а херувимы и серафимы; а я видел женщин в Англии, цариц создания, по словам многих, и, стало быть, мое мнение может быть авторитетным. Объявив это, я чувствовал, что походил на средневековых, осмеянных Сервантесом рыцарей, которые с копьем выходили на арену, предлагая сразиться с тем, кто станет опровергать, что дама его мыслей прекраснее всех. Присутствующие протестовали и призвали на суд одного присутствующего. Этот новый Парис засвидетельствовал, что и он не видал женщины прекраснее Вас. Тут начались толки о том, при каком освещении именно Вы прекрасны и при каком — нет. Я и слушать не стал пустяков. Я убежден в своей идее положительным доказательством: когда мне случается отрезвляться от пустой суеты и материализма, когда толщина (не физическая: я иногда толстею и умом, и духом) проходит, когда я тоньше понимаю и чувствую, когда пробуждается потребность к эстетическим наслаждениям, Вы тотчас являетесь в памяти и четырех месяцев отсутствия Вашего как не бывало! Не влюблен же я в Вас: сохрани Боже, стыд какой! «Ну, любите», — скажут мне: без всякого сомнения. Да кто ж Вас не любит? Это Ваша неотъемлемая заслуга.

Но это всё не то, что я хотел сказать, и если сказал, то, право, нехотя: простите, что отвлекаю Вас от гостиной, от посетителей, может быть от писем. Вы пишете, что на днях собираетесь отвечать на мои два письма, ответьте уж и на это третье. Да правда ли это? На днях: «перед Господом Богом, — сказано в Писании, — тысяща лет — яко един день», а у Вас, может быть, един день — яко тысяща лет: долго же, если так, придется ждать Ваших писем. Но я рад, что Вы еще тут, близко от нас, напишите, долго ли пробудете, — вот для чего. Левицкий на днях пригласил к себе многих литераторов, в том числе и меня, и просил дозволения снять портреты, для спекуляции, кажется: хочет продавать и посылать в Париж тоже, в тамошнюю «Иллюстрацию». Кроме отдельных портретов, он снял группу из шести человек: Островского, Дружинина, гр[афа] Толстого, Тургенева, Григоровича и опять-таки меня. Всё это удалось превосходно: если Вы не отказались от Вашего желания иметь его, я пришлю; если же повторите слова «je ne sais qu' aimer» и вставите между прочим vous, то есть и меня, пришлю и группу. «Зачем это Вам?» — спросите Вы: и сам не знаю, но это очень хорошо; аппетит и сон будет хорош, расположение духа еще лучше. Когда снимали группу, я думал о Вас — вовсе не нарочно: я вспомнил, что видел Вас в этой самой комнате, с кузиной.

Портреты будут готовы на первой неделе поста, на второй их отделают в рамки, а на третьей вероятно можно будет послать, если Вы напишете, куда послать. Буду ждать Вашего ответа, и, если можно, скорого.

Я чуть было не уехал в Симб[ирск], чтоб поселиться там и работать, но дня через три жду приказа об определении меня на то место, о котором писал. Конечно: мне предстоит не писать, а читать, читать.

На днях у меня обедает почти вся новейшая литература (не в квартире), а я обедал у литературы вчера, третьего дня и т. д. Мы пока только и делаем, что обедаем; некоторые еще и ужинают. Этот обед — прощальный — с литературой.

Евг[ения] П[етровна] не совсем здорова, Старушка тоже: обе шляются по гостям, одеваются, при здешнем климате, в какие-то конфектные бумажки — вот и простудились. Вы и в этом умнее всех: тепло одеваетесь.

Прощайте пока и не сердитесь на длинное письмо: гомеопатических писем не умею писать: я аллопат. Не забудьте, если можете, искренно преданного Вам Вашего друга (бывшего)

И. Гончарова.

Маменьке, тетушке, кузине — по почтительному поклону.

А. В. ДРУЖИНИНУ 20 февраля 1856. Петербург

В среду, то есть послезавтра, ко мне собираются, в половине пятого часа, обедать Боткин, Тург[енев], Краевский, Никит[енко], Майк[ов] etc.

Покорнейше прошу Вас, любезнейший Александр Васильевич, занять в этой группе за столом Ваше место, которое Вы занимаете в группе Левицкого, но с правом мигать, шевелиться и говорить — даже непотребные вещи. О праве есть и пить я уже не упоминаю.

Хотя я имею сильную надежду видеть Вас сегодня у Тургенева (Островский вечером читает там), а завтра у Некрасова, но всё не лишним считаю предупредить Вас. Я забыл сказать, что место действия — на заводе, в квартире Языкова. Итак, до свидания.

Ваш Гончаров.

20.

Ф. А. КОНИ 6 марта 1856. Петербург

Посылаю Вам, любезнейший Федор Алексеевич, четыре корректуры; одна из них (о Тейлоре) не подписана мною, хотя и прочитана: нужно знать, откуда они, из журнала ли или из отдельной книги; в первом случае хорошо бы Вы делали, если б отмечали чернилами на корректурах лист, какой именно, а во втором нужно удостоверение иностранной цензуры, дозволен ли роман к переводу весь или с исключениями, как это делается в других журналах.

Для скорости возвращаю Вам еще три иностранные статьи нечитанными (одна Дюма для 1-го №, а две для 2-го): сделайте указание, откуда они и дозволены ли, — и возвратите: я тотчас прочту.

Кланяюсь Вам

И. Гончаров

6 марта [18]56.

За остальными двумя статьями потрудитесь прислать в субботу.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ 14 апреля 1856. Петербург

Честь имею довести до сведения Вашего Сиятельсгва, что дело о допущении к новому издании сочинений г-на Тургенева, и в том числе повести «Муму», представлено на разрешение господина министра народного просвещения, от 13-го сего апреля, за №№ 341 и 342.

Ценсор И. Гончаров.

14 апреля

1856.

А. А. КИРМАЛОВОЙ 20 апреля 1856. Петербург

Поздравляю тебя, милый друг Александра Александровна, с праздником и со днем твоего ангела: желаю тебе здоровья, веселья и всякого добра и имущества. Все ли твои дети с тобою, кроме, конечно, Виктора?

Что Моничка, всё поживает у сестры? Что девочки Катя и Варя? Напомни им о дяде. Виктору я, по твоему желанию, писал, чтоб он лучше пробыл лето в Москве, а он уверяет, что в Москве жить лето станет дороже, нежели проехать взад и вперед в деревню. Может быть, оно и в самом деле так, разочти хорошенько. Я очень бы желал, чтобы Володя поступил нынешний год в университет, им вместе двоим было бы выгоднее жить. Норови потом туда же и Николю. Университетское образование все-таки лучшее. Теперь особенно опять всем позволили вступать в университеты, и конечно многие будут этим пользоваться, и образование в обществе распространится заметно. Впереди всегда будут университетские, как были до сих пор и в военной, и статской службе. Людям малообразованным будет невыгодно. Пусть же все трое твои идут по этому пути. Если ты читаешь газеты, то, вероятно, уже прочла, что я давно определен в новую должность, которая состоит в том, что я сижу дома и читаю и утро, и ночь, и хорошее, и вздор.

С Анненковым (Павлом Васильевичем) я послал к сестре Анне Александровне еще по две брошюры своих путевых заметок, напечатанных в феврале и марте в журналах. И ты получишь от нее обе статьи. Когда-нибудь, лежа в постели с этими книгами, услышишь, как неистово завоет буря на дворе, хотя такая, в какую я приехал к тебе, и представишь себе, как брат твой испытывал всё это на морях, — право, испугаешься. Прощай, поцелуй детей, кланяйся старухе Аннушке, если она здравствует.

Брат твой И. Гончаров.

П. С.: Варвара Лукинишна ходит с большим брюхом: к августу надеется произвести на свет человека. Теперь пиши ко мне: в С[анкт]-Петербург на Невском проспекте, близ Биржи, в доме Кожевниковой.

Л. Н. ТОЛСТОЙ, А. В. ДРУЖИНИН, И. И. ПАНАЕВ и И. А. ГОНЧАРОВ — Д. В. ГРИГОРОВИЧУ 5 мая 1856. Петербург

Давно-давно собирался Вам писать, во-первых, о впечатлении чрезвычайно выгодном, которое произвел Ваш «Пахарь», и что я знаю об этом впечатлении, а во-вторых, о впечатлении — прекрасном, которое произвела на меня Ваша апрельская часть «Переселенцев». Теперь ничего не напишу, исключая того, что ужасно Вас люблю и желаю Вас поскорее видеть. Я и Дружинин сбираемся ехать в Москву 8-го числа и пробыть у Боткина с недельку. Приезжайте, душенька, пожалуйста. Мы проведем время отлично и, может, можно будет Вас увезти к нам на недельку, то есть ко мне, к сестре и к Тургеневу.

Ваш гр[аф] Л. Толстой.

Любезнейший друг Дмитрий Васильевич, благодарю Вас душевно за ваше письмецо, надобно бы было на него отвечать в великой подробности, но я всякий день собираюсь в Москву, между тем потерял свой паспорт, добываю новый и нахожусь в великих хлопотах. Около 15 буду я в Кунцове у Васиньки, где и Вас буду поджидать для поездки в деревню чрез Нарву, где находятся такие дивные шкапы. Я купил три картины у Энтговена, это Вас порадует. С осени будет большая перемена в моей литературной жизни, я принимаю под свое редакторство «Библиотеку для чтения», с изгнанием Старчевского и совершенным полновластием. Но обо всем этом надо будет много поговорить при свидании. Все мои здоровы и Вам кланяются. Андреас на вас ожесточен и желает поразить вас бутылкой по голове, впрочем, я пишу это более для красоты слога, я его почти не видел это время. Кланяются Вам Панаев, Некрасов, Гончаров и все.

Весь Ваш А. Дружинин.

Не думайте о своих долгах разным Андреасам, а примите к сведению, что нынешнего лета никогда не будет. Целую Вас, миленький Григорович, и ожидаю с нетерпением в Петербурге.

Панаев.

Милейший Григорович, Ваши приятели и я в том числе весьма часто Вас вспоминаем. Теперь время унылое в Петербурге: все разъезжаются, я подавал свою просьбу и жду паспорта. Будьте здоровы. Желаю Вам хорошего состояния духа и постоянного расположения к труду… Целую Вас. «Пахарь» Ваш ужасно понравился.

Н. Некрасов.

Любезнейший Григорович! Все написавшие передо мной приятели, которые теперь сидят сзади меня в комнате, так отделывают Вас, так перебирают все Ваши косточки, что я едва успеваю замолвить слово в Вашу пользу: вот они, друзья-то каковы! Я только, может быть, одним не понравлюсь Вам, а именно тем, что кажется, что шкаф-то от Давыдова не шутя перейдет в мои руки, вместе со всею мебелью, которую я покупаю у Некрасова при отъезде за границу. Но зато Дружинин надеется приобрести какой-то знаменитый шкаф от нарвской помещицы, но для себя.

Жму Вашу руку, искренно желаю трудолюбия, от которого немало всем нам предстоит удовольствия, а Вам пользы.

До свидания. Ваш Гончаров.

Не верь тому, что пишет Гончаров.

Зане он по душе завистлив и суров.

[Л. Н. Толстой]

5 мая.

Не могу не упомянуть Вам о том, что я на днях познакомился с необыкновенной женщиной, которая щекочет языком так, как ни одна еще женщина изо всех, которых я встречал, никогда не щекотала, и при этом, захлебываясь, глотает с[…] с такой радостью, как охотники до устриц глотают устрицы… Причем она издает такой длинный и неистовый крик, какой я никогда еще не слыхивал. Нога у нее обута отлично, и пoдвязкa у нее выше колен.

[А. В. Дружинин]

Я все-таки не верю, что вы развратный человек.

Я знаю что для вас все-таки дороже всего спасительного нравственное уединение и искусство.

[Л. Н. Толстой]

А. А. КРАЕВСКОМУ 24 мая 1856. Петербург

Митавский губернатор Валуев перевел (и отлично) из «Revue des deux mondes» статью Форкада о Франц[узском] банке: я спрашивал вчера Дудышкина, когда Вы бываете в городе, чтоб предложить Вам, если Вы не читали этой статьи по-франц[узски], прочесть ее и напечатать в «Отеч[ественных] зап[исках]». Дудышкин, который знает статью и отлично отзывается о ней, сказал, что Вы будете здесь сегодня часу во 2-м, но советовал послать статью пораньше, в предположении, что Вы успеете заменить ею другую статью, предназначенную в «Науки». При статье приложена записка переводчика, с условиями, на которых он желал бы поместить статью. Про условия я сказал уже тому, кто мне дал эту статью, что плата за переводы положена очень небольшая; второе условие показалось мне капризным; а третье Вам очень легко выполнить. Но вообще очень бы желательно было напечатать эту статью. Во втором часу я зайду к Вам и объясню Вам всё подробнее: если же Вас сегодня не будет в городе, то не потрудитесь ли Вы дать мне знать, когда Вас можно видеть.

Ваш

Гончаров.

24 мая.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ 24 мая 1856. Петербург

Честь имею довести до сведения Вашего Сиятельства, что статья о Французском банке охотно принята редакциею «Отечественных записок» и, кажется, поспеет в нынешнюю книжку. Г-н Краевский читал эту статью по-французски и находит ее очень полезною для журнала, особенно с примечаниями переводчика, которые он прочитал сегодня. Условия, предложенные г-ном Валуевым, он исполнит охотно, то есть напечатает статью не в конце, а в средине книжки, хорошим шрифтом, и велит изготовить 30 отдельных оттисков.

Что же касается до платы, то она, как я имел честь объяснить Вам, так ничтожна, что, вероятно, не войдет в расчет переводчика. За переводные статьи, особенно с французского языка, платят каких-нибудь 10 руб. сер[ебром] с печатного листа. Впрочем, и это условие будет соблюдено по принятому в журнале правилу. «Отечественные записки» цензуруются г-ном Фрейгангом, к которому поступит и эта статья. Завтра, в заседании комитета, я не премину предупредить его о ней.

Ценсор И. Гончаров.

24 мая

1856.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ 28 мая 1856. Петербург

Честь имею представить Вашему Сиятельству вытребованную мною по Вашему приказанию из типографии и проценсурованную статью о Французском банке. Страницы, где есть места, назначенные к исключению, переложены закладками. Исключения так незначительны, что авторское самолюбие, кажется, не должно пострадать. Если Вы изволите признать возможным печатать статью, не сносясь с г-ном Валуевым, то не угодно ли будет возвратить ее мне сегодня, в таком случае она поспеет, вероятно, в июньскую книжку «Отечест[венных] записок». Если же признано будет нужным спросить его согласия, то вместе с тем понадобится предупредить его, что в случае каких-либо перемен и новых вставок с его стороны, эти вставки и перемены должны будут также подвергнуться ценсурному рассмотрению.

Откладывать печатание статьи казалось бы неудобно потому, что журналисты, как я слышал, уже заметили достоинство этой статьи в «Revue de deux mondes», а Краевский мне сказывал, что он даже хотел поручить переводить ее: того и гляди явится в каком-нибудь журнале, не здесь, так в Москве.

Ценсор И. Гончаров.

28 мая

1856.

А. А. КРАЕВСКОМУ 31 мая 1856. Петербург

Посылаю обратно рукопись Валуева: к[нязь] В[яземский] едет в Митаву и покажет ему исключенные места; если тот согласится, тогда можно приступить к печатанию, если же захочет удержать их, тогда можно будет рукопись передать обратно г-ну Фрейгангу. Я, может быть, перееду на дачу, оттого боюсь держать тетрадь у себя: возить на дачу ее незачем, а здесь, пожалуй, пропадет.

До свидания.

Ваш

Гончаров.

31 мая.

К[нязь] В[яземский] третьего дня уже писал к Валуеву.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ 31 мая 1856. Петербург

Честь имею доложить Вашему Сиятельству, что статью «Французский банк» я обратно отправил к редактору «Отечественных записок» и, по получении от Вас отзыва г-на Валуева, сообщу о нем как редактору, так и ценсору.

При этом долгом считаю предупредить Ваше Сиятельство, что как допущение в печать рукописи г-на Валуева, с известными исключениями, состоялось по определении Ценсурного комитета, о чем завтра подпишется протокол, то затем едва ли могут быть сделаны в статье перемены, разве с разрешения Главного управления ценсуры. Как по этой причине, так и вследствие вчерашнего личного объяснения, я счел уже бесполезным отдавать статью опять в Ценсурный комитет.

Ценсор И. Гончаров.

31 мая

1856.

А. А. КРАЕВСКОМУ 8 июня 1856. Петербург

Вчера кн[язь] Щербатов получил от Валуева письмо, где тот жалуется на ценсуру. Дело решится большинством голосов, но князь желает видеть рукопись. Вероятно, пропустят всё. Потрудитесь, сделайте одолжение, отослать статью Валуева к князю Щербатову, в Моховой улице, в собственном доме, а не ко мне, потому что я завтра переезжаю на Безбород[кину] дачу.

Я сказал князю, что рукопись будет доставлена к нему не позже понедельника. Он сам торопится, чтоб она поспела в нынешнюю книжку.

До свидания — в одно из воскресений.

Ваш

Гончаров.

8 июня

1856.

А. В. ДРУЖИНИНУ 26 сентября 1856. Петербург

Третьего дня, то есть в то же утро, как Вы у меня были, я встретил на улице князя Вяземского, объяснил ему Ваше дело и просил ускорить утверждением Вас редактором «Б[иблиотеки] д[ля] ч[тения]». Он же сказал мне, что в субботу, нынешнюю или следующую, будет заседание Главн[ого] упр[авления] ценсуры, следов[ательно], всё может быть решено. Я сказал к[нязю] Вяз[емскому], что я привезу к нему Вас поговорить об этом: он с удовольствием согласился. Он теперь в городе (в Троицком переулке, в доме… в доме… забыл, кажется Соколова, подле будки, против дома Лубяновского): если хотите, заезжайте ко мне в четверг или в пятницу часов в 12 утра, и мы поедем, или же одни — от моего имени часу в первом, в половине или даже в исходе, раньше нельзя — он спит. — Полезно бы было до субботы, то есть до заседания, напомнить ему, и в то же время справиться в канцелярии министра, готовят ли они доклад об этом к заседанию Главного управл[ения], - Гаевский вчера сказывал мне, что будто всё уже кончено, то есть что справки, сведения, разрешения и т. п. — всё есть — дело стало только за утверждением.

Всё это я хотел объяснить Вам вчера лично, но Вы изменили очаровательной Леиле: стыдно. До свидания, любезнейший Александр Васильевич,

Ваш Гончаров.

Среда 26.

В. А. ТОЛСТОЙ 28 сентября 1856. Петербург

Пока я соберусь к Вам сам, милостивая государыня Варвара Александровна, спешу уведомить Вас, что Константин Степанович Сербинович живет в двух шагах от Вас, именно на Литейной, в том самом доме, где жили некогда Вы: то есть в доме, бывшем Пеля, а теперь принадлежащем Духовному ведомству. Он служит директором одного из Синодальных департаментов и, следовательно, более всех может быть полезен по Вашему делу. Не угодно ли Вам будет повидаться с ним: он даст наставление, к кому из духовных лиц нужно обратиться с просьбою, от кого это зависит, и притом он всех их знает и, может быть, возьмет на себя хлопоты, если Вы с ним хорошо знакомы.

Слух о моем знакомом оказался несправедлив: он не определен на то место, о котором вчера говорили Майковы, и, следовательно, просить мне некого.

Если бы для памяти понадобилась г-ну Сербиновичу подробная записка об этом деле, то я предлагаю свои услуги написать ее, да может быть, она и не понадобится, если Вы расскажете ему, в чем дело. От всей души желаю, чтоб это устроилось к Вашему спокойствию и к удовольствию Елизаветы Васильевны.

В ожидании удовольствия видеть Вас, честь имею быть, милостивая государыня,

Вашим покорнейшим слугою

И. Гончаров.

28 сентября, 1856 года.

Вероятно, г-на Сербиновича можно застать дома пораньше.

А. В. ДРУЖИНИНУ 21 октября 1856. Петербург

Не лишним считаю уведомить Вас, любезнейший Александр Васильевич, что вчера И. И. Лажечников подал в комитет прошение о пропуске его «Опричника», который, по всей вероятности, пройдет в Главн[ом] управ[лении] ценсуры. Хотя это пойдет только на днях туда и, может быть, решится не так скоро, но, если бы Вы пожелали иметь эту драму для «Б[иблиотеки] д[ля] чтения», то надо похлопотать, то есть договориться с Лажечн[иковым] теперь; не то проведают другие и примут свои меры. Я видел вчера Влад[имира] Майкова, да забыл ему сказать.

До свидания.

Ваш Гончаров.

21 октября.

В. А. ТОЛСТОЙ 27 октября 1856. Петербург

Женщины Ваших лет, Варвара Александровна, не называются старыми — Вы ошиблись: сам я в такой поре, что только от женщин пожилых лет мне и следует ждать внимания.

Очень жалею, что не могу исполнить ни той, ни другой Вашей просьбы: деньги у меня будут не прежде 1-го числа, а вечером сегодня звали меня играть в карты, а я дал […] [3] я надеюсь Вас видеть.

Прошу покорнейше засвидетельствовать мое почтение m-r и m-me Одинцовым и Александру Илларионовичу, а затем быть уверенным в моем уважении и преданности

И. Гончаров.

27 окт[ября] 1856.

Е. В. ТОЛСТОЙ 29 октября 1856. Петербург

Пятница, 29 октября.

Я всё не решаюсь писать о Вас письмо к графине, Елизавета Васильевна: боюсь моим lettre d'introduction [4] испортить дело. Как-то странно выходит рекомендовать мне женщину женщине; моя компетентность не будет признана. Нельзя ли Вам отрекомендоваться к графине не через меня, а через какую-нибудь даму и побывать у графини до моего письма? Уже после Вашего визита мое письмо, может быть, было бы благовиднее и могло бы, пожалуй, оказать пользу.

Иначе мне не поверят, да еще, того гляди, взглянут как-нибудь странно на мое ходатайство.

Всего лучше, если какая-нибудь барыня или, например, граф Перовский выпросит у графини свидание с Вами, а я после этого свидания тотчас пошлю ей мое письмо. Словом, чтоб инициатива рекомендации исходила не от меня.

Надеюсь, что Вы разделите справедливость моей осторожности и поступите согласно этому.

Кланяюсь Вам дружески-усердно, также как и Евгении Петровне с Николаем Аполлоновичем.

И. Гончаров.

Постараюсь быть в воскресенье у Степана Семеновича.

А. И. МУСИНУ-ПУШКИНУ 30 октября 1856. Петербург

Вот портрет Елизаветы Васильевны, который я взял у Левицкого уже после ее отъезда. Извините, милостивый государь Александр Илларионович, что я не предложил Вам другого портрета, сделанного Левицким же, по указанию Николая Аполлоновича: кроме сходства с оригиналом, он представляет еще идеал общей женской красоты; так искусно Никол[ай] Апол[лонович] уловил самую поэтическую сторону этой красоты. Если Вы позволите, я сохраню этот портрет у себя и буду поклоняться ему артистически.

Покорнейше прошу передать Елизавете Васильевне прилагаемую фотографию с группы литераторов, в том числе и меня. Авось, в обществе пяти моих товарищей Елизав[ета] Васильевна сохранит память и обо мне, одном из самых ревностных ценителей ее красоты, ума и прочих достоинств.

Еще просьба: Ваша сестрица (родная) при свидании оказала такое любезное внимание ко мне и к моим сочинениям, что я беру смелость представить ей через Ваши руки прилагаемый экземпляр моего сочинения «Русские в Японии», сочинения скучного и неважного, без поэзии, без героев и героинь, но я и не представляю его ей как замечательное произведение, а просто как — expression des hommages distingués, [5] как сказано на заглавном листке. Моею обязанностию было бы сделать это самому, но я совсем одичал и почти никогда никуда не выхожу, кроме Майковых да еще одного или двух коротких домов.

Прилагаются также две брошюры о мысе Д[оброй] Н[адежды] и Сингапуре в дополнение к моим путевым запискам для библиотеки Елизаветы Васильевны.

Покорнейше прошу Вас выразить мое искреннее уважение Варваре Александровне, m-r и m-me Одинцовым и принять уверение в моем почтении и преданности.

И. Гончаров.

30 октября 1856.

А. В. ДРУЖИНИНУ 8 ноября 1856. Петербург

Четверг.

Я виделся вчера с гр[афом] Безбородко: он очень благодарен за участие к журналу и сильно желает познакомиться с Вами, любезнейший Александр Васильевич. Поэтому мы уговорились сегодня же приехать к Вам часу во втором утром: будете ли Вы дома и свободны ли принять нас? Напишите два слова, так чтоб если Вам почему-нибудь нельзя, то я мог бы его теперь же известить, а то он понапрасну заедет за мной.

Но он предупредил меня, однако же, что ему прививали третьего дня оспу (теперь, говорят, свирепствует здесь натуральная оспа), и если появится сыпь, то он должен будет отложить свой визит до другого времени.

Итак, всё ли Вам равно, то есть нужно знать, во всяком ли случае Вы будете часов до 2-х или до 3-х дома.

До свидания.

Ваш

И. Гончаров.

А. А. КРАЕВСКОМУ 18 ноября 1856. Петербург

Воскресенье.

Князь Щербатов просил меня просить Вас пожаловать к нему в эту пятницу и жаловать в прочие пятницы вечером: он очень желает познакомиться с редакторами и литераторами, чтобы иметь постоянные и прямые личные с ними сношения, между прочим, для объяснений по литературным и журнальным делам. Он просил также извинить его, пожалуйста, что он, заваленный по утрам докладами и просителями, не имеет возможности сделать визитов, а просит обойти эти церемонии. У князя найдете и профессоров, и ценсоров, и Дружинина… etc.

Хотя я надеюсь видеть Вас в понед[ельник] вечером у Кушелева, но счел нужным заранее предуведомить Вас о пятнице, на случай, если Вы, может быть, вздумаете завезти как-нибудь утром свою карточку к князю, а не то так отправимтесь к князю вместе прямо вечером, как заблагорассудите.

Вероятно, Вас уже известили, что «Отеч[ественные] записки» поступили на ценсуру ко мне и что с декабря я буду упражняться в весьма пристальном чтении их.

До свидания

Ваш

Гончаров.

Воскресенье. 18 ноябр[я].

Мне было дали «Соврем[енник]», но я упросил И.И. Лажеч[никова] перемениться: так и утверждено.

А. В. ДРУЖИНИНУ 18 ноября 1856. Петербург

Как не явиться на Ваше приятное приглашение, любезнейший Александр Васильевич! И 4 часа — момент самый благоприятный для обеда, тем более что часов в семь мне понадобится уехать в другое место. Как же я рад, между прочим, Василью Петровичу! У Кушелева в понед[ельник] я буду или очень рано и тогда рано уеду, или же, напротив, явлюсь часу в одиннадцатом в исходе. Не уходите, пожалуйста, до меня. Не склоните ли Вы Льва Никол[аевича] и Василья Петр[овича] ехать туда же? Ну что с «эдаким» за церемонии! Я склонил Андрея Алекс[андровича]. Веселее бы было. Пусть в городе говорят, что «набежали как голодные собаки», — во-1-х, это не про нас говорят, а во-2-х, оно смешно.

Между тем я имею передать Вам приглашение князя Щербатова пожаловать к нему в эту пятницу вечером и вообще жаловать по пятницам: он очень желает познакомиться с редакторами и лучшими литераторами, чтобы, между прочим, иметь всегда возможность лично и прямо объясняться по делам литературы и вообще сблизиться с ними.

То же приглашение имею я передать Краевскому, Панаеву. Князь просил меня познакомить и с другими литераторами, так как я знаком с ними со всеми: я назвал ему графа Льва Ник[олаевича] Толстого, П. В. Анненкова, за других не берусь (а о Васил[ии] Петр[овиче] не упомянул, потому что не знал о его приезде), — и он просит их также в пятницу, но я не знаю, как склонить их. Князь смущается тем, что, будучи завален докладами и просителями, визитов делать не может. Но я уверил его, что этого от него конечно и не потребуют.

И потому в пятницу или пойдемте вместе, или не найдете ли Вы возможным завернуть к князю как-нибудь утром.

До свидания.

Ваш Гончаров.

Я получил от Тургенева письмо и в эту минуту пишу ему.

У нас, Вы слышали, перемены: «Совр[еменник]» отошел от Бекетова к Лажечн[икову], я взял «Отеч[ественные] зап[иски]», хотел взять «Библ[иотеку для чтения]», но Фрейганг не дал. Вот они, что наделали, вопли прошедшего, теперь едва ли нужные и полезные кому-нибудь. Помните, я предсказывал это, когда Вы, воротясь из деревни, были у меня, предсказывал это и Николаю Алек[сеевичу], но он слушать не хотел. А между тем это будет мешать и Тургеневу, и другим. Как это назвать? Неосторожностью — мало; эгоизмом много…

До свидания.

Ваш Гончаров.

Воскресенье.

Скорее, скорее оканчивайте Ваши статьи о гогол[евском] периоде, выскажите Ваш взгляд на настоящий момент, и да будет он указанием на то, как надо понимать и делать дело.

А. А. КРАЕВСКОМУ 25 ноября 1856. Петербург

Воскресенье.

Я вчера вечером видел Полонского и уже объяснился с ним. Ни князь Щерб[атов], ни Лажечников не заметили этого места, единственного, по моему мнению, которое следовало изменить, а они обратили внимание на Нептуна с трезубцем и на его речь к наядам, и князь решил (отнюдь не я и не Лажечн[иков]), что надо подождать печатать это стихотворение, которое так поддается разным произвольным толкованиям. Полонский уже хочет и сам посылать его в Москву.

Корректуры Ваши прочту сегодня же вечером — и никогда не задерживаю долее того времени, какое понадобится для прочтения. Какой чудак этот Ив[ан] Ив[анович]. Не я ли в четверг просил решить один раз, но уже прочно, чего он хочет. Сначала он отказался вовсе читать, потом взял опять всё и не хотел уступить ни одной статьи. А теперь опять новое. Ну, ничего: прочитаю и я; найду время.

За пастора спасибо. Вчера Рюль принес мне прелестнейшую коллекцию пейзажей, перед которой бледнеет моя, всего штук пять одного тона, и стоят они по 5, по 4 и по 6 руб., всего, кажется, на 20 с чем-то рублей. Он в четверг принесет их к Вам или пришлет, если будет дежурить, охотник, верно, найдется.

Еще я хотел назваться на получение Вашей газеты, если не теперь, то хоть с Нового года, вот почему: я не получаю никаких ведомостей и потому лишен возможности следить за политическими и другими новостями, а иногда придется, конечно, упоминать о многом в «Отеч[ественных] записках», что уже напечатано, а мне неизвестно, и что может иногда показаться мне новым.

Экземпляр я могу по прочтении возвращать с Вашим же рассыльным назад: оставлять мне его у себя не для чего.

До свидания.

Ваш

Гончаров.

25 ноябр[я].

И. И. ПАНАЕВУ 25 ноября 1856. Петербург

Князь Щербатов поручил мне просить Вас, любезнейший Иван Иванович, пожаловать к нему в пятницу вечером и жаловать в прочие — пятницы. Там, кажется, будут и другие редакторы и литераторы, с которыми со всеми он хочет познакомиться. Только он просит извинить его, что, за множеством дел и просителей, он не может делать визитов. Вечер же самое удобное время, говорит он, даже когда понадобится объясниться по журнальным делам. Он спрашивал меня, кто теперь есть здесь из наших литераторов (разумеется порядочных). Я назвал П. В. Анненкова, Григоровича, Толстого; он усердно приглашает и их. О Василии Петровиче Боткине я не упомянул, потому что не знал о приезде его. Помогите склонить их поехать к князю, там они найдут немало наших. А как давно с Вами не видались; не увидимся ли во вторник, а не то так в субботу у Языкова?

Ваш Гончаров.

Князь считает Вас уже за знакомого и ожидает прямо к себе без церемоний.

Ю. Д. ЕФРЕМОВОЙ Осень 1856. Петербург

Я, может быть, приеду к Вам, Ю[ния] [Дмитриевна], часу в девятом пить чай и потом возьму Вас с собой на бал в Полюстрово, а Вы будьте готовы, да пожалуйста приготовьте мне письмо, которое я писал Вам из Англии, мне крайняя надобность, я сегодня статью пишу об этом.

Ваш друг Ваничка.

А. А. КРАЕВСКОМУ 1 декабря 1856. Петербург

Рукопись Костомарова возвратится к Вам еще через несколько дней: мне она прислана, чтобы сообразить с делом и рапортом А. И. Фрейганга, а потом доставлена будет к Вам из комитета при отношении. Как только я освобожусь от Ваших корректур, так и посмотрю, что надо будет исключить или исправить из тех мест, на которые Фрейг[анг] обратил внимание комитета. Рукопись печатать дозволено, но не безусловно: на обязанность комитета возложена вся ценсурная обязанность.

Не напечатаете ли Вы прежде введение, чтобы потом в следующей книжке три главы могли быть напечатаны рядом, и 2-я глава пришлась бы в середине, а не на виду, чтобы на ней не сосредоточивалось внимание читателя, как желает начальство.

Статья Дудышкина должна подвергнуться таким изменениям, что он на это никак не согласится: он конечно предпочтет подождать, а не исключить из нее сущность.

До свидания — вероятно, уж в комитете.

Я переговорю о статье с Дудышк[иным] при свидании.

1-го дек[абря]

[18]56 г.

Суббота.

А. А. КРАЕВСКОМУ 2 декабря 1856. Петербург

В «Соврем[енной] хронике» «Отеч[ественных] зап[исок]» составлена из Полн[ого] собр[ания] законов статья о порядке освобождения крестьян Остзейск[ой] губ[ернии] от помещичьей власти: так как это щекотливый предмет, то я покажу завтра пораньше утром князю Щербатову и полагаю, что затруднений не встретит. Если можно, то зайду к нему даже сегодня. Не сетуйте за небольшое промедление, но у нас на этот счет, особенно теперь, есть особые приказания.

До свидания.

Ваш

Гончаров.

Я задержал только две формы: прочее всё сбыл.

2 дек[абря].

А. А. КРАЕВСКОМУ 3 декабря 1856. Петербург

Выписки из Собран[ия] закон[ов] о эстл[яндских], курл[яндских] и лиф[ляндских] крестьянах велено исключить.

Статья о Некрасове вовсе не пойдет: получено об этом наконец строгое предписание.

Теперь сижу за Костомаровым и завтра думаю отправить его в комитет.

До свидания.

Ваш

Гончаров.

3 дек[абря]

[18]56.

Н. А. СТЕПАНОВУ 14 декабря 1856. Петербург

Ценс[урный] комитет не согласился на заглавие «Наши», так как издание под этим заглавием было несколько лет тому назад не дозволено. Поэтому потрудитесь, почтеннейший Николай Александрович, изменить название как на объявлении, так и на утвержденном уже мною заглавном листке Альбома — и потом пришлите показать мне, что Вы придумаете. Если же Вы непременно захотите удержать это название, то надо будет представлять в Главное управление ценсуры: Вы, вероятно, не захотите испытать замедление и охотно измените эту безделицу.

Ваш Гончаров.

Посылаю Вам Ваше объявление.

14 декабря

[18]56.

А. А. КРАЕВСКОМУ 21 декабря 1856. Петербург

Я полагаю, что, согласно предписанию, всего лучше поместить введение и две первые главы зараз, чтобы это составило три главы. Но надо только наблюсти, чтобы 2-я глава не была закончена чем-нибудь резким. Я разделять на главы не буду и не могу, потому что не помню, сколько всего глав: потрудитесь сделать это сами, а на меня и начальство, и автор могут быть в претензии.

Постараюсь послезавтра возвратить всё это, то есть в воскресенье; если же не успею, то в понедельник около обеда.

До свидания.

Ваш

Гончаров.

21 дек[абря]

[18]56.

Примечания

1

Я могу только любить (фр.)

2

задней мысли (фр.)

3

Далее часть текста утрачена. — Ред.

4

рекомендательным письмом (фр.)

5

выражение особого почтения (фр.)

Content

Гончаров Иван Александрович
Письма (1856)

Н. А. НЕКРАСОВУ 10 января 1856. Пeтepбуpг

В. П. ГАЕВСКОМУ 17 января 1856. Петербург

H. А. НЕКРАСОВУ 30 января 1856. Петербург

Е. В. ТОЛСТОЙ 8 февраля 1856. Петербург

А. В. НИКИТЕНКО 20 февраля 1856. Петербург

Е. В. ТОЛСТОЙ 20 февраля 1856. Петербург

А. В. ДРУЖИНИНУ 20 февраля 1856. Петербург

Ф. А. КОНИ 6 марта 1856. Петербург

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ 14 апреля 1856. Петербург

А. А. КИРМАЛОВОЙ 20 апреля 1856. Петербург

Л. Н. ТОЛСТОЙ, А. В. ДРУЖИНИН, И. И. ПАНАЕВ и И. А. ГОНЧАРОВ — Д. В. ГРИГОРОВИЧУ 5 мая 1856. Петербург

А. А. КРАЕВСКОМУ 24 мая 1856. Петербург

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ 24 мая 1856. Петербург

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ 28 мая 1856. Петербург

А. А. КРАЕВСКОМУ 31 мая 1856. Петербург

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ 31 мая 1856. Петербург

А. А. КРАЕВСКОМУ 8 июня 1856. Петербург

А. В. ДРУЖИНИНУ 26 сентября 1856. Петербург

В. А. ТОЛСТОЙ 28 сентября 1856. Петербург

А. В. ДРУЖИНИНУ 21 октября 1856. Петербург

В. А. ТОЛСТОЙ 27 октября 1856. Петербург

Е. В. ТОЛСТОЙ 29 октября 1856. Петербург

А. И. МУСИНУ-ПУШКИНУ 30 октября 1856. Петербург

А. В. ДРУЖИНИНУ 8 ноября 1856. Петербург

А. А. КРАЕВСКОМУ 18 ноября 1856. Петербург

А. В. ДРУЖИНИНУ 18 ноября 1856. Петербург

А. А. КРАЕВСКОМУ 25 ноября 1856. Петербург

И. И. ПАНАЕВУ 25 ноября 1856. Петербург

Ю. Д. ЕФРЕМОВОЙ Осень 1856. Петербург

А. А. КРАЕВСКОМУ 1 декабря 1856. Петербург

А. А. КРАЕВСКОМУ 2 декабря 1856. Петербург

А. А. КРАЕВСКОМУ 3 декабря 1856. Петербург

Н. А. СТЕПАНОВУ 14 декабря 1856. Петербург

А. А. КРАЕВСКОМУ 21 декабря 1856. Петербург

Примечания