Валерия Башкирова, Александр Соловьев

Банкротства и разорения мирового масштаба. Истории финансовых крахов крупнейших состояний, корпораций и целых государств

От издателя

О ком эта книга?

Эта книга – о разорившихся и разорителях.

О тех, кто потерял миллионы и миллиарды, и о тех, кто помог (или пытался помочь) им это сделать.

О тех, кто достойно выдержал испытание утратой богатства (не менее серьезное, чем испытание богатством), и о тех, кто не смог этого сделать.

О тех, кто боролся и проиграл, и о тех, кто проиграл, потому что не боролся.

О тех, кому уже не подняться, и о тех, кто снова на коне.

О чем эта книга?

Эта книга – о крупнейших мировых разорениях и о причинах, по которым люди, компании и государства теряют огромные деньги.

В книге семь частей.

В первой части («Фортуна переменчива») рассказывается о людях, честно проигравших в честной борьбе, – о тех, кто нажил состояния своим горбом и потерял их потому, что им просто не повезло.

Во второй части («Приключение не удалось») речь идет о тех, кто проиграл, потому что бизнес был для них прежде всего игрой, забавным приключением – а в игре всегда бывают победители и побежденные.

Третья часть («Империи не вечны») – о том, как потомки великих магнатов распорядились миллиардами отцов и дедов. Некоторые, кстати, распорядились весьма достойно, хотя и утратили статус самых богатых людей в мире.

Четвертая часть («Зачем вы, девочки?..») – «гендерная». В ней речь идет о том, как женщины разоряют других и как их самих пытаются разорить (что не всегда удается).

В пятой части («Пятая колонна») рассказывается о сотрудниках компаний, разоряющих свои организации, и о других «внутренних болезнях» предприятий, подтачивающих их «здоровье».

Шестая часть («Memento mori») посвящена глобальным разорениям, экономическим потрясениям, в результате которых разорялись не просто отдельные люди и компании, но целые страны и народы. Сегодня, когда в мире разразился глобальный кризис, самое время вспомнить причины Великой депрессии и уроки кризиса 1998 года.

И, наконец, седьмая, «теоретическая» часть («Банкротство как точная наука») рассказывает о том, что происходит с людьми и компаниями в случае официального банкротства, и о соответствующем законодательстве и процедурах, а также об эволюции отношений кредиторов с должниками.

Предисловие

Круговорот бабла в природе

Ничто не возникает из ничего и не исчезает бесследно.

Как ни странно, люди разоряются по тем же причинам, что и наживают состояния.

Один создает новую отрасль и получает баснословные доходы. На запах денег слетаются конкуренты. Писк, визг, летят перья, и вот первопроходец – уже никто, а урожай с засеянного им поля собирают другие люди.

Другой старается ради потомков, не догадываясь о «проклятии третьего поколения». Приходит время, и если не дети, то внуки пускают его состояние по ветру.

Третий идет на рискованную авантюру. Все прекрасно, он в выигрыше. Но следующая (или сотая) авантюра оставляет его у разбитого корыта.

Четвертый собирает в свои житницы ради красивой жизни женщин, например, и эти женщины его и губят.

Пятый нанимает опытного управляющего, чтобы тот встал у кормила компании, и тот встает… В результате хозяин лишается и штурвала, и самой компании.

Разумеется, для каждого отдельного человека причины успеха и неудач могут и не совпадать – любитель роскоши не обязательно разоряется на торговле антиквариатом, а расчетливый инвестор может стать жертвой меркантильной дамы, но в целом люди становятся богатыми по тем же причинам, что и теряют богатство.

Но, как известно, если кто-то теряет, значит кто-то и находит. Потери одного становятся приобретением других (одного или многих, например, если имущество разорившегося продается с молотка).

А если кто-то находит то, что другой теряет, значит, в природе происходит постоянный круговорот богатства.

А если так, значит каждый из нас в любой момент может найти. И потерять – по тем же причинам, что и нашел.

Куда деваются деньги?

Пушки не стреляли по 21 причине.

Во-первых, не было пороха…

Если причины разорения те же самые, что и причины обогащения, это отнюдь не означает, что их мало или что они просты. Даже в рамках скромного семейного бюджета отследить причины и направления «оттока капитала» бывает трудно (практически невозможно). Что же говорить об огромных состояниях, когда счет идет на миллионы и миллиарды?

Эти причины столь же многообразны, как сама жизнь. И, как и в жизни, все зависит от внешних условий и внутренних факторов.

Главный «закон разорения» звучит так: сохранить богатство гораздо труднее, чем нажить. У него много «внешних врагов» – кризисы, неблагоприятная конъюнктура рынка, конкуренты, государство с его антитрестовским законодательством, научно-технический прогресс, а также роковые женщины и мошенники всех мастей. Главные «внутренние факторы» разорения – отсутствие «драйва», равнодушие к богатству или несерьезное отношение к нему. Сюда можно включить и нередко встречающуюся органическую неспособность богатых наследников распорядиться богатством так, как того хотели бы предки-магнаты. Кроме того, существует и такой «промежуточный фактор», как сотрудники компаний, разоряющие их изнутри.

Словом, жизнь денег так трудна, что остается только удивляться: как их вообще кому-то удается сохранить?

Разорители и разоренные

Все связано со всем.

Кто-то разорился без посторонней помощи, кому-то помогли это сделать.

В любом случае, казалось бы, ясно, кто пострадавший – разорившийся.

Однако если речь идет о крупном состоянии, круг пострадавших обычно включает гораздо большее количество людей. Ведь у разорившегося были кредиторы. Таким образом, разорившийся, неспособный вернуть долги, сам становится разорителем. И формула «товар – деньги – товар» превращается в формулу «убытки – долги – убытки».

Кредиторы бывают не только у людей, но и у компаний, и у государств. Значит, если разоряется компания, страдают другие компании (партнеры, банки, инвесторы и т. д.). А если разоряется государство? За примером далеко ходить не надо – достаточно вспомнить 1998 год.

Последствия разорения – как круги по воде.

Или как порочный круг.

Сломанная скамейка

От сумы да от тюрьмы не зарекайся.

«Разорение», «крах» – понятия эмоциональные и не совсем точные. Ну что это такое – крах? Это когда все идет наперекосяк, трещит по швам, летит в тартарары, катится в пропасть?.. А разорение? Что – в пожаре сгорело все имущество миллиардера, его фабрики провалились сквозь землю, а деньги из банка украли воры?

Если излагать события подобным образом, объяснения с кредиторами потребуют слишком много времени.

Поэтому в сухом и точном (хотя и малопонятном) языке юристов есть такое понятие, как «банкротство».

Этот термин родился в Италии в Средние века, на заре товарно-денежных отношений. В числе его «предков» французское слово banqueroiite, которое, в свою очередь, происходит от итальянского bancarotta, – от banca (банк) и rotta (сломанный). (Rotta – это искаженное латинское rupta (от rumpere – ломаться), а словом banca, от которого произошло слово «банк», в Средние века именовали скамью менялы (трейдера или брокера, как его назвали бы сейчас). И если этот «банкир» терял деньги, которые ему доверяли негоцианты, скамейку ломали, а недобросовестного заемщика объявляли банкротом.

Трудно сказать, сколько сил надо приложить, чтобы сломать скамейку. Но сегодня, чтобы компания была объявлена банкротом, надо немало потрудиться. Придется пройти длительную процедуру, которая повлечет за собой кучу последствий. Если использовать закон правильно, ни жизни, ни личному имуществу банкрота может ничего не грозить.

Бывают и случаи недобросовестного банкротства – ради обмана кредиторов.

Все пропало, или Ничего не потеряно

И хотя мы не господа положения,

но по положению мы – господа!

Люди разоряются по-разному.

Одни делают это легко и красиво – так же, как наживали состояние.

Для других это настоящая трагедия, конец света. Третьи просто переходят в новое качество и начинают новую жизнь, наживая новые состояния – уже в другой области. А кто-то уходит в небытие.

Между прочим, среди героев этой книги только один не пережил разорения. Большинство же относились к поворотам судьбы философски, а некоторые, по всей видимости, даже с живым любопытством.

Возможно, потому, что люди эти теряли не копейки какие-нибудь, а целые состояния, либо заработанные собственным горбом, либо доставшиеся от предков. Это были сильные люди, потомки сильных людей.

А может быть, все дело в том, что многие из них знали две простые истины: ничто не вечно под солнцем и нельзя строить свой дом на песке.

Знали, что деньги приходят и уходят.

Что земное богатство – песок.

И если потеряно земное богатство, это еще не значит, что все пропало.

Самое важное осталось.

И это главное, чему можно научиться у многих героев книги.

Часть 1

Фортуна переменчива

Тысячи старателей столбят участки, но лишь немногим удается найти золотую жилу. Каждый год создаются тысячи предприятий и тысячи разоряются.

Экономика – не точная наука. А бизнес – вообще не наука. Можно окончить Гарвард, прочитать массу книг, пройти кучу тренингов и с треском провалить дело. А можно иметь неполное среднее, принципиально не читать газет, не смотреть Bloomberg и получать свои барыши. Бизнес – это искусство. Но для успеха одного таланта мало – нужна еще и благосклонность Фортуны.

А дама эта, как известно, отличается непостоянством. Сегодня, казалось бы, удалось схватить удачу за хвост и деньги сыплются как из ведра, но вдруг что-то меняется – и золотой дождь иссякает.

Крах рискованного предприятия никого не удивляет. Но и честная игра может закончиться проигрышем. Однако честный проигрыш, в отличие от сомнительной победы, вызывает уважение.

Скользкое золото

Эдвин Дрейк (Edwin Laurentine Drake, 1819–1880)

В 1859 году пробурил первую нефтяную скважину. Разорился, играя на бирже на повышение курса акций нефтяных компаний.

– Что это такое? Грязь? – спросил стоявший на краю ямы Дрейк.

– Твое состояние! – ответил мастер.

150 лет назад, в июне 1859 года, никому не известный Эдвин Дрейк по прозвищу Полковник пробурил первую нефтяную скважину, основав тем самым новую отрасль промышленности. Чуть позже уже признанный авторитет нефтедобычи Эдвин Дрейк стал первым маклером Нью-Йоркской фондовой биржи, специализирующимся на акциях нефтяных компаний. Чтобы стать настоящим нефтяным генералом, Эдвину Дрейку оставалось лишь научиться делать на нефти деньги. Но сливки достались другим.

Нефть начали добывать очень давно. Индейцы из племени сенека, обнаруживая на глади озер и ручьев черную субстанцию, накрывали поверхность воды одеялом, а затем отжимали его над корытом. Но использовалась нефть совсем для иных целей, нежели сегодня. Легенда гласит, что, когда в 1783 году войска Авраама Линкольна проходили через Западную Пенсильванию, он приказал солдатам остановиться у ручья, на поверхности которого плавала нефть, и приложить ее к больным суставам. Многим тогда полегчало – сняло ревматические недомогания.

В 1854 году была основана Пенсильванская нефтяная компания. Ее владельцы оказались весьма оборотистыми людьми и быстро довели капитал компании до $500 тыс. Они арендовали 12 тыс. акров земли, казавшейся им перспективной с точки зрения получения нефти, и начали добывать ее единственным известным тогда способом – из естественных нефтяных источников. Их «нефтеперерабатывающий» завод представлял собой небольшой ангар, где предприимчивые бизнесмены производили «универсальное средство от всех болезней» – расфасованную в бутылки нефть. Но большие расходы на рекламу и распространение товара, а также увеличившиеся объемы добычи свободно плавающей нефти, во много раз превосходившие любые из возможных медицинских потребностей, побудили производителей искать другие пути применения продукта.

Компания пошла на беспрецедентный по тем временам шаг – обратилась к экспертам. Акционеры не сомневались, что у нефти непременно обнаружатся еще какие-нибудь полезные для человечества, а значит, и для продажи свойства. За 526 долларов и 8 центов профессор Йельского университета определил, что «лампа, в которой используется полученная из нефти жидкость, дает больше света, чем любая известная ранее, светит ровнее, а неприятный запах отсутствует». Это открытие было не менее важным, чем изобретение лука и стрел, – дома все еще освещались сальными свечами или лампадами, подобными тем, что использовались в Древнем Риме.

Выслушав доклад ученого, хозяева Пенсильванской компании решили активизировать процесс добычи и реализации нефти. С этой целью в 1857 году они по непонятным причинам наняли в качестве управляющего бывшего железнодорожного проводника, не имевшего ни соответствующего образования, ни опыта работы с нефтью, зато обладавшего удостоверением на право бесплатного проезда железнодорожным транспортом.

Так компания могла заметно сэкономить на командировочных. Звали этого человека Эдвин Лорентин Дрейк. Ему было 35 лет.

* * *

Дрейк прошел тяжелую жизненную школу. Его воспоминания о детстве и юности, хоть и написанные чуть менее талантливо, живо напоминают аналогичное произведение Горького. Дрейк с детства мечтал о карьере бизнесмена, но был, как сам отмечает, слишком непоседлив. В 15 лет он устроился продавцом в небольшой павильончик на пароходе, совершавшем рейсы между Буффало и Детройтом, но вскоре вынужден был покинуть его. Не исключено, что Дрейка, как и Горького, невзлюбил старший буфетчик. Так или иначе, карьера моряка не удалась Эдвину (в отличие от его знаменитого однофамильца Френсиса). Недолго задержался Дрейк и на последующих местах работы. Не сложились отношения с администрацией ни в гостинице города Текумсе, что в штате Мичиган, ни в магазинах тканей в Нью-Хейвене и Нью-Йорке. Отчаявшийся Дрейк снова возвращается на транспорт. На этот раз он устраивается проводником на железную дорогу. Это был его первый, хотя и не совсем осознанный шаг к славе. Ведь именно удостоверение железнодорожного служащего, дающее право бесплатного проезда, которое он «забыл» сдать при увольнении, послужило ему пропуском в мир нефтяного бизнеса.

Когда в декабре 1857 года, уже подписав контракт с Пенсильванской нефтяной компанией, Дрейк прибыл в Тайтес-вилл, то обнаружил, согласно его собственному описанию, «население в количестве 125 человек, отсутствие церквей, две гостиницы». Дрейк занялся нефтяными источниками. Он нашел место, где на поверхность пруда просачивалась нефть, известная в тех краях под названием «мазь мустанга», и с изумлением и ужасом стал наблюдать за изнурительным процессом собирания вещества, с которым уже решил связать свою судьбу. Глядя на измазанные нефтью тела рабочих, Дрейк сделал простейший (как кажется сейчас) вывод: вытекающая на поверхность жидкость – лишь малая толика того, что скрыто под землей. «Там, внизу, должно быть целое озеро нефти, рвущееся на поверхность!» – осенило Дрейка. Но как ее добыть? «Необходимо выкопать колодец. Или пробурить скважину», – решил начинающий нефтяник.

Идея бурения скважин полностью захватила Дрейка. Окрыленный надеждой, он заключил с Пенсильванской компанией договор об аренде богатой нефтью земли и основал собственную Сенекскую нефтяную компанию. Дрейк торжествовал, ему казалось, что птица счастья, вечно ускользавшая от него в последний момент, наконец-то в руках. Он рассчитывал получать по 12 центов прибыли с каждого добытого его рабочими галлона нефти. Но пока это были лишь прожекты – для начала нужно было разузнать, как технически возможно исполнить задуманное. Не располагая весомыми доводами специалистов, которых тогда просто не было, Дрейк в своих действиях руководствовался только интуицией. Он отправился к расположенным неподалеку соляным колодцам (оттуда выкачивали соляную воду, затем выпаривали ее и получали соль), где толклись безработные бурильщики, и начал искать среди них подходящего специалиста.

Однако столкнулся с неожиданным затруднением: его здесь приняли за сумасшедшего. Ведь по господствовавшему тогда мнению, нефть – это «капли, которые выдавливаются из угля». Неудивительно, что первый буровой мастер, с которым Дрейк заключил контракт, попросту не вышел на работу. Впоследствии мастер объяснял, что принял Дрейка за ненормального, от которого легче всего избавиться, заключив контракт и сделав вид, что действительно собираешься прийти. В серьезность намерений Дрейка никто не поверил даже тогда, когда он начал представляться полковником – а после войны Севера и Юга военные были в почете, как никогда раньше. На самом деле в армии Дрейк никогда не служил, а прозвище Полковник придумал для того, чтобы повысить свой авторитет в глазах местного населения. Но и это не помогло. «Пусть полковник, но полковник сумасшедший», – рассуждали бурильщики. И все же после долгих поисков Дрейк нашел-таки человека, который мог бы ему помочь. Мастер Уильям Смит был не только хорошим бурильщиком, но и, оправдывая свою фамилию, прекрасным кузнецом, знавшим, как сделать необходимое оборудование.

Смит начал бурить первую нефтяную скважину в июне 1859 года. Однажды после выходного Смит лично спустился в колодец и обнаружил, что он до половины заполнен маслянистой жидкостью. «Что это такое? Грязь?» – спросил стоявший на краю ямы Дрейк. «Твое состояние!» – кратко ответил мастер.

* * *

Первая же скважина быстро развеяла мнение о Дрейке как о сумасшедшем. Но для того чтобы начать делать на нефти деньги, ему предстояло решить еще массу проблем. Нефть в скважине не прибывала сама по себе, ее надо было выкачивать мощным насосом. Большой проблемой оказалось отсутствие тары для хранения нефти. Дрейк не предусмотрел заранее, куда разливать добытую нефть, и ее выливали во все, что подвернется под руку: бочки из-под виски, корыта, бурдюки. Подводила Дрейка и техническая безграмотность Смита. Однажды мастер решил проверить работу насоса и спустился в скважину с горящей лампой в руке. Нефть, естественно, воспламенилась, насос и буровая вышка сгорели. Дрейк немедленно оказался банкротом и был вынужден покинуть нефтяные края Пенсильвании.

Вскоре он был уже приметной фигурой на Уолл-стрит, где стал маклером по продаже нефтяных акций. Нефтяная лихорадка, порожденная им, привела к появлению в Америке городов нового типа. Карта северо-западного района Пенсильвании вскоре оказалась испещрена такими названиями, как Ойл-Сити, Олеополис, Петролеум-Сентр. Эти города, как и многие другие, были построены на нефти, а чаще – лишь на надежде найти ее. Нефтяной бизнес еще не был устойчивым. Страшные истории о необъяснимых взрывах нитроглицерина, применявшегося для «торпедирования» иссякающих источников, о непрекращающихся пожарах на нефтяных скважинах подхлестывали негативные эмоции. К тому же производство нефти все еще превышало спрос на нее, а потому цены на черное золото падали.

А тем временем, испытывая к нефти какое-то особое чувство, Дрейк активно играл на повышение курса акций нефтяных компаний. Но поскольку неумолимая логика жизни диктовала обратное, маклер Дрейк разорился. От нищеты его спасла лишь заслуженная слава основателя и неутомимого популяризатора новой отрасли промышленности – законодатели Пенсильвании подавляющим большинством голосов решили выделить ему пожизненную пенсию в размере $1,5 тыс. в год. От глубокой тоски по упущенным возможностям Дрейка спасло только виски.

Умер пионер нефтедобычи в 1880 году, когда у всех на устах были имена уже совершенно других людей, сделавших состояния на торговле нефтью. Одним из них был Джон Рокфеллер, который еще мальчиком, в конце 1850–х годов, приезжал к Дрейку посмотреть, как рождается новая отрасль промышленности.

По обе стороны богатства

Глен Маккарти (Glenn Herbert McCarthy, 1907–1988)

Сделал состояние на открытиях месторождений нефти. Разорился из-за обвала цен на нефть.

Дело не в деньгах. Дело в том, чем ты занимаешься.

Глен Маккарти

Большинство бизнесменов позволяют управлять собой политикам, профсоюзам, психиатрам, болезням, прихотям жен или наставлениям проповедников. Глен Маккарти был подотчетен только Маккарти. Его обожали журналисты – из любого его жеста можно было сделать газетную бомбу. Этот мужиковатый ирландец-гигант стал прообразом голливудских кинозвезд, любимцем жителей Хьюстона и легендой Америки. Глен Маккарти – человек, побывавший по обе стороны богатства. Не в самой приятной при этом последовательности.

Об удачливых миллионерах написаны монографии, от проигравших часто не остается даже фотоснимка.

В самом начале века некий австралиец Лукас, капитан военно-морского флота, по одному ему известным соображениям решил, что под огромным соляным куполом Бомонта должна быть нефть. С пятой попытки, пробурив небывалую по тем временам скважину глубиной более 1000 футов, он обнаружил черное золото. Тем самым было положено начало техасскому буму уайлдкеттеров. Так называли миссионеров новой «нефтяной Аляски», ведущих разведку месторождений наугад. Настоящая рулетка: неудачники умирали в долгах, а счастливчики…

Самым знаменитым из них был Глен Маккарти.

Предки Глена отбыли из Ирландии в Новый Свет в поисках достатка и приключений. Где-то в Атлантике фамилия MacCarty утратила первую гласную и преобразовалась в McCarty. В 1907 году на свет появился Глен.

Произошло это в маленьком городке за две мили до первого и потому знаменитого техасского нефтяного месторождения Спиндлтоп. Впоследствии по этому поводу ходили байки – мол, в жилах парня течет нефть, а нюх на черное золото он впитал с молоком матери.

В детстве Глен работал на нефтяных приисках разносчиком воды. Рос он крепким парнем, играл в футбол, не пропускал драк и был не прочь заключить какую-нибудь сделку или, в крайнем случае, пари. При этом он руководствовался принципом «или все – или ничего». Однажды, когда у Глена в кармане оставалось всего $2, он поставил их на неприглядную клячу и неожиданно выиграл хорошие деньги. Его комментарий: «Ничего особенного, просто эти деньги были мне нужны».

С юного возраста Глен изумлял окружающих способностью делать деньги. В школе он был владельцем собственной химчистки. Он мог, например, запросто представиться водопроводчиком, взять заказ и, подключив к делу настоящего специалиста, получить свои комиссионные. Когда же школу пришлось бросать по причине срочной женитьбы, Маккарти устроился работать на заправочную станцию. Краем уха предприимчивый ирландец услышал о том, что надвигающаяся зима будет необычайно холодной, и скупил солидный запас антифриза. Первые морозы стали приятным сюрпризом: во всей округе антифриз оказался только на его станции.

Одно время он серьезно подумывал о карьере футболиста, но планы эти пришлось оставить из-за травмы. В другой период юности ему вдруг представилось, будто он по призванию врач. Он даже проучился несколько лет в медицинском училище.

Пораженный еще в детстве «нефтяным вирусом», Глен Маккарти проболел этой лихорадкой всю жизнь. Первым серьезным симптомом стала продажа заправочной станции. На вырученные деньги была приобретена лицензия на разведку нефти. Агрегатом, который только при недюжинном воображении можно было назвать буровой установкой, Маккарти вгрызался в грунт неподалеку от Бомонта долгих шесть месяцев.

Тщетно.

Глен взял в аренду еще два участка. Скважины оказались сухими.

Конроу-Филд, Хардин, северное направление от Хьюстона…

Безрезультатно.

Великая депрессия была в разгаре. По Штатам шествовал 1933 год. Маккарти шел 26–й.

* * *

Уайлдкеттер – порода особая. Их основной и, пожалуй, единственный козырь – дикое упрямство. Не случайно в самом жаргонном словечке присутствует определение wild – дикий. Глен Маккарти продолжал «дырявить» планету. И нашел нефть. Там, где никто не намеревался искать. На востоке от

Хьюстона. Он даже не ощутил радости, скорее нечто схожее с чувством облегчения или исполненного долга.

Находка принесла $700 тыс. Глен почувствовал себя настоящим нефтяником. На вырученные деньги был куплен дом. На занятые $1,7 млн приобретено новое оборудование и арендованы новые участки. Каждая новая скважина была для него чем-то вроде театральных подмостков. Он стал появляться на вышке с аккуратно зализанной черной шевелюрой (прежде растрепанной и вьющейся), в двухцветных штиблетах и парусящих на ветру ярких рубахах…

Громом среди ясного хьюстонского неба прозвучал взрыв на одной из буровых. Пожар, унесший $250 тыс., полыхал несколько суток. На другом участке рухнула вышка. Рабочие стали разбегаться. Маккарти попросил отца и брата работать на него бесплатно. Восходящей звезде нефтебизнеса случалось прятаться от шерифа, приходящего с ордером на арест имущества. Все трещало по швам, кредиторы лезли во все щели. В новый дом Маккарти въехал миллионером… по сумме долгов.

Оставалось надеяться… Бог знает на что ему оставалось надеяться. Но Глен Маккарти не был бы Гленом Маккарти, если бы мог смириться. Он был азартным игроком, игроком по призванию, и снова сделал ставку.

К нему обратился человек из Миннесоты, не имевший представления о нефтедобыче, с просьбой пробурить скважину рядом с автотрассой на Галвестон. Даже уайлдкеттеру-безумцу не пришла бы в голову подобная мысль: было совершенно очевидно, что, кроме песка, там ничего нет. «Геолог» этого господина был то ли шарлатаном, то ли… Походив вдоль трассы со стеклянной коробочкой и шариком на ниточке, он остановился и вынес резюме: «Сверлить здесь на глубину 10 тыс. футов». Подряд в $5 за фут казался в положении Маккарти спасительным заработком.

Когда договор был выполнен и горе-разведчики отбыли восвояси, Глен, проезжая по шоссе, решил наведаться на вышку. В последних кусках извлеченной породы он учуял нефть.

Он мог бы добывать ее самостоятельно, но все же позвонил работодателю, и через несколько дней из земли забил фонтан «жидких денег».

За год были выплачены долги. В последующие 15 лет ирландский нос Маккарти работал как флюгер, безошибочно настраиваясь на нефть. Казалось, все, к чему бы этот человек ни прикасался, становилось нефтью или деньгами.

Он открыл в Техасе 38 месторождений.

Одно из них величиной с Манхэттен.

Каждые девять из десяти пробуренных скважин оказывались нефтеносными.

Он построил три нефтеперерабатывающих комбината-монстра.

И продолжал находить нефть.

* * *

Ни один действительно богатый человек не знает, сколько у него денег. Если его начинает беспокоить этот вопрос – дела плохи. Глен Маккарти денег своих не считал.

Хромированная колоннада радиатора «кадиллака» рассекала ночь со скоростью 110 миль в час. Руль сжимали огромные ручищи, которые могли закрутить вентиль скважины. За окном оставались здания издательств, офисы авиакомпаний, башня 22–этажного «Шелл-билдинга», радиостанции, банки, особняки, склады…

Все это принадлежало ему, Маккарти. Утром «кадиллак» сменился открытым джипом, а в руке появился винчестер. Хозяин ранчо площадью 15 тыс. акров на полном ходу палил по зайцам. Неподалеку ждал личный «боинг-стратолайнер» с форсированным двигателем. В его авиаотряде был даже пассажирский «дуглас».

Но настоящим триумфом Маккарти стало открытие его отеля. Глен очень гордился своим ирландским происхождением и назвал чудо-сооружение «Трилистником» в честь Ирландии. 18–этажное здание было декорировано шестьюдесятью тремя оттенками зеленого цвета. Снаружи для ночного освещения установлены зеленые прожекторы, а записи регистрации гостей велись зелеными чернилами. Когда местная компания отказалась продать нужное количество травы для озеленения газонов вокруг «Трилистника», мотивируя это лимитом, Маккарти выкупил ее (компанию, не траву) у хозяев.

В его отеле должно было быть все самое лучшее! В каждом из тысячи номеров появились кондиционеры и телевизоры. И это в 1949 году! Плавательный бассейн в форме лиры, холл из бразильского красного дерева, колонны из розового мрамора, французский ресторан, струнный квартет…

Банкет по случаю открытия обошелся в $1,5 млн. Для украшения интерьера специально из Ирландии доставили две с половиной тысячи трилистников. Бомонд присутствовал в полном составе. В бельэтаже отеля расположился частный клуб, названный в честь ирландского графства Корк, откуда прибыли некогда предки Маккарти. Открытие состоялось в день святого Патрика, традиционно почитаемого в Ирландии.

Перед самым открытием отеля Маккарти выставил самолет «Трилистник» на воздушные гонки «Бендикс Калифорния». Самолет загорелся в воздухе, летчик был вынужден катапультироваться. Однако имя хозяина попало во все газеты. Он бесплатно предоставил на месяц отель молодоженам и снова прославился.

В День независимости Америки он закатил такой фейерверк, что мэр Хьюстона попросил его больше так никогда не делать.

«Подумаешь, я потратил бы те же самые деньги на покупку газетной полосы в разделе „Реклама“, а так сама собой вышла полоса в разделе „Новости“», – парировал упреки в расточительности Глен Маккарти.

Он стал знаменит. Он финансировал собственные кинопроекты, потому что ему не нравилась продукция Голливуда. Он брался самолично распространять обувь, потому что ему нравились ботинки именно этой модели. Он мог заключить в тире пари по $1000 за выстрел и жертвовал огромные средства в благотворительные фонды. Говорят, он был жестким бизнесменом, готовым содрать с партнера последнюю рубашку, и в то же время добрым малым, готовым ради друга снять ее с самого себя.

* * *

«Дело не в деньгах. Дело в том, чем ты занимаешься», – говаривал мультимиллионер. Игра, которой он жил, не знала минимальных ставок…

Эпоха 1950–х принесла с собой катастрофический обвал цен на нефть. Техасская железнодорожная компания ввела квоты на производство нефти. За одну ночь богатство ирландца из массивного айсберга превратилось в талый снег, а нефтяной бизнес, как прорва, требовал и требовал финансовых вливаний. Нефтеперерабатывающие комбинаты обращали его деньги в дым. Чтобы как-то выровнять финансовую ватерлинию, Маккарти взял кредит под залог месторождений и отеля.

Тогда-то в одном из интервью он проинформировал общественность, «сколько он стоит» – $500 млн.

Никто ни о чем не догадывался, более того, ему удавалось соблюдать дистанцию с кредиторами на протяжении двух лет, регулярно выплачивая проценты по займам. Но деньги неумолимо таяли. Пришлось продать ранчо, радиостанции и газеты.

Маккарти был убежден, что это временные трудности, но его уверенности не стоило завидовать. Грянул 1952 год, и имущество, которое он заложил, «уплыло» за долги. Самой печальной потерей стал «Трилистник», задуманный как памятник себе самому. Впоследствии он был перекуплен сетью отелей «Хилтон».

Но Маккарти еще стоял на ногах. Была основана новая компания «Глен Маккарти», и напечатан 1 млн акций. Однако перед самым дебютом на бирже «Далласская промышленная группа» заявила о долговых расписках Маккарти на $2,5 млн и подала в суд. Дебют не состоялся.

Все еще можно было спасти: бывший владелец их совместной «антифризной» заправочной станции, президент «Синклер ойл компани» предлагал $100 млн за собственность и $50 млн на оплату долгов… Но уайлдкеттер Глен был сделан из другого теста.

Уже через год его заиндевевшую сединой и изрядно поредевшую прическу трепал ветер Боливии. Первая же скважина дала нефть. Новое месторождение затерялось среди непролазных джунглей, и потому расходы пожирали всю прибыль. Новый «колонизатор» решил строить нефтепровод и снова занял деньги, но в самый разгар строительства в Боливии неожиданно изменился политический климат…

Кто не рискует, тот не пьет известного напитка. По иронии судьбы название его клуба «Корк» переводилось и как «пробка от шампанского». Маккарти был управляющим клуба до 1963 года, а затем, продав и его, тихо сошел со сцены…

Говорят, четырем дочерям, сыну и бесчисленным внукам осталось что-то из недвижимости.

Марк Твен говорил когда-то, что американцы – нация, которая просто не в состоянии жить без сказки. Глен Маккарти остался сказкой Америки и легендой уайлдкеттеров, которые никогда не знают, где они находятся в настоящий момент: за один фут до миллиона долларов или за миллион футов до одного…

Табачный каперанг

Джеймс Дюк (James Buchanan Duke, 1856–1925)

Табачный магнат. Разбогател на производстве сигарет. Компания American Tobacco пострадала от антитрестовского законодательства.

Сигареты не так солидны, как сигары и трубка? О'кей! Значит, и курильщики должны быть менее солидными. Пусть это будут женщины и дети.

В наше время не встретишь человека с табакеркой, громко чихающего, запустив в нос щепоть табаку. Тем более не увидишь человека, табак жующего. Курильщики сигар – известная редкость. Даже трубку курить экстравагантно. Другое дело – привычный столбик сигареты в уголке рта. Между тем каких-нибудь 130 лет назад, когда будущий сигаретный король Америки Джеймс Бьюкенен Дюк осваивал свой бизнес, дело обстояло прямо наоборот. Нюхальщики, жеватели, курильщики трубок и сигар на человека с сигаретой смотрели как на пришельца. Зато когда Дюк уходил на покой, сигаретный дым его фабрик стоял над Америкой и Европой коромыслом.

Прежде чем люди догадались крутить сигареты, производить их в промышленных масштабах и покупать пачками, а Джеймс Дюк сделался сигаретным королем, отгремели три войны. Собственно, и придумали сигарету на фронте. По преданию, изобретателем заразы стал простой турецкий солдат, соорудивший первую самокрутку в 1832 году во время турецко-египетской кампании, когда у него сломалась единственная на весь взвод трубка.

Изобретение молниеносно распространилось среди личного состава. Что неудивительно. Это в мирное время вечером у камина хороши сигары и трубки, которыми можно попыхивать не спеша. А в боевой обстановке лучше сигареты ничего не бывает. Покурил – и в атаку, остался жив – опять покурил. Уже в 1847 году знаменитый ныне Филип Моррис открыл в Лондоне первый магазин по продаже диковинного баловства – турецких набиваемых вручную папирос.

Правда, их не очень-то покупали. Брали на пробу любители экзотики и модничающие оригиналы, но массовый англичанин по-прежнему табак жевал, нюхал и набивал в трубку. Привыкать к сигаретам британцы начали опять же на войне (Крымской 1853–1856 годов). Научились крутить самокрутки у турок – дешево и удобно. Ветераны привезли эту привычку домой, в Англию, и со временем заразили американцев.

Американцы на своей собственной Гражданской войне между Севером и Югом (1861 год) задымили вовсю. Табак входил в армейское довольствие, и американцы скоро убедились, что курить его, завернув в бумажку, – одно удовольствие. Убедилось в этом и федеральное правительство: специальный налог на молодую сигаретную промышленность уже в 1864 году принес в бюджет свыше $3 млн.

* * *

Фермер Вашингтон Дюк воевал на стороне южан без особой охоты. У него были веские основания торопить конец баталий. Перед началом войны Дюк получил большую партию табака в качестве платы за аренду земли, но склад, пока он сражался, оставался беспризорным. «Не случилось бы чего», – беспокоился Дюк. Увы, его мрачные ожидания оправдались: победившие северяне по пути с Юга домой разграбили среди прочих и его запасы. Отшагав 135 миль до дому (денег на проезд у солдата не было), Дюк с печалью увидел разоренный склад. Табачка на нем было – кот наплакал. Нашинковав остатки, фермер запряг в телегу двух дряхлых мулов и двинулся на север.

Резаный табак ушел с удивительной легкостью и быстротой. На вырученные деньги Дюк купил детишкам целую корзину сахара. «Выгодное дельце», – решил он. Развитие бизнеса его ближайшего соседа мистера Блэквилла свидетельствовало о том же. Блэквилл первым в Америке открыл сигаретный цех и с 1864 года выпускал марку Bull Durham.

В 1874 году Вашингтон Дюк с сыновьями пошел по его стопам и построил свою сигаретную фабрику. Случилось это историческое событие в городке Дьюрхэм, Северная Каролина. Нынче в здании фабрики музей Дюка – законная гордость всего штата. А тогда будущему сигаретному магнату, младшему сыну Вашингтона Джеймсу, исполнилось всего 17 лет.

Первая марка фабрики называлась незатейливо – Duke of Durham. Производство было кустарным: опытный рабочий мог скрутить лишь четыре сигареты в минуту, и цена продукта определялась ценой рабочей силы. Молодой Джеймс Дюк на кабальных условиях нанял 125 евреев-эмигрантов из России. Уже через семь лет он производил 9,8 млн сигарет в год.

Однако было очевидно, что дешевые евреи-эмигранты не обеспечат процветания. Процветание могла обеспечить дорогая машина. И когда в 1875 году фирма Allen & Ginter предложила за сигаретную машину $75 тыс., Джеймс Дюк с интересом стал ждать, чем эта затея обернется. Ждать пришлось целых пять лет, пока 18–летний самоучка Джеймс Бонсак такую машину не изобрел. Но $75 тыс. не получил. Его изделие плохо работало: засорялось табаком и рвало бумагу. Allen & Ginter потеряла к машине интерес. Тут-то на сцену и вышел Джеймс Дюк. Под строжайшим секретом он купил у Бонсака два его негодных агрегата. Затем нанял отличного механика и за несколько месяцев довел машины до ума.

Одна машина заменяла 48 рабочих, и цена производства снизилась вдвое. Бонсак, кусая локти, выставлял покупателей: условия его соглашения с Дюком запрещали продавать машины на сторону. В 1884 году Джеймс принял от отца бразды правления фирмой и выпустил 744 млн сигарет – больше, чем все американские фирмы за весь 1883 год.

Теперь он мог бы насытить любой массовый рынок – но массового рынка просто не существовало, американцы едва выкуривали по несколько сигарет в год на одного человека. И Дюк очертя голову бросился рынок создавать.

* * *

Большинство производителей по-прежнему делали ставку на трубочный табак, и это, казалось, была верная ставка. Действительно, в мирной жизни бывшие солдаты быстро вернулись к прежним привычкам. Но новичок Дюк нашел безошибочный ход. Сигареты не так солидны, как сигары и трубка? О'кей! Значит, и курильщики должны быть менее солидными. Пусть это будут женщины и дети. И на рекламных щитах появляются одетые во взрослую одежду мальчишки, важно дымящие Duke of Durham, покупающие курево на собственные деньги, угощающие друг друга сигареткой – совсем как взрослые. «Вырастая, мальчишки обязательно сохранят любовь к сигаретам», – рассуждал Джеймс Дюк. Так и вышло. Он в буквальном смысле вырастил новое поколение курильщиков сигарет, но уже в мирное время.

Кто-то мог считать его действия аморальными, особенно члены многочисленных обществ трезвости, однако в США не было законов, запрещающих продажу табачных изделий несовершеннолетним. Все подобные законопроекты аккуратно проваливали конгрессмены, как подрывающие основу американской мечты – свободу предпринимательства.

В 1880 году Дюка осенило нанять продавщицей табачного магазина женщину. Хрупкая эмансипе, миссис Леонард, стала популярным персонажем в борьбе женщин за равные с мужчинами права – на труд и на нездоровый образ жизни. Сделав ее символом равноправия, журналисты принесли Дюку бесплатной рекламы на многие тысячи долларов. Женщины закурили, демонстрируя свою независимость. Однако леди кашляли от мужского курева, и в 1886 году заботливый Дюк изготовил для них первые в мире женские сигареты – Camel. У сигарет был красный мундштук, скрывающий следы помады на окурке.

* * *

К 1889 году Дюк контролировал уже половину американского рынка. Он открыл отделение своей фирмы в Нью-Йорке, где совсем недавно Дж. Д. Рокфеллер создал первый в США трест. Джеймс Дюк решил последовать его примеру. Он предлагает своим четырем крупнейшим конкурентам (Allen & Ginter, F.S., Kinney, Goodwin & Chimball) объединиться с ним или погибнуть: выбора у них не было.

Так 4 апреля 1889 года началась American Tobacco Company. Очень скоро компания поглотила и Liggett-Meyers, и отчаянно сопротивлявшуюся R. J. Reinolds. Более мелкие производители вымирали один за другим сами собой, и освободившееся место заполнялось продукцией империи Дж. Дюка. Единственное, чего она не контролировала, – это производство престижных сигар: демократичный Дюк их просто просмотрел. Зато сосед из Дьюрхема – Blackwell – был совершенно посрамлен (а впоследствии съеден). Короче, Дюк всех своих соперников отправил, фигурально выражаясь, на перекур.

Дюку становилось тесно в Америке. В 1901 году он форсирует Атлантику и, высадившись на Альбионе, покупает British Ogden. Среди английских производителей началась паника, и они в срочном порядке объединились в Imperial Tobacco Group с генеральным штабом в Бристоле. Через год упорного взаимного выпихивания друг друга с рынка соперники заключили перемирие и поделили рынок третьих стран. Делили, прямо скажем, нешуточный бизнес – более 4,4 млрд сигарет в год. В 1904 году Дюк купил наконец Lucky Strike. Спустя 30 лет после начала своей коммерческой деятельности 47–летний бизнесмен контролировал крупнейшую в мире табачную монополию American Tobacco – 92 % мирового выпуска сигарет.

* * *

В 1907 году Дюком заинтересовался Департамент юстиции правительства Теодора Рузвельта: American Tobacco идеально попадала под действие антитрестовского законодательства. 29 мая 1911 года Верховный суд США вынес вердикт о расчленении треста-монополиста.

Охотники за монополиями вспороли брюхо ненасытного волка, и оттуда, как в сказке, вышли все ранее проглоченные жертвы, целые и невредимые: и Liggett-Meyers, и Reinolds, и Lorillard.

Liggett-Meyers отошло 28 % сигаретного рынка, фабрика и склады, построенные еще отцом Дюка, а также более 50 брендов, в том числе знаменитый «Честерфильд», один из самых долгоиграющих бестселлеров американского рынка. Lorillard досталось 15 %, Reinolds не досталось сигаретных фабрик, но зато отошло 20 % национального рынка жевательного табака. Уцелела и изрядно ощипанная, но не побежденная сама American Tobacco – за ней сохранилось 35 % рынка и некоторое количество брендов, самые известные из которых – Sweet Caporal и Pall Mall (дорогие сигареты, названные именем шикарной лондонской улицы, где в XVIII веке играли в пэлл-мэлл – ранний вариант крокета).

Торжествующий Р. Дж. Рейнольдс сказал журналистам: «Вот увидите, теперь-то Дюк у меня попляшет». И выпустил в 1913 году Camel. А Liggett & Meyers великолепно раскрутила Chesterfield. Дюк ответил новой раскруткой Lucky Strike и очередной пропагандистской кампанией женского табакокурения.

Первая мировая война явилась очередным подарком для производителей сигарет. Знаменитый генерал Джон Першинг заявил: «Для победы табак нужен нам больше, чем пули». Выплывший из небытия старинный сосед-соперник Дюка Блэквилл выдвинул лозунг: «Когда наши ребята прикуривают, гунны обращаются в бегство». Противники включения курева в солдатское довольствие обвинялись в предательстве. За армейские поставки началась своя война, в которой Дюк проиграл, а победил Рейнольдс: отныне американский солдат в передышках между боями смолил Camel.

Но по большому счету внакладе не остался никто – как-никак целое поколение молодых мужчин вернулось с войны не только «потерянным», но и курящим. Но низвергнутый сигаретный магнат Джеймс Дюк больше не рвался в лидеры. Бизнес был единственной страстью в его аскетичной жизни, и, потрясенный крушением своей империи, он навеки утратил ее.

После Первой мировой войны Дюк отходит от табачных дел. Инвестирует в развитие гидроэлектроэнергетики, жертвует на развитие родного края, возвращается в лоно методистской церкви и успевает создать себе второе имя – его помнят в США не как поборника курения малолетних, но как крупнейшего благотворителя. За год до смерти, в 1924 году, он создает университет своего имени. $40 млн были потрачены с умом: уже в 1930 году Duke University вошел в top–20 высших учебных заведений США.

American Tobacco без своего капитана оставалась флагманом табачного рынка до 1950–х годов, когда ее обогнали Р. Дж. Рейнольдс и прорвавшаяся в Америку Philip Morris (за минувшие годы многажды сменившая владельцев).

И хотя во Второй мировой американцы поднимались в атаку, выплюнув окурок Lucky, в послевоенной Америке у компании Дюка не было светлого будущего. Его преемники прошляпили сигареты с фильтром, а дух магната витал далеко.

В 1995 году компанию с ее жалкими 7 % национального рынка купила за $1 млрд British American Company. Когда-то ею тоже владел Дюк.

Запутавшийся в Сети

Дэвид Уэзерелл (David Wetherall, род. в 1955)

Разбогател на инвестициях в электронные компании. На них же и погорел.

Я рад оставить компанию, когда она на пороге рентабельности.

Дэвид Уэзерелл

Дэвид Уэзерелл, создатель первого коммерческого интернет-браузера, совладелец интернет-инкубатора и крупнейший инвестор «новой экономики», больше всего напоминает легендарного лидийского царя Креза. Сделав удачные вложения, он получил в руки сказочные сокровища. Но, замахнувшись на большее, Дэвид в одночасье лишился значительной части своего богатства.

Весной 2000 года многие наблюдали завораживающую картину. В марте того года индекс NASDAQ достиг своей максимальной отметки – 5132,52 пункта, увеличившись за полгода в 1,8 раза. Но уже в апреле последовал мощный обвал – индекс скатился до уровня 3200 пунктов. И хотя летом он еще поднимался выше отметки 4000 пунктов, с началом осени началось фактически безостановочное падение индекса. А с ним – и крушение всей «новой экономики». В одночасье исчезали компании, еще недавно стоившие сотни миллионов и миллиарды долларов. И вместе со всеми за этим крушением планов и надежд следил создатель и владелец многочисленных интернет-ресурсов, один из крупнейших инвесторов в «новую экономику» Дэвид Уэзерелл.

Судьба Дэвида оказалась с самого рождения переплетена с судьбами многих участников нынешнего интернет-бума. Он родился в 1955 году. Тогда же появился на свет и ныне богатейший человек мира – Билл Гейтс. Его детство пришлось на эпоху так называемой научно-технической революции. Создание гигантских вычислительных машин, роботов, полеты к Луне и другим планетам. И естественно, расцвет жанра научной фантастики не оставил равнодушным молодого человека.

Еще в школе он пытался заниматься программированием, хотя и не совсем удачно. После школы Дэвид поступил на математический факультет Ohio Wesleyan University. Здесь ему пришлось знакомиться с программированием во второй раз. Однако университетский опыт оставил у него совершенно иное впечатление. Не исключено, что это было связано с появлением как раз в это время новых средств программирования, в частности языков Pascal и С. Так или иначе, Дэвид решил связать свое будущее с компьютерами и программами.

После окончания университета в 1976 году он устроился на работу в транспортную компанию Boston & Main Railroad. Несмотря на прозаическое название компании, деятельность Дэвида была связана с компьютерными технологиями. На его плечи была возложена обязанность создания системы по управлению тысячами транспортных средств – вагонов, составов, погрузочно-разгрузочных машин, грузовиков. И он весьма успешно с этим справился. Это было время рождения новой индустрии, закладывались основы «новой экономики». За год до этого, в июле 1975 года, Билл Гейтс и Пол Аллен основали компанию Microsoft. В 1976 году Стив Возняк и Стив Джобс создали компанию Apple. В 1977 году Лоренс Эллисон создал Oracle. Но до расцвета было еще далеко.

В 1986 году Дэвида пригласили на место управляющего директора в компанию College Marketing Group (CMG). Бизнес этой компании заключался преимущественно в почтовой рассылке разнообразных учебных пособий, а также издании учебных пособий. Первым шагом Дэвида на новом месте была попытка поглощения компании-конкурента. Сделка сорвалась, а перетряска финансовых активов компании едва не привела к самым печальным последствиям – прибыль сменилась убытками, компания залезла в долги. Впрочем, Дэвид не отступил. За шесть следующих лет оборот компании возрос в три раза – до $9 млн, и компания стала получать стабильную прибыль.

А на пороге был 1993 год. В воздухе чувствовались перемены, связанные с началом развития Интернета, возможностью передачи информации с одного компьютера на другой по телефонной линии фактически в любую точку земного шара. И такая технология сулила бизнесу поистине неисчерпаемые возможности. Однако проблема заключалась в том, что общедоступных технологий, понятных не только опытным программистам, тогда еще не было. Их еще предстояло создать.

В результате по распоряжению Уэзерелла был запущен проект Booklink Technologies – создание первого интернет-браузера, облегчающего работу пользователя в Сети. Одновременно этим занимались и другие компании, в том числе ставший впоследствии знаменитым Netscape. На разработку программы было потрачено полгода и $900 тыс. Было очевидно, что для CMG это непозволительная роскошь, так как, используя ее в рамках бизнеса компании, окупаемости пришлось бы ждать очень долго. С предложениями о выкупе программы к Уэзереллу обращались представители Microsoft, тогда уже известной и крупной компании. Однако предпочтение было отдано компании America Online (AOL).

В середине 1994 года AOL рассчиталась за программу своими акциями на сумму $30 млн. Впоследствии CMG продала эти акции за $70 млн.

* * *

С этого момента у Уэзерелла началась новая жизнь. Он понял, что в период бурного развития сети Интернет даже небольшие инвестиции в нужном направлении могут принести сверхприбыли за очень короткое время. Для развития нового бизнеса было создано подразделение ©Ventures, и половина дохода шла именно сюда. Одновременно компания была переименована в CMGI, где буква «I» означала Information.

С целью привлечения новых средств в том же 1994 году CMGI провела IPO. Всего было продано 1,2 млн акций по цене $8 за штуку. А суммарная капитализация компании составила около $67 млн. Вырученные от продажи акций средства пошли на покупку новых компаний. Первым был куплен контрольный пакет сетевого поисковика Lycos. Затем были Engage Technologies (сетевой маркетинг), ADSmart (продавец онлайновой рекламы), Planet Direct (доска объявлений по покупке-продаже действующего бизнеса в Интернете) и GeoCities (поставщик хостингового сервиса). Впрочем, радость от всех этих покупок, произведенных за два года, испытывал, похоже, один Уэзерелл. Только на раскрутку и развитие этих ресурсов уходило по $5 млн в год, при том что операционный доход CMGI за 1996 год составил $4,7 млн. Опасения усилились после того как Lycos, главная надежда Уэзерелла, провела IPO в 1996 году. Ровно через год ее акции продавались на 73 % дешевле, чем при первичном размещении. Таким образом, миссия CMGI ставилась под сомнение. Если стоимость компании не росла, то скупка ее акций становилась бессмысленной.

Средства подходили к концу, а кредиторы теряли доверие к CMGI. Уэзерелл даже стал поговаривать о провале. Однако времена быстро менялись. Биржевые аналитики стали благосклоннее относиться к интернет-компаниям. В результате рынок развернулся, и акции Lycos не только вернулись к стоимости первичного размещения, но и пошли значительно выше. С этого момента Уэзерелл назад не оглядывался.

Но теперь надо было действовать быстро, чтобы не опоздать. При этом направление деятельности Уэзерелла заключалось в том, чтобы выкупить максимально полный перечень интернет-компаний – от провайдеров до сетевых магазинов. Можно сказать, что он планировал стать этаким сетевым бароном начала XXI века по аналогии с железнодорожными баронами начала XX века.

Для новых поглощений были нужны деньги. На вырученные от продажи компаний средства покупались новые компании. И так до бесконечности. В 1997 году Уэзерелл продал сетевой ресурс NetCarta компании Microsoft за $20 млн. Но с каждым годом, а потом и с каждым месяцем суммы возрастали. В начале 1999 года за $3,6 млрд Уэзерелл продал ресурс GeoCities компании Yahoo! Параллельно проводились и IPO новых компаний. Но доход от продажи не залеживался – деньги шли на новые приобретения. В середине 1999 года у компании Compaq за $2,3 млрд был приобретен мегапортал AltaVista. В то время Сеть как рекламный рынок оценивалась в $3,3 млрд с потенциалом роста до $33 млрд в 2004 году. Средняя американская семья проводила в Сети 9 % своего свободного времени, а принадлежащая Уэзереллу AltaVista стала третьей в мире по посещаемости.

Конечно, были и скептики, которые не переставали твердить о том, что новые компании Уэзерелла так и не вышли на уровень рентабельности. Однако сам он это проблемой не считал – в его распоряжении была империя, растущая в капитализации на 1–2 % в день. Результаты были действительно потрясающими. Капитализация CMGI в 1999 году составляла около $20 млрд, к началу 2000 года, на пике котировок, она достигала $65 млрд. То есть за четыре рода стоимость компании выросла почти в 1100 раз. Еще больше впечатляет сравнительная динамика роста. В эти годы акции CMGI дорожали в два раза быстрее акций Amazon и в четыре раза быстрее, чем акции Yahoo! Состояние Уэзерелла, который владел частью CMGI, в 1999 году с учетом колебания курса акций составляло $2,54 млрд. На пике роста акций оно достигало $11 млрд. В декабре 1999 года Уэзерелла даже признали инвестором десятилетия, наравне с создателем индексных фондов Джоном Боглом (см. журнал «Деньги» 23 апреля 2003 года).

* * *

Впрочем, тот самый год стал лучшим и последним успешным как для Уэзерелла, так и для его инвесторов. Все прекрасно знают, что случилось потом. Последовал крах «новой экономики». Той самой экономики, в которой жил Уэзерелл и его компания. Индекс NASDAQ, измерявший эту экономику, с высоты в 5100 пунктов в марте 2000 года через год опустился до уровня в 2200 пунктов. А через два года он уже достигал отметки 1200 пунктов.

В последнем квартале 2000 года CMGI отчиталась о потерях – $636,6 млн. К этому времени капитализация компании снизилась в 30 раз от пиковой стоимости и в 10 раз относительно стабильного 1999 года. Не помогла даже продажа Lycos крупнейшему испанскому интернет-провайдеру Terra за $12,5 млрд (из них более $2 млрд достались CMGI). Практически все ушло на оплату долгов. Уэзерелл попал под шквал критики акционеров. Еще недавно в нем видели пророка, а теперь обвиняли во всех смертных грехах. Припомнили ему и покупку прав на имя бейсбольного стадиона New England Patriots за $76 млн. Уэзерелл подал в отставку, но ее не приняли.

Окончательно все по своим местам расставил 2001 год. Оказалось, что при падении индекса NASDAQ компания дешевеет еще большими темпами, чем дорожала при его росте. К концу года ее капитализация снизилась еще более чем в два раза. Ради сохранения своего поста Уэзерелл даже решил сделать красивый жест. Он сократил свою зарплату до $1 и отказался от всех бонусных выплат. (Точно так же в 1979 году поступил Ли Якокка, когда заступал на пост президента корпорации Chrysler.) Правда, акционерам CMGI даже бесплатная работа Уэзерелла не понадобилась. 1 марта 2002 года 47–летнего Дэвида уволили с поста исполнительного директора. При сложении полномочий он заявил: «Я рад оставлять компанию, когда она на пороге рентабельности».

Впрочем, рентабельности так и не получилось. «Новая экономика» до сих пор не может прийти в себя, да и сама компания CMGI после распродажи большинства активов позиционирует себя как информационная. То есть, как и в начале своего существования, развивает бизнес в старой экономике.

Часть 2

Приключение не удалось

Английские слова venture (предприятие, особенно рискованное) и adventure (приключение) имеют общий корень. А adventure – это еще и рискованный проект (особенно международный), а также авантюра.

Есть категория предпринимателей, для которых бизнес – одно большое приключение. Некоторые искатели приключений получают в избытке – на свою голову.

Кто не рискует, тот не пьет шампанского. А тем, кто рискует, иногда остается только пить горькую.

Олимпийский принцип

Брюс Мак-Нелл (Bruce Patrick McNall, род. в 1950)

Разорился на торговле антиквариатом.

Посмотрите на этих парней с Уоллстрит. Они держат в своих руках миллионы, а их ненавидит все человечество.

Брюс Мак-Нелл

Брюс Мак-Нелл безуспешно пытался растратить свое многомиллионное состояние на протяжении 20 лет, но с каждым годом становился все богаче. Каприз рынка превратил его деньги в пыль за считаные месяцы.

Ледяной ветер продувает главную улицу Цюриха. Десятки раскрасневшихся от мороза посетителей врываются в теплый мраморный холл отеля Baurau-Lac, пожимая друг другу руки и возбужденно щебеча по-французски и по-немецки.

Пестрая стая хорошо одетых господ налетела из Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и европейских столиц.

Они съехались, чтобы подобрать объедки со стола Брюса Мак-Нелла.

Мак-Нелл – 250 фунтов доброкачественной миллионерской плоти в двубортном темно-синем пиджаке – вплывает в холл за пару минут до открытия торгов в препаршивейшем настроении.

Сегодня он определенно предпочел бы быть где-нибудь в другом месте.

Зимой 1994 года, после 20 лет нескончаемого триумфа, Мак-Неллу приходится печально обозревать розничную распродажу своего горячо любимого мамонта – коллекции из 45 тыс. старинных монет, некоторые из экспонатов которой бесконечно знамениты.

Например, «Мартовские Иды» – золотая монета, отчеканенная по приказу Брута, дабы увековечить убийство Цезаря.

Мак-Нелл слегка разъярен. «Гиены, – шипит он, – они заработали на мне миллионы, а теперь собрались посмотреть на то, как мне будет хреново».

Гигантский рынок античных ценностей, который сделал Мак-Нелла богатым, обрушился в коллапс, увлекая за собой самого знаменитого магната послевоенных времен.

Придерживая пухлой щекой радиотелефон, Мак-Нелл сидит на помосте, как Будда, и наблюдает за торгами, одновременно поглядывая на экран своего компьютера.

«Мартовские Иды» приносят всего лишь $360 тыс.

Десять лет назад за них дали бы больше $500 тыс.

Один за другим лоты уходят к новым владельцам – за смехотворно низкие суммы.

«Проклятие! Я теряю миллионы, – бормотал Мак-Нелл на следующий день за обедом, поедая свою телячью отбивную. – Этот бизнес накрылся. Я тону. Если что-нибудь не изменится – я пропал».

* * *

На протяжении 20 лет Брюс Мак-Нелл неизменно оставался самым очаровательным мультимиллионером на земле.

«Посмотрите на этих парней с Уолл-стрит, – говорил Мак-Нелл пренебрежительно, – они держат в своих руках миллионы, а их ненавидит все человечество».

Его же боготворили решительно все – от секретарш до скаковых лошадей.

За доступность, откровенность и жизнерадостность. За шарм, с которым он изящно вваливался в офис. За вечно хорошее настроение. За непосредственность, с которой он распоряжался нескончаемыми потоками сотен тысяч и миллионов долларов.

20 лет подряд Америка не без любопытства наблюдала, как Брюс Мак-Нелл сорит деньгами.

На его вечеринках можно было встретить чету Рейганов и полный набор голливудских знаменитостей, начиная с Мишель Пфайфер.

Его конюшни приносили Америке победы на интернациональных скачках.

Поместье в Калифорнии, купленное за $10 млн, дома в Малибу, Юте и Палм-Спрингс принимали толпы гостей в любой сезон и демисезон.

Частный самолет курсировал по самым невиданным маршрутам только оттого, что хозяину внезапно остро захотелось побывать на особенно шикарном рок-концерте.

Во всем этом не было ни грамма эксцентричности. Мак-Нелл тратил деньги с размахом, но во вполне простодушном народном вкусе.

Он председательствовал в правлении Национальной хоккейной лиги и превращал богом забытую команду Лос-Анджелеса в чемпиона США.

Хоккейный идол Америки Уэйн Гретцки согласился играть еще три года за Лос-Анджелес, вместо того чтобы уйти на покой, после того как Мак-Нелл предложил ему гонорар в $3 млн.

Скромный Гретцки – уникальный случай – попросил снизить сумму – до $2,25 млн. (Злые языки утверждали, что дело было не в скромности, а в налогах.)

Около 20 кинопроектов жили и проваливались на деньги Брюса Мак-Нелла.

Сам он источал неугасимую улыбку Чеширского Кота. И совершенную беззаботность.

Даже уличенный репортерами в откровенном вранье, он оставался неотразим.

Среди живописных подробностей его биографии значился диплом Оксфорда, существовавший лишь в воображении Мак-Нелла. Равно как и вымышленное сотрудничество с суперрежиссером Говардом Хьюзом и супермагнатом Гетти.

«Кто же спорит, разумеется, я несколько приукрашиваю, – немедленно соглашался Мак-Нелл.

И энергично кивал с обезоруживающей ухмылкой.

Между тем, биографии Брюса и без фантазий хватало на пару приключенческих фильмов.

О чем он, впрочем, по разным уважительным причинам не особенно распространялся.

* * *

К 18 годам он знал каждого римского императора в лицо. Исключительно по чеканным профилям на монетах.

Вообще-то таково было пожелание родителей – дабы дитя не шастало по темным улицам, его с нежного возраста приучили коллекционировать всякую ерунду и сортировать в альбомы, совершенно не предполагая в этой процедуре некий источник возможного дохода.

Но в конце беспокойных 1960–х состоятельные господа искали какой-нибудь новый способ вкладывать капиталы. Способ должен был быть компактным, надежным и по возможности элегантным.

Аукционы античных монет из весьма закрытого клуба коллекционеров превратились в поле битвы владельцев миллионных состояний.

Более всего новоявленных вкладчиков прельщало то, что все эти непонятные драхмы и динарии тоже были деньгами. Очень давно, правда, вышедшими из обращения. Зато одновременно благородными произведениями великого искусства.

Коллекционеры незамедлительно переквалифицировались в посредников. Ибо безграмотные миллионеры, разумеется, были не в состоянии отличить VI век от, к примеру, XVI. Равно как Грецию от Рима.

Еще не достигнув совершеннолетия, Мак-Нелл оборачивал по $500 тыс. в год и письменно заказывал экспонаты у известнейшего цюрихского нумизмата Лео Милденберга.

Когда он набрался смелости отправиться в Цюрих и лично представиться Милденбергу, последний был чувствительно огорошен. Ибо никак не мог постичь, что целый год высылал бесценные монеты созданию, у которого еще и борода-то толком не росла.

«Черт возьми! Знай я, сколько тебе лет, никогда в жизни не торговал бы с тобой в кредит», – только и нашелся Милденберг.

После чего, так и не оправившись от изумления, отдал Мак-Неллу на комиссию коллекцию стоимостью в $1 млн.

Брюс, потея от возбуждения и ужаса, спросил: «Что я должен подписать?» Престарелый нумизмат величественно отмахнулся: «Забудь об этом. Чего стоит твоя подпись!»

Задним числом Милденберг объяснил свой королевский жест тем, что заметил в юноше искру божью и особый нюх на истинные ценности.

Более вероятным представляется, что он почуял в пришельце отменного коммерсанта. О чем другой специалист много лет спустя говорил: «Если бы я умел торговать, как Мак-Нелл! Его можно посылать продавать живопись слепым и снег эскимосам».

Короче, Брюс действительно незамедлительно перепродал миллионный набор, заработав $100 тыс. комиссии.

Покупатель – голливудский набоб Сью Вайнтрауб, продюсер легендарного «Тарзана» – спустя короткое время помог Мак-Неллу перебраться, так сказать, в лигу А.

* * *

Дело было в 1974 году, и речь шла не просто о старинной монете.

На аукцион была выставлена самая редкая монета в мире – греческая декадрахма V века до нашей эры.

За подковообразным столом в аукционном зале Цюриха сидели 75 потенциальных покупателей, 75 лучших экспертов мира. Вайнтрауб остался в задних рядах, отведенных для посетителей.

Мак-Неллу как раз стукнуло 24 года.

Один из экспертов представлял Аристотеля Онассиса, другой – будущего президента Франции Валери Жискар д'Эстена.

Рекордная цена из тех, что когда-либо давали за одну монету, составляла в то время $100 тыс. Мак-Нелл честно предупредил Вайнтрауба, что декадрахма, по всей вероятности, этот рекорд побьет.

Меньше чем за пять минут торговли цена выросла до SF600 тыс. ($300 тыс. по тем временам).

Мак-Нелл объявил SF700 тыс. Зал завороженно смотрел на его рубашку, которая на глазах темнела от пота.

Человек Онассиса спасовал через минуту. Посредник Жискар д'Эстена произнес: «Восемьсот тысяч».

Мак-Нелл смотрел на Вайнтрауба, ожидая, что тот установит для торговли разумный предел. Вайнтрауб же беззаботно ожидал продолжения.

Мак-Нелл сделал вдох и объявил SF800 тыс.

Несколько мгновений проползли в тяжелом молчании. Представитель Жискар д'Эстена отрицательно покачал головой.

Зал аплодировал. Возможно, даже стоя.

Вайнтраубу монета обошлась примерно в $420 тыс. А Мак-Нелл за четверть часа стал «тем самым» человеком в антикварном бизнесе.

На 20 лет.

* * *

Он содержал салоны и галереи, а также собственную фирму Numismatic Fine Arts и два огромных фонда Athena Funds, которые скупали антиквариат на деньги крупных инвесторов.

Следует отметить: не всем это нравилось. К примеру, художественные эксперты крупных музеев скрежетали зубами от этих коммерческих триумфов. И разглядывали торговые каталоги Мак-Нелла с возмущением.

Против множества экспонатов в его каталогах стояли весьма скудные сведения в графе «происхождение».

Многие монеты Мак-Нелла были, как это называется на профессиональном жаргоне, «свежие».

Человеческим языком говоря, несметные сокровища его запасников представляли собой, по мнению общественности, результаты сложно организованной контрабанды из раскопок в Италии, Турции и Греции, где по понятным историческим обстоятельством проще найти древнеримские монеты, чем например, в Техасе.

Сам Мак-Нелл предпочитал, как и большинство его коллег, в этой части истории переходить в сослагательное наклонение. И излагать все дальнейшее в форме некоего невразумительного предположения.

Предположение в общих чертах выглядело следующим образом.

Вместо того чтобы выпрашивать у правительств разрешение на покупку древностей, платить чудовищные налоги и с грустью наблюдать за тем, как лучшие экземпляры перекочевывают в музейные витрины, знающий торговец покупает «оптом».

«Опт» обеспечивают местные добытчики, не затрудняющие себя ни регистрацией найденного, ни прочими формальностями.

Первый опыт в этом жанре юный Мак-Нелл провел еще в 18 лет, путешествуя по странам Средиземноморья. Он попросту положил несколько за бесценок купленных монет в карман и прошел через таможню, не возбудив решительно никакого внимания.

Правительства Турции и Италии испытывали впоследствии сильное искушение запретить ему въезд в свои страны. Но дальше тщательной проверки багажа на границе дело не заходило.

Брюс Мак-Нелл придерживался по-своему твердых правил техники безопасности.

Во-первых, его добытчики переправляли находки через границу до того, как официальные лица изыскивали возможность получить фотографии найденного.

Таким образом, даже если итальянские, к примеру, власти и желали получить свои древности назад, то не могли предъявить решительно никаких доказательств того, что древности действительно выкопали в Италии.

Во-вторых, если некое подобие официального запроса все же появлялось на свет, Мак-Нелл немедленно возвращал спорный экспонат с глубочайшими извинениями. И, разумеется, заверял от всего сердца, что не имел ни малейшего понятия о происхождении этой редкости.

(Однажды в его галерее обнаружились четыре римские мраморные плиты, за несколько месяцев до этого таинственно пропавшие из турецких раскопок. Мак-Нелл немедленно извинился и все вернул.)

Таким образом, продав за 20 лет сотни тысяч монет, ваз и статуй, многие из которых были стопроцентно сомнительными, Брюс Мак-Нелл ни разу не получил ни единой официальной претензии по поводу своей деятельности.

* * *

Самое захватывающее приключение в его карьере началось в 1978 году и растянулось на долгие годы. Оно же обозначило закат. О чем сам Мак-Нелл догадался, увы, с безнадежным опоз данием.

Он как раз зашел в свою недавно купленную конюшню при ипподроме, чтобы поглядеть на скачки. К нему подошел застенчивый мужчина, представившийся Говардом Хантом, и деликатно спросил:

– Простите, не скажете ли вы мне, каково было в античности соотношение между золотыми и серебряными монетами?

– Один к двадцати четырем, – ответил Мак-Нелл, мучительно соображая, где он видел эту фамилию – в рекламе кетчупа или в кино.

Говард Хант не производил кетчуп и не субсидировал кинопроизводство. Он был всего лишь скромным техасским нефтедобытчиком, некогда претендовавшим на титул самого богатого человека в мире.

К концу 1970–х у Ханта развилась одна чрезвычайно навязчивая идея. Он пришел к выводу, что коммунизм действительно победит. Причем если не сегодня, то завтра – уж точно.

Как и полагается деловому человеку, он трезво проанализировал все варианты развития апокалиптической катастрофы и решил, что единственным надежным капиталовложением останутся драгоценные металлы. Против которых, очевидно, и коммунизм бессилен.

Таким образом, следующим логичным вопросом Ханта к Мак-Неллу было: «Сколько вам понадобится времени и денег, чтобы собрать для меня самую большую в мире коллекцию античных монет?»

Последующие годы Мак-Нелл провел, главным образом, пополняя собрание Ханта.

Для начала он купил за $16 млн лучшую коллекцию, которую сам же и создал – коллекцию Сью Вайнтрауба. Таким образом второй раз заработав комиссионные.

Затем он разослал ассистентов оптом скупать византийские монеты. В один прекрасный день все служащие Мак-Нелла едва не вприпрыжку бегали по Лондону от одной антикварной лавки к другой, торопясь купить все в один день. Чтобы никому не пришло в голову поднять цены.

Хант, одержимый идеей монополии и контроля, мечтал монополизировать рынок античных монет.

Счет шел на десятки тысяч экземпляров.

Достигнутый эффект оказался прямо противоположным: монет на рынке становилось все больше и больше, а цены все падали. В один прекрасный момент и Хант, и Мак-Нелл очнулись и сообразили: никаких денег не хватит, чтобы скупить все (или хотя бы большую часть).

Но конъюнктура уже была радикально разрушена.

Коллекция Ханта, на которую он истратил в общей сложности $54 млн, в один прекрасный день ушла с аукциона за… $30 млн.

Бизнес самого Мак-Нелла протянул еще несколько лет.

Кончилось все пресловутой распродажей в Цюрихе. И дотошными следователями из ФБР, которые педантично объясняли Мак-Неллу, что у него была вредная привычка фальсифицировать финансовую документацию.

Разорившийся, но так и не утративший жизнерадостности 45–летний Брюс немедленно согласился сотрудничать со следствием. С той же обезоруживающей улыбкой, с которой когда-то возвращал турецким властям украденные из раскопок ценности.

Годами изучая античную культуру, он твердо усвоил банальную олимпийскую истину: главное не побеждать, главное – участвовать.

Однажды в Лос-Анджелесе

Дэвид Бегельман (David Begelman, 1921–1995)

Покончил с собой, разорившись на финансовых махинациях в киноиндустрии.

Дэвид Бегельман исходил из нехитрой посылки, что если киностудия снимет десятки фильмов, то по теории вероятности хотя бы один окажется коммерческим шедевром.

Дэвид Бегельман управлял крупнейшими голливудскими студиями и жил на широкую ногу. Правда, иногда ему нечем было платить булочнику и молочнику. Но пятидолларовая бумажка для человека, который ежедневно мыл его Rolls-Royce, у него находилась всегда.

Средних лет господин, неброско, но дорого, разумеется, одетый, появился в холле лос-анджелесского отеля Plaza Tower еще до полудня 7 августа 1995 года. Господин зарегистрировался как Брюс Ван и заплатил за свой номер около $300 наличными.

Многоопытная администрация отеля прекрасно знает, что господа, предпочитающие наличные, как правило, не любят, чтобы их тревожили.

Кроме того, водворившись в номере, господин незамедлительно водрузил на дверь табличку – «Не беспокоить». Его никто и не беспокоил.

Несколько часов спустя в вестибюль влетела взъерошенная дама и стала объяснять, что ищет своего пропавшего супруга. Портье это не особенно встревожило.

Однако дама была взбудоражена до такой степени и так настойчиво лепетала что-то о пропавшем пистолете, что портье в конце концов пришлось воспользоваться собственным ключом и навестить господина средних лет. Что, впрочем, было уже совершенно излишне.

Господин, назвавшийся Брюсом Ваном, воспользовался уединением в номере, чтобы выстрелить себе в висок.

На столе вместо традиционного прочувствованного письма лежала записка сугубо лаконичного свойства: «Мое настоящее имя – Дэвид Бегельман».

Мысль о том, что он может по ошибке сойти за неопознанного покойника, судя по всему, претила господину Бегельману до чрезвычайности.

* * *

Продюсера Дэвида Бегельмана знал весь Голливуд. Правда, не с самой лучшей стороны.

За два года – с 1977 по 1979–й – он успел побывать президентом ведущей кинокомпании мира, Columbia Pictures. И следует отметить, оставил по себе весьма противоречивые воспоминания.

С одной стороны, его приход внес в дела приятное оживление. Коридоры студии наводнились деловой суетой, любезные секретарши так и сновали туда-сюда. Кабинет шефа заполнился элегантной мебелью. Совещания со спонсорами и кредиторами прямо-таки наезжали друг на друга.

Columbia Pictures не без его посредства произвела на свет суперхит «Близкие контакты третьего рода». Что спасло ее от вплотную подступившего разорения.

С другой же стороны, о Бегельмане ходили слухи.

Поговаривали, что его деловые методы, как бы это выразиться… ну, небезупречны, одним словом.

Сам Бегельман был созданием на редкость беззаботным.

И продолжал собирать необъятные вечеринки на своей вилле в Беверли Хиллз, даже когда у него на столе лежала свеженькая судебная повестка.

Калифорнийская прокуратура с неизъяснимым упорством выясняла у главы голливудского кинопроизводства, куда подевались деньги, которые, судя по ведомости, были выписаны некоторым актерам и сценаристам Columbia Pictures.

Вероятно, никакого вразумительного объяснения у легкомысленного продюсера припасено не было, поскольку его адвокат с большим трудом отвоевал своего клиента, добившись условного тюремного заключения. Которое Бегельман отсиживал уже… в кресле президента United Artists, второго голливудского суперколосса.

Здесь он задержался на три года, не прославившись, впрочем, ничем, кроме масштабно задуманных, но провалившихся фильмов.

Сменивший его на посту президента United Artists Франк Ротман по иронии судьбы был тем самым адвокатом, который спас Бегельмана от тюрьмы.

Напоследок он оказал бывшему клиенту неоценимую услугу: Ротман свел Бегельмана с Брюсом Мак-Неллом.

Мак-Нелл – молодой человек с повадками херувима – к тому моменту обитал в собственном поместье, где-то на голливудских холмах, и предавался коллекционированию дорогостоящих автомобилей. Источником его нешуточных доходов была, судя по всему, контрабанда.

Брюс много лет снабжал голливудских коллекционеров античными монетами и безделушками из археологических раскопок. Ему лично это ничего не стоило. Или почти ничего.

Монетки, вазочки и прочий глиняно-медный вздор он получал за бесценок. Из Греции, Турции и Италии, где подобного античного добра в избытке. И если из раскопок пропадет килограмм-другой – никто не спохватится.

Проблемы с американской таможней Брюс решал какими-то одному ему известными методами.

Искусство вообще и кинематограф в частности интересовали Мак-Нелла в степени скорее незначительной. Но, во-первых, он все же проживал не где-нибудь, а в Голливуде. Во-вторых, кинопроизводство – процесс для сообразительного бизнесмена привлекательный до чрезвычайности.

Ибо внушительные суммы, полученные в кредит под очередной сценарий, имеют тенденцию как бы бесследно растворяться во множестве граф сметы, в непредвиденных расходах, в неформальных выплатах. Пока же дело дойдет до подсчета убытков – глядишь, следующий сценарий уже на подходе.

Кроме того, у Брюса был знакомый миллиардер, горевший желанием инвестировать капиталы в киноиндустрию. Правда, миллиардером он, при ближайшем рассмотрении, оказался бывшим.

С появлением Бегельмана у Мак-Нелла оказался и собственный кинематографист – крепкий, что называется, производственник.

Продюсер с подмоченной репутацией, прогоревший нефтяной магнат и торговец древностями сомнительного происхождения отправились штурмовать Голливуд.

Для чего основали киностудию Sherwood Productions.

Жалования Бегельману положили $550 тыс. в год.

* * *

Денег у покорителей Голливуда было, разумеется, в обрез. Зато оба главных компаньона были совершенно неотразимы в своем даровании просить взаймы. И знали, что главное в их деле – произвести достойное впечатление.

Так что весь начальный капитал, спонсированный бывшим миллиардером, ушел на создание имиджа.

Обнаружив, что в штате компании состоят лишь пять человек, Бегельман немедленно нанял еще двадцать пять.

Офис Sherwood, прекрасно размещавшийся в одной комнате, сначала расползся на пол-этажа, затем занял и целый дом.

Бюджет первого фильма с $6 млн вырос до $8 млн буквально за пару дней.

Меньше чем за год декорация под названием Sherwood Productions была сооружена и излучала великолепие.

В мае 1983 года на Каннском кинофестивале Бегельман пригласил самых многообещающих инвесторов на арендованную яхту для участия в вечеринке.

Впрочем, хозяева Sherwood не столько веселились, сколько ловили удобный момент для осуществления одного деликатного предприятия.

В минуту самого бурного веселья Мак-Нелл увлек в укромный уголок одного невзрачного гостя. И о чем-то коротко переговорил с ним. После чего из его рук в карман неизвестного перекочевал обольстительного вида толстенький бумажный конвертик.

Невзрачный господин был сравнительно влиятельным сотрудником известного банка Credit Lionnais. А конвертик, как позже не вполне определенно формулировали различные судебные инстанции, «содержал весьма существенную сумму в американской валюте».

Непосредственно вслед за этим небольшим приключением, не привлекшим к себе решительно никакого внимания, Credit Lionnais открыл кредитную линию для кинокомпании Бегельмана и Мак-Нелла.

Деньги в конвертике, разумеется, не были гарантийным взносом киностудии. Они предназначались только и исключительно для доброжелательного банковского служащего.

После этого дела студии некоторое время шли прекрасно.

Иллюзионистская техника – демонстрировать чужие деньги, выдавая их как бы за свои, и получать новые кредиты под залог прежних – в последней трети XX века функционировала не менее успешно, нежели в каком-нибудь наивном XVIII.

В азарте Бегельман создал еще одну кинокомпанию – Gladden Entertainment, и его визитная карточка стала выглядеть еще внушительнее.

С кредитом от Credit Lionnais Бегельман без особого труда добился контракта со студией XX Century Fox. Последняя брала на себя распространение и прокат продукции Sherwood и Gladden Entertainment.

А с контрактом от XX Century Fox он так же незамедлительно отправился в следующий банк и получил кредит еще на $20 млн.

Однажды компаньонов все же спросили, как обстоят дела с их личной платежеспособностью. Мак-Нелл, не колеблясь, подписал некую бумагу, будто он является владельцем уникальной коллекции редкостей стоимостью в $20 млн.

Соврал. Никакой коллекции у него, разумеется, не было.

* * *

Столь вдохновенно разыгранная киноэпопея имела лишь одну уязвимую сторону. Рано или поздно, но кредиты все же следовало возвращать.

Дэвид Бегельман исходил из нехитрой посылки, что если киностудия снимет десятки фильмов, то по теории вероятности хотя бы один окажется коммерческим шедевром и «сделает кассу».

Наивная вера в силу искусства в конце концов и стоила ему жизни.

Реальные убытки кинокомпании уже в 1986 году составили около $20 млн. Однако проценты по старым кредитам аккуратно выплачивались из кредитов новых.

Схема эта – с некоторыми перебоями – работала до самого начала 1990–х.

В 1990 году Бегельман был вынужден за $2 млн заложить свою калифорнийскую виллу.

Памятуя заповедь собственного производства, что главное – сохранять видимость, он по-прежнему вел себя так, будто был единоличным владельцем алмазных копей Африки.

Кроме того, он на самом деле и совершенно беззаветно любил красивую жизнь. И вероятно, никогда не понимал, почему, собственно, расходы не должны превышать доходов.

Его очередная свадьба состоялась в 1990 году. 125 гостей были двумя самолетами доставлены в Лас-Вегас, где Бегельман забронировал отель Caesars Palace.

Вдобавок к ключам от номера Бегельман лично вручал каждому гостю подарок – небольшую кожаную сумочку, набитую жетонами для игры в казино.

Если этот человек намеревался произвести впечатление, видит Бог, ему это удавалось.

Вслед за бракосочетанием Бегельман провернул последнее – самое, впрочем, неудачное – финансовое мероприятие в своей жизни.

Единственным действительно прибыльным созданием в его кинопроизводстве по-прежнему оставался самый первый фильм Sherwood Productions: «Blame it on Rio». Но, к сожалению, ровно половину доходов от проката фильма Бегельман обязан был выплачивать некоему Сиднею Киммелу.

Киммел, завсегдатай форбсовского списка «400 самых богатых американцев», еще в 1982 году вложил недостающие $3 млн в производство.

Лучше бы Бегельману было не ссориться с Киммелом.

По своей привычке не слишком серьезно относиться к финансовым документам Бегельман попросту расписал доходы от проката «Blame it on Rio» в доходы от трех других фильмов. К которым Киммел не имел решительно никакого отношения.

Надо сказать, Киммел, будучи чрезвычайно занятым человеком, ничего не заметил.

В 1993 году Бегельман решил, что неразумно будет не воспользоваться рассеянностью миллионера еще разок.

И предложил Киммелу инвестировать ежегодно по $2 млн (а в общей сложности $10 млн за пять лет) в кинопроизводство Gladden Entertainment.

В качестве второго партнера выступал все тот же Мак-Нелл, который с важным видом подтвердил Киммелу, что вкладывает в это предприятие аж $35 млн.

Так как денег у него в принципе не было – он мог с легкой душой обещать и $135 млн.

Киммел перевел $2 млн на счет Gladden Entertainment, откуда они исчезли уже на следующий день, перекочевав на личные счета Бегельмана.

После этого Бегельман позвонил своему незадачливому инвестору и сообщил, что у второго партнера (читай Мак-Нелла) возникли финансовые сложности. Не желает ли господин Киммел увеличить свой пай еще на несколько миллионов?

Господин Киммел, неприятно удивленный, пообещал подумать. А подумав, связался с ФБР.

С этого момента жизнь Дэвида Бегельмана потеряла какую бы то ни было привлекательность. Весь 1994 год и первую половину 1995 года он провел в окружении финансовой полиции, совавшей нос в его счета, кассовые книги, приватную жизнь и карманные расходы.

Ему пришлось давать показания и занимать деньги у друзей, чтобы расплатиться хотя бы с частью личных долгов.

К лету 1995 года Бегельман осознал, что на весь остаток своих лет приговорен к жизни мелкого должника. Существование между тюремной камерой и кабинетами адвокатов не имело для него ни малейшей привлекательности.

Из всех развлечений на этом свете у него не осталось даже самого последнего – весной 1995 года его исключили из покерного клуба голливудской элиты.

Ибо даже его карточные долги составили около $300 тыс. в год.

Прощание с высшей лигой

Бернар Тапи (Bernard Tapie, род. в 1943)

В середине 1990–х едва не разорился на финансовых махинациях.

По своим наклонностям Бернар Тапи был предпринимателем. Или точнее – предприимчивым господином.

Сегодня Бернар Тапи снова на коне. Но в середине 1990–х у него были большие неприятности. Он утверждал, будто владеет миллиардом франков. По данным злопыхателей, его имущество состояло из миллиарда долгов. Парламентский иммунитет Тапи позволял оставить этот вопрос в тумане. 21 ноября 1995 года Бернар Тапи остался не только без денег, но и без иммунитета.

Его карьера начиналась в 19–метровой комнате в парижском пригороде. Все достояние Бернара Тапи исчерпывалось обаятельной супругой и сияющей улыбкой от уха до уха. Что во Франции вполне равносильно смертному приговору.

Ибо страна Мольера и генерала де Голля никогда не была страной равных возможностей.

Несмотря на неблагоприятные стартовые условия, восход Тапи на политическом и финансовом небосклоне Франции был исполнен редкостной лучезарности.

За его спиной маячила изящная фигура задумчивого и неистощимо образованного господина по имени Франсуа Миттеран.

Последний вселился в Елисейский дворец в 1981 году.

И для начала глубоко задумался над своим политическим имиджем.

Подумав, он объявил наступление «эры Миттерана». Свобода, равенство, братство, конец власти элиты! Да здравствуют энергичные выскочки!

Предприниматель Бернар Тапи, в то время 35 лет от роду, был призван эту эру олицетворить.

Что он и сделал, в известном смысле безукоризненно.

* * *

В мае 1993 года один малоизвестный французский литератор остался без крыши над головой. Литератор не прославился решительно ничем, кроме издания газеты под названием «Международный идиот».

В майском выпуске своего издания литератор опубликовал некоторые подробности биографии Бернара Тапи – политика и финансиста. Подробности состояли главным образом из различных юридических документов.

Грамотная публика, купившая «Идиот», могла ознакомиться с многочисленными протоколами. Протоколы наглядно подтверждали, что один из самых многообещающих национальных политиков проводил больше времени в различных юридических инстанциях, нежели в своем рабочем кабинете.

Проще говоря, закон имел к Бернару Тапи нескончаемые претензии.

Сам Тапи откликнулся на публикацию в традиционном духе французского сутяжничества, подав на издателя в суд. Суд постановил: сколько раз и по какому поводу привлекался к ответственности член парламента – интимная тайна.

Литератору Жану Алье, у которого, разумеется, кроме долгов, ничего не имелось, предложили заплатить компенсацию – около FF3 млн. После чего ему только и осталось, что сидеть у порога собственного дома в ожидании судебных исполнителей.

Жан Алье поторопился. Потерпеть бы ему недели две – на дом его, возможно, никто бы и не позарился.

К лету 1993 года Бернару Тапи стало не до международных идиотов.

А к концу 1994 года вся пресса уже обзывала его разнообразными обидными словами. Например, «продувным политиканом».

Или еще того хуже – «финансовым жонглером».

* * *

По своим наклонностям Бернар Тапи был предпринимателем. Или точнее – предприимчивым господином.

Конкретные проявления этой предприимчивости его не слишком занимали. То есть ему было решительно безразлично: заниматься ли строительством заводов, тачающих болванки по армейским заказам, или же инвестициями в парфюмерную промышленность.

На исходе 1970–х он то ли подрабатывал эстрадным пением, то ли пытался приторговывать недвижимостью. А заодно приглядывался к незанятым политическим должностям.

Следует заметить: в ту пору занятия бизнесом и политикой совмещать было не принято. Французская политика считалась призванием людей высокодуховных и мыслящих преимущественно абстрактными категориями.

С наступлением «эры Миттерана» расклад сменился.

Бернар Тапи уловил очевидную комбинацию в духе времени. Через большую политику – в большой бизнес.

Он проявил горячечную преданность делу свободы, равенства и братства. Что в его исполнении в первую очередь звучало так: больше заботы о безработной молодежи и детях из предместий.

Тут он был авторитетнейшим экспертом.

Его речи о том, как юные сорванцы где-нибудь на окраинах Парижа или Лиона маются без просторных спортивных залов и светлых домов культуры, отличались пронзительной задушевностью. Популярность Тапи – не столько среди самих сорванцов – сколько среди их замученных родителей – ринулась вверх.

Инкубационный период новой карьеры закончился сравнительно быстро. Уже в начале восьмидесятых Бернар Тапи получил в свое распоряжение целое телевизионное шоу.

Говорят, дело решила не выдающаяся фотогеничность новой звезды, а внятно произнесенная вслух поддержка Франсуа Миттерана.

Телеэфир, обладающий волшебным свойством приносить одновременно и славу и деньги, превратил Бернара Тапи в популярного муниципального политика и влиятельную персону.

А также в миллионера, владельца виллы в центре Парижа и изысканной яхты, увешанной полотнами Магритта и Шагала. Куда на всякий случай не пускали журналистов.

Телевизионные доходы немедленно отправились в дальнейший оборот. На свет появилась фирма Bernard Tapie Finances (BTF). Направление деятельности BTF было сформулировано лаконично и туманно: инвестиции.

* * *

Инвестировал Тапи с размахом и без зазрения совести.

Специальностью его были… убыточные предприятия.

Последние в душераздирающей западноевропейской терминологии принято называть «нуждающимися в оздоровлении».

Оздоровление – процесс простой и мистический одновременно. По крайней мере с точки зрения профана.

(На предприятие, отчего-то приносящее сплошные убытки, приходит прожженный менеджер – знаток человеческих душ и бухгалтерских книг. И дает рекомендации: уволить пятерых заведующих отделами, в коридорах поставить цветы, цех готовой продукции увеличить, нанять секретаршу, говорящую по-английски, открыть представительство на островах Зеленого Мыса. Рекомендации выполняются, еще через два месяца предприятие выдает на-гора первую прибыль. Ликование. Занавес.)

У Бернара Тапи была более сложная концепция, которую он предпочитал не слишком-то пропагандировать.

Тапи за бесценок покупал безнадежно хилые фирмы, выделял из них те подразделения, которые могли приносить прибыль, а все остальные закрывал, выставляя персонал на улицу. После чего «оздоровленное» предприятие можно было выгодно перепродавать. Или выставлять его акции на биржу.

Будет ли предприятие в самом деле доходным, волновало его, положа руку на сердце, не более, нежели прошлогодний снег.

По его собственным вальяжным подсчетам, перепродажа трех-четырех таких фирм принесла Bernard Tapie Finances около FF350 млн.

Набравшись некоторого опыта, Тапи вплотную подобрался к большому куску, которым, надеялись некоторые из разъяренных партнеров, он наконец-то и подавится.

Кусок назывался Adidas и находился – как все, к чему приценивался Бернар Тапи – далеко не в лучшем состоянии. Или, как пренебрежительно сострил кто-то из конкурентов: «Adidas – спортивная одежда для папаш, которые занимаются спортом, сидя с банкой пива перед телевизором».

Bernard Tapie Finances приобрела Adidas по скромной цене: около FF1,5 млрд. Два следующих года Тапи занимался шумными перестановками в руководстве.

Стала ли Adidas после этого хоть на сантим прибыльнее – одному богу известно. Но цена, по которой Тапи выставил ее на новые торги, заставила даже самых беззастенчивых покраснеть.

Он запросил FF3 млрд.

После чего так долго и громогласно расписывал достоинства своего приемного детища, что очаровал некую фирму Anglois Pentland. Последняя и заплатила требуемую сумму.

Уплатив все долги и рассчитавшись с партнерами, Bernard Tapie Finances зарегистрировала в кассовых книгах прибыль в FF1100 млн.

Свое личное состояние Бернар Тапи оценивал в FF900 млн.

* * *

Среди выгодных и убыточных приобретений Бернара Тапи было одно, с которым он не собирался расставаться ни при каких обстоятельствах.

Футбольный клуб Olimpique de Marseille до появления Тапи в фаворитах тоже не числился.

И вообще темпераментные французы нескончаемо расстраивались оттого, что французский футбол в целом находится в состоянии затяжного кризиса.

Тапи, специалист по оздоровлению и страстный пропагандист подвижного образа жизни, почуял возможность из популярного политика превратиться в национального героя.

В результате ряда щедрых инвестиций он как-то само собой занял пост президента Olimpique de Marseille. После чего на футбольный клуб пролился дождь благодеяний.

Для игроков Olimpique de Marseille оборудовали самые современные тренировочные базы. Тапи перекупал лучших игроков из европейских клубов.

Olimpique de Marseille подобрался к первому месту в Лиге «А», а затем пять раз выиграл чемпионат Франции.

У Тапи стали брать автографы на улицах. Президент Миттеран, в восторге от успехов своего протеже, сделал его министром по проблемам городской жизни.

20 мая 1993 года Olimpique играл с клубом Valencienne. Решалось, какая из команд будет участвовать в розыгрыше Кубка европейских чемпионов.

На 23–й минуте нападающий Valencienne Кристоф Робер столкнулся с одним из игроков Olimpique. И скорчился на траве, хватаясь за колено. Со стадиона его унесли санитары.

В ослабленном составе Valencienne проиграл.

Месяцем позже Olimpique de Marseille завоевал Кубок европейских чемпионов. Первый раз за всю историю футбола.

Бернар Тапи мог претендовать на пост президента страны без малейшего риска проиграть. На его несчастье, до выборов оставалось еще полтора года.

За это время история превратилась из благородного приключенческого романа в вульгарный детектив.

* * *

Скандал начинался, как это иногда бывает, почти незаметно.

Кто-то что-то кому-то сказал. Невнятная информация отправилась гулять по спортивным кулуарам. Некто потребовал расследования.

Следователи Футбольной ассоциации подъехали отчего-то к дому тетушки давно залечившего травму футболиста Кристофа Робера. И слегка покопали на ее участке.

Как в очень плохом кино, под старой грушей лежал зарытый сверток с банкнотами.

За свой элегантный уход со стадиона 20 мая 1993 года нападающий Valencienne получил FF250 тыс.

Команду Olimpique de Marseille немедленно выкинули во Вторую лигу.

Последовавшая за этим юридическая оргия растянулась на два года.

Для начала генеральный секретарь Olimpique de Marseille – мсье Берне – отправился в тюрьму города Лилля. Откуда его пришлось срочно переводить в нервную клинику.

Едва залечив расшатанные нервы, Берне стал давать показания.

24 октября, 1993, вторник.

Зал суда в городке Дуэ.

Берне: Я позвонил Роберу 19 мая в 16.21 и предложил ему деньги. Он согласился. После этого я созвонился с Тапи, который дал указание, чтобы деньги были выплачены.

Тапи: Ни один человек не мог позвонить мне после 16.20. В это время я летел в частном самолете из Парижа в Рим. Вот документы, подтверждающие аренду самолета и вылет.

Обвинитель: Так это же ксерокопии!!!

Заседание откладывается.

25 октября, среда. Оригиналы документов не появляются. Прокурор произносит блистательную гневную речь, проклиная коррумпированных политиков. Адвокаты Тапи выпрашивают еще день отсрочки.

Тапи сидит в отеле, пока его секретари переворачивают весь белый свет в поисках провалившихся оригиналов.

26 октября, четверг.

Говорят, оригиналы обнаружены где-то в четырех сотнях километров от зала суда – в Ле-Бурже.

Адвокаты Тапи добиваются новой отсрочки слушаний, и вся команда в стремительной манере загружается в машины, отправляясь в погоню за пропавшими грамотами.

Кажется, пронесло.

* * *

Беда была, разумеется, не в пропавших оригиналах. Их в конце концов нашли, и дело как бы завяло. Но однажды влипнув в скандал, Бернар Тапи увяз в нем намертво.

К середине 1994 года в четырех городах Франции у шестерых судей в производстве находились иски к Бернару Тапи.

Биржевой комитет требовал наказать его миллионными штрафными санкциями за грубые нарушения правил торговли на бирже.

Бывший компаньон жаловался на то, что Тапи обманул его на FF13 млн при каких-то расчетах.

Коммерсанты, приобретавшие у Bernard Tapie Finances оздоровленные фирмы, грозились судом, так как их грубо надули в том, что касается рентабельности предприятий.

Налоговая инспекция, естественно, тоже чего-то недополучила.

Большая часть исков, разумеется, появилась на свет не на следующий день после футбольного скандала, а существенно раньше, в то время, когда Бернар Тапи был надеждой нации и членом кабинета министров.

Но нужно было найти сверток с деньгами под грушевым деревом, чтобы бесстрастная Фемида слегка приободрилась.

Взбодрившееся правосудие ухватилось за дело с прямо-таки леденящим душу рвением. 27 проверок налоговой полиции. 19 обысков в бюро. Четыре домашних обыска. Прослушивание всех телефонов. Конфискация паспорта, наконец.

Высокопоставленный политик Мишель Рокар во всеуслышание заявил, что решительно отказывается позировать фотографам, если Бернар Тапи случайно может оказаться в том же кадре.

Последний пинок Бернар Тапи получил от бывших соратников по коммерции.

Государственному банку Credit Lionnais случилось не вовремя обанкротиться в самый разгар «дела Тапи». Вся бухгалтерия главного банка Франции легла на стол аудиторов.

Аудиторы развеяли остатки легенды о честном миллиардере Бернаре Тапи, во всеуслышание объявив, что Тапи задолжал банку в виде кредитов FF1200 млн.

Получить обратно банк сможет в лучшем случае половину этой суммы. И то не деньгами. Конфискованная судебными исполнителями яхта Тапи стоит FF80 млн. Парижская вилла – FF170 млн. Коллекция живописи – FF350 млн.

Состояние, в котором судебные иски уже понаделали дыр, растаяло на глазах.

Сменилось правительство. Закатилась «эра Миттерана». Парламент отнял у Бернара Тапи депутатскую неприкосновенность – в третий раз за два года. В 1995 году он был приговорен к двум годам тюремного заключения.

И все-таки для Бернара Тапи все кончилось хорошо. В 2005 году суд все-таки постановил вернуть ему €135 млн. А в 2007 году он даже поддерживал на выборах Николя Саркози. В США Марина Зенович сняла про него документальный фильм «Кто такой Бернар Тапи?» (Who is Bernard Tapie?).

Спекулянт без тормозов

Виктор Нидерхоффер (Victor Niederhoffer, род. в 1943)

Разорился на биржевых спекуляциях.

Они дают мне свои деньги и ожидают, что я их преумножу без всякого риска. Я не могу это сделать без рискованных сделок, а они забирают деньги после первой неудачи.

Виктор Нидерхоффер

Виктор Нидерхоффер считал себя великим спекулянтом – вроде Джорджа Сороса, скажем. Он никогда не использовал стоплоссы, но нередко ставил на карту все состояние – не только свое, но и чужое. В результате он вчистую проиграл все деньги, переданные ему в управление. Теперь он обучает искусству спекуляции других. А что удивительного, ведь многие смотрят на фондовый рынок как на казино, где все зависит от одной удачно сделанной ставки.

Родился Нидерхоффер в 1943 году на Брайтон-Бич в Бруклине. В то время этот район еще не заселили выходцы из Советского Союза. Здесь оседали, как правило, небогатые люди, не преуспевшие в жизни, но не желающие оставаться вдалеке от центра деловой Америки. Отец Виктора, Арти Нидерхоффер, получил престижное образование юриста, но не смог найти работу по специальности, и ему пришлось пойти на полицейскую службу, чтобы хоть как-то обеспечить семью. Мать Виктора подрабатывала в закусочных и ресторанах.

Характером и биографией Виктор больше напоминал своего деда Мартина Нидерхоффера. Тот в начале XX века активно работал на фондовом рынке и был близко знаком с легендарным спекулянтом Джесси Ливермором. Они даже играли на пару в полулегальных брокерских конторах до тех пор, пока Джесси не стал слишком крупной фигурой. Торговля без именитого напарника шла довольно успешно, но когда в ноябре 1920 года индекс Dow Jones упал на 30 %, дед потерял значительную часть капитала. А во времена Великой депрессии Мартин Нидерхоффер и вовсе разорился. Последние попытки удержаться на плаву закончились фарсом. Заняв очередную крупную сумму и поставив ее на ту или иную акцию, Мартин рассказывал об этом всей округе. Почти все его операции оказывались неудачными. На Брайтон-Бич шутили: если Мартин покупает, то рынок завтра обязательно упадет.

Виктор с ранних лет был человеком азартным. Первая его попытка заработать датируется 1951 годом. Местная бейсбольная команда «Доджерс» была в прекрасной форме и громила всех подряд. Но как только Виктор поставил на нее пару долларов, она сразу проиграла аутсайдеру чемпионата. Нередко

Виктор вспоминал еще одну историю, которая случилась с ним чуть позже. Однажды он залюбовался красивой машиной марки Oldsmobile. Каково же было его удивление, когда из нее выбежал хозяин и предложил купить авто всего за $100! При этом он убеждал, что Виктору она достанется совсем даром. Он точно знал, какая лошадь выиграет в сегодняшнем забеге, и предложил Виктору поставить на нее еще $5, которые в случае удачи превращались в те самые $100. Виктор достал деньги, лошадь выиграла, но все остались при своих: машина по дороге с ипподрома сломалась.

Впрочем, Виктор смог открыть для себя прибыльное занятие. Он очень рано научился играть в теннис и обыгрывал всех соперников, преимущественно в паре со своим отцом. На игру обычно ставили 15 центов, и Виктор жил припеваючи до тех пор, пока оставались желающие с ними сразиться. Так получилось, что и в его карьере биржевого спекулянта он преуспевал, пока чувствовал поддержку могущественного Джорджа Сороса, который помогал ему, как отец в детстве. А вот без таких партнеров Нидерхоффера постоянно преследовали неудачи.

* * *

Отец Виктора оказался наиболее удачливым из всего семейства Нидерхофферов. После завершения карьеры полицейского он занялся сочинением детективов. Книги пользовались большой популярностью, и накопленные средства он решил пустить на образование сына.

Благодаря этому Виктор окончил Гарвард в 1964 году, а потом еще и получил докторскую степень по финансам в Чикагском университете. В возрасте 60 лет отец Нидерхоффера умер. Перед своей смертью он позвал Виктора и спросил, чем тот собирается заниматься. Оказалось, что это дело уже решенное: непременно спекуляциями. Виктор аргументировал это тем, что собрал достаточно статистики и изучил рынок досконально. Арти отнесся к этому скептически. За годы своей работы в полиции он нередко видел умерших бомжей, при которых находились объемные тома собственной статистики по фондовому рынку и целые стратегии обогащения на нем.

К престижному своему диплому Виктор относился скептически. Обучавшие его профессора видели фондовый рынок совсем с другой стороны, чем представлял себе Нидерхоффер. По его мнению, главным итогом его обучения в Гарварде стало то, что он научился виртуозно играть в сквош. Причем настолько хорошо, что потом пять раз становился чемпионом США.

Еще будучи гарвардским студентом, он организовал фирму по обслуживанию слияний и поглощений. Однако этот прибыльный впоследствии бизнес тогда только начал развиваться. Да и капитал не позволял ему тягаться с такими акулами индустрии, как Милкен или Боески. Одновременно Виктор пытался применить научный подход к игре на фондовом рынке. И создал теорию «неслучайного изменения цен на бирже» – он даже защитил диссертацию по этой теме. Однако видимого успеха она ему не принесла. Трудно сказать, в чем была причина: то ли не хватало денег, то ли теория была не очень хороша. Не помогла Виктору и смена фондового рынка на товарный. Лишь после устройства на работу простым аналитиком дела его пошли в гору. Правда, надо отметить, что работать ему посчастливилось у Джорджа Сороса.

* * *

Аналитиком Нидерхоффер проработал недолго. Через два года ему доверили в управление часть активов Сороса. Вскоре Виктор Нидерхоффер и Джордж Сорос стали близкими друзьями. Они частенько вместе играли в теннис и обедали. Однако при всем этом Джордж придерживался скептического мнения о способностях Виктора. Еще до разорения Нидерхоффера он говорил, что Виктор рассматривает рынок как казино, где люди играют в большую игру. Следуя правилам этой придуманной им игры, он может получать небольшую прибыль. Но это опасно, так как он не использует никаких защитных механизмов.

Сам Нидерхоффер так не считал. По его словам, за время своей работы на Сороса он провел сделок более чем на 2 млн контрактов. И средняя прибыль на один контракт составила $70. Такую результативность, полагал он, нельзя было объяснить только простым везением. В противном случае это было бы то же самое, что из запчастей к автомобилю собрать ресторан McDonald's.

Его подход к выбору объектов инвестирования также отличался оригинальностью. Типичное рассуждение Нидерхоффера выглядело так. Если котировки американских гособлигаций пошли вверх, то фондовый индекс наверняка снизится. А раз так, то упадет и фондовый рынок Японии. Следовательно, иена понизится относительно германской марки, так как немецкий фондовый рынок связан с американским гораздо меньше, чем японский. И в результате Виктор продавал иену против марки.

К середине 1980–х он уже управлял частью фондов Сороса с общими активами $100 млн. Следует отметить, что, хотя Виктор и получил большую самостоятельность в принятии решений, ему все равно приходилось соблюдать установленные Соросом правила управления капиталом и критерии выбора объекта инвестиций. Все изменилось в середине 1990–х, когда Нидерхоффер организовал собственный фонд Niederhoffer Management. Наконец-то Виктор был предоставлен сам себе, и с этого времени дела его покатились по наклонной.

В то время друг Сороса пользовался неизменной популярностью. И неудивительно, что часть клиентов знаменитого спекулянта поначалу перешла и в фонд Нидерхоффера. Туда же Виктор вложил и все свои деньги. Кроме того, после выхода его книги «Университеты биржевого спекулянта» часть восторженных читателей рискнула деньгами.

Но уже в первый год работы фонд оказался на грани разорения. На валютном рынке Виктор любил работать с иеной. Дело доходило до того, что он публично признавался в любви к этой валюте. Так, в первой половине 1995 года Нидерхоффер купил доллары против иены, когда курс был $1 за 93 иены.

Действовал он, как обычно, с размахом, используя кредитное плечо 1:10. Но всего через пару часов курс упал до 88 иен за $1. Это было сильным ударом. Использование кредитного плеча принесло фонду потери в 50 %. Клиенты стали спешно забирать свои деньги, а банки потребовали вернуть кредиты. В тот момент Нидерхоффер обвинил во всем своих инвесторов. «Они дают мне свои деньги и ожидают, что я их преумножу без всякого риска. Я не могу это сделать без рискованных сделок, а они забирают деньги после первой неудачи», – сетовал он.

Кроме того, Нидерхоффер обвинял казначейство США и Банк Японии в том, что они сознательно опускают курс доллара и уже раструбили об этом всем своим друзьям в банках. И все эти инсайдеры настроились против него. Однако Виктор продолжал плыть против течения. Чуть позже курс иены пошел вниз, и фонд Нидерхоффера после закрытия всех позиций по иене понес убытки в размере 20 % всего капитала. Интересно, что во второй половине 1995 года Виктор попался на противоположной позиции, и вновь потери его фонда составили 20 %.

Отыгрывался он обычно на фьючерсах на товарном и фондовом рынках. Они позволяли получать высокий доход при минимальных вложениях. Правда, крупные фонды редко используют их полномасштабно из-за высокого риска. Профессионалы предрекали скорый крах Niederhoffer Management, опасались этого и его клиенты.

* * *

К середине 1997 года активы его фонда доходили до $130 млн. Сумма достаточно большая, но Нидерхоффер умудрился проиграть ее всю в октябре 1997 года. В привычном для себя стиле Нидерхоффер не особо заботился о диверсификации. Так, большая часть его капитала оказалась вложенной в перспективные азиатские рынки, меньшая часть – в американский фондовый рынок, немного – в товарный рынок. Памятный азиатский кризис вмиг привел к потере всех его вложений в Юго-Восточной Азии. Вслед за этим покатился вниз фондовый рынок США – Dow Jones упал на 7 %. А на товарной бирже вопреки прогнозам Виктора поднялись цены на драгоценные металлы.

И 30 октября 1997 года в газете USA Today появилась заметка: «В среду Нидерхоффер объявил инвесторам своего фонда, что все их деньги проиграны за три дня. За три дня падения фондового рынка и краха в Таиланде он растранжирил $130 млн». Нидерхоффер не только потерял все деньги клиентов, но и остался должен около $20 млн. Ему пришлось даже продать свою коллекцию исторических ценностей за $2,6 млн. Продал он и свой фонд (всего за $1 млн).

Тогда у него мало что осталось от былого могущества. Но он не сдался. Его талант и авторитет пригодились на поприще деловой журналистики. Кроме того, в соавторстве с Лорел Кеннел в 2003 году он издал книгу «Практика биржевых спекуляций» (Practical Speculation), которую называют лучшей книгой о трейдинге в новом тысячелетии.

Часть 3

Империи не вечны

В природе мелким животным иногда легче выжить, чем крупным зверям. Динозавры вымерли, а какие-нибудь мушки-дрозофилы живы до сих пор, и с доисторических времен, кажется, изменились мало.

Так и в бизнесе: тысячи мелких предприятий разоряются, и тысячи же создаются. А павшую империю уже не вернуть.

Империи потому и не вечны, что империи: создаются часто волей одного человека и держатся на силе. Но в силе – их слабость. Чем масштабнее границы империи, тем больше у нее соседей, а значит, и врагов.

К тому же императоры смертны, а на их детях и внуках природа часто отдыхает.

Осколок рельсовой империи

Харольд Стирлинг Вандербильт (Harold Stirling Vanderbilt, 1884–1970)

Сын Уильяма Киссема Вандербильта, правнук знаменитого Командора Корнелиуса Вандербильта, основателя династии Вандербильтов.

Он мой хороший приятель, но в этом бизнесе он просто дитя.

Роберт Янг о Харольде Вандербильте

Почти 40 лет назад, 4 июля 1970 года, скончался один из последних настоящих аристократов Америки – Харольд Стирлинг Вандербильт. Он был наследником 50–миллионного состояния, прожил долгую жизнь и обладал множеством талантов, кроме одного – таланта делать деньги. Семейный бизнес Вандербильтов, несмотря на все усилия, на нем закончился, знаменитые вандербильтовские особняки тоже поменяли владельцев. Зато имя Харольда Вандербильта стало символом стремления к совершенству в занятиях, достойных истинного джентльмена: ему не было равных в гонках на яхтах и игре в бридж.

Американский железнодорожный бизнес был так тесно связан с именем Вандербильтов, что один из акционеров железнодорожной компании New York Central Роберт Янг, в результате долгих интриг и махинаций добившийся перехода власти в свои руки, заметил: «Не могу представить совет директоров

New York Central без хотя бы одного Вандербильта – для аромата». Харольд Вандербильт и его родственники отклонили лестное предложение: «Не сомневаюсь в способностях мистера Янга в области манипуляций с акциями, но управление железной дорогой – это совсем другое дело». Янг был столь же высокого мнения о деловых качествах Вандербильта: «Он мой хороший приятель, но в этом бизнесе он просто дитя». Оба, увы, оказались правы: Янг вскоре застрелился, не справившись с управлением, но и от Вандербильтов на железной дороге остались одни воспоминания да роскошный пульмановский вагон 1928 года, сделанный специально для главы New York Central Харольда Вандербильта: прокатившись в нем, любой желающий может почувствовать себя миллионером…

* * *

Харольд Стирлинг родился 6 июля 1884 года, и родился он Вандербильтом – этого в общем достаточно для американцев, чтобы представить себе, в какой обстановке он вырос и каким состоянием обладал. Обширное семейство Вандербильтов было, пожалуй, самым состоятельным в Америке XIX века. А самым известным и предприимчивым представителем этой династии был Командор Корнелиус Вандербильт, потомок голландских поселенцев из деревни Бильт, от которой и произошла фамилия.

Харольд был правнуком знаменитого Командора. Отец Харольда, Уильям Киссем Вандербильт, после смерти своего отца унаследовал около $60 млн; он возглавлял в разное время крупные железнодорожные компании, составлявшие основу бизнеса Вандербильтов. У Уильяма Киссема и его жены Альвы Эрскин Смит было трое детей – старшая дочь Консуэло и два сына, Уильям Киссем-второй и Харольд Стирлинг. Альва была женщиной незаурядной и с очень большими амбициями. Она выросла на рабовладельческом Юге в семье плантатора, но получила образование и приобрела светский лоск во Франции, где завела друзей среди высшей европейской знати. Главной ее целью было превзойти леди Астор, представительницу другой богатейшей династии, и стать главной светской львицей Нью-Йорка и окрестностей.

Когда Альва выходила замуж за Уильяма Киссема, предполагалось, что все наследство в соответствии с семейной традицией достанется его старшему брату Корнелиусу. Однако решительная девушка сумела убедить свекра в исключительных достоинствах своего мужа, и тот выделил часть денег Уильяму Киссему.

Дети Уильяма Киссема и Альвы были весьма известными персонажами американской элиты. Старший брат Харольда Вилли К. прославился как один из первых энтузиастов автоспорта в США, построивший собственную частную автостраду для гонок, учредивший в начале XX века гоночный Кубок Вандербильта и немало способствовавший расцвету американской автомобильной промышленности. Сестра Харольда Консуэло была необыкновенно грациозной красавицей с лебединой шеей, к которой толпами стекались потенциальные женихи не только из Америки, но и из Европы. Амбициозная мать решила использовать ее, чтобы породниться с настоящей европейской аристократией, и настояла на браке 18–летней Консуэло с девятым герцогом Мальборо Чарльзом Спенсером Черчиллем, кузеном Уинстона Черчилля. Свадьба состоялась в 1895 году в Нью-Йорке и была единодушно признана «свадьбой века». Именно Консуэло лишила будущего английского премьера шансов стать герцогом Мальборо, быстренько родив в 1897 году сына, который и унаследовал титул. Когда брак Консуэло спустя четверть века распался, Альва, испытывая угрызения совести, помогла дочери добиться, чтобы он был признан недействительным, ссылаясь на то, что она принудила Консуэло выйти за герцога Мальборо.

* * *

Страсть к роскоши вообще и к роскошным особнякам в частности была отличительной чертой тех поколений Вандербильтов, которые уже могли себе позволить не зарабатывать состояние с нуля. В Нью-Йорке внуки Корнелиуса застроили своими особняками целый квартал на Пятой авеню, а в Нью-порте на Род-Айленде тон задавали Мраморный дом Уильяма Киссема и летний 70–комнатный «коттедж» его брата Корнелиуса-второго. С конца XIX века и до начала Первой мировой войны Ньюпорт был средоточием всех самых богатых американских семейств, стремившихся если не происхождением, то хотя бы образом жизни сравняться с европейской знатью и даже превзойти ее. Когда российский великий князь Борис побывал там в 1902 году, он заметил, что подобной роскоши нет даже в Зимнем дворце в Петербурге. Возможно, императрица Александра могла бы позволить себе, подобно ньюпортцам, закапывать драгоценности в песок посреди банкетного стола, чтобы потом гости откапывали их ложечками от Фаберже, или пускать экзотических рыбок в ручейки, петляющие среди серебряных супниц. Но ей это почему-то не приходило в голову, а вот в Ньюпорте такие излишества были нормой.

Альва Вандербильт была одним из главных вдохновителей превращения небольшого скромного поселка Ньюпорт с деревянными строениями в американский Версаль. Она не только добилась от свекра распределения наследства с учетом интересов ее мужа, но и объяснила Вандербильтам, как им следует распорядиться своим богатством. Альва считала достойным его применением строительство умопомрачительных дворцов и жизнь в них на манер европейских королевских фамилий. Сама она строила особняки и дворцы с той же неукротимой решительностью, с которой древние фараоны возводили свои пирамиды. В Нью-Йорке ее знаменитый «маленький дворец в Блуа» на Пятой авеню, построенный модным архитектором Ричардом Моррисом Хантом, стал первым замком Нового Света, предназначенным на роль жилого дома, обеспечил Альве и Уильяму Киссему попадание в нью-йоркское высшее общество и определил характер всего последующего строительства в этой части Пятой авеню.

В марте 1883 года по случаю открытия «маленького дворца» состоялся грандиозный костюмированный бал, который запечатлел главный гламурный фотограф того времени Хосе Мария Мора. Американские богачи обожали наряжаться в королей и принцесс; ради этого специально шились роскошные платья, отделанные золотом и драгоценными камнями, которые потом месяцами пылились в подвалах. Альва с удовольствием вспоминала, как она наряжалась венецианкой, женой дожа, а на фотографии она запечатлена в платье русской барыни и кокошнике. Каролины Астор не было в числе приглашенных на бал, и ей пришлось через своего посыльного передать «нуворишам» Вандербильтам свою визитную карточку.

Однако чтобы затмить извечную соперницу, нью-йоркского дворца было недостаточно, и по настоянию Альвы ее муж купил участок земли в Ньюпорте, граничащий с «Березовой рощей» Асторов. С 1888 по 1892 год архитектор Хант, ставший придворным архитектором Вандербильтов, построил в Нью-порте на авеню Бельвю Мраморный дом; образцом для него послужили одновременно вашингтонский Белый дом и Пти-Трианон Марии-Антуанетты в Версале. Со всего света навезли столько мрамора, что пришлось построить частный причал, где его сгружали и складировали, пока шло строительство. Внутреннее убранство в стиле Наполеона III соответствовало внешней роскоши; Альва Вандербильт наняла для своего «храма искусств» лучших французских дизайнеров интерьера, которые оформили гостиную в стиле периода Регентства, а бильярдную – в экзотическом мавританском стиле. У подножия лестниц в Мраморном доме были два барельефа – один изображал архитектора Ханта, другой – Мансара, главного архитектора Людовика XIV, построившего Версаль.

Дворец обошелся, по оценкам тогдашней прессы, в $11 млн, из которых $7 млн ушло только на мрамор. Уильям Киссем Вандербильт преподнес Мраморный дом своей жене в качестве подарка к ее 39–летию. Сам он все больше времени проводил в поместье Idle Hour на Лонг-Айленде и в Париже. В 1895 году супруги развелись, затем оба вступили во второй брак, но Альва продолжала пользоваться Мраморным домом. Она даже построила рядом китайский чайный домик, где принимала гостей и устраивала собрания горячо поддерживаемых ею суфражисток. Хозяйка Мраморного дома, владевшая одно время сразу девятью особняками, стала первой женщиной – членом Американского института архитектуры. Она продала Мраморный дом в 1932 году, но после ее смерти Харольд Вандербильт в память о матери выкупил его в 1963 году для превращения в музей.

Отец Харольда умер в 1920 году, оставив ему в наследство среди прочего поместье Idle Hour, но тот решил, что времена безудержной роскоши позади, и в том же году продал его. Большая часть уникальной мебели, которой дом был обставлен, ушла с молотка в конце 1920–х годов. Харольд также настоял на продаже особняка на Пятой авеню, принадлежавшего ему совместно с братом.

Однако настоящий Вандербильт не в состоянии прожить жизнь, не построив собственного «коттеджа», и Харольд тоже не смог удержаться. В 1925 году он построил летнюю резиденцию «Эль Солано» на Палм-Бич во Флориде, пять лет спустя – еще одну, «Вилла Лантана», тоже во Флориде. Жить в особняках было для Вандербильтов так же естественно, как учиться дома и в лучших частных школах, а потом окончить Гарвард. Столь же естественно было затем присоединиться к прочим Вандербильтам, занимавшимся железнодорожным бизнесом. Но были и другие традиции, которые явно вызывали у молодого Харольда больше энтузиазма: его отец был страстным яхтсменом, а сам основатель династии Корнелиус – заядлым картежником.

* * *

Как говорил банкир и член Нью-Йоркского яхт-клуба Джей Пи Морган, «дела можно вести практически с кем угодно, а ходить под парусом – только с джентльменом». К этому джентльменскому занятию Вандербильт пристрастился с юности, совершая путешествия на яхтах отца. Но ему мало было просто плавать: хотелось непременно соревноваться и выигрывать. С 1922 по 1938 год он шесть раз выигрывал Королевский кубок и пять – Кубок Астор, а заодно усовершенствовал правила гонок, в частности разработал «правила дороги», определяющие, какая яхта обладает преимуществом при движении в сложных ситуациях гонки. Но настоящую славу Харольду Вандербильту, который почему-то предпочитал, чтобы его называли Майком, принесли три гонки на Кубок Америки на яхтах класса J.

У этих соревнований долгая история. В 1851 году шхуна «Америка» выиграла гонки в Англии и увезла в США серебряный кубок, известный с тех пор как Кубок Америки (сначала в кавычках, потом – без). Многие годы уязвленные англичане пытались вернуть себе кубок, но претенденты всякий раз проигрывали американцам, защищавшим титул. В 1928 году было решено проводить соревнования на новых гигантских яхтах класса J. Всего было построено десять яхт этого класса, из них шесть в США и четыре в Великобритании. Первый Кубок Америки на яхтах класса J состоялся в 1930 году. Харольд Вандербильт был первым владельцем яхты, который сам вел ее в бой. Ему противостоял 80–летний сэр Томас Липтон, который уже в пятый раз за 31 год с помощью яхты «Шэмрок» пытался вернуть британцам Кубок Америки. Вандербильт на яхте «Энтерпрайз» выиграл подряд четыре гонки и отстоял кубок. Липтон, который всегда бесстрастно принимал поражение, в отчаянии шептал: «Я не могу победить, я не могу победить», а Вандербильт после финиша отдал должное сопернику: «Час триумфа, час нашей победы смешан для нас с грустью. Наши сердца преисполнены сочувствия к этому великому старому спортсмену». Липтон мечтал предпринять шестую попытку, но в 1931 году его не стало.

Харольд Вандербильт, во всем стремившийся к рациональности, придумал присваивать номера членам своего экипажа и четко распределил между ними функции на судне. В экипаж входила и его жена Гертруда – первая женщина, участвовавшая в соревнованиях на Кубок Америки.

В двух следующих гонках (1934 и 1937 годов) отобрать кубок у американцев пытался британский авиамагнат Том Сопвич на яхтах «Эндевор» и «Эндевор II». В 1934 году он был очень близок к успеху. «Рейнбоу» Вандербильта явно уступала не только в красоте, но и в скорости. Вандербильт и сам признавал, что никогда не видел ничего подобного тому, как разгоняется «Эндевор». Он осознавал не только ограниченность возможностей своего судна, но и своих собственных, поэтому в сложные моменты доверял управление опытному яхтсмену Шерману Хойту. Первые две гонки Сопвич выиграл, в третьей допустил тактическую ошибку и проиграл, а потом то ли американцы сжульничали, то ли команда Вандербильта сумела переломить ситуацию, но при результате 2:4 Сопвич признал свое поражение. Говорят, что Хойт совершил ловкий тактический маневр в тот момент, когда Вандербильт спустился за бутербродом…

К следующим кубковым соревнованиям Вандербильт отнесся очень серьезно. Несмотря на разгар депрессии, он заявил, что «это в конце концов всего лишь деньги, и мне не пришлось их зарабатывать», – и потратил $500 тыс. на строительство новой яхты (оказавшейся последней из построенных в J-клас-се). «Рейнджер» стала плодом совместных усилий опытного и знаменитого конструктора Берджиса, проектировавшего «Рейнбоу», и молодого Олина Стивенса, который умел строить яхты по науке. «Рейнджер» имела малопривлекательную внешность, но зато внутри могла похвастаться живописными полотнами и фальшкамином, а главное, демонстрировала чудеса скорости.

Как и в 1930 году, американцы выиграли четыре гонки подряд, а Сопвичу, как и в 1934 году, пришлось признать себя побежденным. За свой единственный сезон «Рейнджер» участвовала в 37 гонках, и только две лодки сумели ее обогнать. Другие яхтсмены вынуждены были смириться с тем, что выигрыш «Рейнджер» был более или менее предрешен, так что «второе место, за которое всегда была отчаянная борьба, стало считаться своего рода победой», вспоминал Вандербильт.

Следующий Кубок Америки не состоялся из-за войны, во время которой все американские яхты J-класса были использованы как источник металла для военных нужд. Даже в пору расцвета яхт J-класса все понимали, что они обречены на вымирание, а уж после войны никто не мог себе позволить такую роскошь, как строительство супердорогой гигантской яхты ради одного сезона соревнований. Зато Харольд Вандербильт навсегда остался первым, единственным и непобежденным обладателем Кубка Америки в гонках на самых грандиозных и самых великолепных яхтах за всю его историю.

* * *

Правила Вандербильта действуют до сих пор не только в парусном спорте. Бриджисты относятся к Вандербильту еще с большим трепетом, чем яхтсмены. Именно Харольд Вандербильт считается создателем современного контрактного бриджа, который не так давно стал олимпийским видом спорта.

Вандербильт всерьез увлекался бриджем с 1906 года, а его пара с Дж. Б. Элвеллом считалась одной из самых сильных среди американских бриджистов. Осенью 1925 года он плыл из Калифорнии в Гавану на борту «Финляндии»; 31 октября корабль вынужден был остановиться перед Панамским каналом, и Ван-дербильт и его спутники сели играть во французскую разновидность бриджа, называемую plafond. К ним присоединилась некая дама, которая предложила ряд новшеств, заимствованных из игры, в которую она, по ее словам, играла в Китае. Аналитический ум Вандербильта принял вызов, и на следующий день, пересекая Панамский канал, он разработал новую систему правил, известную сейчас как контрактный бридж. Смыслом игры для Вандербильта была точность ставок, за которую игроки активно поощрялись очками. В этой системе не было ничего принципиально ранее неизвестного, но она была настолько хорошо сбалансирована и оказалась такой увлекательной на практике, что за вычетом двух небольших дополнений бриджисты и сейчас играют по правилам Вандербильта. Создатель так описывал начало жизни своего детища: «Нам так понравилось играть в мою новую игру на борту „Финляндии“, что по возвращении в Нью-Йорк я раздал копии моей таблицы подсчета очков нескольким друзьям, с которыми мы играли в бридж-аукцион. Я никак не пропагандировал и не рекламировал контрактный бридж. По-видимому, его совершенство говорило само за себя, и он распространился со скоростью лесного пожара».

Популярность новой игры объяснялась не только ее «совершенством», но и высоким социальным статусом ее автора. Однако Вандербильт относился к своим увлечениям очень серьезно, поэтому всегда был не только игроком и спортсменом, но и теоретиком и спортивным организатором. В качестве теоретика он написал целых четыре книги о бридже, посвященных изложению новых правил, технических тонкостей и анализу различных стратегий игры. Как организатор нового вида спорта он входил в состав комитета по правилам нью-йоркского вист-клуба, принявшего в 1927 и 1931 годах американские правила контрактного бриджа, а в 1932 году утвердившего и международные правила. Позднее он стал председателем комитета по правилам и несколько десятилетий их дорабатывал.

Наконец, в качестве мецената он учредил в 1928 году Кубок Харольда Вандербильта по бриджу, который разыгрывался в ходе национального чемпионата среди четверок, и сам же дважды завоевал его как игрок – в 1932 и 1940 годах. Этот приз был самым желанным для американских бриджистов не в последнюю очередь потому, что копии кубка-оригинала Ван-дербильт лично вручал победителям. Но этого ему показалось мало, и в 1960 году Вандербильт подарил Всемирной федерации бриджа постоянный приз для проведения командных олимпийских турниров – победители опять же должны были получать копии этого трофея. Когда формы для отливки копий национального кубка были потеряны, Вандербильту пришлось потратить еще $50 тыс. на изготовление новых. Тогда же он позаботился о том, чтобы обеспечить и национальный, и мировой турнир кубками на ближайшие десятки лет. Более того, он предусмотрительно завещал $100 тыс. на изготовление новых копий кубков, чтобы традиция не прервалась и после его смерти. Неудивительно, что когда в 1964 году был создан зал славы бриджа, там немедленно оказался Харольд Вандербильт, а Всемирная федерация бриджа избрала его своим первым почетным членом.

* * *

Харольд Вандербильт был парадоксальной фигурой в том смысле, что по рождению он принадлежал к крупнейшей американской буржуазии, а по образу жизни явно тяготел к аристократическим занятиям. Корнелиусу Вандербильту, заработавшему на поездах и кораблях огромные деньги, вход в высшее общество был заказан, а его правнук почти идеально соответствовал представлениям об истинном джентльмене. А заниматься бизнесом джентльмену следует как можно меньше. Другое дело – благотворительность. Жертвовать на благотворительные цели в Америке всегда считалось достойным и необходимым занятием. Но обедневшая старая аристократия не всегда имела для этого достаточно средств, а «бароны-грабители» не всегда знали, на что и как лучше с пользой потратить деньги. Командору Корнелиусу Вандербильту было уже 79 лет, когда он сделал свое первое и единственное крупное пожертвование – $1 млн, на которые был основан университет в Нешвиле, штат Теннесси, вскоре названный Вандербильтовским.

Харольд считал своим долгом продолжать заботиться о «фамильном» университете: многие годы он был членом попечительского совета университета, а в течение 13 лет – его президентом. Сейчас Вандербильтовский университет входит в первую двадцатку частных университетов США, так что деньги и усилия Вандербильтов не пропали даром.

Но проза жизни требовала все-таки иногда интересоваться скучными делами. После смерти отца Харольд стал председателем совета директоров железнодорожной компании New York Central и обладателем акций ряда других железнодорожных компаний. Его дед в свое время удвоил состояние, унаследованное от Командора, дядя Фредерик тоже стал вдвое богаче благодаря железной дороге. Отцу повезло меньше, но и он по крайней мере сумел не растратить наследство и передать его следующему поколению. Когда в 1928 году Харольд стал в роли председателя разъезжать в своем спецвагоне #3, сеть железных дорог New York Central могла похвастаться 11,5 тыс. миль железнодорожного полотна, связывающего северо-восток страны и штаты Атлантического побережья с Великими озерами и Канадой. Во время войны на железные дороги приходилась колоссальная нагрузка, и они не выдержали напряженных перевозок. Паровозы, деревянные вагоны и другое оборудование одно за другим выходило из строя. Положение усугубляла конкуренция с быстротой самолетов и удобством автомобилей – и те и другие пользовались правительственной поддержкой. К тому же у Вандербильтов в New York Central появился мощный противник, обещавший отправить старую гвардию на пенсию и обеспечить модернизацию поездов и реформу всей отрасли. В 1954 году Роберт Янг сумел-таки поставить компанию под свой контроль, а Харольд Вандербильт и два его родственника подали в отставку из совета директоров. Дороги Вандербильтов и железные дороги окончательно разошлись.

В 1973 году, уже после смерти Харольда, в Вандербильтовском университете прошла встреча представителей династии Вандербильтов. Участников было немало, что неудивительно, если учесть, что у Корнелиуса было 13 детей. Удивительно другое – там были известные и преуспевающие люди, профессионалы в разных областях, но ни одного миллионера. Богатства Вандербильтов стали историей, а особняки – музеями, где посетители могут представить себе американский «позолоченный век», но к Вандербильтам это уже не имеет никакого отношения. Зато Харольд Вандербильт, богач по происхождению, смог жить как аристократ в не самой удачной для этого стране и в не самое подходящее время.

Странная миссис Camel

Дорис Дюк (Doris Duke, 1912–1993)

Дочь табачного магната Джеймса Дюка.

Запомни, тебя всегда будут любить только за твои деньги, а не за твои достоинства.

Наставление Джеймса Дюка дочери Дорис

По загородному поместью Дорис Дюк бродили два верблюда, безнаказанно попирая не только ухоженные газоны, но и персидские ковры в холле. Подобно священным коровам в Индии, верблюды Дюк пользовались неприкосновенностью. Своим полутора-миллиардным состоянием она была обязана сигаретной пачке с их изображением.

Джеймс Дюк любил табак и детей. Табака у него было сколько угодно, а вот дитя только одно.

Дорис – единственная дочь владельца American Tobacco – появилась на свет в 1912 году. Сигареты Camel – главная статья дохода American Tobacco – спустя год.

Изобретение Camel позволило Джеймсу Дюку устроить своей единственной дочери райскую жизнь. Разумеется, в соответствии с бесхитростными представлениями о рае, которые всегда были в ходу в Америке.

В сад ангелоподобного младенца выносили на руках телохранители. Сидеть Дорис разрешали только на шелковых подушках. Когда ей пришло время идти в школу, Дюк купил Rolls-Royce. Его единственным назначением было возить дочь на уроки и с уроков.

Ее именем были названы личный пульмановский вагон Джеймса Дюка и восьмидесятифутовая яхта. Дорис принадлежал самый большой дом на Пятой авеню, которому она так и не смогла найти применения. И в 1957 году подарила нью-йоркскому университету.

На случай, если Дорис когда-нибудь изъявит желание получить высшее образование, Джеймс также сделал необходимые приготовления. А именно: пожертвовал около $10 млн Trinity College в Северной Каролине, потребовав взамен, чтобы колледж переименовали в университет Дюка.

В благодарность она засыпала отца нежными записочками, которые красовались на его рабочем столе в качестве бесценных сувениров.

К сожалению, умудренный опытом Джеймс ухитрился изрядно отравить единственной наследнице удовольствие от сказочного богатства. Разумеется, из лучших побуждений.

Завещав ей $100 млн, он добавил к ним один-единственный жизненный принцип: «Не доверяй!»

«Запомни, тебя всегда будут любить только за твои деньги, а не за твои достоинства», – внушал он застенчивой дочери. Что, согласитесь, скорее напоминает родительское проклятие, нежели благословение чадолюбивого старца.

* * *

Джеймс скончался в 1925 году. Дорис отметила 13–летие и получила стомиллионное наследство. До поры до времени оно было, правда, отдано под присмотр душеприказчиков.

Зато сакраментальное «Не доверяй!» осталось в ее полном и единоличном распоряжении.

Первой последствия отцовского воспитания ощутила мать Дорис. Она решила улучшить свое материальное положение, продав семейную ферму в Нью-Джерси, включавшую 30–ком-натный особняк, крытые теннисные корты и искусственные озера.

13–летняя Дорис вспомнила, как приятно было посиживать под тамошними деревьями на шелковых подушках, и недолго думая… подала на мать в суд.

И выиграла. Ферма осталась во владении семьи.

После чего Дорис спокойно удалилась в Нью-Джерси. Где безмятежно дожидалась совершеннолетия, совершенствуясь в танцах, исполнении джазовых композиций на фортепиано и чтении биржевых сводок.

Через шесть лет Дорис получила первые $10 млн из наследства и превратилась в одну из самых перспективных невест предвоенной Америки. Что ни на йоту, увы, не прибавило ей доверчивости.

Длинная серия романов и бракосочетаний неизменно завершалась разочарованиями – в полном соответствии с отцовским напутствием.

Первый супруг, Джеймс Кромвель, которому уже шло к 40 годам, в первую же брачную ночь вместо того, чтобы выполнять свой супружеский долг, вовлек ее в увлекательную беседу на тему о том, какое ежегодное содержание она согласна ему платить.

Схема эта, увы, безукоризненно функционировала на всем протяжении ее богатой треволнениями приватной жизни.

Дорис Дюк была образованна, обаятельна и умна. Ее деловые качества не вызывали ни тени сомнения. (Унаследовав в 1912 году $100 млн, она за 60 лет превратила их в $1,5 млрд).

Даже самый беззастенчивый подхалим не рискнул бы назвать ее красивой. Но небанальная внешность, умело подправленная визажистами, модельерами и ювелирами, производила весьма эффектное впечатление.

Короче, все, что нужно для счастья, у нее было.

Но, на собственную беду, Дорис Дюк была чересчур богата.

Возлюбленные теряли голову при взгляде на ее коллекцию древнего исламского искусства, на ее драгоценности, лимузины, на ее поместья в Нью-Джерси, Калифорнии, Род-Айленде и на Гавайях.

Она не выдерживала конкуренции с собственным банковским счетом.

* * *

От недолгого брака с Кромвелем у Дорис остался приобретенный во время медового месяца дворец в Гонолулу. А в придачу привычка нанимать сыщиков для слежки за своими благоверными и предаваться любви на стороне.

Она быстро установила личный рекорд, за несколько месяцев пополнив свою свиту гавайским чемпионом по плаванию, малоизвестным английским аристократом Алеком Каннингемом и голливудской звездой Эрролом Флинном.

Прочие остались безымянными. Роман-экспресс в поезде Нью-Йорк – Калифорния Дюк прокомментировала так: «Ну, там же было совершенно нечего делать, в этом поезде».

Смирившись с тем, что мужчин следует покупать, соизмеряя размер вознаграждения с силой страсти, она уже не отступала от этого принципа.

Согласно ее наблюдениям, быстрее всего европейские и американские красавцы покупались на недвижимость.

Латиноамериканец Порфирио Рубироза был известным европейским жиголо. И привлек внимание Дюк тем, что крутил роман с тогдашней знаменитостью и признанной красавицей – французской актрисой Даниэль Даррье.

Дюк деловито вмешалась в этот роман и соблазнила Пор-фирио, купив ему дом в Париже.

Следующий экземпляр – мексиканский джазист Джое Кастро – обошелся ей несколько дороже. Зато он был существенно моложе и организовывал для нее упоительные путешествия по ночным кабакам Лос-Анджелеса. По случаю этого романа она купила в Беверли-Хиллз виллу, на которой прежде проживал Рудольфо Валентино.

Правда, как женщина деловая, Дюк никогда не упускала возможности вернуть себе вложенное, по возможности сторицей. Так что после завершения и этого романа ее адвокаты виллу у Кастро отвоевали.

И Дюк разделила ее со своим следующим спутником, дизайнером Эдуардо Тиреллой. Для Дюк роман закончился тяжелым разочарованием – Эдуардо предпочитал мужчин. Ему самому роман стоил жизни.

Выезжая однажды на лимузине за ворота виллы, Дорис насмерть переехала незадачливого кавалера. На следствии она поклялась, что произошел несчастный случай. В том же убедительно поклялись ее друзья, телохранители, прислуга и соседи.

Возможно, так оно и было.

Во всяком случае, после смерти Тиреллы Дюк перестала столь энергично коллекционировать любовников. И посвятила себя благотворительности, сочтя, что для ее возраста подобный способ тратить деньги более естественен.

С особым пристрастием она покровительствовала актерам и вымирающим видам животных.

Впрочем, ее благотворительность бывала подчас не менее эксцентрична, чем ее романы. Однажды Дюк подарила $5 млн… Имельде Маркос, супруге филиппинского диктатора. Деньги пошли на то, чтобы заплатить залог за Имельду, арестованную в США.

Потом Дюк добавила еще $5 млн, чтобы помочь Маркос оплатить адвокатов. На сей раз уже в долг. Говорили, правда, что Имельду Дорис называла глупой курицей. Зато сам элегантный казнокрад Фердинанд Маркос ей чрезвычайно импонировал.

* * *

В середине восьмидесятых у Дорис Дюк оказалось больше денег, чем когда бы то ни было. Только запасы золота в ее банковских сейфах оказались столь велики, что ежегодная их инвентаризация обходилась Дюк в $150 тыс.

В отличие от отца, которого старость и рост благосостояния сделали болезненно подозрительным, Дорис с годами делалась все великодушнее.

Разумеется, ее продолжал охранять взвод телохранителей, усиленный сворой овчарок. Но перед новыми знакомцами, которых Дюк сама «назначала» друзьями дома, охрана пасовала.

Мужчина и женщина, появившиеся в поместье в Нью-Джерси на исходе восьмидесятых, относились к категории личных протеже хозяйки.

Первой была черноволосая танцовщица с экзотическим именем Чанди и прозаической фамилией Хеффнер. Находкой для салонных приемов ее вряд ли можно было назвать. Так как ее профессией являлось исполнение танца живота в американских кабаках.

Эксцентричность Дорис не шла так далеко, чтобы нанимать домашнюю исполнительницу танца живота. Но Чанди покорила ее глубоким знанием восточной медицины и темпераментной склонностью к исламу.

Беседы о целебных свойствах китайских бальзамов чрезвычайно углубили симпатию Дорис к своему новому приобретению.

В 1988 году Дорис Дюк подписала документы, в которых значилось, что Чанди отныне является ее приемной дочерью и получает все дочерние права. Включая и право наследования. По устоявшейся привычке Дюк скрепила новообретенное родство подарком в виде очаровательного ранчо за $1,5 млн.

Это не помешало ей тремя годами позже Чанди выгнать.

Второй пришелец явился во владения Дюк годом позже при обстоятельствах более прозаичных.

Бернарда Лафферти Дюк взяла на должность дворецкого. Хотя рекомендации у него оказались такие, что о месте в пристойном доме можно было смело забыть. В особенности о месте, предполагающем известную близость к буфету и винным погребам.

Дальние приятели Дюк сплавили Лафферти из своего дома, поскольку он страдал неизлечимой склонностью к алкоголю в любых его модификациях.

В Дорис не ко времени пробудилось милосердие. Она решила предоставить молодому человеку шанс. Лафферти получил в свое распоряжение ключи от фамильных винных погребов и буфетов с бесценным серебром. Как и следовало ожидать, оказанным доверием он немедленно злоупотребил.

Гости Дорис с изумлением наблюдали за тем, как он величественно вышагивал по лестнице с подносом и валился с предпоследней ступеньки, заливая ковер шампанским. Кроме того, их несколько смущал стабильный аромат перегара, который буквально сбивал с ног любого, кто попадался Бернарду на пути.

В один прекрасный день Лафферти обнаружили безмятежно спящим в окружении пустых бутылок из-под коллекционного портвейна. Портвейн же был так благороден и стар, что даже этикетки на бутылках были написаны от руки.

Милосердие Дорис уступило место благоразумию. Лафферти, правда, не уволили, но отправили лечиться к «Анонимным алкоголикам». Где его, надо сказать, привели в полный порядок. К несчастью.

Бесповоротно трезвый дворецкий вернулся к Дюк и окружил свою хозяйку трогательнейшей заботой. Правда, гости продолжали изумляться. Лафферти приобрел забавную привычку подавать на стол во фрачной униформе, но… с золотой серьгой в ухе и босиком.

В сентябре 1993 года 80–летняя Дорис Дюк почувствовала боль в сердце и спустя пару недель скончалась, окруженная заботой цвета лос-анджелесской медицины. Завещание, оглашенное через несколько дней, породило серию сплетен, взаимных обвинений и судебных разбирательств, не завершенных и по сей день.

То, что Дорис обладала своеобразным характером, не вызывало никаких сомнений. Но назвать ее слабоумной, пожалуй, не мог никто. Между тем последняя воля miss Camel заставляла инкриминировать достойной даме именно слабоумие. Или некую злую волю.

Как и ожидалось, большая часть состояния была направлена завещательницей на создание благотворительных фондов, призванных поддерживать столь любимых Дорис вымирающих животных, малоимущих артистов и исламское искусство.

Управление же этими фондами переходило по завещанию к пресловутому дворецкому, Бернарду Лафферти. С единовременным гонораром в $5 млн, пожизненным содержанием в $500 тыс. ежегодно и полномочиями, которые давали ему отнюдь не иллюзорную возможность извлекать как минимум еще $1 млн в год на приватные нужды.

Удочеренная Чанди не упоминалась вовсе.

Первое, что сделала Чанди, ознакомившись с завещанием, – подала на Лафферти в суд, косвенно обвинив его в убийстве благодетельницы.

Первое, что сделал Лафферти, – распорядился о немедленной кремации тела усопшей. Вопреки тому, что именно кремацию Дорис категорически запретила в своем завещании. С момента кремации точнее установить причины смерти Дюк более не представлялось никакой возможности.

Судебный процесс длится второй год. Состояние остается под арестом. Исламское искусство, неимущие артисты и вымирающие животные страдают без завещанных им миллионов.

В отличие от верблюдов, за которых Дорис Дюк некогда заплатила $25 млн. Для них она предусмотрительно создала никем не управляемый полумиллионный фонд.

Занимательная генетика

Жан Поль Гетти-младший (John Paul Getty, Jr., 1932–2003)

Он же Юджин Поль Гетти, сын Жана Поля Гетти-старшего. Сменил имя, назвавшись в честь отца.

Я не желаю становиться бизнесменом. Этим бессмысленным делом может заниматься каждый.

Жан Поль Гетти-младший

Жан Поль Гетти-старший, которого называли самым богатым человеком в мире, завещал своему сыну – Жану Полю Гетти-млад-шему – собственное имя и… $500.

Сегодня Гетти-junior, ставший все же наследником фамильной империи, – расточительный и загадочный, по мнению прессы, как

Гарун аль-Рашид, – крупнейший филантроп Великобритании. За последние годы его благотворительные пожертвования составили $210 млн.

* * *

Юджин Поль Гетти, третий сын Жана Поля Гетти, родился в 1933 году. Его мать, Анна Рурк, дочь голливудского продюсера, была третьей по счету женой легендарного создателя «нефтяной империи Гетти». Брак продлился три года. Так же, впрочем, недолговечны были все браки Гетти-старшего.

Все три года супруг был до чрезвычайности занят: он отвоевывал у собственной матери право контроля над семейной нефтяной корпорацией. Сара Гетти справедливо полагала, что если ее сын получит возможность распоряжаться прибылью по своему усмотрению, то его дети, а ее внуки, вполне рискуют не получить ни пенса.

В результате начинающий миллиардер своего добился, но мать потребовала, чтобы в качестве компенсации была создана новая компания – Sarah Getty Trust, которая бы распределяла доходы среди всех отпрысков по фамилии Гетти без исключения. Время показало, что Сара Гетти была во всех отношениях мудрой женщиной. И отлично знала своего сына.

Гетти создавал свою нефтяную империю, на семью времени просто не было. Брак с Анной Рурк распался. Однако Жан Поль Гетти был мужчиной последовательным и настырным, он методично продолжал свой брачный марафон. Анне Рурк он оставил двух сыновей – Юджина Поля и Гордона. Их судьба Жана Поля Гетти-старшего абсолютно не занимала. Разумеется, до поры до времени.

В начале 1950–х Юджин Гетти был весьма достойным молодым американцем. Он был строен и привлекателен. Носил очки и изучал английскую литературу в университете Сан-Франциско. Служил в армии, женился. Гейл Харрис родила ему двоих сыновей и двух дочерей. У него были ровные отношения с матерью и в общем никакие – с отцом.

Его единственным недостатком в те годы было становившееся уже заметным пристрастие к алкоголю.

Однажды из статьи в журнале Fortune он случайно узнал, что его отец – самый богатый человек Америки. Это его совершенно шокировало. До того времени у него было весьма туманное представление о том, до какой степени богат его отец.

Юджин Поль любил музыку, спорт и искусство. О том, что такое нефть и цены на нефть, он знал постольку, поскольку ему, как и всем, приходилось регулярно заправлять машину. Он был молод, неплохо обеспечен (об этом заботился Sarah Getty Trust) и обладал даром легко завоевывать друзей.

Быть может, со временем он стал бы неплохим университетским профессором. Судьба и его отец распорядились иначе.

* * *

В конце 1950–х Гетти-старшего всерьез озаботил вопрос о престолонаследнике. Он счел момент подходящим, чтобы приобщить своего третьего сына к семейному бизнесу. Отчего Юджин Поль не отказался – неизвестно. Но вместо диссертации о редких манускриптах он все же стал заниматься нефтедобычей на одном из отцовских предприятий, получая, по семейной традиции, $100 в неделю.

Вероятно, некоторые успехи на этом поприще обнадежили его отца. Жан Поль Гетти решил доверить сыну более ответственную должность и отправил его в Италию.

Наш герой явился в Рим и стал директором филиала Getty Oil в Италии. А чтобы полнее соответствовать новой роли, попросил у отца разрешения сменить имя. Разрешение было получено: Юджин Поль Гетти официально стал Жаном Полем Гетти-младшим.

Клаус фон Бюллов, один из ближайших сотрудников Гетти-старшего, говорил впоследствии, что Полю лучше было бы со временем стать директором Музея искусств Гетти. Там его тяга к творчеству, недурной вкус и образование пришлись бы впору. Однако отец был сам неплохо образован и считал, что знает толк в истории и в искусстве. Он был убежден, что флирт с искусством совершенно не мешает браку с биржевыми сводками. Вполне вероятно, что именно так оно и есть, однако время и место для эксперимента над собственным отпрыском были выбраны крайне неудачно.

Рим конца 1950–1960–х годов оказался далеко не идеальным местом для начала образцовой карьеры на территории нефтяного бизнеса. Рок-звездами здесь восхищались больше, чем банкирами. Героин, музыка и секс в Вечном городе полагались безусловно более важными занятиями, чем биржевые спекуляции. Каникулы и будни путались. Город был отдан на откуп героям «Сладкой жизни». (Феллини как раз заканчивал съемки фильма, когда Гетти-младший появился в Италии, это можно счесть вполне пророческим предзнаменованием.) Римляне, в особенности молодые римляне, предпочитали не делать деньги, а тратить деньги, добывая их вовсе не из нефтяных скважин, а как бы прямо из воздуха.

Быть сыном одного из самых богатых людей в мире и жить в Риме – искус оказался слишком велик. Гетти-младший стал проводить больше времени на вечеринках, в необременительных вояжах и на антивоенных демонстрациях, чем в рабочем кабинете Getty Oil Italiana.

Он развелся с Гейл Харрис и познакомился с Талисой Пол, датчанкой, родом с Явы. Она была красива, обаятельна и в высшей степени подвержена истерикам и депрессиям. Поль был очарован ее небанальным нравом, и в 1966 году они поженились. Свадебный костюм жениха был дополнен галстуком «психоделической расцветки», наряд невесты состоял из жакета и вельветовой мини-юбки, отделанной белой норкой.

Большую часть гостиной в их доме занимала гигантская клетка с экзотическими птицами, рядом стояли кресла из слоновой кости и маленький храм Будды, перед которым всегда курились благовония. Их сын, родившийся в 1968 году, получил имя не менее «психоделической расцветки», нежели свадебный галстук его отца: Тара Габриэль Гэлакси Грамафон Гетти.

Поль и Талиса совершали ритуальные путешествия в Индию и на остров Бали, отдыхали на вилле под Римом или в обветшалом дворце в Марракеше. Их частым гостем был Мик Джаггер. Дни были заполнены пикниками, загородными прогулками и героином, без которого оба супруга в ту пору уже не могли обойтись. И сексом. Гетти искренне любил Талису, но верность не входила в число его добродетелей. Позднее он говорил, что переспал в те годы с большим количеством женщин, чем любой другой мужчина. Исключая Джаггера.

Деловая карьера Гетти-младшего была пущена под откос. Getty Oil Italiana не приносила ни доходов, ни удовольствия.

Гетти-старший до поры до времени терпел, к тому же он в очередной раз был до чрезвычайности занят. В 1970 году между отцом и сыном состоялось все же решительное объяснение.

«Я не желаю становиться бизнесменом, – заявил сын, – этим бессмысленным делом может заниматься каждый». Отец был, разумеется, шокирован и уязвлен и, возможно, даже проклял дерзкого наследника. В любом случае жизнь Гетти-млад-шего стала принимать такой крутой оборот, что можно было бы и впрямь подумать, что над ним тяготеет рок родительского проклятия.

* * *

В середине 1971 года Талиса переехала в Англию, в поместье Чейн-Уок. Она была уже по горло сыта тем «рассеянным образом жизни», который она вела рядом с Гетти. Она перестала принимать наркотики, пить, завела очередного любовника и собиралась затеять бракоразводный процесс. 10 июля 1971 года она вылетела в Рим, чтобы окончательно объясниться с супругом.

Буквально на следующий день ее не стало. Она скончалась, приняв слишком большую дозу героина.

Никто, кроме, разумеется, самого Гетти, не знает, что же произошло в ту ночь. Предложил ли он жене принять наркотик или заставил или она сама решила таким образом облегчить себе неприятное объяснение? Намеренно или случайно он ждал слишком долго, прежде чем вызвал врачей? Было ли происшедшее убийством, несчастным случаем или самоубийством?

Достоверно известно лишь одно: когда был опубликован отчет коронера, итальянская полиция потребовала возвращения Гетти из Англии, куда он спешно вылетел после происшествия. Адвокат и друг Гетти Ванни Тревис заставил полицию отступиться. Никто не знает, каким образом ему это удалось.

Возможно, эта история не стала бы постоянным источником для журналистских сплетен, но ее сопроводил чрезвычайно двусмысленный контекст. При сходных обстоятельствах едва не погибла жена фон Бюллова. Безграмотно сделанная инъекция инсулина превратила ее в инвалида до конца дней. Дело дошло до суда, и шансы фон Бюллова выиграть процесс оценивались крайне невысоко.

Тогда же загадочная смерть настигла одного из музыкантов Rolling Stones, Брайана Джонса, и еще одного близкого друга Гетти – Мика Джаггера обвинили в причастности к этой смерти. В обоих случаях Гетти-junior предоставил ответчикам гигантские суммы для участия в судебном разбирательстве. Только залог за фон Бюллова стоил ему $1 млн. Все это оживило самые мрачные слухи о смерти Талисы.

Тотчас же после ее гибели отец лишил Жана Поля-младшего права участвовать в управлении предприятиями Getty Oil и его доли наследства. По новым условиям отцовского завещания ему полагалось унаследовать… $500. Разумеется, за ним остались дивиденды Sarah Getty Trust, но Гетти-младшему все это вместе было уже совершенно безразлично.

Он привык к успеху, был жизнерадостен, обаятелен, остроумен, капризен, великодушен и в общем-то беззащитен. Он не выработал иммунитета против несчастья. Смерть Талисы почти уничтожила его самого.

Гетти переехал в Чейн-Уок и перестал появляться на людях. Он не боялся пересудов – просто потерял интерес ко всему, что происходило вокруг. Он проводил свои дни, не вставая с дивана, выпивал по бутылке рома в день и пересматривал старые фильмы на видео. Он как бы погрузился в оцепенение, в полузабытье, которое продлилось 13 лет.

Единственный раз он нарушил свое затворничество – в день похорон отца.

По иронии судьбы именно в это время стремительно росло его личное состояние. Цены на нефть подскочили, годовой доход Гетти-младшего достиг $20 млн. Он стал тратить огромные суммы на экзотические приобретения и благотворительность. Со стороны вполне могло показаться, что этот человек буквально избавляется от денег, будто сопротивляясь какому-то пагубному наваждению.

Его здоровье ухудшилось – цирроз печени, отказывали ноги, симптомы диабета. Скоро ему пришлось проводить примерно половину года в клиниках, в окружении сиделок. Его пытались вылечить – своим врачам он не помогал.

Его главный и, быть может, единственный дар – умение находить друзей – спас ему жизнь. Благодаря друзьям уединение в Чейн-Уоке не превратилось в изоляцию. Друзья поддерживали в нем интерес к жизни. Они заставляли Гетти глотать лекарства, делать зарядку, соблюдать диету. Его последняя подруга – Виктория Холдсворт – долгие годы сносила его капризы, депрессии и приступы ярости.

Мик Джаггер приезжал в Чейн-Уок и часами рассказывал о крикете, комментировал крикетные матчи, объяснял правила, знакомил с игроками.

В середине восьмидесятых годов, через 13 лет после гибели Талисы, Гетти стал выбираться из своего забытья.

* * *

В 1990–е годы Жан Поль Гетти-младший жил в Великобритании. Он избегал внимания прессы и публики, но несмотря на это или, быть может, именно благодаря этому, чрезвычайно любим англичанами.

Он продал Чейн-Уок и поселился в Лондоне. Его состояние заметно выросло и продолжало расти, хотя он никогда не был так богат, как его отец. Компания Sarah Getty Trust была продана в 1984 году, доля Жана Поля Гетти-младшего от продажи составила $750 млн. Десять лет работы его собственной финансовой корпорации Cheyne Walk Trust превратили эти деньги в $1 млрд.

Он по-прежнему тратит крупные суммы на благотворительные цели, однако его пожертвования уже не носили столь маниакального характера, как прежде. Большая часть его даров была анонимна, хотя самые крупные хорошо известны: $63 млн – Национальной галерее (за это Елизавета Вторая пожаловала ему дворянский титул), $25 млн – на спасение и содержание Британского киноинститута, $4,4 млн – на нужды национального крикетного клуба.

Его образ жизни оставался скорее замкнутым, но эксцентричность, богатство и таинственность, похоже, навсегда обеспечили ему репутацию самого заметного персонажа в британском высшем свете.

Кроме того, Гетти-младшего уважали за его фанатическую приверженность крикету. Мик Джаггер сумел-таки пристрастить его к этому спорту, о котором сами англичане говорят: «Вы можете быть убийцей-маньяком, но если вы убийца-маньяк, который любит крикет, то в Англии вы – в порядке». Гетти не просто любил крикет: у него был собственный стадион для крикета и собственная крикетная команда.

Жан Поль Гетти-младший скончался в Лондоне в возрасте 70 лет. Гетти-старший, будь он жив, скорее всего счел бы своего сына слабохарактерным и расточительным бездельником, недостойным имени и состояния Гетти. Существует, однако, иная точка зрения: Жан Поль Гетти-младший и был подлинным наследником фамильной империи. Император совсем не обязательно должен быть самым богатым, но самым недоступным, великодушным и щедрым – непременно.

Чем кончается борьба за трезвость

Эдгар Бронфман-младший (Edgar Miles Bronfman, Jr., род. в 1955)

Сын Эдгара Бронфмана-старшего и внук Сэмюэля Бронфмана, который в 1928 году приобрел компанию Seagram.

Меня беспокоит третье поколение. Империи приходят и уходят.

Сэмюэль Бронфман

Годовой баланс компании Seagram читается как хорошая карта вин. Martell Cognac, Mumm, Chivas Regal, Absolut, Glenlivet Scotch, Seagram Extra Dry Gin, Myer's Rum. Только цифра в конце – $6 млрд – не похожа на ресторанный счет. Хотя примерно такую сумму президент корпорации Эдгар Бронфман-младший год назад заплатил за одну из самых выразительных сделок в истории бизнеса.

В восемь утра два частных самолета Gulfstream–4 взлетели с нью-йоркского аэродрома и направились в сторону Калифорнии.

Примерно в это же время третий самолет, как две капли воды похожий на первые два, вырулил на посадочную полосу в штате Вирджиния и упорхнул в том же направлении.

С третьей стороны – из гористого штата Вайоминг – к Калифорнии подрулил почтенный адвокат, который так поспешно покинул свое ранчо, что забыл сменить ковбойские сапоги на нечто более подходящее.

Четвертому персонажу – известному голливудскому менеджеру – пришлось срочно прервать отпуск на Багамских островах. Так что он находился в пути несколько дольше.

Равно как и главные действующие лица – небольшая группа строго одетых японцев, которые мучались, перескакивая из одной воздушной ямы в другую, на всем протяжении многочасового перелета от Токио до Нового Света.

Как бы то ни было, в два часа пополудни все они благополучно встретились в конференц-зале одной почтенной фирмы в Лос-Анджелесе. После чего за столом длиной в 20 метров в сосредоточенном молчании принялись прилежно подписывать горы бумаг.

Из-за некоторой военной напряженности и полной засекреченности происходящего можно было подумать, что состоялось подписание договора о капитуляции.

На следующий день американская пресса и впрямь приравняла это краткое заседание к победе во Второй мировой войне и патетически заговорила о некоем «конце осады» etc.

Дело же было вовсе не в 1945 году, как можно было подумать, а 9 апреля 1995 года. И за столом переговоров председательствовал не героический генерал Макартур, борец с японским милитаризмом.

Решающую подпись на документах, порхавших над 20–метровым столом, поставил 40–летний Эдгар Бронфман-младший, внук одного находчивого выходца из малороссийского гетто.

* * *

Эдгар Бронфман-младший называет своего деда «мистер Сэм», а отца коротко – «Эдгар».

Пару лет назад Эдгар-младший женился на Клариссе Элкок, богатой венесуэльской наследнице с внешностью фотомодели. Невесте пришлось по этому случаю пережить неприятную беседу с собственными родителями – бескомпромиссными католиками:

«Я должна вам сказать о нем три вещи. Во-первых, он еврей. Во-вторых, разведен. В-третьих, у него трое детей».

(Несмотря на этот сокрушительный набор, свадьба состоялась. При участии раввина, католического епископа, баптистского священника и полутора тысяч гостей.)

К перечню из «трех вещей» можно было бы добавить несколько еще более выразительных деталей из истории семьи Бронфманов. Но в этом случае у Клариссы было бы еще меньше шансов на родительское благословение.

Например, то, что юность Эдгар провел главным образом в Голливуде, где волочился за актрисами и сочинял шлягеры.

А также то обстоятельство, что отец Эдгара-младшего, Эдгар-старший, и сам женился незадолго до второй свадьбы собственного сына. Причем уже в пятый раз.

(Более того, Эдгар-старший умудрился два раза подряд жениться на одной и той же голливудской очаровательнице, Джорджине Вебб, – третьим и четвертым браком. Возможно, исключительно по рассеянности.)

Не говоря о том, что основатель династии «мистер Сэм» Бронфман был еще в начале века более всего известен как хозяин сети небольших отелей на американо-канадской границе. Отели Бронфмана ни в коем случае не конкурировали с Hilton и, по мнению большинства, представляли собой уютные интернациональные бордели.

(В конце 1950–х «мистер Сэм», разъяренный тем, что его не принимают в изысканных клубах, совершил несколько попыток задним числом улучшить собственную биографию. И даже завел для этой цели домашнего летописца.

На вопрос о пресловутых отелях он, в конце концов махнув рукой, говорил: «Даже если это и были публичные дома, то, бесспорно, самые лучшие в Америке». Чего, надо заметить, никто никогда и не стремился опровергнуть.)

Короче говоря, жизнеописание трех последних поколений рода Бронфманов вряд ли отвечало католическим идеалам.

К утешению родителей Клариссы, возлюбленный их дочери посылал ей ежедневно по две дюжины то роз, то орхидей и был начисто лишен одного недостатка, смертельного для порядочного жениха.

Ни один человек на свете не рискнул бы утверждать, что Бронфман-младший беден.

* * *

У «мистера Сэма», кроме публичных отелей, имелась еще одна слабость, которая в ХХ веке сделала не одного американца миллионером. Нет-нет, речь не о нефти, к нефти он был совершенно безразличен.

Сэм Бронфман был страстным торговцем спиртными напитками разнообразной крепости. Фамилия же его, как это ни забавно, в переводе с идиш означает не что иное как «коньячный человек».

Несложно догадаться, что в годы сухого закона дело рода Бронфманов превратилось в империю. Известие о запрете на спиртное в США вызвало на лице Сэма блаженную улыбку.

Немалую роль сыграло и то обстоятельство, что сам господин Бронфман был по паспорту и месту жительства гражданином Канады.

С одной стороны, американцы не имели права ни производить, ни продавать, ни потреблять крепкие напитки.

С другой стороны, канадское государство не имело ни возможности, ни желания запрещать тем же гражданам США закупать и распивать спиртное в Канаде.

С третьей стороны, граница если и была на замке, запор этот был вполне условным.

Чем ожесточеннее американское правительство боролось с зеленым змием, тем счастливее выглядел канадский виноторговец Сэм Бронфман, которому ради удовлетворения потребностей клиентуры пришлось срочно открыть собственный ликеро-водочный завод.

В конце 1920–х «истребление» алкоголизма продвинулось столь успешно, что Сэм прикупил к заводу еще и фирму Seagram, специализирующуюся на джине.

То, что сухой закон прикажет долго жить, разумеется, бутлегеры понимали. И с тоской предчувствовали скорый конец сладостного процветания. В отличие от большинства, «мистер Сэм» имел особую точку зрения на эту проблему. Он терпеливо ждал конца «великой эпохи» и расширял производство.

В одно прекрасное утро 1933 года, когда сухого закона не стало, у него было все: поставщики, налаженное производство, отработанная система доставки, многолетнее знание рынка, прекрасные отношения с потребителем.

Спустя почти 40 лет, в 1971 году, Сэм скончался в возрасте, который никто так никогда и не узнал. Ибо год его рождения остался погребенным где-то в малороссийских архивах. Годовой оборот Seagram уже давно перевалил за $1 млрд.

Еще через 20 лет Эдгар Бронфман-младший получил ключи от империи, оборот которой оценивали в $5 млрд или $6 млрд.

* * *

Так называемое «третье поколение» всю жизнь оставалось большой головной болью Сэма Бронфмана. В кошмарных снах ему являлись внуки, которые вырастают избалованными, ленивыми и дерзкими. И появляются на свет, кажется, лишь для того, чтобы истратить семейное состояние на извращенные капризы.

Хорошо, что Сэма не стало, когда Эдгар-младший все еще просиживал скамейку в колледже. Старшему Бронфману не довелось увидеть, как юноша болтается по Голливуду.

Образование у него было поверхностное. Талантов – на первый взгляд – решительно никаких. Шлягеры он создавал средние.

Денег наследному принцу полагалось $26 тыс. в год. Как раз достаточно, чтобы не голодать. Однако на такси уже не хватало.

С отцом он не виделся почти никогда, с прочими родственниками – и того реже. В его намерения входило стать великим голливудским продюсером. Впрочем, фильмы, которые он продюсировал, были столь же серыми, как и шлягеры.

С какой стати Эдгар-старший во время одной из их редких встреч предложил младшему сыну взять бразды правления в свои руки – неизвестно.

Со стороны предложение походило на авантюру. Скорее всего, это и было именно авантюрой.

(В оправдание Эдгара-старшего следует сказать, что со старшим сыном дело обстояло еще… деликатнее. Шлягеров он, правда, не писал. Зато в 1975 году стал жертвой бандитского похищения и был отпущен после уплаты выкупа в $2,5 млн.

Похитителей вскоре арестовали, но… ненадолго. Так как они в один голос поклялись, что юный Бронфман сам же собственное похищение при их посредстве и инсценировал. История, как водится, официально не подтвердилась. Но нечто недоброкачественное вокруг имени все же осталось.)

После воцарения младшего Эдгар Бронфман-старший получил свободное время, чтобы заниматься своим любимым делом – председательствовать во Всемирном еврейском конгрессе. Его личное состояние составляло $2,5 млрд и уже не нуждалось в особом уходе.

После чего худшие предчувствия начали сбываться.

До прихода Эдгара-младшего семейный концерн замечательно держался на двух солидных ногах. Одна называлась «алкоголь», другая – «химическая промышленность».

(В начале восьмидесятых Эдгар-старший приобрел увесистый пакет акций химического концерна Du Pont, который и приносил Seagram примерно половину прибыли.)

Каждая торговая операция Эдгара-младшего порождала вопль возмущения. Но если Голливуд его чему-то обучил, так это искусству элегантно игнорировать вопли.

Для начала он купил права на распространение некоторых алкогольных марок, вызывавших большие сомнения. За фирму Martell Cognac было заплачено $732 млн. Что, по скромным подсчетам, примерно в 25 раз превышало годовой доход фирмы.

(Как выяснилось позже, коньяк вообще и Martell в частности пользуется неувядающей любовью в странах Востока. В отличие от экспертов, Эдгар-младший обратил внимание на это обстоятельство. Позже он умудрился приобрести права на водку Absolut и при посредстве массированной рекламы превратить ее едва ли не в напиток века.)

Вскоре последовали не менее странные, по мнению экспертов, закупки. Как то: фирмы, производящие фруктовые соки и содовую воду.

И уж совершенно кощунственное – 15 % акций multi-media-концерна Time Warner. Разбавить благородный алкоголь содовой водой – еще куда ни шло. Но приправлять все это кабельным телевидением…

Эдгар Бронфман, дилетант с манерами киногероя, превращал компактное семейное предприятие в хаотичную десятиглавую гидру.

Самую размашистую операцию по выращиванию новых голов он произвел ровно год назад, традиционно вызвав волну негодования.

* * *

Описанные в начале истории самолетные маневры, завершенные за многометровым конференц-столом, были всего-навсего банальной процедурой купли-продажи.

Дело было, разумеется, в том, кому и что продается. И разумеется, за сколько.

Итак, покупатель – Seagram Co. Товар – концерн МСА.

Продавец – японская электронная мегакорпорация Matsushita Electric (годовой оборот $60 млрд).

Сумма сделки – предмет старательного и бесполезного умолчания.

МСА – самый большой голливудский концерн – отошел к японцам пятью годами раньше. Менеджеров Matsushita очаровывала в ту пору не только величина, но и разнообразие предприятия. В МСА входили огромная фильмотека, архив звукозаписей, издательское дело, киностудия Universal со Стивеном Спилбергом в качестве главного аттракциона, могучее телевизионное производство и парк отдыха.

Покупка обернулась неожиданными неприятностями.

Главной из которых был совершенно не принятый в расчет местный патриотизм. В Америке как раз в это время оказалось совершенно немодно «распродавать родину».

Вторая неприятность (в некотором смысле частный случай первой) носила вполне конкретное имя: Лью Вассерман. Имя принадлежало престарелому продюсеру, руководившему киностудией Universal, кажется, еще во времена Рудольфо Валентино. Ему же принадлежало право решающего голоса в МСА.

Новых владельцев мнение патриарха в вопросах корпоративной политики заинтересовало не слишком. Вассерман счел себя оскорбленным персонально – сразу и навсегда.

С этого момента провал Matsushita был как бы предопределен. МСА впала в состояние негласного саботажа, который был ощутим, но совершенно недоказуем. Принятые японцами решения оказывались по неизъяснимой причине невыполнимыми. А все доходные статьи – убыточными.

Вассерман только плечами пожимал.

Через пять лет убытков и полного взаимного непонимания до Бронфмана дошел невнятный шепот: менеджеры Matsushita были бы не прочь расстаться со своим капризным приобретением.

Эдгар-младший даже не стал особенно задумываться, на что ему сдалось это обременительное сокровище.

Маленькая загвоздка состояла в том, что даже для Seagram такая покупка была дороговата. (В 1990 году МСА стоила больше $6 млрд.)

Эдгар Бронфман предпринял акцию, освежившую его репутацию дилетанта и безумца. Он… продал ровно половину своей курицы, несущей золотые яйца. Проще говоря, обменял солидные, неизменно дорожающие акции химического концерна Du Pont на несколько миллиардов долларов наличности.

Ровно через неделю состоялась пресловутая встреча в Лос-Анджелесе. И последовавшее за ней всенародное ликование на предмет того, что вездесущие японцы наконец-то капитулировали на американском рынке.

Заметим вскользь: первым делом Бронфман предпринял то, на что никогда бы не решились менеджеры Matsushita. Он немедленно освободил 80–летнего Лью Вассермана от занимаемой им должности.

И только после этого задумался о смысле своего приобретения. Раздумье затянулось примерно на год и закончилось несколько недель назад, как водится, с большим грохотом.

Всем руководящим сотрудникам МСА было вежливо указано на дверь. На территории корпорации началось строительство нового здания правления. Пополз слух о покупке телекомпании.

Со Стивеном Спилбергом договорились о правах на прокат всех его фильмов. Сильвестру Сталлоне нечто довольно-таки бесцеремонное сказали по поводу его контракта на три фильма (по $20 млн каждый). До общественности это доползло в виде пока еще невнятного сообщения о том, что контракт был «недопонят».

Короче говоря, Эдгар Бронфман-младший вернулся на Сансет-Бульвар с нешуточной надеждой вскоре извлечь из него первую прибыль. Самое позднее к началу следующего тысячелетия.

На стене его кабинета по-прежнему висит знаменитое изречение деда: «Меня беспокоит третье поколение. Империи приходят и уходят».

На что Эдгар Бронфман-младший деликатно возражает, пока еще только устно: «Деньги не помогают вам стать умнее. Но идиотом они вас тоже не делают».

Часть 4

Зачем вы, девочки?

Женщина – это бездна. Ее потребности безграничны. Настоящая леди знает, как потратить сколь угодно крупную сумму за сколь угодно короткое время.

Копить – не в женской природе. Женщины созданы для того, чтобы тратить.

Другой вопрос, как именно, вернее, чье и на что. Неработающие матери семейств, работающие матери семейств и другие честные женщины тоже тратят и свои трудовые, и деньги мужа на детей и дом (ну, и на себя, конечно, как же без этого?). Иное дело fammes fatales, этакие разбивательницы сердец и разорительницы банковских счетов. Эти предпочитают тратить чужое и исключительно на себя.

Но иногда охотники сами превращаются в жертву. Тогда женщинам приходится идти на вынужденные траты. Богатая женщина – легкая мишень для любителей сочетать приятное с полезным.

Впрочем, женщины сегодня вполне могут постоять за себя сами. Их не так легко разорить.

Барышня и магнат

Мэрион Дэвис (Marion Davies, 1897–1961)

Что, этот старик – богач?

Мэрион Дэвис

Когда они познакомились, ему было 54, ей – 20. Он был газетным магнатом, она – восходящей звездой бродвейских кабаре. Их роман длился 34 года. В итоге он оказался на грани банкротства, а она – в полном забвении, несмотря на то что в ее карьеру были вложены астрономические суммы. Его звали Рэндолф Херст, ее – Мэрион Дэвис.

– Кто это? Тот огромный и тучный, как медведь, что вот уже две недели приходит к нам на шоу и всегда сидит в первом ряду?

Очередное полуторачасовое представление в самом знаменитом бродвейском шоу Ziegfeld Follies только-только закончилось, и белокурая Мэрион Дэвис смывала грим с лица.

– Дурочка ты, – ответила ей темнокожая уборщица Нэнси, сгребая в кучу осыпавшиеся перья и пряди волос с париков. – Неужели и впрямь не знаешь?

– Вчера он прислал мне вот это. – Мэрион протянула Нэнси коробочку со скромным золотым колечком, увенчанным бриллиантом с булавочную головку. На коробочке гордо красовалось имя знаменитой ювелирной фирмы Tiffany, и к ней была приколота открытка со словами «Искренне ваш. Р. Х.».

– Это самый богатый мужик Америки, детка, – сказала Нэнси. – Только такая кукла, как ты, может не знать этого.

Мэрион пыталась припомнить. На Бродвее она работала уже четыре года – в 16 лет, сразу после окончания монастырской школы, она ринулась завоевывать переливающийся огнями мир шоу-бизнеса. До Ziegfeld Follies была бродвейской хористкой и уже успела кое-что повидать. Но этого мужика точно не знала.

– Что, этот старик – богач?

Нэнси словно из пулемета выдала все, что знала. Его зовут Рэндолф Херст. Ему принадлежат 30 газет, 15 еженедельников, 8 радиостанций, 5 кинокомпаний, 5 шахт, 2 консервных завода, универмаг, 2 млн акров земли, целые кварталы в разных городах. На него работает более 30 тыс. человек. Все это досталось ему в наследство, и до сих пор какие-то карточные партнеры отца – магнаты, ясное дело – возвращают ему долги то шахтами, то сахарными заводами. Ну и, наконец, он весельчак, женат на какой-то актрисуле и имеет пятерых сыновей.

Следующим утром, обедая в ресторанчике на Мэдисон-сквер со своим старым приятелем, репортером нью-йоркской газетенки, она спросила о Херсте. Тот побледнел. А потом, изрядно выпив, спросил, не может ли она замолвить о нем перед ним словечко. Болтал без умолку битый час:

– С такими бабками удивляться нечему. А как журналист он – барахло! Подумаешь, Chicago Examiner, Cosmopolitan и Harper's Bazaar! Ну заголовки он набирает жирным шрифтом и много дает фотографий! Зато мексиканцев ненавидит, сволочь. Якобы повстанцы во главе с Панче Вилла забрали у него 800 тыс. акров превосходного леса. И сразу во всех газетах – мексиканцы ленивые, тупые, жестокие, марихуану курят!

Мэрион плевать хотела на мексиканцев. Еще когда она училась в монастырской школе и крутилась перед зеркальцем, оглядывая свои ножки, личико и округлости фигуры, еще тогда она твердо решила, что хочет денег, славы, роскошной жизни. А за этим стояло простое слово «актриса», а точнее, «кинозвезда».

– Говоришь, у него свои киностудии?

– Я говорю? – изумился приятель. – Я говорю о том, что он всего за несколько месяцев до убийства президента Маккинли посвятил свою редакторскую колонку защите идеи политического убийства. Ты понимаешь, что это значит?

Мэрион правильно понимала, что это значит.

Когда через несколько дней он зашел за кулисы с букетом алых роз и дорогим футляром в руках, в ответ на его «Как вы великолепны!» она легко ответила: «Господи, как я рада вас видеть! Я столько слышала о вас!» Без малейшего стеснения.

Их отношения развивались быстро и бурно: прогулки и ужины, казино и театры. Еще быстрее все завертелось, когда «какой-то продюсер-проходимец» за участие в фильме «Беглый цыган» предложил Мэрион по $500 в неделю и апартаменты в шикарном мраморном особняке в Нью-Йорке. Она нарочно рассказала об этом Херсту, как бы советуясь, стоит или нет. Херст взбесился. И выпалил одновременно «Я хочу на тебе жениться» и «Я куплю для тебя киностудию и сделаю из тебя звезду». И то и другое более чем устраивало 20–летнюю Дэвис.

Миллисент Уилсон, жена Херста, развода не дала. Херст метался и чувствовал приближение первой в жизни неудачи. Но Дэвис повела себя безошибочно. Сказала: «Мне нужен ты, а не пустые формальности», – и их совместная жизнь стартовала. 34 года рядом с самым богатым человеком Америки, давшим ей все, о чем она так мечтала, гуляя по унылому монастырскому двору в плохо сшитой темно-синей ученической форме.

* * *

«Я построю для тебя сказку! – сказал ей Херст своим высоким, почти визгливым голосом. – Я построю замок, каких не видала еще ни одна принцесса!» И они уехали в Калифорнию.

В Калифорнии у него было огромное владение – гигантская полоса земли вдоль побережья, заросли и дикий лес. В молодые годы он любил приезжать туда с друзьями и устраивать пикники. Для строительства замка на горе Сан-Симеон был привлечен самый модный тогда архитектор – женщина средних лет по имени Джулия Морган. При первой же встрече с Херстом она сказала: «Я построю для вас дом, по сравнению с которым замки Людвига Баварского покажутся жалкими халупами». И обещание выполнила.

В Европе скупались архитектурные сокровища, античные колонны, панели, древнеегипетские потолочные плиты, статуи, камины. Транспортные поезда в течение семи лет ежедневно доставляли в Сан-Симеон куски дворцов египетских фараонов и римских императоров. Морган переделывала проект множество раз и в итоге смешала стили: две башни с 36 колоколами, фасад в стиле испанской готики, зал для танцев с потолком в 20 футов, гигантская столовая в церковном стиле с резными столами из мореного дуба, где на каждом в память о юношеских забавах Херста возвышалось по гигантской бутылке кетчупа. Гобелены и картины, шпалеры и старинные ковры и при этом… бумажные салфетки – из соображений гигиены и желания быть оригинальными. Все 130 комнат замка и гигантский сад заполняла шокирующая смесь предметов, поражавших своим разнообразием. Причем экспозиции можно было менять: гигантское хранилище замка было до отказа забито упакованными раритетами, большую часть которых, кстати, их владельцы так и не успели распаковать. Потом поезда и самолеты начали привозить слонов, крокодилов, гиен, страусов, коал и какаду: Херст и Дэвис обустраивали свой зоопарк, который должен был стать самым большим в США.

На уик-энды в Сан-Симеон съезжались самые знаменитые американцы. Здесь с удовольствием плавали в бассейне и играли в теннис Чаплин, Валентино, Фербенкс, Глория Свенсон, Мэри Пикфорд, позже – Марлен Дитрих, Грета Гарбо, Кларк Гэйбл, Ширли Тимпл, Бетти Дэвис и многие другие. Любили «уголок» Херста и Дэвис и политики: Черчилль, например, с удовольствием ездил здесь на лошади, а Бернард Шоу рассказывал свои истории. Были еще и роскошные костюмированные балы – Херст брал напрокат костюмы в MGM, в Голливуде или частных театрах.

На этих уик-эндах было всего два правила, неукоснительно соблюдаемых гостями. Первое: оставлять свои машины в местечке Глейдел и оттуда добираться до замка на персональном поезде Херста (с прохладительными напитками и музыкой – для этого Херст любил приглашать лучшие американские оркестры). Второе: никогда не опаздывать к ужину.

Обсуждали ли гости замка, да и вся Америка, что Дэвис не жена Херста, а его любовница и что где-то в Нью-Йорке скромно живет его настоящая жена и растит его сыновей? В том-то и дело, что нет. Херст многократно повторял, никогда не лукавя, что именно он решает, о чем думают и о чем говорят американцы. И это было правдой. Газетно-журнальная империя Херста могла создать какое угодно общественное мнение.

* * *

На самой заре их совместной жизни Дэвис изящно напомнила Херсту, что у него уже есть жена, но нет собственной звезды и что если он не может сделать всего, что обещал ей, то пусть сделает хотя бы половину. И он стал выполнять обещания.

Начал с простого: купил студию и за бешеные деньги – $2000 в неделю (столько стоил тогда недорогой автомобиль) – нанял сценариста. Приказал писать для Мэрион романтические роли, несмотря на то что она чувствовала призвание к ролям комическим. Он давал ей указания, что и как играть, и здесь уже не помогали ни гибкость, ни знание его слабых сторон. Переменчивость его настроения, безудержную вспыльчивость она обычно вызывала и гасила с легкостью: увидеть, как глаза его налились кровью, а потом сразу продемонстрировать купленную новую коллекцию белья или подарить новый шелковый галстук его любимой темно-сине-желтой расцветки (таких у нее всегда была дюжина в запасе, и в нужный момент она с легкостью фокусника доставала «укротительный» подарок). После таких приемов Херст обычно сразу ломался. Но в одном был неумолим: только лирико-драматические роли, несчастные и счастливые любовницы, Джульетты всех видов, типов и толков. На фильмы Херст денег не жалел: один из ее ранних немых фильмов стоил $1,5 млн, тогда как позднее полномет-ражки редко стоили дороже $100 тыс.

Когда очередной фильм появлялся на экране, Херст давал сигнал, и вся его империя принималась создавать звезду Мэрион Дэвис. Газеты помещали на первой полосе ее фотографии, рецензии превозносили ее до небес, по радио без умолку твердили о ее гениальности. Зачитывались сфабрикованные письма зрителей, рассказывались трагические истории о якобы совершенных из-за безумной любви к ней самоубийствах десятков юношей и девушек, так и не сумевших стать похожими на нее.

Херст хорошо помнил те времена, когда никаких кинозвезд не было, как не было титров в конце фильмов. Он помнил, как в 1910 году кинокомпания под названием Independent Motion Pictures вдруг обратила внимание на то, что каким-то героям и героиням зрители пишут, а каким-то нет. Чудом стало известно, что одну из таких любимых зрителями героинь зовут Флоренс Лоуренс. И началось: шум в прессе, всенародная любовь, фотографии на кухнях и в ванных комнатах. Кинокомпании поняли, что на звездах можно хорошо заработать, и принялись их штамповать. Конечно, платить дивам пришлось больше, но приносили они еще больше.

Теперь был не 1910 год, а середина 1920–х. Система работала без ошибок, Херст понимал, что делать, и имел для этого все возможности. Мэрион тоже понимала, что делает Херст, но чувствовала, что выглядит на съемочной площадке откровенной дурой, что проматывает свой талант. Она скандалила, требовала у Херста других ролей, начала пить, употреблять наркотики.

* * *

Херст часто находил ее в их шикарной столовой на полу в полубессознательном состоянии, пытался погасить скандалы подарками, но ничего не получалось. Мэрион страдала и все меньше скрывала свою любовь к миру комических актеров и фильмов. Херсту даже казалось, что она изменяет ему, причем именно с комическими актерами. В ноябре 1926 года, во время празднования дня рождения Херста, на его яхте был убит известный кинопродюсер Томас Инс. Херсту померещилось, что Мэрион стоит на палубе и целуется с Чарли Чаплином (дурацкая, болезненная греза, да и кто бы посмел ухаживать за женщиной Херста!). Он впал в ярость, выхватил пистолет и выстрелил, сразив наповал стоявшего неподалеку Инса. Участники небольшой вечеринки на борту яхты поклялись хранить молчание, и хотя заголовки утренних газет были неумолимы: «Кинопродюсер убит на яхте Херста!» – в вечерних газетах этот заголовок уже не появился, а газеты Херста сообщили, что Инс умер от острого приступа несварения желудка. Загадочная пуля, направленная, вероятно, просто в заклятую любовь Дэвис к комическому кино.

И Мэрион покорно снималась в мелодрамах. За свою жизнь она снялась более чем в 40 фильмах, перешла в звуковое кино, под бурным натиском возлюбленного героически преодолевая свое врожденное заикание. Точка была поставлена в 1935 году, когда в фильме «Page Miss Glory» она играла «самую красивую девушку Америки». Ей было 38, и ее позор не смогли скрыть даже ангажированные журналисты. Может быть, потому, что их ангажированность уже ослабевала: 1930–е годы довольно сильно подкосили империю Херста.

К концу 1930–х он был вынужден не только многое продать за долги, но и резко переменить образ жизни, что для 88–летнего старика было не так просто. Все – и друзья, и враги – думали, что тут-то Мэрион и оставит его, но ошиблись. Дэвис собрала подаренные Херстом драгоценности, продала их и отдала ему $1 млн. «Наши разногласия сейчас не важны, я всегда считала и буду считать, что обязана ему», – говорила Дэвис.

Когда Херст умирал (было это в 1951 году), вечно пьяная Мэрион металась по их очередному замку в Лос-Анджелесе, разговаривала сама с собой, никого не узнавала. Ей казалось, что в доме стоит гул от разговоров и это заставляет невыносимо страдать больного. Она кормила его с ложечки, обтирала лицо салфетками, но все время повторяла, что жизнь сложилась не так, как могла, и что она жалеет, что столько лет промучилась сама и, вероятно, мучила его. Сразу после смерти Херста его семья перевезла тело в Сан-Франциско для организации семейных похорон. Дэвис даже не пригласили, а жена Херста, не видевшая мужа много лет, сделала вид, что имя Мэрион Дэвис слышит впервые от назойливых репортеров. Мэрион же повторяла одну и ту же фразу: «Мы все успели сказать друг другу. Я не страдаю, что не смогу быть на похоронах».

Через три месяца после похорон Херста 54–летняя Мэрион Дэвис, будучи уже тяжелой алкоголичкой, впервые вышла замуж – за старого знакомого, внешне очень напоминавшего Херста. Она – владелица огромного состояния, нескольких замков в разных уголках Америки, множества автомобилей, шикарных бриллиантов, так и оставшихся непроданными. Многие публично, в газетах, высказывались в том духе, что именно этого мужчину она любила по-настоящему все годы, а Херста просто использовала. Мэрион в дискуссии участия не приняла. Она вкладывала деньги в заводы (кстати, весьма успешно), занималась благотворительностью, строительством детских клиник и раздачей бесплатной еды для бедных. И только иногда напоминала о том, что без ее миллиона Herst Corporation давным-давно бы уже пошла ко дну.

Она умерла в страшных муках в 1961 году от рака челюсти. Как актрису ее уже почти не помнили. Говорили только о ее деньгах, пьянстве и связи с легендарным американским богачом.

Дама бубен в пиковом положении

Памела Харриман (Pamela Churchill Harriman, 1920–1997)

– Мсье Ротшильд просил передать мадам – дворецкого больше не будет.

Секретарь Элиа де Ротшильда – Памеле Харриман

Памела Харриман приняла католичество ради Джанни Аньелли и американское гражданство ради Аверелла Харримана. Билл Клинтон обосновался в Белом доме не в последнюю очередь благодаря тому, что последний супруг Памелы голосовал за демократов. Принеся демократической партии $12 млн, мадам Харриман оказалась в Париже – с посольским чином и перспективой разорительного судебного процесса.

В ноябре 1992 года, через две недели после своего избрания, Билл Клинтон нанес первый официальный визит в Вашингтон. И отправился принимать поздравления не в Белый дом, а в частную резиденцию. Услышав звук открываемого шампанского, который не спутать ни с каким другим, новый президент, взяв бокал, произнес: «За первую леди Демократической партии!»

Как это ни забавно, речь шла не о Хилари.

А о пожилой даме с сияющими глазами, молочно-белой кожей и волосами… как это говорится?.. цвета дикого меда. Она стояла рядом с президентом, и ее скромное платье украшала золотая брошь – между прочим, в форме саксофона.

* * *

Отец Памелы был английским лордом, и в 19 лет ей все еще не разрешалось оставаться наедине с мужчинами – даже если речь шла просто о совместном обеде. Естественным следствием такого воспитания оказалось то, что первое же ее свидание через три недели закончилось помолвкой.

Жених носил скучное имя Рэндольф и несколько более увлекательную фамилию Черчилль – ему довелось быть единственным сыном британского премьера. В 1939 году – в год свадьбы – Памела имела довольно смутное представление об этой должности.

Равно как и о том, что Вторая мировая война, собственно, уже началась.

Будущий свекр, сэр Уинстон, вместо благословения напутствовал молодых следующим высказыванием, продемонстрировав возмутительный либерализм: «Чтобы жениться, нужно только шампанское, коробка сигар и двуспальная кровать».

Увы, его отпрыск использовал двуспальную кровать решительным образом не по назначению. Во время медового месяца в постели Рэндольф читал Памеле «Историю Римской империи» и, по ее собственным словам, еще имел наглость периодически спрашивать: «Ты слушаешь?»

Тем не менее брак продержался до конца войны – скорее потому, что супруг, оказавшийся тихим алкоголиком, постоянно пребывал на театре военных действий.

Памела же проводила большую часть времени в резиденции премьера на Даунинг-стрит, 10. Сэру Уинстону нравилось, когда его нежным девичьим голосом называли «папа». Она научилась весьма ловко зажигать его сигару и кокетничать с союзническими дипломатами.

В начале маневров ее супруг прислал письмо с фронта с совершенно катастрофическим сообщением. Нет-нет, вовсе не то, что вы подумали – его не ранило в голову или какую-нибудь другую чувствительную часть тела.

Просто-напросто он проигрался в офицерском казино в Каире.

Некоторые говорили, будто проигрыш исчислялся в?850, другие вспоминали позднее о?3000. В любом случае в те времена для Памелы это означало пожизненное разорение (для сравнения: ее зарплата переводчика в Министерстве иностранных дел была?4 в неделю, а дом, снятый под семейное гнездо, обходился в?1).

Короче, она продала свадебные подарки, погасила долг, не прибегая к помощи Черчилля-старшего, и стала искать случай для тихого развода.

После которого у нее остались пятилетний сын и право называться миссис Черчилль.

* * *

Аверелл Харриман был ее первым (возможно) любовником и третьим мужем. И бесспорно обладал всеми качествами, которые Памела ценила.

У него были семейные миллионы (заработанные на американской железнодорожной концессии) и должность эмиссара США в Европе. Аверелл Харриман, так сказать, отвечал лично перед Рузвельтом за пресловутый ленд-лиз.

Он ввел в моду в Америке катание на горных лыжах – так что фигура у него была отменная.

У Харримана был только один недостаток – Харриман был безнадежно удачно женат. Это вообще оказалось свойством Памелы – интересоваться лишь тем, что уже принадлежит другим – своего рода клептомания.

Роману способствовали воздушные налеты, во время которых свет всегда как нельзя кстати гас. А чересчур интимные объятия всегда можно было объяснить непреодолимым ужасом перед бомбардировкой.

Когда Аверелл поднимался по трапу самолета, чтобы отправиться в Москву в новой должности – американского посла в Советском Союзе, Памела рыдала… на плече у следующего возлюбленного.

Он был, разумеется, богат, знаменит и… женат.

С этого мгновения биография Памелы приобрела угрожающий динамизм.

Сменив Лондон на Париж, она отправилась на поиски солидной партии, придав этой операции черты небольшого крестового похода по гостиным и, главное, будуарам Европы.

В перечне побед Памелы Фрэнк Синатра, Ставрос Ниархос и Аристотель Онассис были всего лишь забытыми именами, причем записанными очень мелким почерком.

Самое поучительное завоевание в ее жизни было ростом 160 см, называлось Али Хан и оказалось неотразимым мусульманским набобом. Он никогда в жизни еще не видел таких огненно-рыжих волос. Кроме того, его совершенно завораживало словосочетание «миссис Черчилль».

Науку страсти нежной Али Хан изучал с детства, причем в ее изощренном восточном варианте. Что, как сообщают биографы, превратило его в сказочного любовника, не имеющего себе равных. Оставим за скобками чересчур уж интимные подробности, дело было не только в них.

Найдя себе очередную избранницу, Али Хан больше не спускал с нее глаз, изливая в пространство гипнотические волны душевности и преклонения.

Роман не имел никаких шансов в том смысле, который Памела вкладывала в слово «шанс» – имея в виду брак. Зато она усвоила главное правило своей жизни: людям – независимо от пола и возраста – дорог не секс, а внимание.

Она научилась окутывать своих возлюбленных такой же гипнотизирующей заботой, окружать их приятными мелочами, снимать с них мельчайшие хлопоты и ограждать от всех треволнений. Короче, превращать их жизнь в настоящий рай.

Из которого ее, как правило, рано или поздно с треском изгоняли.

* * *

Следующая остановка, безусловно, была шансом – в самом серьезном смысле.

Юный бог по имени Джанни Аньелли был наследником империи Fiat с состоянием приблизительно в $3 млрд.

Вечеринки Аньелли были известны всей Европе утонченным вниманием к каждому гостю. Если вы один раз брали с подноса бокал с кампари, ваш любимый напиток навсегда отпечатывался в памяти у дворецкого. Если вы один раз закуривали Gauloise, вам уже никогда не предлагали Camel или Gitanes.

Продумано было все – от формы пепельниц до цвета занавесок в ванных комнатах.

Вся эта «Тысяча и одна ночь» была созданием Памелы, твердо решившей из миссис Черчилль превратиться в синьору Аньелли.

Она даже довела до конца невероятно трудоемкую процедуру перехода в католицизм. После чего Аньелли понял, что у нее действительно серьезные намерения, и… прекратил роман.

Хорошо, что ей не каждый раз приходили в голову такие сногсшибательные идеи.

Элиа де Ротшильд был, к примеру, иудейского вероисповедания. Так что ее свежий католицизм оказался совершенно некстати. Правда, Элиа все равно был женат. Но эта скоротечная интрига научила Памелу разбираться в дорогих винах и антикварной мебели.

Как рассказывают, позвонив однажды в его офис, чтобы узнать, почему не появился на рабочем месте ее дворецкий, нанятый Ротшильдом, Памела услышала от секретаря вежливое: «Мсье Ротшильд просил передать мадам – дворецкого больше не будет».

Воистину непревзойденный способ дать понять, что роман окончен.

После всего этого Памела поняла – с нее довольно.

Она привыкла жить во дворцах и виллах – но все они принадлежали другим. Она распоряжалась астрономическими банковскими счетами – и ни на одном из них не стояло ее имени. Ей смертельно надоели чужие яхты, острова, самолеты и курорты.

В этом опасном настроении ей случайно представили голливудского продюсера Леланда Хейварда.

Само собой, давно и счастливо женатого.

Через пару недель их знакомства жена Леланда кричала «Она украла у меня мужа!» и посылала неверному умоляющие – и тщетные – телеграммы: «Только не женись на ней! На ней никто не женился: ни Аньелли, ни Ротшильд. Почему именно ты должен это сделать?»

Через несколько лет семейной жизни с Памелой Леланд скончался, завещав ей половину своего (увы!) не слишком обширного состояния. Другая половина ушла его детям от первого брака.

Услышав об этом, Памела мертвенно побледнела и сказала, не стесняясь присутствующих: «Я его так любила! Как он мог оставить мне так мало!»

С бедной Памелой опять обошлись по-свински.

* * *

Вдовство Памелы началось в поместье Хейварда. Соседнее поместье принадлежало – кому бы вы думали? – Авереллу Харриману.

Который исчез из ее жизни (напомним) тридцатью годами раньше, уносимый политическим ветром по маршруту Лондон – Москва.

И представьте себе такое совпадение – супруга Харримана совсем недавно скончалась! Между прочим, состояние его оценивали, кажется, примерно в $75 млн.

Несмотря на свои 80, Аверелл мог сойти за 60–летнего. Памеле же было 50, и она выглядела, ну, скажем, лет на 35.

В день первой встречи их застали в салоне, поправляющими довольно недвусмысленный беспорядок в одежде. После чего Аверелл, как честный человек и джентльмен, просто обязан был жениться.

Здесь необходимо небольшое отступление.

Из всего изложенного выше могло сложиться неверное впечатление, будто речь о бесчеловечной femme fatale, авантюристке с вечно беспокойными глазами, только и ищущей, какого богатого мужа поскорее свести в могилу.

Прискорбное недоразумение! Когда мы мельком упомянули о том, что Памела превращала жизнь своих спутников в настоящий рай, – в этом не было ни грана иронии.

Она действительно давала себе труд приносить Элии де Ротшильду его домашние туфли, не отходила от больного Леланда ни на секунду и вникала во все тонкости автомобильной индустрии во имя Аньелли.

Памела присваивала интересы своих мужчин, становясь для них домохозяйкой, секретаршей, автоответчиком…

Если она и была femme fatale, то совершенно особой разновидности.

За 14 лет своего последнего брака (с Памелой) Аверелл Харриман не имел ни малейшего повода усомниться в том, что переживает счастливейшие дни своей жизни.

Памела сопровождала супруга во время дипломатических миссий в Китай и Советский Союз, фанатично прочитывая горы специальной литературы по истории, политике и экономике. Она тактично заменила ему слуховой аппарат, научившись говорить на тех частотах, которые его слух еще мог воспринять. «Аверелл, сенатор только что обратил мое внимание на то, что…»

В отличие от всех предыдущих, ее последний муж имел не только деловые интересы, но и политические убеждения. (Это оказалось большой удачей Билла Клинтона. Хотя мистер Харриман и скончался 94 лет от роду, в год, когда Клинтону Белый дом даже не снился.)

Памела переняла у Аверелла пылкую привязанность к Демократической партии, как любовь к мебели в стиле Людовика Шестнадцатого у Элии Ротшильда.

Ее резиденция в Вашингтоне превратилась в политический салон. Ее опыт в обращении с противоположным полом оказался сногсшибательно успешным в политике.

Атмосфера несравненной теплоты, внимания и интереса окружала – теперь уже не любовников, а сенаторов, промышленников и всех, кто мог своим влиянием помочь Демократической партии вернуться в Белый дом.

Участие в ее званых обедах стоило $1000 с человека. Собранные деньги аккуратно отправлялись в партийную кассу.

Изобретательность Памелы и ее дар убеждения оказались прямо-таки золотой жилой. Скромный финансовый итог ее десятилетнего служения партии составил, по приблизительным подсчетам, $12 млн. Разумеется, в виде добровольных пожертвований от состоятельных господ.

Благодарность Билла Клинтона, разумеется, не ограничилась бокалом шампанского за ее здоровье (см. выше).

Через год после его избрания Памела Харриман вернулась в Париж в должности американского посла.

* * *

Верность любимому мужу сыграла с ней прескверную шутку – через десять лет после его смерти.

Аверелл, оставшись джентльменом, завещал Памеле свои $70 млн. По ее мнению, мировая гармония и справедливость были таким образом восстановлены.

(Ярость его троих детей и 12 внуков – неплохо, впрочем, обеспеченных отдельным трастовым фондом – она предпочла не замечать.)

Однако в середине 1990–х из посольского факса, наряду с приглашениями на приемы и банкеты, заструились неприятнейшие предложения. От Памелы вдруг настойчиво потребовали заплатить какие-то загадочные $20 млн.

Тут-то и оказалось, что миллионы Аверелла существовали главным образом в виде недвижимости и изысканной коллекции живописи, включающей Ренуара и Пикассо.

(Ходили упорные слухи – оставшиеся, впрочем, лишь слухами, – что большую часть шедевров элегантный дипломат скупил по дешевке в военной Москве.)

Так что из $70 млн Памела могла по-настоящему наслаждаться разве что $5 млн. Не так уж много, если учесть, что иногда ей доводилось вызывать самолет вместо такси для прогулки за покупками на Манхэттен.

Вместе с деньгами Аверелл завещал ей и своего, так сказать, домашнего финансиста, Билла Рича, который управлял и ее состоянием, и трастовым фондом детей и внуков Аверелла.

На протяжении нескольких лет Билл Рич предпринял несколько крупных капиталовложений, которые могли бы совершенно обескуражить специалистов. Если бы только он потрудился специалистов проинформировать.

Рич приобрел, к примеру, некий ветхий отель с прилегающим к нему курортом. Гарантией кредита при покупке послужил трастовый фонд Харриманов, которых он как-то позабыл поставить в известность о происходящем.

Отель ему показывали при ярком солнечном свете. Это, вероятно, и помешало Ричу обнаружить то обстоятельство, что реконструкция и ремонт обойдутся по крайней мере вдвое дороже самого приобретения.

Одновременно с этим он купил – теперь уже для Памелы – акции фирмы, производящей пластиковые изделия. Акции оказались прямо-таки чемпионами нерентабельности.

В довершение обеих операций Рич попросил Памелу быть поручителем в его сделке с пресловутым отелем. Практически это означало, что она обязуется выплатить сумму долга, если родственники Харримана окажутся неплатежеспособными.

Памела подписала поручительство. Аверелл всегда говорил о Риче: «За ним ты как за каменной стеной». То, что стена могла покоситься или дать трещину, как-то не укладывалось в ее головке.

Таким образом, к 1995 году ситуация складывалась прямо-таки ослепительная. Пластиковые акции падали, убытки от купленного отеля суммировались в миллионы. За всем стояла поручительская подпись Памелы.

Харриманы ни о чем не ведали.

Пока наконец один из них не обратил внимание на какие-то странные несоответствия в своих собственных налоговых отчислениях.

Вероятно, налоговая инспекция вычла убыток из суммы налогов, сделав ее более низкой.

Вместо того чтобы легкомысленно порадоваться этому обстоятельству, внимательный родственник заглянул в семейную бухгалтерию последних лет. И обнаружил (с неприятным холодком в затылке), что уже довольно давно является совладельцем весьма перспективного объекта недвижимости, уже сожравшего большую часть его состояния.

После чего, собственно, родственники и начали осаждать посольский кабинет Памелы, требуя выплатить сумму, за которую она поручилась.

Те самые $20 млн.

Памела отказалась, заявив, что плохо понимает, о чем вообще речь.

Разразившийся вслед за этим скандал в худшем случае может стоить Памеле Харриман больших денег и посольского кресла.

В утешение у нее останется титул почетного доктора юридических наук, который госпожа Харриман получила когда-то от Колумбийского университета в благодарность за то, что Аверелл Харриман пожертвовал $11,5 млн на открытие научно-исследовательского института.

Институт носит имя бывшего чрезвычайного и полномочного посла и имеет одну-единственную научную задачу, безоговорочно сформулированную дарителем, – изучение Советского Союза.

Дамы приглашают кавалеров

Хайди Фляйс (Heidi Lynne Fleiss, род. в 1965)

Почему, собственно, это должно касаться полиции, которая ровным счетом ничего не понимает в творческом процессе?

В 2008 году Хайди Фляйс снова оказалась за решеткой. Такие неприятности случались с ней и раньше. Все дело в ее профессии – денежной, но очень уж рискованной. Хайди Фляйс занимается тем, что знакомит элегантных леди с состоятельными джентльменами. На языке закона такая деятельность неблагозвучно называется сводничеством.

Мадам Клод, мадам Алекс и просто мадам – три очаровательные женщины, которые за последние десять лет произвели самые очаровательные скандалы в Америке и Европе.

Последняя Мадам – Хайди Фляйс – была самой юной, самой удачливой, самой вульгарной и самой легкомысленной. Ее бизнес процветал около трех лет и исчез в одночасье. Зато скандал, который за этим последовал, оказался самым эффектным. Поскольку она пообещала нарушить закон молчания, традиционно соблюдаемый в ее профессии.

Ни одна из ее предшественниц этого не сделала.

* * *

Мадам Клод проживала в Париже и была во всех отношениях неподражаема. В 63 года она выглядела на 50 и могла выдать себя за королеву какого угодно государства без риска быть разоблаченной. Ее внешность, вкус, манеры и чувство собственного достоинства были пленительны. Она носила строгие платья из серого кашемира, украшенные жемчугами.

Она была самой выдающейся «мадам» за всю историю проституции. Ее бизнес процветал 20 лет – вплоть до конца 1970–х. Ей покровительствовали в Президентском дворце и в Министерстве внутренних дел.

Заниматься проституцией под ее покровительством считалось большой удачей. Принадлежать к кругу ее клиентов, которых она называла только и исключительно «друзьями», было, безусловно, привилегией. Привилегией богатых и знатных.

Час, проведенный с одной из ее подопечных, обходился в еще сравнительно дешевые времена в FF1500, один вечер – с восьми вечера до двух часов пополуночи – в FF3000, а целый день – в FF5000.

Мадам Клод была чрезвычайно великодушна и ограничивала свои комиссионные 30 %.

Она старательно распространяла романтические легенды о самой себе, часть из которых, безусловно, соответствует действительности.

Ее девушки могли поддерживать любую светскую беседу. Они были в состоянии обсуждать последние литературные новинки и нашумевшие премьеры. Они без запинки рассказывали, чем славно царствование Людовика Х1У и когда именно была Великая Французская революция.

Она лично экзаменовала их и давала домашние задания, добиваясь вполне удовлетворительного общеобразовательного уровня. Она организовывала для них пластические операции и курсы иностранных языков.

Девушек «от мадам Клод» не вызывали на 15 минут в сомнительные отели. С ними появлялись в свете, им устраивали длительные командировки в различные части света. На них, в конце концов, женились бывшие клиенты.

Утверждали, будто за $10 тыс. она могла организовать интимное свидание с женщинами не только красивыми, но и хорошо известными в обществе.

Влияние мадам Клод было огромно. Она знала постельные секреты всей политической и промышленной элиты Франции. О ее благополучии заботились президенты де Голль и Помпиду.

Ее отношения с президентом Жискаром д'Эстеном сложились неудачно, и в 1977 году ее обвинили в сводничестве и неуплате налогов. Возмущению мадам Клод не было предела, когда она услышала, что государство желает получать налоги с деятельности, которую преследует как аморальную. Она заявила, что не желает делать французское государство своим сообщником, и высокомерно пообещала уплатить налоги после того, как проституция будет легализована.

В ожидании этого маловероятного события мадам Клод поспешно удалилась в Лос-Анджелес, где тратит остатки своего состояния, в основном конфискованного все тем же лицемерным государством.

Если бы она смогла продолжить свою карьеру в Лос-Анджелесе, то столкнулась бы с сильной конкуренцией. Ибо в Лос-Анджелесе живет мадам Алекс. Лос-Анджелес отличается от Парижа только стилем. Мадам Алекс была не менее легендарна, чем мадам Клод, и свою собственную сеть из 150 «девушек по вызову» содержала так же успешно около 20 лет. Хотя блистательного великосветского шарма, которым славилась мадам Клод, у нее не было.

Легендарность мадам Алекс была несколько иного свойства.

Она была подпольной знаменитостью и использовала псевдонимы. Некоторые знали ее как Алекс Флеминг, другие – как Бетти Йенсен или Элизабет Адамс. Она заботилась о легальном прикрытии своей деятельности и говорила, что торгует антиквариатом.

Ее особняк был и впрямь набит антикварной мебелью и старинным серебром. Но то, что она продавала, не имело никакого отношения к благородной старине.

В отличие от мадам Клод, она предпочитала сдавать своих подчиненных внаем на уик-энды, что приносило от $20 тыс. до $40 тыс.

В последние годы ее клиентура состояла в основном из арабских принцев и нефтяных баронов, которых опасность СПИДа оставляла совершенно безразличными. В отличие от пугливых американцев.

Из заработанного она оставляла себе 40 %, что всем участникам представлялось вполне справедливым. Ее годовой доход, не облагаемый никакими налогами, достигал в пору расцвета предприятия $2 или $3 млн.

Вовсе не плохо, если учесть, что все труды сводились к ответам на телефонные звонки.

Профессию мадам Клод непосвященный не угадал бы никогда. Профессия мадам Алекс была более или менее очевидна. Но в лицо ее знали лишь сотрудники. В конце восьмидесятых переодетая сотрудница калифорнийской полиции нанялась к ней на работу и выступила с сенсационным разоблачением.

Доказательств в любом случае хватило лишь на весьма жидкий тюремный срок.

К своим девушкам она испытывала материнские чувства и постоянно напоминала о том, что нельзя проматывать заработанные деньги. «Вы должны откладывать и потом сможете оплатить учебу в колледже. Все это – только первый шаг к приличной, хорошо оплачиваемой профессии».

Одна из подопечных восприняла наставления мадам Алекс чересчур буквально.

* * *

Хайди Фляйс, дочь известного лос-анджелесского врача-педиатра, была «девушкой по вызову» № 1 в процветающем предприятии мадам Алекс. Она была обвинена в организации подпольной сети проституции и впервые арестована летом 1993 года.

Голливуд впал в истерику, которой не случалось уже давно. Этим неприятным событием «фабрика грез» была обязана некоему Сэмми Ли, который подъехал к вилле Хайди Фляйс в Беверли-Хиллз на Ferrari Testarossa, заказал свидание с четырьмя девицами по $1500 за каждую и интимно попросил вдобавок за отдельную плату немножечко кокаина.

Что-то в этом клиенте Хайди не понравилось, но она пренебрегла подозрениями, уж очень ей приглянулась замечательная спортивная машина. Многие из голливудских магнатов впоследствии проклинали ее за то, что она не прислушалась к собственным дурным предчувствиям.

Последний клиент Хайди Фляйс происходил из очень состоятельной семьи, так что машина была и впрямь его собственной. Но все же он оказался переодетым полицейским.

Помимо собственно ареста, это событие повлекло за собой ряд прямых огорчительных последствий, самым досадным из которых была лавина газетных статей. В статьях было написано решительно все, что жителям Беверли-Хиллз было и без того прекрасно известно. Но менее всего они хотели бы видеть это опубликованным.

Хайди, которую все называли просто «мадам» (ибо, согласитесь, «мадам Хайди» звучит несолидно), эксклюзивно обслуживала голливудских кинозвезд. Ее предприятие, образовавшееся после того, как мадам Алекс, так сказать, вышла на пенсию, было образцово роскошным и образцово дорогим.

Ее «сотрудниц» узнавали в магазинах и косметических салонах потому, что, расплачиваясь, они никогда не вынимали из сумочки меньше $1000.

В отличие от своей предшественницы, Хайди ни в малейшей степени не заботилась о конспирации и прославилась тем, что устраивала на своей вилле, которую она купила за $1,5 млн у актера Майкла Дугласа, немыслимые оргии.

Она не обладала ни стилем мадам Клод, ни материнскими комплексами мадам Алекс. Ее подход к делу был чрезвычайно прагматичным и в высшей степени элементарным.

Она по традиции продолжала брать себе 40 % со всех доходов фирмы. Цены же начинались с $1500 в час.

У нее было очаровательное обыкновение – записывать на магнитофон тексты и звуки, которые производили ее клиенты во время интимных свиданий. Эти записи она проигрывала им по телефону на автоответчик, если звезды слишком уж задерживали оплату счетов.

Самой неприятной из ее привычек была привычка вести подробную отчетность. Эта отчетность, которую паникующий Голливуд называет не иначе как «черная книжечка», и вызвала рецидивы ничем неописуемого ужаса.

Мадам Клод и мадам Алекс никогда, ни перед каким судом не называли имен своих клиентов. Они многое знали, но хранили молчание – это сочетание обеспечило им сравнительную безопасность при любых зигзагах конъюнктуры.

Хайди Фляйс стала давать интервью тотчас же после ареста и не прекращала это занятие довольно долго. Впрочем, так никого и не называя впрямую. Более всего ее интервью напоминали древнейший, подобно ее профессии, жанр шантажа.

Спрашивается, чем же это, собственно, можно шантажировать прожженных обитателей Голливуда, который, как любому профану известно, погряз в грехе не менее, чем библейские Содом и Гоморра, вместе взятые?

То, что знаменитые актеры иногда вступают в интимные связи с малознакомыми дамами, разумеется, даже в пуританской Америке сенсацией стать не могло. Ошеломившая Соединенные Штаты новость состояла в том, что они платят за это деньги.

Принято считать, что Джек Николсон получает такое количество писем от юных и прекрасных поклонниц, что приходится нанимать дополнительного секретаря.

Принято считать, что все кинозвезды состоят в интимной связи друг с другом, иногда даже доводя эти связи до брака. Такие мысли приятно возбуждают сознание зрителя, покупающего билет на очередной сеанс.

Арест Хайди Фляйс поставил перед нацией вопрос о профессиональной пригодности мужской половины Голливуда. Если секс-символы должны платить большие деньги за секс, какие же они, к черту, секс-символы?

Угроза «мадам» обнародовать содержание записной книжки, если ей заплатят $1 млн, подвела под удар не один из семизначных гонораров.

Неизвестно, собиралась ли она сделать это на самом деле или всего лишь полагала, что легкая демонстрация силы не повредит ни при каких обстоятельствах. Во всяком случае, на предварительное слушание дела Хайди явилась с выражением сдержанной усталости, некоторого любопытства, а в общем, скуки на лице.

На лицах же некоторых из зрителей в зале суда была написана нешуточная паника.

Смешнее всех провалился вице-президент кинокомпании Columbia Pictures Майкл Натансон. Тотчас же после ареста Фляйс он выступил в прессе с официальным заявлением, что ни он лично, ни его студия не имеют с этим делом ничего, ну, решительно ничего общего. В волнении он совершенно упустил из виду то обстоятельство, что его об этом еще пока никто не спрашивал.

Те из предполагаемых постоянных клиентов, чьи имена все же всплыли, отбивались от обвинений по-разному.

Мик Джаггер, по заказу которого на вилле Фляйс устраивались приемы, называемые в простонародье оргиями, счел, что его репутацию уже ничто испортить не может. И отмолчался.

Джек Николсон справедливо предположил, что его слава не пострадает: всем хорошо известны многочисленные любовные связи, которые, безусловно, не стоили ему ни гроша.

Режиссеры редко бывают секс-символами, так что и Оливер Стоун особенно ни от чего не отрекался.

Популярный певец Билли Идол почему-то отсылал всех любопытствующих к своему пресс-секретарю. Пресс-секретарь говорил, что господин Идол не нуждается в проститутках, так как женщины и без того буквально вешаются ему на шею.

Хуже всего пришлось все той же компании Columbia Pictures, вице-президент которой так неосмотрительно выскочил с объяснениями, которых у него никто не просил.

Не сделай он этого, никому в голову бы не пришло лезть в сметы киностудии, которая снимает в главных ролях самого Шварценеггера.

До Шварценеггера тень подозрения все-таки не доползла, но в бухгалтерии обнаружились загадочные пробелы. В сметы некоторых фильмов были заложены многотысячные съемки эпизодов, которых никогда не было в сценарии. Просто продюсеры во время съемки при посредстве девочек от Фляйс поддерживали бодрое рабочее настроение мужской половины коллектива. И отчасти вполне справедливо полагали, что оплачиваться это должно из сметы фильма.

Киностудия не возражала, актеры не возражали, девицы не возражали. Только полиция отчего-то возражала. Хотя почему, собственно, это должно касаться полиции, которая ровным счетом ничего не понимает в творческом процессе?

Неудивительно, что следствие обнаружило не слишком много свидетелей, готовых дать хотя бы какие-то показания. Так что мадам Фляйс пришлось вскорости отпустить под залог в $100 тыс. вплоть до выяснения новых обстоятельств. Впрочем, за решеткой она все-таки оказалась. В 2003 году она вышла из заключения. До 2008 года, когда ее все-таки удалось упрятать в тюрьму за хранение наркотиков.

Женщин обижать не рекомендуется

Сюзанна Клаттен (Susanne Klatton, род. в 1963)

– Хельг Шгарби, – представился незнакомец. – Вы не поверите, но Коэльо мой любимый писатель, а «Алхимик» – любимый роман.

В Германии вскоре начнется судебное разбирательство по одному из самых скандальных дел 2008 года. Главной участницей процесса станет самая богатая женщина страны Сюзанна Клаттен. Ее бывшему поклоннику, а ныне обвиняемому грозит до десяти лет тюрьмы за шантаж.

У Сюзанны Клаттен, совладелицы концерна BMW, третьей по размерам состояния женщины планеты, есть все, о чем только можно мечтать: состояние, оцененное журналом Forbes весной прошлого года в $13,2 млрд (55–е место в списке самых богатых людей планеты, самая богатая жительница Германии), кресла в правлениях двух крупнейших немецких компаний – автоконцерна BMW и химического гиганта Altana, любящий супруг и трое детей. Тем большее внимание привлек к себе громкий скандал вокруг некогда самой закрытой для прессы женщины, включающий и любовную интрижку, и скелеты в шкафу ее предков.

Основателем империи Квандтов, наследницей которой является Сюзанна Клаттен, считается ее дед Гюнтер Квандт. После прихода к власти Национал-социалистической немецкой рабочей партии в 1933 году Гюнтер вступил в ее ряды. Во время Второй мировой войны бизнес Гюнтера Квандта процветал. На его фабриках в нечеловеческих условиях трудились 30 тыс. узников концлагерей. Собственно, основной капитал Квандта был сколочен именно тогда, в том числе силами заключенных.

В 1946 году Гюнтера Квандта арестовали, но признали лишь коллаборационистом. В начале 1948 года его отпустили на свободу. После войны империя Квандтов была поделена между сыновьями Гюнтера Харальдом и Гербертом.

Дочь Герберта Квандта после окончания английского университета Бекингема и Школы менеджмента в Швейцарии проходила практику на заводе BMW в Регенсбурге, где познакомилась с будущим мужем, инженером на том же заводе Яном Клаттеном. Оформившись на практику под вымышленной фамилией Кант, она не спешила разоблачаться. Только через несколько месяцев, убедившись в искренности его чувств, Сюзанна открыла Яну настоящую фамилию. В 1990 году, выйдя замуж за Яна, Сюзанна Квандт взяла его фамилию.

* * *

– Простите, это у вас случайно не «Алхимик» Коэльо? – оторвал Сюзанну от чтения на общей веранде оздоровительного комплекса «Лансерхоф» 19 июля 2007 года приятный мужской голос. Перед Сюзанной Клаттен стоял высокий красивый мужчина средних лет с волевым квадратным подбородком. Он тоже остановился в комплексе несколько дней назад.

Несмотря на то что повседневными делами империи Сюзанны Клаттен занимается ее муж Ян, сама владелица 12,5 % акций BMW и контрольного пакета акций Altana (более 88 %) принимает активное участие в бизнесе. Достаточно сказать, что именно она сыграла решающую роль в нашумевшем увольнении Бернда Пишетсридера с поста председателя правления BMW. А потому нет ничего удивительного, что бизнесвумен и матери троих детей понадобился отдых, для которого она выбрала пансионат «Лансерхоф» недалеко от австрийского Инсбрука, излюбленное место отдыха менеджеров высшего звена.

– Да, это Пауло Коэльо, – кивнула она и указала на соседний стул.

– Хельг Шгарби, – представился незнакомец, показав в широкой улыбке идеально ровные белые зубы. – Вы не поверите, но Коэльо мой любимый писатель, а «Алхимик» – любимый роман.

Обедали Клаттен и Шгарби в тот день за одним столиком, а перед ужином вместе совершили прогулку в горы. Оставшиеся четыре дня пребывания Сюзанны в «Лансерхофе» они много гуляли по горам, пили чай с травами и беседовали на самые разные темы. Сюзанна Клаттен не узнавала себя. С детства приученная не вступать в беседы с незнакомцами и не откровенничать с журналистами, на этот раз она была не в силах прервать беседу.

* * *

Уезжая из «Лансерхофа», Сюзанна обменялась с Хельгом номерами сотовых телефонов. Знала она о новом знакомом на тот момент немного. Он родился и вырос в Бразилии, где его отец возглавлял южноамериканский филиал Sulzer, крупной швейцарской машиностроительной компании, но потом стал гражданином Швейцарии. Шгарби – полиглот. Он говорит на португальском и испанском языках, а также на итальянском, французском, английском и немецком. Получил неплохое образование и имеет дипломы юриста и финансиста. Говоря о том, кем он работает, новый знакомый назвался советником швейцарского правительства по особым вопросам: «Помогаю решать щекотливые вопросы, которыми по разным причинам не могут заниматься официальные дипломаты». Хельг Шгарби утверждал, что швейцарское правительство иногда обращалось к нему за помощью и просило тихо улаживать конфликты за рубежом. Чаще всего речь шла об освобождении заложников.

Таинственность нового знакомого фрау Клаттен не смутила, и уже через несколько часов после возвращения в Мюнхен она отправила первое текстовое послание.

* * *

Следующая встреча Клаттен и Шгарби состоялась уже в августе в мюнхенской гостинице «Холидей Инн». Здесь часто проходят конференции и симпозиумы, поэтому в номере 629, в который Хельг пригласил Сюзанну, было все необходимое для отдыха. В том числе и огромная двуспальная кровать. Конечно, «Холидей Инн» была полной противоположностью «Лансерхофу», но, во-первых, Клаттен никогда не была помешана на роскоши, а во-вторых, она находилась уже на том этапе отношений, когда необходимо соблюдать тайну. Номер же, снятый Шгарби, как нельзя лучше подходил для этого. Попасть в него можно было на лифте прямо из подземного гаража, минуя холл, где фрау Клаттен могли бы узнать. Дверь номера от лифта отделяли считаные шаги. Так что вероятность встречи с кем-нибудь из знакомых тоже сводилась к минимуму. Еще одним плюсом был запасной выход, расположенный в нескольких метрах.

Были, конечно, и минусы, но о них Сюзанна Клаттен не знала. 630–й номер, расположенный по соседству и соединенный с 629–м внутренней дверью, всякий раз, когда она приезжала на свидание к Шгарби, снимал один и тот же человек – 63–летний итальянец Эрнано Баретта, как выяснилось через пару месяцев, большой любитель видеосъемок.

* * *

26 августа во время очередного свидания Сюзанна поинтересовалась у Хельга, почему он так молчалив и печален. После долгих уговоров он признался, что плохо спит и что спать ему не дает чувство вины. Во время последней поездки в Майами Шгарби сбил на машине девочку, которая оказалась дочерью одного из крупных мафиози. Несмотря на то что он не был виноват, мафия объявила ему вендетту и угрожала порезать его на куски, если он не заплатит убитым горем родителям компенсацию в размере €10 млн. €3 млн он собрал, а вот что делать с остальными миллионами, не знал.

Услышав эту историю, Сюзанна Клаттен, женщина, несомненно, умная, могла, конечно, дать волю подозрениям, но предпочла убедить себя в том, что Шгарби говорит правду. В тот день она покинула «Холидей Инн», не дав ответа, но через неделю сообщила текстовым посланием по телефону, что готова одолжить Хельгу Ђ7,5 млн в банкнотах достоинством Ђ200, как того требовали бандиты. Передача денег состоялась 11 сентября в подземном гараже гостиницы «Холи-дей Инн».

Однако вскоре страсть Сюзанны угасла, да и напряженная обстановка дома – Ян начал обращать внимание на ее странное поведение, частые отлучки и большие счета за телефонные переговоры – способствовала тому, чтобы связь прекратилась. Однако расстаться с Хельгом Шгарби оказалось нелегко.

* * *

После того как Сюзанна перестала отвечать на SMS, Хельг начал посылать ей письма, подписанные словами «Твой нежный воин», однако при этом уже содержащие первые намеки на угрозу: «Ты помнишь, моя любовь, как мы встретились посреди белого дня в мюнхенской гостинице после твоего отпуска?..»

Клаттен продолжала хранить молчание. К ноябрю письма стали более откровенными и жесткими. Шгарби не скрывал, что так просто отделаться от него фрау Клаттен не удастся. В конце ноября Хельг потребовал €49 млн. Сюзанна Клаттен получила CD с пикантными снимками их тайных свиданий в «Холидей Инн» – именно этой съемкой был так увлечен итальянец из соседнего номера. Сюзанна во всем призналась супругу, а в январе 2008 года обратилась в полицию Мюнхена с просьбой защитить ее от шантажа.

Сюзанна Клаттен сделала вид, что готова заплатить деньги, при этом сторговавшись до €14 млн. Встреча была назначена на автобане недалеко от Инсбрука, но вместо фрау Клаттен Хельга встретила полиция. Вскоре был задержан и сообщник Хельга Шгарби – Эрнано Баретта, который, по некоторым данным, и был организатором всей аферы. Сейчас Шгарби ждет суда в мюнхенской тюрьме Штадельхейм, а Эрнано Баретта – в Италии, в тюрьме города Пескара.

* * *

Следствие, которое вели швейцарские, итальянские и немецкие полицейские, обнаружило множество подробностей махинаций Хельга Шгарби. Так, до случая с Сюзанной Клаттен он пользовался историей о бедной девочке, попавшей под машину, как минимум три раза. Зимой 2000 года, к примеру, Шгарби трогательно рассказал ее в Монте-Карло богатой графине Верене Паскье, за которой активно ухаживал – приглашал на романтические ужины при свечах и посылал огромные букеты цветов. Очарованную юным другом 80–летнюю графиню до слез тронул этот рассказ, и она перевела на указанный счет крупную сумму. Встревоженные друзья старушки навели справки о Хельге Шгарби и поделились с ней подозрениями. В результате Верена Паскье написала в полицию заявление. Хельга задержали в Швейцарии, но после того, как он вернул часть денег, отпустили.

Однако новый поворот история получила, когда показания начал давать Эрнано Баретта. Владелец гостиницы «Вале Гранде» в деревне Рифуджио (область Абруццо) синьор Баретта известен односельчанам еще и как духовный наставник – он утверждает, что, как Иисус Христос, способен ходить по воде. Его секта насчитывает несколько десятков адептов, в числе которых и Хельг Шгарби. В ходе допроса Эрнано Баретта объявил, что решил помочь другу из чувства справедливости. С его слов, деньги Хельга Шгарби интересовали в последнюю очередь, двигала же им праведная месть: Хельг мстил то ли за деда, то ли за отца, польского еврея, узника концлагеря в годы Второй мировой войны, которому пришлось работать на металлургическом заводе Гюнтера Квандта.

Но героический поворот в истории вряд ли повлияет на суд. К тому же есть все основания полагать, что новая версия обвиняемых – лишь следствие просмотра показанного два года назад в Германии документального фильма «Молчание Квандтов». В фильме подробно излагались факты, подтверждающие связь Квандтов с нацистским режимом. Так что весьма вероятно, что он стал основным источником знаний обвиняемых о прошлом семьи Сюзанны Клаттен.

О чем могут сожалеть обвиняемые, так это о том, что так и не придумали, что делать с деньгами, полученными от Сюзанны Клаттен. На часть от €7,5 млн они купили квартиры на египетском курорте Шарм-эш-Шейх и в Южной Америке, автомобили Ferrari, Lamborghini и Rolls-Royce, а оставшиеся деньги зарыли в землю. Итальянский следователь Джеральдо Вароне сообщил газете La Repubblica, что на территории гостиницы «Вале Гранде» найдены два тайника с €2 млн и €400 тыс. купюрами достоинством €200 в банках. На пачках сохранились ленты с клеймом немецкого банка, в котором Сюзанна Клаттен получила деньги.

Итальянская полиция записала телефонные разговоры между Бареттой и Шгарби, в которых они договорились прятать деньги в банках в земле. В одном из разговоров Баретта жаловался, что выкопал банку с €300 тыс., которые оказались мокрыми.

Часть 5

Пятая колонна

Эта проблема возникла, как только собственники компаний перестали управлять ими и начали нанимать профессиональных управляющих, то есть когда функция владения предприятием отделилась от функции управления. Казалось бы, интерес у собственника и наемного менеджера один – процветание компании, но оказалось, что это не всегда так. Разные функции – разные интересы. Иными словами, зачем в поте лица трудиться «на чужого дядю», если можно просто залезть к нему в карман, благо для распоряжения этим карманом он тебя и нанял?

А финансовая отчетность, опционы, аудит и все прочее – это всего лишь инструменты, сути дела не меняющие.

И на старуху бывает проруха

Ник Лисон (Nicholas «Nick» Leeson, род. в 1967) и банк Barings

В Европе существует шесть великих держав: Англия, Франция, Пруссия, Россия, Австрия и Baring Brothers.

Герцог де Ришелье

Старейший банк Англии Barings, имевший более чем 230–летнюю историю, безупречную репутацию и королевскую семью в числе клиентов, по праву считался символом стабильности британской финансовой системы. Но всего лишь за несколько недель 28–летний трейдер Barings Ник Лисон, играя на японском фондовом рынке, довел сумму своих торговых позиций до $29 млрд и понес такие убытки, что в итоге «проиграл» банк.

История банка Barings берет свое начало в 1717 году, когда Френсис Бэринг иммигрировал из Германии в Британию, чтобы заняться торговлей шерстью. В 1762 году его внуки, используя накопленное семейное состояние, основали торговый банк под фамильным именем Barings.

Основанный в 1762 году банк Baring Brothers (Barings) – часть Barings Group – основной хранитель денег британской элиты, в том числе и самой королевы. В XIX веке члены семьи Бэрингов получили пять дворянских званий – больше, чем какая-либо другая семья со времен Средневековья. Один из членов семьи был участником переговоров о покупке Америкой у Франции штата Луизиана. В 1818 году герцог де Ришелье назвал Бэрингов шестой по значению силой в Европе (после Англии, Франции, России, Австрии и Пруссии).

Благодаря значительному капиталу и безупречной репутации Barings вскоре стал одним из крупнейших финансовых институтов Британской империи. Он был кредитором и финансовым маклером королей Европы и царской России, финансировал войны против Наполеона и США, выступал кредитором в таких проектах, как покупка штата Луизиана, строительство метро в Лондоне и телеграфа в США. Репутация Barings была столь высока, что он был упомянут в произведениях таких писателей, как Чарльз Диккенс, Жюль Верн и Александр Дюма. Последний, кстати, поместил сокровища графа Монте-Кристо в банк Barings.

С 1985 года банком управлял член семьи Питер Бэринг. Чтобы подчеркнуть безупречный имидж Barings и применяемые им в бизнесе методы, он отказался глобально расширять операции во всех сферах, провозгласив принцип «концентрации на тех сделках, которые приносят небольшой капитал».

В начале 80–х годов управляющий Кристофер Хит вовлек Barings в операции с японскими акциями и преуспел настолько, что за счет получаемых бонусов стал самым высокооплачиваемым человеком в Британии. Возгордившись, он попробовал расширить инвестиции банка в игру на рискованных производных бумагах, но вошел по этому поводу в конфронтацию с не желающим таких вложений советом директоров банка, и с ним расстались. (Ирония судьбы состоит в том, что крах Barings напрямую связан как раз с подобными операциями – с фьючерсами на токийский биржевой индекс.)

Хотя Barings никогда не любил операций, связанных с сильными колебаниями финансовых рынков, банк не мог себе позволить полностью их избежать. Участник Barings Group – инвестиционный банк Baring Securities Ltd. – начал операции на Дальнем Востоке, где банк уже обладал сильной деловой базой и где не могло быть конфликта интересов с британскими клиентами. Затем фирма приобрела маленькую дальневосточную брокерскую контору у Henderson Crosthwaite, специализирующуюся в первую очередь на Японии и Гонконге. Затем произошла экспансия бизнеса в Европу и Латинскую Америку. Однако Baring Securities практически не вел операций на «родных» рынках – в Великобритании и США. Менеджеры Barings исходят из того, что эти рынки перенасыщены брокерами, поэтому успеха следует искать на растущих (emerging) рынках, где конкуренция ниже, а потенциал прибыльности выше.

В 1992 году, принимая на работу 25–летнего Ника Лисона, Питер Бэринг вряд ли понимал, что принимает судьбоносное решение. Он и представить себе не мог, что вскоре этот молодой энергичный паренек своими собственными руками угробит величайший британский банк, в одночасье покончив с семейным бизнесом Бэрингов, которым они занимались на протяжении 12 поколений.

* * *

Точно воспроизвести события, предшествовавшие краху банка Barings, сейчас сложно, однако в первом приближении дело было так.

Ник Лисон, генеральный директор Baring Futures (подразделение банка Baring Brothers, или просто Barings, в Сингапуре), специализировался на высокорискованных операциях с фьючерсными контрактами. Молодой менеджер здорово овладел приемами фьючерсной торговли, о чем свидетельствуют и его не по годам высокое положение в иерархии банка, и отзывы участников рынка. Один из дилеров, например, в интервью агентству Reuters сказал, что его считали наиболее выдающимся трейдером. Казалось даже, что он управляет рынком – брокеры постоянно отслеживали его действия и ориентировались на него.

Другое свидетельство успешной деятельности менеджера – полученные им вознаграждения: по различным оценкам, за 1994 год он получил премиальные в размере от $1,4–4,1 млн (помимо основной зарплаты в $316,5 в год). Во многом благодаря деятельности молодого менеджера банк в октябре прошлого года получил рекордную для него полугодовую прибыль – $90 млн.

Однако никуда не деться от банальной истины: за высокие прибыли приходится платить высоким уровнем риска. За выигрышем рано или поздно приходит проигрыш. Так получилось и с Лисоном. По имеющимся сведениям, он начал (когда – точно не известно) игру на повышение японского фондового индекса Nikkei–225.

* * *

Фондовый индекс Nikkei отражает динамику стоимости пакета из 225 акций, обращающихся на японском фондовом рынке. Фьючерсный контракт на индекс – это контракт на покупку пакета акций, входящих в индекс, в будущем. Однако реальной покупки акций по наступлении срока поставки контракта не происходит. Владелец контракта получает (или, наоборот, выплачивает) разницу между ценой покупки и реальным значением фондового индекса на момент завершения срока контракта. Используются фьючерсные контракты достаточно широко: как для спекулятивной игры, так и для хеджирования риска изменения цен реальных пакетов акций.

Фьючерсными контрактами на индекс Nikkei–225 торгуют на фондовой бирже в Осаке (Osaka Securities Exchange) и на сингапурской международной финансовой бирже (Singapore International Monetary Exchange – SIMEX). Именно на последней действовал черный гений банка Barings.

Лисон купил от 15 тыс. до 20 тыс. фьючерсных контрактов (стоимость каждого – около $200 тыс.) в ожидании роста их стоимости. Однако расчет не оправдался, и котировки стали падать. Каждый день приносил банку астрономические убытки. Судя по всему, Лисон не торопился сообщить эту неприятную новость в лондонскую штаб-квартиру и продолжал упорствовать в своей игре на повышение. К двадцатым числам февраля стало ясно, что катастрофа неминуема, и в четверг, 23 февраля, супружеская чета Лисонов перешла на нелегальное положение. (По иронии судьбы 25 февраля Нику как раз исполнилось 28 лет – хороший подарочек он себе устроил.) А в воскресенье крупный проигрыш стал наконец достоянием гласности. Была названа его суммарная величина – $800 млн; днем позже оценка потерь выросла до $1 млрд. Окончательные итоги будут подведены не ранее чем через несколько недель.

Первые вопросы, которые приходят в голову после дежурного «ух ты…»: как менеджеру удалось достичь столь потрясающего результата и какими мотивами он руководствовался?

Признаться, вопрос «как?» до сих пор остается без ответа. Дело в том, что все российские банкиры в один голос говорят о том, что любой менеджер имеет лимит открытой позиции. Иными словами, он не может истратить денег больше, чем ему выделено. Контроль за этим, как правило, осуществляется при помощи компьютерной системы, которая автоматически блокирует сделки, выходящие за лимит. Возможно, конечно, Лисон не только финансовый, но и компьютерный гений, способный взламывать сложнейший банковский софт…

Но банковский контроль – это не единственная преграда. Биржа также осуществляет ежедневный контроль за открытыми позициями брокеров. В случае неблагоприятного изменения цен торговец обязан довнести средства для поддержания открытых позиций или закрыть их. Но и этого не было сделано. Почему?

* * *

Наша версия выглядит следующим образом.

Ник Лисон благодаря своей предыдущей успешной деятельности пользовался довольно большой самостоятельностью и подвергался контролю из лондонской штаб-квартиры лишь от случая к случаю. Для начала своей игры ему, скорее всего, потребовались довольно скромные средства. Ведь при покупке фьючерсного контракта вносится не его полная стоимость, а лишь залоговая сумма – несколько процентов от объема открываемых позиций. Причем известна практика, когда для крупных трейдеров, имеющих хорошую репутацию, биржи идут на уступки, снижая для них сумму залоговых средств. Таким образом, для начала игры Лисону могло потребоваться всего $10–20 млн, и эта сделка могла ничем не выделяться на фоне остальных.

Затем, как уже говорилось, прогноз не оправдался. Индекс Nikkei стремительно падал, цены фьючерсов соответственно тоже, причем опережающими темпами. Здесь Лисону самое время бы сознаться и разделить ответственность с высшими менеджерами банка. Однако он не сделал этого. Возможно, потому, что, по слухам, он инвестировал в игру на фьючерсах средства королевской семьи, а это клиент особый. Менеджер просто побоялся неприятностей. Один из лондонских банкиров сказал: «Похоже на то, что он исчерпал свои лимиты, запаниковал, залез в долги еще глубже и затем попытался сыграть ва-банк, чтобы покрыть все убытки».

А что же биржа? Скорее всего, Лисон благодаря своему авторитету добился отсрочки платежей. Трудно сказать, как сингапурцам, а россиянам этот маневр уже хорошо известен: осенью 1994 года руководство «Биржевой палаты», осуществлявшей клиринговые расчеты фьючерсных торгов МЦФБ, допустило игру «под честное слово», которая, как известно, закончилась крахом торговой площадки, от которого биржа не может оправиться до сих пор. Если руководители SIMEX оказали подобное доверие Лисону, то это приведет еще к серии финансовых скандалов, центром которых станет уже не Barings, а биржа.

Наконец, когда стало ясно, что отыгрыш не удался и с долгами расплатиться уже нельзя, Лисон собрал свои пожитки и ударился в бега.

Представители Barings выдвинули иную версию. По их мнению, Лисон мог войти в сговор с конкурентами и сыграть против родного банка. Позиции намеренно были открыты так, чтобы Barings, обнаружив свои убытки, уже не смог устоять и оказался бы попросту неплатежеспособным, вызвав обвальное падение рынка. Сам же Лисон с компаньонами сыграл на понижение и сейчас имеет прибыль, соизмеримую с потерями Barings.

По-видимому, по версии Barings, катастрофическое падение фьючерсов отчасти спровоцировано скандалом, после которого контракты несколько вырастут в цене. Поэтому позиции, открытые Лисоном, до сих пор не закрыты.

* * *

Получается, что один молодой способный брокер разорил авторитетнейший банк с многовековой историей и традициями. Но так ли это? Более глубокий анализ приводит к выводу, что роль Лисона вовсе не столь велика, как кажется на первый взгляд. Скандал должен был произойти – не с Лисоном, так с другим менеджером, не в Сингапуре, так в Аргентине, не с Barings, так с другим банком. Условия для этого давно созрели. И главные из них – это изменение конъюнктуры фондового рынка и несовершенство нормативной базы. Рассмотрим их более пристально.

Сначала экономика. 1994 год был на редкость неудачным для всего мирового рынка. Индекс Доу-Джонса то падал, то топтался на месте, и лишь к концу года наметился более или менее заметный его рост. Значит, если ситуация с акциями развитых стран не вызывает оптимизма, то капиталы должны перетечь в другие регионы. Тем более что предпосылки к этому были: 1993 год принес огромные прибыли инвестиционным фондам, работавшим в Латинской Америке (средняя прибыль за год – 57 %), Юго-Восточной Азии (29 %), Японии (23 %), Восточной Европе (26 %) – против 14–15 % в США и в Европе.

Однако этого не произошло. Дело в том, что рост наиболее прибыльных рынков в течение последних лет носил искусственный характер. Собственный инвестиционный потенциал развивающихся стран крайне невысок, поэтому основная часть инвестиций – как проектных, так и (в гораздо большей мере) портфельных – поступала из-за рубежа. Сначала это были отдельные высокорискованные вложения. Несмотря на их небольшой по мировым масштабам объем, для стран, в которых они осуществлялись, они были довольно ощутимыми и вызвали рост цен на акции (не правда ли, до боли знакомая картина?). Рост рынка стимулировал дальнейшие инвестиции, которые вызвали очередной всплеск спроса – и далее как снежный ком. В результате динамика фиктивного капитала отрывалась от экономических реалий страны и финансовых результатов деятельности предприятий-эмитентов.

По мнению ряда аналитиков, именно такая ситуация сложилась в Латинской Америке и Юго-Восточной Азии. Цены на фонды выросли выше всяких разумных пределов. Многие это понимали, но игра на повышение продолжалась. Рынок становился неустойчивым, а раз так, то для краха достаточно малейшего толчка. Так, например, произошло в Мексике. Рост акций приостановился на несколько дней, и этого было достаточно для того, чтобы наиболее осторожные инвесторы начали закрывать свои позиции. Цены, соответственно, упали. Ну а дальше ситуация стала уже неуправляемой, и снежный ком покатился в обратную сторону.

После мексиканских событий инвесторы стали более осторожно относиться к растущим рынкам развивающихся стран. Дабы не потерпеть убытков в результате очередного краха, они потихоньку изымали свои капиталы. Начался отток капитала с рискованных рынков. Именно в эту волну попал Barings, по-прежнему продолжавший бычью игру – правда, не на развивающемся рынке, а на тоже очень рискованном (из-за большого количества венчурных фирм, а теперь – и из-за землетрясения) японском индексе. И скорее всего, не он один.

Теперь о втором факторе – несовершенстве нормативной базы. Хотя фьючерсами торгуют довольно давно (рисовые фьючерсы появились в Японии еще несколько веков назад), эта деятельность крайне слабо регламентирована. Вся власть над рынком сосредоточена у руководства биржи – оно и казнит, и милует. А это, как известно, к добру не приводит (достаточно вспомнить нашу МЦФБ). Контроль же банков и инвестиционных фондов за собственными средствами крайне затруднен. И вовсе не из-за географической разобщенности торговых площадок, на что сейчас сетуют руководители Barings, а из-за трудностей оценки и учета финансовых рисков. Как уже говорилось, проигрыш на фьючерсном рынке может многократно превышать инвестированные средства. И ответственность за возможные последствия принимаемых решений полностью ложится на рядовых менеджеров. К чему это приводит – см. выше.

Определенные сдвиги в решении указанных проблем произойдут после введения в действие так называемой Директивы ЕС об адекватности капитала (Capital Adequacy Directive), которая должна перейти на утверждение европейских правительств с 1 января 1996 года. Директива будет затрагивать биржевые торги производными ценными бумагами (фьючерсами, опционами и т. д.) и установит общие требования по консолидированному надзору за рынком.

* * *

Выросший в семье штукатура и не имеющий особых связей в мире финансов, Ник Лисон вынужден был добиваться всего в жизни сам. Он работал в компании Coutts, затем в банке Morgan Stanley, а в 1992 году перешел в Barings.

Сначала его назначили во внутреннюю службу банка заниматься картотекой сделок и учетом торговых операций. Но спустя небольшое время Лисон был переведен в сингапурское отделение Barings для работы на местной бирже SIMEX. Руководство возложило на него две задачи: брокерские операции (исполнение торговых заявок клиентов) и арбитражные операции. Арбитраж подразумевал под собой использование небольшой разницы в ценах на фьючерсный контракт Nikkei–225 между сингапурской биржей SIMEX и японской биржей в Осаке (OSE). Такие сделки практически не несут никакого риска и приносят небольшой, но зато надежный и постоянный доход.

Поначалу все шло хорошо. Однако вскоре Лисону надоела столь консервативная и скучная стратегия. В поисках романтики и острых ощущений он решил встать на рискованный путь лихого биржевого игрока наподобие Джорджа Сороса или Виктора Нидерхоффера, используя при этом многомиллионный капитал Barings.

* * *

Как бывший работник внутренней службы банка, Лисон прекрасно разбирался в системе учета торговых операций и правилах ведения клиентских счетов. Именно поэтому ему долгое время удавалось не только скрывать огромные и постоянно нарастающие убытки от несанкционированной торговли на деньги банка, но даже официально показывать значительные прибыли.

Лисон вел свою несанкционированную торговлю и скрывал потери на секретном счете 88888 (этот счет никогда не был предметом проверки лондонского офиса Barings, поскольку Лисон говорил, что это счет одного из крупных клиентов банка). При этом он показывал фиктивные прибыли на официальном счете Barings – $92 тыс. Все это создавало ложное впечатление успешной деятельности Лисона. Например, в 1994 году он показал официальный доход в размере $45 млн, хотя на самом деле проиграл $300 млн. В результате в Barings стали думать о Лисоне как о финансовом вундеркинде. В 1994 году ему определили $1 млн в качестве зарплаты и премиальных.

Однако Лисон мог обмануть других, но не себя. Огромные и постоянно нарастающие потери оказывали сильное давление на его психику. «Я чувствовал, что стены вокруг меня смыкаются и что все выходит из-под контроля, – рассказывал впоследствии Ник Лисон. – Меня толкал вперед страх упасть в глазах людей, которые были мне близки. Я не хотел никому ни о чем рассказывать. И этот страх подавлял меня».

* * *

Но Лисон не мог не понимать и того, что рано или поздно его мошенничество раскроется. И в конце 1994 года он предпринял отчаянную попытку отыграться и вернуть ситуацию под контроль. Лисон продал 71 тыс. опционов «колл» и «пут» на японский индекс Nikkei–225 на общую сумму $7 млрд, начав тем самым реализацию опционной стратегии под названием «короткий стреддл». Суть этой стратегии в том, что прибыль образуется, если цена актива в течение срока действия опционов остается в рамках определенного ценового диапазона. Иными словами, Лисон мог рассчитывать на значительную прибыль, пока Nikkei оставался в диапазоне между 19 000 и 20 000.

В середине января 1995 года индекс Nikkei–225 находился на уровне 19 350. Ничто не предвещало беды, пока 17 января сильнейшее землетрясение в японском городе Кобе не привело к обвалу на рынке и не похоронило надежду Лисона на прибыль от короткого стреддла. За несколько дней Nikkei «просел» до 18 000. Убытки стали катастрофическими. При этом рынок в любой момент мог обвалиться еще больше. Лисон отчетливо осознал, что пришло время решительных действий. «Я больше не могу ждать, пока рынок сдвинется в мою сторону, – сказал он, глядя на торговый терминал, – я должен изменить его направление сам, и мне все равно, сколько это будет стоить, – обратной дороги нет».

Начав агрессивную покупку фьючерсных контрактов на индекс Nikkei–225 и доведя сумму торговых позиций до $29 млрд (в этот момент открытый интерес по данным фьючерсам достиг исторического максимума), Лисону почти удалось «поднять» Nikkei до 19 000. Но в какой-то момент случилось то, что рано или поздно должно было случиться: у Barings закончились деньги. Лисон больше не мог покупать, и Nikkei снова покатился вниз, достигнув очередного минимума в 17 600. (Интересно, что, по некоторым данным, падению Nikkei в те дни в большой степени способствовал Джордж Сорос, игравший в этот момент на понижение японского индекса и заработавший на этом несколько сотен миллионов долларов.)

Ник Лисон бросил в эту топку миллиарды долларов, но напрасно. До премиальных оставалось два дня, но он проиграл. Оставался только один выход – бежать. В тот же день после недолгих сборов он вместе со своей женой Лизой спешно покинул Сингапур.

* * *

Лишь 24 февраля 1995 года, на следующий день после бегства Лисона из Сингапура, в Barings узнали о его реальной торговой деятельности. А результаты подсчета потерь повергли в настоящий ужас руководство банка. Убыток в $1,4 млрд более чем в два раза превышал собственный капитал Barings ($615 млн). Питер Бэринг отчаянно пытался спасти свой банк. Рассматривался даже вариант покупки Barings султаном Брунея, но тот в последний момент отказался. Глава Центрального банка Англии Эдди Джордж прервал отпуск и экстренно собрал виднейших банкиров Соединенного Королевства в офисе своего ведомства, чтобы обсудить план спасения Barings. Но, увы, собравшиеся единодушно решили, что это невозможно. Времени катастрофически не хватало, а убытки Barings даже нельзя было выразить в точных цифрах (из-за изменения биржевых цен сумма потерь постоянно менялась, доходя порой до $6 млрд). В результате Питер Бэринг, собрав руководителей своего банка, печальным голосом оповестил собравшихся о банкротстве Barings. Некоторые из присутствовавших не могли сдержать слез.

Когда банкротство Barings стало достоянием гласности, разразился грандиозный скандал в прессе. Под удар была поставлена вся финансовая система Соединенного Королевства. Министр финансов Кеннет Кларк вынужден был выступить с заявлением и заверить общественность, что британская банковская система не находится на грани коллапса. «Крах Barings является не чем иным, как мошеннической деятельностью биржевиков», – пояснил он в официальном заявлении.

Деньги вкладчиков Barings в размере $4 млрд «сгорели» сразу же после объявления банкротства 27 февраля. Королева Елизавета II и принц Чарльз, будучи клиентами Barings, потеряли около $2 млн. Примерно $800 тыс. лишилась и управляемая престолонаследником благотворительная организация Prince Trust. 4000 сотрудников Barings в одночасье оказались безработными. Сам Barings после банкротства был продан голландской страховой группе ING за символическую сумму в?1.

В самый разгар скандала Лисон отдыхал в отеле на побережье Малайзии, где вместе с женой отмечал свое 28–летие. О банкротстве Barings он узнал из газет. Спустя несколько дней его арестовали в аэропорту Франкфурта-на-Майне. Лисон получил шесть с половиной лет тюрьмы, но по причине болезни (у него развился туберкулез) отсидел только четыре года. Пока он сидел, его бросила жена. После выхода из тюрьмы некоторые банки предлагали ему работу по управлению рисками, но Лисон решил больше не испытывать судьбу и занялся изучением психологии.

Жером-разоритель

Жером Кервьель (Jerome Kerviel, род. в 1977) и банк Societe Generale

Он просто не способен на такое.

Им, должно быть, манипулировали.

Сильвен Ле Гофф, тетушка Жерома Кервьеля, о своем племяннике в интервью газете Le Parisien

Еще в начале прошлого года Жером Кервьель был никому не известным служащим французского банка. Теперь его имя знают все. Для банка Societe Generale, которому он нанес ущерб в €5 млрд, он враг номер один. Для журналистов и экспертов – загадочная личность. Для множества простых французов – национальный герой.

В середине января Жером Кервьель был скромным работником банка Societe Generale (SocGen). У него были скромная зарплата €100 тыс. в год, скромная квартира в Нейисюр-Сен и скромная страничка на веб-сайте Facebook (аналоге отечественных «Одноклассников»), где у него было 11 друзей. Сейчас он едва ли не самый известный француз в мире. 11 друзей с Facebook покинули его. Зато в Интернете появилось с десяток фан-клубов Кервьеля, а интернет-энциклопедия Wikipedia посвятила ему развернутую статью. Футболки с фразами типа «Я подружка Кервьеля» или «Кервьель – респект в €5 млрд» – популярнейший товар в Интернете. Призывы дать Кервьелю Нобелевскую премию по экономике или снять про него настоящий голливудский фильм (как про снискавшего не менее громкую славу Ника Лисона; см. справку) встречаются публикой с восторгом.

Национальным героем для многих французов он стал благодаря тому, что едва не угробил второй по величине банк Франции. Точнее, пока не угробил. Ведь, как говорят многие эксперты, после того, что сделал Кервьель, банк может стать легкой добычей для конкурентов.

За разворачивающимися в Париже событиями следят в небольшом бретонском городке Пон-Лаббе. Следят с изумлением. Родственники не могут представить, что аферист из Societe Generale и их тихий, спокойный Жером – одно и то же лицо. Впрочем, с тем же изумлением новости о Жероме узнают буквально все, кто его знал.

* * *

Когда в Пон-Лаббе слышат, как Жерома Кервьеля называют компьютерным гением, использовавшим свой недюжинный интеллект, чтобы обокрасть один из крупнейших банков Франции, жители городка откровенно смеются.

«Этого просто не может быть. Вы не представляете, что это за семья! Скромные, честные, спокойные», – рассказывает соседка Жерома. Школьные друзья и учителя говорят, что прекрасно помнят Жерома. И самой запоминающейся чертой было совершенное отсутствие каких бы то ни было талантов. «Он был спокойным мальчиком, – говорит одна из его одноклассниц. – Его не интересовали обычные вещи, которые интересуют школьников. Но он никогда не казался нам слишком умным».

Жером Кервьель родился 31 год назад в семье кузнеца и парикмахерши. Без всяких отличий окончив школу, он поступил в университет в Нанте, где также никак себя не проявил. «Студент как студент, ничего выдающегося», – говорит о нем одна из его преподавательниц. В Нанте он получил диплом бакалавра. Чтобы устроиться на более или менее приличную работу, этого было явно недостаточно. Поэтому не без труда Жером поступил в университет Лиона по программе подготовки младшего и среднего банковского персонала. В 2000 году с дипломом магистра он поступил на работу в банк Societe Generale.

* * *

Карьера в банке у Жерома не задалась с самого начала. Его начальники, разумеется, ценили работоспособность молодого человека, который приходил в офис первым и уходил последним. Из-за травмы ноги Жером, увлекавшийся одно время дзюдо, бросил спорт, а чрезмерная скромность не давала никаких надежд на серьезные отношения и создание семьи. «Все свое время он тратил на работу. У него просто не было ничего, кроме работы», – вспоминает его бывший коллега.

Тем не менее одна только работоспособность не гарантировала продвижения по службе. А других достоинств, как говорят его коллеги, у Жерома просто не было. «Знаете, такой серенький человечек. Как говорится, никто», – описывает Жерома другой коллега по банку.

Жером работал в так называемом бэк-офисе банка, то есть в подразделении, которое непосредственно никаких сделок не заключает. Там занимаются только учетом, оформлением и регистрацией сделок и ведут контроль за трейдерами. Жером проработал в бэк-офисе SocGen пять лет – вполне достаточное время, чтобы понять, как работают системы контроля в банке.

В 2005 году Кервьеля повысили. Он стал настоящим трейдером. Правда, пока многие его коллеги получали чуть ли не миллионные бонусы за проведенные операции, Жером зарабатывал примерно €100 тыс. в год. Оно и понятно: в непосредственные обязанности молодого человека входили самые элементарные операции по минимизации рисков. «Если говорить прямо, то, чем занимался Жером, – это работа почти автоматическая. Такую и обезьяна может выполнить», – рассказывает бывший коллега Жерома. Работая на рынке фьючерсных контрактов на европейские биржевые индексы, Жером Кервьель должен был следить за тем, как меняется инвестиционный портфель банка. А его основной задачей, как объяснил один из представителей SocGen, было сокращать риски, играя в противоположном направлении: «Грубо говоря, видя, что банк ставит на красное, он должен был ставить на черное». Как у всех младших трейдеров, у Кервьеля был лимит, превышать который он не мог, за этим следили его бывшие коллеги по бэк-офису. Но, как говорится, лучший браконьер – бывший лесничий. И банк совершил непростительную ошибку, поставив бывшего лесничего в положение охотника.

* * *

После истории с Ником Лисоном в 1995 году банки ввели крайне жесткие меры контроля за своими трейдерами. В SocGen было несколько уровней защиты. Например, трейдеры могли открывать позиции только со своего рабочего компьютера. Все данные об открытии позиций автоматически в реальном времени передавались в бэк-офис. Но имевшему за плечами почти пятилетнюю практику контроля за трейдерами Жерому Кервьелю не составило большого труда обойти эту систему. Он знал чужие пароли, знал, когда в банке проходят проверки, знал и многое другое.

Поначалу Кервьель играл не слишком крупно, очевидно, проверяя свои способности. Однако убедившись, что не привлекает к себе внимание, он начал крупную игру. В начале финансового кризиса на фондовых рынках Кервьель стал открывать позиции, рассчитывая на то, что рынки будут расти. Зная время проверок, он в нужный момент открывал фиктивную хеджирующую позицию, которую позже закрывал. В результате проверяющие никогда не видели ни одной позиции, которую можно было назвать рискованной. Их не могли насторожить и крупные суммы сделок, которые вполне обычны для рынка фьючерсных контрактов по индексам.

Если Кервьель и занимался мошенничеством, то не в целях личного обогащения. Это говорят сейчас его адвокаты, это же признают и представители банка, называя действия Кервьеля иррациональными. Сам Кервьель говорит, что действовал исключительно в интересах банка и хотел только доказать свои таланты трейдера. Его деятельность по итогам 2007 года принесла банку около 2 млрд прибыли. Во всяком случае, так говорит сам Кервьель, утверждая, что руководство банка наверняка знало, чем он занимается, но предпочитало закрывать глаза до тех пор, пока он был в прибыли.

Кервьель настолько уверился в своей безнаказанности, что потерял осторожность. Подвели его фиктивные сделки, проводимые со счетов клиентов банка. «Пока он действовал, используя счета разных клиентов, у него не было проблем. Но то ли из-за самоуверенности, то ли из-за того, что у него начались проблемы с получением информации о клиентских счетах, он все чаще начал использовать счета одних и тех же клиентов, – объясняет один из экспертов. – В итоге некоторые из счетов клиентов начали показывать ненормальную активность. Это привлекло внимание контролеров».

Это стало концом аферы. Как только контролеры связались с одним из клиентов, счет которого показывал «ненормальную активность», выяснилось, что никаких сделок клиент не совершал. Дальше все было очень просто. Уже через несколько часов контролеры выяснили, что, во-первых, сделки совершались Кервьелем, а во-вторых, открытые им позиции составили примерно €49,9 млрд. Для банка, рыночная капитализация которого на тот момент составляла €35 млрд, ситуация была необыкновенно опасной.

Руководство банка приняло решение закрывать позиции. На это ушло два дня. «Они закончили с убытком €4,9 млрд, но, думаю, когда они закрыли все позиции, открытые Кервьелем, они вздохнули с облегчением. Убытки могли быть гораздо больше, – говорит один из парижских финансистов. – Я могу только восхищаться ими. Не знаю, что сделал бы на их месте, скорее всего, пустил бы себе пулю в лоб».

* * *

С точки зрения руководства SocGen, дело Кервьеля закрыто. Банк спасен от разорения, Кервьель уволен и находится под следствием, руководство банка выразило поддержку своему генеральному директору и пообещало усилить контроль и сделать работу над ошибками. Однако не все спешат соглашаться с мнением банка.

«Я на такое не куплюсь. Нас просят поверить в сценарий, в котором главное действующее лицо – полуидиот и полугений. Превосходный козел отпущения», – цитируют газеты одного из парижских экспертов.

Еще один эксперт считает, что банку необходимо объяснить не только то, как мелкий трейдер мог совершить все, что ему приписывают, но и первоначальную реакцию банка на события. Вскоре после того, как афера Кервьеля была раскрыта, он был вызван к генеральному директору банка, затем уволен. Тем не менее в тот момент полицию никто не вызывал, а самому Кервьелю позволили просто уйти из банка. «Лично я не готов делать какие-то выводы, но не удивлюсь, если кто-то подумает, что ему дали какое-то время на то, чтобы сбежать, и только после этого подняли шум, – говорит этот эксперт. – Я также не удивлюсь, если кто-то сочтет, что руководству банка было скорее выгодно исчезновение Кервьеля, а не его арест в качестве обвиняемого со всеми вытекающими последствиями».

Эту точку зрения готовы разделить многие финансисты и журналисты, не говоря уж о членах семьи Кервьеля. «Он просто не способен на такое. Им, должно быть, манипулировали», – говорит его любящая тетушка Сильвен Ле Гофф в интервью газете Le Parisien. Судя по всему, схожее мнение и у следователей. На прошлой неделе они отказались, как этого требовали прокуратура и банк, предъявить Кервьелю обвинение в покушении на мошенничество (наказание – до семи лет лишения свободы), ограничившись обвинением в нарушении доверия и незаконном доступе к компьютеру (в общей сложности всего три года лишения свободы).

Ошибка с предоплатой

Компания Enron

В ходе следствия выяснилось, что некоторые высокопоставленные сотрудники компании для сокрытия ее долгов подчищали финансовую отчетность и, таким образом, обманывали инвесторов.

Когда в декабре 2001 года обанкротилась американская компания Enron, мировой страховой рынок пережил потрясение, аналогичное имевшему место 11 сентября. Непосредственной причиной многомиллиардных убытков страховщиков стали ошибки топ-менеджмента Enron и его аудитора.

Спасительный полис для глав крупных компаний – страхование ответственности директоров и должностных лиц (directors & officers liability insurance, D&O) покрывает убытки от непреднамеренных неправильных действий топ-менеджеров. Четкого определения страхового случая у таких полисов нет. Да, наверно, и не должно быть – все-таки это VIP-услуга страховщиков. Полис защищает директоров предприятия от исков акционеров – очевидно, что даже высокооплачиваемый менеджер не способен возместить миллиардный ущерб, который сам же и нанес.

По оценкам мирового страхового гиганта Swiss Re, наиболее частые страховые случаи – это введение акционеров в заблуждение, ошибки в проведении слияний и поглощений компаний, неправильная инвестиционная политика, перерасход или нецелевое использование средств компании. Таким образом, полис может покрыть широкий спектр убытков – от неправильно проведенного банкротства или неверного первичного размещения акций до компенсаций погибшим сотрудникам из-за нарушения правил безопасности. Кроме того, по полису D&O могут быть покрыты судебные разбирательства по неправомочному увольнению сотрудников. Словом, поводов для подачи иска со стороны акционеров и третьих лиц предостаточно – от неграмотного публичного выступления топ-менеджеров до падения курса акций на 30 % и более.

Страховка D&O не действует только тогда, когда ущерб компании был нанесен руководством преднамеренно, то есть имело место взяточничество или торговые сбои, такие как закупка товара по завышенной цене в случае крайней необходимости (например, при военном положении).

* * *

D&O – сравнительно молодой вид страхования. Первые подобные страховки начали продавать в 1920–1930–е годы в США. Обычай американских акционеров подавать иски к главам крупных компаний оказался заразительным примером для европейцев. В результате страховая защита для топ-менеджеров оказалась востребованной и в Европе: местные страховщики освоили продажу таких полисов в 1970–1980–е годы.

Изначально этот вид страхования пользовался спросом только среди компаний, которые имели представительства в США или работали с американским рынком. В настоящее время популярность страхования D&O в Европе гораздо выше, чем на родине этого вида страхования. Только в Финляндии полис D&O имеют 90 % глав всех предприятий.

Полис D&O для своего топ-менеджмента компании покупают на свои деньги. Как правило, его действие распространяется на всех, кто имеет право принимать решения, выступать и подписывать документы от лица фирмы. Наиболее часто страхователями оказываются члены совета директоров компании и первые лица дочерних структур.

Точных критериев расчета лимита ответственности по полису D&O не существует. Емкость полиса зависит от размаха воображения акционеров, которые выставляют претензии по нанесенному ущербу. По этой же причине нет четких тарифов по D&O. Риск каждого клиента страховщик оценивает индивидуально. Как рассказали корреспонденту «Денег» в AIG Russia, при заключении договора страховщик учитывает огромное количество факторов, от размеров активов компании до репутации руководителей. Обычно дороже всего полис D&O обходится крупным фирмам.

До событий в США и банкротства Enron на мировом рынке средняя цена полиса с лимитом в $1 млн составляла порядка $3 тыс. Банкротство Enron вызвало 50–процентное повышение тарифов для компаний с рыночной стоимостью свыше $1 млрд. По прогнозам западных аналитиков, тарифы еще вырастут до $30 тыс. за $1 млн страхового покрытия.

Банкротство американского энерготрейдера Enron имеет все шансы стать крупнейшим страховым случаем по страхованию ответственности директоров. С осени 2001–го по март 2002 года цена акций компании упала более чем в 200 раз – с $90 до $0,42 за акцию. 2 декабря 2001 года Enron объявил о банкротстве. Собственные ценные бумаги компании составляли львиную долю инвестиционного пенсионного портфеля сотрудников компании. Поэтому из-за падения курса акций убытки понесли не только акционеры, но и работники компании. Общий ущерб акционеров энергокомпании и третьих лиц от деятельности топ-менеджеров Enron и его аудитора Arthur Andersen оценивается в $60–80 млрд. Руководители Enron Джеффри Скиллинг и Эндрю Фастоу ожидают суда по обвинению в мошенничестве.

Компания, застраховавшая руководство Enron по правилам D&O на $350 млн, выплат пока не производила: основной страховщик энерготрейдера, Associated Electric & Gas Insurance Services, официально заявил, что не будет ничего выплачивать, пока не получит прямого указания суда. Enron обратился в суд с просьбой обязать страховщиков произвести возмещение. Суд просьбу отклонил. Согласно его решению, до восстановления пенсионных фондов страховщик не обязан возмещать директорам Enron даже расходы на судебные издержки.

В отличие от страховщиков банкрота, аудитор Enron попытался урегулировать часть претензий миром. Страховая компания, застраховавшая ответственность Arthur Andersen, выплатила истцам $250 млн. Еще $500 млн выплатил сам аудитор. Более того, на рынке появилась информация о том, что Arthur Andersen, чтобы расплатиться по остальным искам, продает часть своего бизнеса другому аудитору большой пятерки – Deloitte & Touche.

* * *

В 2005 году Ричард Кози, бывший главный бухгалтер обанкротившейся американской энергетической компании Enron, признал себя виновным в мошенничестве и согласился сотрудничать со следствием, дав показания против бывших руководителей Enron.

Бывший главный бухгалтер Enron Ричард Кози признал себя виновным в окружном суде Хьюстона всего по одному пункту обвинения – мошенничестве с ценными бумагами – и согласился сотрудничать со следствием в обмен на более мягкий приговор.

В ходе следствия выяснилось, что некоторые высокопоставленные сотрудники компании для сокрытия ее долгов подчищали финансовую отчетность и, таким образом, обманывали инвесторов. Крах Enron во многом стал причиной резкого ужесточения законов, регулирующих деятельность американских корпораций, и, в частности, принятия в 2002 году закона Сарбэйнса – Оксли, по которому главы крупных корпораций могут подвергаться тюремному заключению за фальсификацию финансовых отчетов, сокрытие и искажение финансовой документации и введение в заблуждение регулирующих органов США.

Сделка с бывшим главным бухгалтером Enron стала новой крупной победой американских следователей, собирающих доказательства причастности экс-председателя совета директоров Enron Кеннета Лэя и экс-президента компании Джеффри Скиллинга к банкротству корпорации. В январе 2004 года бывший финансовый директор Enron Эндрю Фастоу также признал себя виновным по двум пунктам обвинения из ста и, согласившись сотрудничать со следствием, получил десять лет тюрьмы. Всего же с учетом Ричарда Кози сотрудничать со следствием по делу Enron согласились многие бывшие сотрудники этой корпорации, однако главные действующие лица – Кеннет Лэй и Джеффри Скиллинг – упорно отрицали свою личную причастность к махинациям.

Кеннет Лэй обвинялся по 11 пунктам, а Джеффри Скиллинг – более чем по 30, среди которых есть махинации с ценными бумагами, обман общественности и операции с ценными бумагами с использованием конфиденциальной информации.

Смерть от потери репутации

Компания Andersen

Бывают травмы, несовместимые с жизнью.

Один из бывших сотрудников компании, пожелавший остаться неизвстным

Крах Andersen, одной из богатейших и известнейших компаний мира, одновременно и парадоксален, и поучителен. Аудиторско-консалтинговая империя рухнула, лишившись одного-единственного актива – репутации. Мог ли Andersen сделать что-то для того, чтобы предотвратить свое падение?

Случаи, когда компания в одночасье теряет реноме, не столь уж редки. Чаще всего причиной этого становятся неумелые действия руководства самой компании и службы, отвечающей за public relations. О любом проколе тут же становится известно конкурентам, а дальше в дело включаются СМИ и общественные организации. Поэтому любой компании приходится быстро и умело противодействовать посягательствам на свое имя.

Компании с масштабами Andersen (более 100 тыс. офисов по всему миру; оборот в 2001 году – $9,34 млрд) кажутся непотопляемыми. Да, лопались и не менее крупные фирмы – взять хотя бы банк Barings или злополучного клиента той же Andersen – компанию Enron. Однако главной причиной их провала были беспрецедентные потери активов, вызванные непродуманными действиями в управлении финансами. Andersen денег пока что не теряла, и никто ее банкротом не называл. И даже если ей придется уплатить штрафы, которыми грозят разгневанные акционеры Enronа это более $3 млрд, – губительным для ее кошелька это отнюдь не окажется.

Однако то, что в начале 2000–х годов происходило с многочисленными подразделениями Andersen по всему миру, указывало на то, что некогда могущественная аудиторско-кон-салтинговая империя трещала по швам. 21 марта 2002 года было объявлено о слиянии ее российского отделения с «Эрнст и Янг Лимитед» (СНГ), офис Andersen в Сянгане объединился с PricewaterhouseCoopers, ведутся переговоры о слиянии с конкурентами в Великобритании, Испании, Канаде, Чили, Италии, Японии. И все это лишь оттого, что на бренде Andersen поставлен жирный крест. Спрашивается: все ли сделало руководство Andersen для того, чтобы спасти свой имидж и компанию в целом? Вот что говорили американские аналитики еще месяц назад. Как сообщило агентство Reuters, профессор по бухучету из университета Теннесси Джозеф Карселло так оценивал перспективы Andersen: «Если им удастся избежать обвинения (в противодействии правосудию. – Ред.), то у них есть шанс выжить. И тогда многие клиенты захотят остаться с ними». Хуже всего, считает консультант по бухучету Марк Шефферс, если руководство Andersen признает поражение в борьбе за свою репутацию прежде, чем эта борьба завершится. «Потребуются большие эмоциональные и репутационные затраты. Будет соблазн поднять руки и сказать: „Нет, у нас не получится!“ – сказал Шефферс. И добавил: – Но пока что они все делают правильно».

Действительно, руководство Andersen, поняв неизбежность кризиса, сразу сделало ряд весьма грамотных шагов. С самого начала оно заняло открытую позицию. Руководители Andersen, узнав об участии своих сотрудников в уничтожении важных финансовых документов Enron после начала расследования банкротства этой компании, сами доложили об этом в Министерство юстиции США и в комиссию по ценным бумагам и биржам. После чего начали сотрудничать со следствием. Еще более сильный шаг для восстановления доверия к Andersen – создание независимой комиссии для проведения фундаментальных реформ в работе компании и приглашение на пост ее главы бывшего руководителя Федеральной резервной системы США Пола Волькера. Этот человек пользуется непререкаемым авторитетом в деловых кругах США и особенно среди аудиторов, поскольку до последнего времени возглавлял совет доверенных лиц фонда при комитете по международным стандартам аудита (International Accounting Standards Committee Foudation). Одновременно руководители Andersen, признавая свою вину за происшедшее, обнародовали план реструктуризации бизнеса компании. Он, в частности, предусматривал отказ от практики проведения внутренних аудиторских проверок и оказания консультационных услуг. Но в сложившейся кризисной ситуации подобных мер было недостаточно. Крупные клиенты Andersen один за другим покидали оскандалившуюся компанию, а ее офисы в различных странах мира стали вести сепаратные переговоры с конкурентами о слиянии. Иными словами, Andersen не смогла выполнить четвертый пункт перечисленных выше рекомендаций: ее сотрудники озаботились поиском нового места работы.

Для спасения компании Пол Волькер выступил с новой радикальной инициативой: старое руководство компании должно быть уволено, а управление компанией следует передать специальному комитету из семи человек с самим Волькером во главе. Этот комитет должен разработать новые принципы работы компании и ввести ограничения на предоставление определенных видов услуг. Одновременно Пол Волькер фактически призвал все заинтересованные стороны заключить сделку. Минюсту США предлагалось отказаться от выдвижения уголовного обвинения против Andersen, комиссия по ценным бумагам и биржам должна пойти на внесудебное соглашение, аналогичное предложение поступило к инвесторам, кредиторам и сотрудникам Enron. Пожалуй, это все, что можно было сделать для спасения Andersen. Однако этого оказалось недостаточно.

* * *

Нашлось немало охотников припомнить Andersen прежние грехи. Так, у всех были свежи в памяти проблемы Andersen в связи с ошибками, допущенными при аудите компании Waste Management в 2002 году. А вскоре после Enron обанкротилась телекоммуникационная компания Global Crossing – ее менеджеры скрыли от аудиторов Andersen искажения в финансовой отчетности. Британские репортеры вспомнили и о том, что перед приходом к власти лейбористов Andersen бесплатно работала над планом налоговой реформы в Великобритании, тем самым выполняя задачу правительства. В свою очередь, некоторые видные лейбористские лидеры до выборов нанимались Andersen для участия в отдельных проектах. Комментаторы связывают с этим последующие успехи Andersen на британском рынке, намекая на фаворитизм и слишком тесную связь компании с политиками.

Последнее обстоятельство крайне отрицательно влияет на общественное мнение. Компании «большой пятерки» давно стали символом глобализма. Многих раздражает степень их влияния на деловую и политическую жизнь. Они уже больше чем аудиторы и бизнес-консультанты, юристы и т. д. – «пятерка» мощно вторглась во все сферы бизнеса и политики, оказывая влияние на решения, принимаемые национальными правительствами. Поэтому любой прокол «пятерки» вызывает злорадные комментарии типа: «Вот они, ваши хваленые международные стандарты бухучета», «Вот они, ваши хваленые иностранные специалисты» и «Вот она, ваша хваленая деловая этика». Неудивительно, что подозрение в грубом нарушении закона аудиторами Andersen оставляет компании мало шансов на выживание. Слишком много найдется желающих проголосовать за публичную казнь провинившихся. Как заявил на условиях анонимности один из бывших сотрудников компании, «бывают травмы, несовместимые с жизнью».

* * *

Случай с Enron – далеко не первая крупная аудиторская ошибка. Больше всего шума наделал провал аудиторов Pricewaterhouse (PW) в 1991 году в деле Bank of Credit and Commerce International (BCCI). Банк стоимостью якобы $20 млрд оказался пустышкой. Точнее, пакистанские владельцы BCCI использовали его для торговли наркотиками, оружием и т. д., а затем с помощью офшорных комбинаций скрывали потери, маскируя их под выданные кредиты. Только 24 июня 1991 года аудиторы PW, работавшие с BCCI несколько лет, заподозрили неладное, а 5 июля Банк Англии закрыл BCCI.

Этот скандал нанес огромный удар и по репутации, и по финансам PW: контролирующие органы пытались докопаться, как из-под носа Price Waterhouse могли исчезнуть $13 млрд. Позже обнаружилось, что BCCI, существовавший с 1975 года, уже к 1977 году был неплатежеспособен. Расследование роли аудиторов в деле BCCI грозило отстранением ряда партнеров PW от аудиторской деятельности. Впрочем, аудиторы сравнительно легко отделались: в 1998 году PW вместе с Ernst & Young (бывший аудитор BCCI) и шейхом Абу-Даби (крупный акционер банка) по мировому соглашению выплатили $117 млн компании Deloitte & Touche (она занималась ликвидацией BCCI). В подобных ситуациях оказывались абсолютно все крупнейшие мировые аудиторские компании. В марте 2003 года Верховный суд Великобритании указал, что компания Deloitte & Touche Tohmatsu может быть отчасти ответственной за крах банка Barings в 1995 году. Тогда в результате финансовых махинаций сотрудника сингапурского отделения Barings Ника Лисона банк потерял $1,4 млрд и обанкротился. Если судебное разбирательство закончится не в пользу аудиторов, то Deloitte & Touche грозит штраф в $285 млн.

Любые скандалы с участием мировых аудиторов их коллеги всегда умело использовали в своих интересах. Ошибка одной аудиторской фирмы, приводившая к потерям акционеров, обычно исправлялась другой аудиторской фирмой, после чего новые аудиторы подавали на предшественников судебные иски по поручению пострадавших сторон. Так, в начале 1990–х Ernst & Young преследовала в судебном порядке Touche Ross за фиаско компании Barlow Clowes, Price Waterhouse – Touche Ross за Atlantic Computers и KPMG за Polly Peck, Touche Ross – Coopers & Lybrand за Robert Maxwell.

Часть 6

Memento mori

Крах и разорение могут касаться не только отдельных лиц, семейств, компаний и отраслей экономики, но и экономики целых стран и, как показал первый глобальный кризис, начавшийся в 2008 году, всего мира.

Слово «кризис» в переводе с греческого означает «суд». Экономические катастрофы каждый раз напоминают нам о том, что все, что мы делаем, будет иметь для нас последствия.

И никакие деньги от этого не спасут.

Как сдуваются мечты

Крах на Нью-Йоркской фондовой бирже

Цены на акции, которые начали снижаться уже в сентябре, окончательно рухнули.

Ровно 80 лет назад произошел великий крах на Нью-Йоркской фондовой бирже. «Ревущие двадцатые» закончились в США тяжелой депрессией. Для России все это очень поучительно – хотя бы потому, что она сама сейчас переживает Великую депрессию.

После Первой мировой войны мир представлял собой странную картину. Европейские страны, разрушенные войной, не особенно хотели восстанавливать производство и государственные финансы. Немецкое правительство занималось тем, что печатало деньги (что вызвало гиперинфляцию). Правительство Франции мирилось с огромным бюджетным дефицитом, заявляя, что «за все заплатят немцы» (имелись в виду послевоенные репарации и контрибуции). И все ждали помощи от Америки – единственной страны, сохранившей свободный обмен своей валюты на золото. США во время войны дали своим европейским союзникам (в том числе, кстати, и России) $7 млрд, а потом вплоть до 1929 года давали ежегодно еще по $1 млрд. На полученные деньги европейцы покупали американские товары и вовсе не горели желанием расплачиваться по кредитам.

В самих США президент Калвин Кулидж объявил «эру процветания». Процветание финансировалось за счет печатного станка: в течение 1920–х годов денежная масса увеличилась на 60 % (что в условиях золотого стандарта весьма значительная цифра). Особенно много денег стало после 1927 года, когда глава Федерального резервного банка Нью-Йорка (в то время более влиятельного, чем сама Федеральная резервная система США) Бенджамин Стронг и глава Банка Англии Монтегю Норман договорились о фиксации курса фунта стерлингов – для этого понадобилось искусственно удешевить доллар с помощью мягкой кредитной политики.

Простые американцы возмущались, что деньги достаются не им. Особенно раздражал их Генри Форд, который имел годовой доход в $14 млн, в то время как средний доход в стране составлял $750. Фермеры вспоминали благословенные военные годы, когда правительство покупало у них пшеницу по $2 за бушель – после войны цена упала до 65 центов. Утешало американских граждан только то, что в 1920–е годы все можно было купить в кредит. За счет потребительского кредита покупалось 60 % автомобилей и 80 % радиоприемников, которые в то время считались новейшими символами американского процветания. В 1925–1929 годах общая задолженность американских потребителей по кредитам выросла с $1,3 млрд до $3 млрд. При такой системе работников стало мало интересовать повышение зарплаты.

Предприниматели, в свою очередь, постепенно перестали интересоваться производством и прибылью. Они играли на бирже – в 1929 году было куплено более 1 млрд акций. Индекс Доу-Джонса вырос за январь 1928 года – сентябрь 1929 года с 191 до 381 пункта. Прибыль от спекуляций достигала 3400 % годовых. Деньги для игры можно было занять у брокеров – к 1929 году биржевые игроки задолжали им в общей сложности $7 млрд.

Все кончилось 24 октября 1929 года. Цены на акции, которые начали снижаться уже в сентябре, окончательно рухнули. Через несколько дней большинство акций можно было получить уже задаром – но не было желающих. Кредиты никто из спекулянтов вернуть не смог. Крупнейшие американские банки, которые сами играли на бирже, потеряли свои активы. Общие потери владельцев акций составили к концу года $40 млрд. Предприятия начали закрываться – падение производства с октября по декабрь составило 9 %. Людям пришлось возвращать купленные в кредит автомобили и радиоприемники. Число безработных к 1930 году достигло 5 млн, а к 1932 году – 13 млн. На помощь Европы рассчитывать было нечего – у европейцев самих ничего не было и они объявили дефолт по своим долгам Америке. Американцы надолго впали в депрессию, отказываясь вкладывать деньги в производство – берегли доллары на жизнь. Вышли США из депрессии только с началом новой мировой войны.

* * *

Каковы уроки Великой депрессии? Существует множество формальных объяснений краха американской экономики – от неравномерного распределения доходов и недостатка потребительского спроса в обществе до неверного решения ФРС повысить учетные ставки в начале 1929 года. Конечно, нехорошо, когда в стране существует большой разрыв в доходах, государство печатает слишком много денег, а Центральный банк чрезмерно активен. Но все это много раз бывало во всех странах (в том числе и в США), а вот Великая депрессия была только одна.

На самом деле все, по-видимому, проще. Американское общество в 1920–е годы оказалось полностью дезорганизованным. Никто никому ничего не гарантировал. Продавая машину в кредит, торговец не был уверен, что покупатель сможет этот кредит оплатить. Нанимаясь на работу, американец не был уверен, что владелец предприятия не решит ликвидировать дело, чтобы вложить все деньги в биржевые спекуляции. Давая деньги взаймы другим странам, Америка не была уверена, что те не объявят дефолт. Все пытались заработать легкие деньги – но никто не был уверен, что эти деньги удастся сохранить. И при таких настроениях совершенно естественно, что все мгновенно разочаровались в «американской мечте» и долго не хотели ни с кем иметь дело. Как вспоминает один из современников Великой депрессии: «Ты встаешь утром и что-нибудь ешь – если у тебя есть еда. Потом ходишь по городу. Ты ни с кем не разговариваешь. Ты просто ходишь». В Америке было много свободы и предприимчивости – но не хватило стабильности и консерватизма. И вся жизнь рухнула.

Западная цивилизация построена именно на стабильности и налаженности жизни. Частная инициатива и здоровый авантюризм имеют смысл только тогда, когда тебя окружает налаженный быт и традиции. Деньги хорошо зарабатывать тогда, когда эти деньги имеют ценность – они должны быть обеспечены общественным спокойствием, уважением к собственности, хорошими домами, чистыми улицами. В нормальной стране не могут все без исключения быть авантюристами, мечтателями и предпринимателями. В конце концов, США были созданы не проходимцами, съехавшимися сюда со всего света, а скучными английскими колониальными чиновниками и трудолюбивыми пуританами.

«Ревущие двадцатые» – так называют в США время перед крахом. Почему именно в это время американцы увлеклись погоней за деньгами и безрассудным ростом потребления? Скорее всего, свою роль сыграло окончание одной войны и неизбежное приближение другой. Вспомним Париж и Берлин того времени – то же крушение идеалов буржуазной добропорядочности и тот же поиск денег и удовольствий. Как бы то ни было, биржевой крах и Великая депрессия наглядно показали, что только в скучной, порядочной и безопасной стране люди верят друг другу и экономика развивается нормально.

Последние дни первой биржи

Конец Российской биржи (бывшей Российской товарно-сырьевой биржи, РТСБ)

Биржа очень хорошо жила. Оплачивала самолеты, отпуска, проводила конкурсы, дарила деньги артистам…

Один из первых брокеров

В августе 2009 года исполнится десять лет с момента ухода с рынка Российской биржи (бывшей РТСБ) – одной из первых бирж страны, символа нарождающегося русского капитализма. Ее история является отражением истории современной России, истории дерзости, успеха, вранья и бесславного краха.

18 августа 1999 года – день между годовщиной кризиса и годовщиной путча. Перед зданием РБ собрались брокеры. Им говорят: здание арестовано за долги, но решение суда пока не вступило в силу. Так что ближайшие десять дней можно работать. Но на работу выходят лишь уборщицы и техперсонал. Всем ясно: старейшей биржи страны нет. Нечестная игра, предательство руководства, слишком большие надежды, отсутствие у брокеров желания бороться за будущее – вот основные причины, превратившие этот сверхрентабельный бизнес в посмешище.

РТСБ появилась осенью 1990 года. Ее создателем и управляющим был Константин Боровой.

Летом того же года как раз вышел закон об акционерных обществах, и предпринимательская деятельность стала возможной по-настоящему. Поначалу биржа обосновалась в здании Политехнического музея. Потом переехала на Главпочтамт.

Один из первых брокеров вспоминает: «Я помню объявление в какой-то газете о том, что создается биржа. И все мы туда пошли. Товаров тогда не хватало по всей стране, а на бирже уже разрешалось торговать по свободным ценам. И товарная база росла бешеными темпами. Продавали авиадвигатели, противогазы, компьютеры… Стоимость брокерского места в 1990 году доходила до 8 млн рублей – по тем временам сотни тысяч долларов. Биржа очень хорошо жила. Оплачивала самолеты, отпуска, проводила конкурсы, дарила деньги артистам…»

О РТСБ заговорили во время путча. Брокеры не согласились признать ГКЧП и маршем прошли через центр Москвы к Белому дому. Вспоминает глава крупной брокерской конторы: «Мама звонит утром и говорит, что объявили ЧП. Горбачева отстранили от власти… Не сговариваясь, все потянулись на площадку. Собрались утром на бирже, я подумал: все, конец. Пришел в контору и сказал: „Можно отдыхать, но я считаю, что мы должны сказать свое слово“. И все пошли к Белому дому».

Крах пришел одновременно с успехом: на бирже появились ваучеры, а вслед за ними – быстрые, легкие деньги и бандиты.

* * *

1993 год, ваучерная приватизация. Население делится на лохов и брокеров. РТСБ процветает. Брокеры возят деньги чемоданами. Они смелые и наглые и не предполагают, что за это скоро будут убивать. Они уверены в своем превосходстве над Московской товарной биржей, которая создавалась под патронатом Лужкова. Они считают себя хозяевами своего дела.

Между тем традиционный бизнес РТСБ начинает умирать. Просто потому, что торговать через биржу, телевизорами например, просто невозможно: нужна куча сертификатов, товар штучный, не поддается унификации. Проще пойти в магазин и там купить. Кроме того, к этому моменту стало ясно: продавцов много, а покупателей мало. Все выбирали дешевле. Брокеры, выросшие на бирже, стали выходить на прямую связь с продавцами и покупателями. Не нужен стал лишний посредник – биржа. В общем, простой товар разошелся по фирмам, по магазинам, по посредникам, а биржевой товар так и не пришел. Торговать традиционными биржевыми товарами – нефтью, мясом, зерном – биржа была не готова. И она переориентируется на срочный рынок, основным ее бизнесом становится торговля фьючерсами на рубль. Название «товарно-сырьевая» звучит смешно: биржа торгует только финансовыми инструментами.

Ваучеры возят грузовиками, и вокруг биржи начинаются «разборки». Один из проигравшихся брокеров вешается, другого убивают. С биржи, поругавшись с коллегами, уходит Боровой. Главой становится Алексей Власов. Выясняется, что финансовое положение биржи далеко не блестящее.

Тем не менее это все еще российская торговая площадка номер один. И новое руководство решает ее «раскрутить» заново.

* * *

Впрочем, схема, придуманная новым руководством биржи, была отнюдь не оригинальной. На площадке стали возводить финансовую пирамиду, с точностью до деталей повторяющую контуры аналогичной государственной «постройки» – рынка ГКО.

На рынке гособлигаций была большая доходность, во многом поддерживаемая инвестициями самого государства. То же самое делает и руководство биржи. Оно вкладывает средства площадки, стремясь сделать торговлю как можно более доходной, чтобы привлечь новых брокеров. Бизнес растет, пирамида требует все новых вложений. Но реально этот тигр – бумажный и способен существовать только за счет притока новых участников. «Живых» денег не хватает. И руководство биржи начинает блефовать.

Власов и его заместитель Дедученко начинают играть на бирже, не внося нормальных залогов под свои сделки. Зачастую материальным обеспечением их игры выступают абсолютно неликвидные бумаги. При этом руководство биржи само решает, по какой цене зачесть вносимые им же залоговые активы.

Расчет делается на то, что бизнес вот-вот наладится и за счет будущей прибыли удастся заткнуть все дыры. Идея порочная, но расчет этот почти оправдался. Во всяком случае, для того чтобы закрыть биржу и не запятнать свою честь, Власову не хватило совсем чуть-чуть. Буквально двух месяцев. Дотяни Российская биржа до 17 августа, ее крах можно было бы запросто списать на кризис. Однако деньги кончились раньше.

* * *

1 июня 1998 года биржа останавливает торги. Алексей Власов на заседании биржевого совета заявляет, что в финансовых сложностях РБ виноват ее вице-президент Александр Дедученко, проводивший незаконные финансовые операции. По словам Власова, брокерские конторы, близкие Дедученко, играли на бирже, не обеспечивая сделки необходимым залогом. В итоге они получили возможность не выполнять невыгодные контракты, не рискуя потерять залог. Отвечать по таким контрактам пришлось бирже. И она фактически обанкротилась. По словам Власова, активы биржи составляли 7 копеек на 1 рубль долга.

Участники рынка скептически отнеслись к этим заявлениям. Они посчитали, что невозможно проводить операции без ведома Власова, и непонятно, почему деятельность Дедученко не была остановлена. Сам Дедученко ответить на обвинения не смог: по официальной информации, он находился в командировке.

А через неделю исчез и сам Власов. 9 июня он и Дедученко были объявлены в розыск. Однако в середине месяца Дедученко неожиданно появился в Москве, выступил перед брокерами, обвинив во всех бедах Власова, и опять исчез. Где он сейчас, неизвестно. Власов, по нашим данным, проживает за границей.

Кстати, многие брокеры были в курсе незаконных операций биржи. Но считали, что их не проведешь и они всегда успеют первыми вытащить деньги из пирамиды. Как водится, ошиблись.

* * *

Но умирала биржа еще целый год. Возглавил ее (по словам брокеров, купив контрольный пакет) Павел Панов, которого МВД называло не иначе как «неоднократно судимый» и обвиняло в связях с криминальным миром. Он пытался вытащить биржу, но воспринимал ее исключительно как свой личный бизнес и не желал делиться властью с брокерами. Им это не понравилось, и они не стали помогать Панову. Как, впрочем, и всем другим – попытки переманить брокеров на другие площадки (Московскую фондовую биржу и ММВБ) окончились провалом. Брокеры уже стали самостоятельными и не захотели работать по чужим правилам. Не помогло и временное возвращение на биржу Константина Борового в конце 1998 года. Брокеры тогда решили, что у него кончились деньги и он хочет себе немного «урвать». По некоторым данным, весной 1999 года московские власти хотели выкупить у Панова часть бизнеса и возродить биржу, но он отказался от сделки.

Кончилось все тем, что владельцу здания биржи, компании «Почта-Траст», по всей видимости, надоело сдавать помещение в долг фактическому банкроту. И некогда ведущую биржу просто выгнали на улицу, как нерадивого жильца, не вносящего в срок квартплату.

Крах, да и только

Дефолт 1998 года

11 октября 1994 года на ММВБ произошел обвал курса рубля – в ходе торгов он подешевел по отношению к доллару на 27 %.

17 августа 2008 года исполнилось десять лет со дня дефолта 1998 года, одного из самых драматичных событий в новейшей российской истории. Сегодня полезно вспомнить, что породило стремительный крах отечественной финансовой системы.

Если говорить об истории российского финансового кризиса, закончившегося объявлением дефолта по государственному долгу в августе 1998 года, полезно вспомнить, как закладывались основы функционирования финансовой системы России образца последнего десятилетия XX века. Причем начать стоит с валютного рынка, поскольку рынок рублевых госбумаг, хотя и стартовал в мае 1993 года, пару лет играл из-за малого объема относительно скромную роль в экономике. Между тем на валютном рынке уже в 1994 году начали формироваться предпосылки будущего кризиса.

11 октября 1994 года на ММВБ произошел обвал курса рубля – в ходе торгов он подешевел по отношению к доллару на 27 %. Эти события получили название «черного вторника» и стоили кресел главе Центробанка Виктору Геращенко и министру финансов Сергею Дубинину. Не то чтобы рост курса доллара (а с ним и цен на потребительском рынке) в итоге оказался слишком уж существенным. Важно другое: российские чиновники хорошо запомнили, что девальвация национальной валюты для них – синоним понятия «отставка»; не исключено, что именно этим во многом объяснялось упорное нежелание отечественных финансовых властей пойти на снижение курса рубля тремя годами позднее, когда в этом возникла реальная необходимость.

Более того, годом позже, в середине 1995 года, правительство и Центробанк объявили о принятии на вооружение новой стратегии – так называемого валютного коридора. Было объявлено, что финансовые власти не допустят существенных колебаний курса рубля (примерно 7 %, не более) относительно некоего среднего значения.

Объясняя логику властей, первый вице-премьер Анатолий Чубайс тогда заявил: «Решение принято на совещании у президента. Ему предшествовал большой объем расчетных работ, консультации с самыми крупными в мире специалистами в области валютного регулирования. Это итог приложенных в первом полугодии усилий по снижению инфляции, по стабилизации ситуации в кредитно-финансовой сфере».

А и. о. председателя Банка России Татьяна Парамонова пообещала, что «для обеспечения стабильности валютного курса ЦБ намерен активно использовать весь арсенал имеющихся в его распоряжении денежно-кредитных инструментов, включая механизм процентных ставок и операции на открытом рынке. ЦБ будет осуществлять на биржевых и небиржевых рынках интервенции – в зависимости от ситуации либо рублевые, либо долларовые. Банк сделает все возможное, чтобы обеспечить товаропроизводителям и населению валютную стабильность и прекратить спекуляции на валютном рынке».

Определенные изначально границы валютного коридора в дальнейшем регулярно пересматривались, но сам принцип вплоть до дефолта оставался неизменным: Центробанк регулярно сообщал рынку ориентиры курсовой политики. До поры до времени это проходило вполне безболезненно. Но ситуация изменилась в 1996 году в ходе подготовки президентских выборов. Именно тогда началась безудержная эмиссия ГКО. Причем в начале года на рынок пустили иностранных инвесторов. И если на конец 2005 года объем рынка ГКО-ОФЗ составлял (в пересчете на деноминированные рубли) 74 млрд руб., то на конец 2006 года – уже 241 млрд руб.

Вот как описывала ситуацию тех лет в интервью «Коммерсанту» тогдашний руководитель департамента ценных бумаг и финансового рынка Минфина Белла Златкис: «В 1996 году, когда были президентские выборы, было совсем не очевидно, кто победит – Ельцин или коммунисты. Именно в этот период создалась проблема с ГКО, потому-то одномоментно на 100 млрд руб. были увеличены бюджетные расходы – нужно было профинансировать выплату зарплаты. Если помните, тогда каждый вечер по телевидению выступал министр финансов Александр Лившиц и рассказывал, в каких регионах погашены долги по зарплате. И долги эти погасили прямо перед выборами, причем исключительно за счет рынка госзаимствований. Даже не обсуждая, как это на рынке скажется. И процентные ставки тогда взлетели немыслимо. Правда, никто сегодня не может ответить на вопрос: если бы тогда не выбрали Ельцина, то что было бы с нашей страной, с ее политическим устройством, с экономикой? Не говоря уже о рынке госдолга. Но так или иначе жертвой тогда пал бюджет и бюджетная политика. В том числе и рынок госдолга».

* * *

Впрочем, до поры до времени финансовые власти могли позволить себе не придавать большого значения резкому росту объема госдолга. Конечно, увеличение расходов по обслуживанию долга заставляло делать все новые и новые заимствования, причем нарастающие в геометрической прогрессии. Так, за 2007 год объем рынка рублевых госбумаг почти удвоился, достигнув 436 млрд руб.

Однако властям удавалось затыкать бюджетные дыры – в первую очередь благодаря начавшемуся после выборов 1996 года рекордному притоку иностранного капитала. Деньги активно шли как на рынок акций, так и на рынок ГКО. Понять иностранцев было несложно. В условиях валютного коридора рублевая доходность для них практически автоматически трансформировалась в долларовую. А доходность, например, рынка ГКО в конце лета 1996 года достигала 60–80 % годовых.

Плюс к этому в 1996 году, когда иностранным инвесторам разрешили работать на рынке ГКО, их обязали при входе на рынок заключать форвардные контракты на конвертацию рублей в валюту при выходе с него. Сначала такие контракты заключались с ЦБ, а с 1997 года – с коммерческими банками. Таким образом, иностранные инвесторы получили в свое распоряжение инструмент с фактически фиксированной высокой валютной доходностью.

В итоге сложилась следующая ситуация. Завышенный с точки зрения баланса экспортно-импортных операций курс рубля вел к дефициту торгового баланса. Однако этот дефицит компенсировался положительным сальдо операций с капиталом, в результате чего сальдо счета текущих операций платежного баланса оставалось положительным, а это позволяло поддерживать высокий курс рубля. Все бы ничего, если бы при этом удавалось за счет такого рода финансовой стабилизации потихоньку решать бюджетные проблемы. Однако этого не происходило. Конфликт прокоммунистической Думы с исполнительной властью приводил к тому, что бюджеты принимались сплошь дефицитные; да и налоги собирались откровенно плохо. К тому же, сев «на иглу» легкого решения проблем с помощью наращивания госдолга, ни исполнительная, ни законодательная власть не собирались от нее отказываться.

Неизвестно, сколько смогла бы просуществовать такая система даже при благоприятной конъюнктуре мировых фондовых рынков, но ясно, что не слишком долго – наращивать госдолг такими темпами просто физически невозможно. Крах приблизило падение фондовых рынков в Юго-Восточной Азии в октябре 1997 года, после которого начался исход инвесторов с развивающихся рынков, в том числе российского.

Если за первое полугодие 1997 года только иностранные портфельные инвесторы вложили в Россию $13 млрд, то уже в третьем квартале – лишь $2,1 млрд, а сальдо текущего счета платежного баланса стало отрицательным. В четвертом же квартале инвесторы и вовсе стали покидать российский рынок. Уже ближе к концу года на денежном рынке стали случаться периодические кризисы ликвидности, ставки межбанковского кредитования взлетали до заоблачных высот.

На все это наложилось падение нефтяных цен – в 1998 году за баррель давали меньше $10; ситуация с платежным балансом ухудшилась еще больше.

Что делать в подобной ситуации, известно давно, и те же страны Юго-Восточной Азии, попавшие в тиски похожих обстоятельств, наглядно показали, что вылечить платежный баланс вполне реально с помощью девальвации национальной валюты. Но то ли у монетарных властей слишком свежи были воспоминания о «черном вторнике» (Сергей Дубинин к тому времени уже возглавил ЦБ), то ли они понадеялись на новые кредиты МВФ, то ли вообще на «русский авось» – как бы то ни было, пакет антикризисных мер, принятый в мае 1998 года правительством Сергея Кириенко, эффекта дать не успел. А ЦБ продолжал стремительно тратить валютные резервы для поддержания курса рубля.

В итоге к августу ситуация стала отчаянной. И знаменитое совместное заявление правительства и ЦБ от 17 августа, хотя и было неожиданно своей радикальностью, у ряда экспертов шока все же не вызвало – примерно с весны было понятно, что дело идет к катастрофе. Напомним, согласно документу, были расширены границы валютного коридора (верхняя выросла с 6,3 руб./$ до 9,5 руб./$, что привело к немедленной девальвации рубля), заморожены выплаты по ГКО и введен мораторий на выплаты частной задолженности перед нерезидентами – так пытались спасти банки, чей долг по форвардным контрактам после девальвации оценивался в $20 млрд.

* * *

Справедливости ради отметим, что курсовая политика российских властей в преддефолтный период имела и положительные стороны. Так, сильный рубль делал привлекательнее импортные операции российских компаний. В итоге многим из них удалось провести модернизацию производства, закупив за рубежом оборудование.

Но за все хорошее надо платить. Для широких слоев населения самым болезненным стало падение реальных доходов, вызванное инфляционным всплеском после девальвации рубля, а также банковский кризис, последовавший после дефолта.

«По сути, стране грозила гиперинфляция. Неуправляемая трехкратная девальвация рубля буквально взорвала потребительские цены. В результате реальные доходы населения в сентябре снизились на 25 % по сравнению с 1997 годом. Обесценились рублевые сбережения граждан. Многие потеряли свои сбережения в обанкротившихся банках. Резкое сокращение импорта продовольствия, медикаментов обернулось для страны острым дефицитом товаров первой необходимости», – вспоминал позднее Евгений Примаков, назначенный в сентябре 1998 года премьер-министром.

За год после августовского кризиса лицензии потеряли более 180 банков, в том числе такие известные, как Агропромбанк, Инкомбанк, «Империал», ИнтерТЭКбанк, Мосбизнесбанк, МЕНАТЕП, Онэксимбанк, Промстройбанк, Токобанк, Уникомбанк, «Юнибест». И хотя частным вкладчикам производились выплаты через Сбербанк, это были уже совсем не те деньги – их съела инфляция. Равно как и средства инвесторов, полученные ими после реструктуризации ГКО. Что касается рынка акций, то он на несколько лет впал в состояние комы.

Произошли серьезные изменения и в политическом устройстве страны. Впервые в России было сформировано правительство, опирающееся на парламентское большинство. В кабинет министров вошли представители разных партий, в том числе коммунистической. Например, первым замом премьера Евгения Примакова, курирующим промышленность, стал коммунист Юрий Маслюков. Одновременно значительно ослабло влияние олигархов – во-первых, после кризиса у многих из них просто кончились деньги, а во-вторых, в связи с замораживанием рынка госдолга бюджет стал менее зависим от желания финансовых структур вкладывать средства в ГКО.

Также стоит отметить, что, как показали последующие события, решение о дефолте и девальвации рубля оказало на экономику России положительное влияние. Понижение курса рубля повысило конкурентоспособность российской экономики, активно пошло импортозамещение. Денежная эмиссия, проведенная вернувшимся в сентябре 1998 года на пост главы ЦБ Виктором Геращенко, позволила постепенно решить проблему неплатежей в экономике.

Другое дело, что терапия оказалась слишком уж шоковой. Наверное, можно было не доводить ситуацию до таких крайностей – например, вовремя отказаться от стереотипов мышления и девальвировать рубль. В конце концов примерно к такой политике российские монетарные власти и пришли. По крайней мере, ни о каких ориентирах для спекулянтов типа валютного коридора никто со времен дефолта не вспоминал. Да и бюджет у нас теперь неизменно профицитный. Конечно, при нынешнем уровне цен на нефть властям добиться этого не так-то сложно. Но здесь уместно вспомнить, что бюджет с первичным (без учета выплат по долгу) профицитом Россия получила уже в 1999 году, когда нефтяные цены еще не успели взлететь до нынешних высот. В общем, прав был Леонид Ильич Брежнев, заявивший в свое время, что «экономика должна быть экономной».

Бизнес на полку

Сеть магазинов Woolworth

Зачем уценивать, если можно сразу продавать по 5 центов?

130 лет назад Франклин Вулворт, основатель компании Woolworth, открыл свой первый магазин. Многое из того, что сейчас воспринимается как что-то само собой разумеющееся – от супермаркетов экономкласса до ресторанных двориков в торговых центрах, – придумали именно в Woolworth, не дожившей до юбилея всего несколько недель.

К концу 70–х годов XIX века розничная торговля в Америке была прекрасно отлажена: товары закупались у оптовиков, поступали на прилавки, а нераспроданное впоследствии отпускалось по сниженным ценам. Но в 1879 году в Пенсильвании случилась революция – американская сеть Woolworth познакомила мир с идеей магазинов самообслуживания экономклас-са. В этих магазинах не было прилавка – товары располагались прямо в торговом зале; не было консультантов – покупатель сам выбирал понравившийся товар и нес на кассу; не было даже цен – точнее, вся продукция в магазинах Woolworth имела фиксированную цену 5 и 10 центов. Революцию совершил один человек – Франклин Вулворт, задумавший компанию Woolworth от начала до конца и сумевший воплотить задуманное.

* * *

Франклин Уинфилд Вулворт родился в 1852 году в семье фермеров из штата Нью-Йорк. Его родители Джон и Фанни выращивали картофель недалеко от северного городка Уотертаун. Работе на семейной ферме Франклин предпочел должность на складе при единственном уотертаунском магазине. Мальчик настолько не хотел быть фермером, что первые месяцы работал бесплатно.

В этом магазине Вулворт провел шесть лет. Наблюдая за организацией дела, он заметил, что распродажи уцененных товаров привлекают в магазин толпы покупателей. Прирожденный предприниматель, Вулворт моментально придумал способ усовершенствовать старую систему распродаж: зачем уценивать, если можно сразу продавать по 5 центов?

Первая попытка воплотить идею провалилась: открывшийся в начале 1879 года нью-йоркский магазин Вулворта прогорел за несколько недель. Франклин, однако, не унывал. Проанализировав первые ошибки, уже через два месяца, в апреле 1879 года, он открыл магазин в Ланкастере, штат Пенсильвания, который и стал первым из многих сотен магазинов Woolworth по всему миру. Секретом успеха стало чуть более гибкое ценообразование. В новом магазине наряду с пятицентовой продукцией были товары, стоившие 10 центов, что позволило значительно расширить ассортимент.

Следующий магазин открылся через два года, и Вулворт неожиданно оказался владельцем небольшой компании. В качестве партнеров по бизнесу он пригласил брата Чарльза, а также своего бывшего босса – владельца уотертаунского магазина, который в свое время одолжил Вулворту $300 на открытие первого магазина. Разумеется, каждый из партнеров был обязан инвестировать в компанию некоторые средства, которые пошли на дальнейшее расширение сети Woolworth.

Экспансия виделась Вулворту не как механическое расширение магазинной сети. Он отчетливо понимал, что для привлечения покупателей низких цен недостаточно, важно постоянно расширять ассортимент. Вулворт обошел все склады Бруклина, ища оптовиков, у которых можно покупать дешевые товары для своих магазинов. Но сам этот механизм представлялся ему несовершенным. Оптовики были лишним, ненужным звеном; заветной мечтой Вулворта была торговля напрямую – от производителя к покупателю, где единственным посредником оставался бы он, Вулворт. И вскоре целеустремленному предпринимателю удалось заключить соглашения с производителями большинства продаваемых в Woolworth товаров.

* * *

Начав с кредита в $300, за последующие 20 лет компания Вулворта превратилась в гигантскую розничную сеть: 631 магазин в США и Канаде с общим годовым оборотом свыше $60,5 млн. Еще через десять лет сеть Woolworth объединяла более тысячи магазинов, а ее основатель стал обладателем состояния в $65 млн. На склоне лет предприниматель поселился в Англии, и магазины Woolworth открылись в Ливерпуле и Лондоне.

Однако расширение не было самоцелью Woolworth. Франклин Вулворт с самого начала определил для своего детища особую роль. Его компания должна была стать уникальной, единственной в своем роде. Конкуренции Вулворт не боялся. В конце концов, соперниками были либо менее умелые подражатели, либо им же самим созданные компании. Например, крупной сетью пятицентовых магазинов S. H. Knox & Co. владел кузен Вулворта Сеймур Нокс.

Конкурирующие розничные сети легко поглощались компанией Woolworth. Когда в 1911 году Вулворт оформил свои активы под вывеской единой корпорации, в нее вошли шесть сетей. В это же время Вулворт заказал строительство громадного небоскреба на Бродвее. Вплоть до 1930 года Вулворт-билдинг, штаб-квартира компании Woolworth, оставался самым высоким зданием в мире. Строительство обошлось в $13,5 млн, причем всю сумму Вулворт внес наличными.

И при жизни Франклина Вулворта, и после его смерти в 1919 году менеджменту компании еще долгое время удавалось не только успешно расширять сеть, но и постоянно придумывать и внедрять новые решения. Среди изобретений Woolworth – магазинные кафетерии, прародители нынешних ресторанных двориков; в 1962 году компанией был открыт первый современный дискаунтер Woolco. Модель моментально скопировали владельцы крупных магазинов, так появились крупнейшие американские универсамы Target, Kmart и Walmart.

В начале 1960–х с именем Woolworth связана важная страница в истории борьбы за равноправие чернокожего населения США. Магазин Woolworth в Гринсборо, штат Северная Каролина, стал местом проведения многотысячной акции протеста против сегрегации, которая вскоре захлестнула 15 городов в девяти штатах и считается одним из первых крупных афро-американских выступлений.

История показала, что модель Вулворта была не просто одной из самых жизнеспособных и самых часто копируемых (магазины с фиксированными ценами начали появляться сразу же после того, как успех Woolworth стал очевиден, и до сих пор существуют во многих странах). За 130 лет своего существования Woolworth стала больше чем крупной сетью универсамов или примером успешного бизнеса. Амбиции Вулворта создали настолько глобальную торговую компанию, что она волей-неволей была обречена стать частью истории и культуры США и значительной части остального мира. В 1979 году, в год своего столетия, компания вошла в Книгу рекордов Гиннесса как самая крупная розничная сеть в мире. К этому моменту Woolworth владела магазинами в США, Канаде, Великобритании, Германии, на Кипре, в Австралии, Новой Зеландии и Южной Африке.

* * *

В 1970–х экспансия продолжилась. Правда, Woolworth скупала уже не только универмаги, но и специализированные магазины. К началу 1980–х компания разработала новую стратегию: развить несколько специализированных сетей и открывать их магазины в торговых центрах. Если где-то один из магазинов прогорит, его можно будет тут же заменить другим. Планировалось, что таких сетей будет десять.

Однако этим планам так и не суждено было сбыться. Единственным полноценным направлением стала сеть магазинов спортивной одежды и обуви, в ее основу легли купленные в 1974 и 1989 годах Foot Locker и Champs Sports, объединенные в компанию Woolworth Athletic. Пока руководство Woolworth развивало спортивное направление, основное дело пришло в упадок. Магазины самообслуживания с фиксированными ценами перестали приносить доходы – не в последнюю очередь потому, что удержать качество товаров на приемлемом уровне становилось все труднее. Да и конкуренты наконец стали наступать на пятки, преобразуя свои магазины в дискаунтеры: Kresge's окончательно превратился в K-mart, а Walton's – в Walmart. Между тем собственный дискаунтер Woolco разорился еще в 1983 году. О модернизации, таким образом, не могло быть и речи. И в 1993 году по новому плану реструктуризации 800 магазинов Woolworth в США были закрыты. А в 1994 году канадская сеть Woolworth была практически полностью куплена Walmart.

К 1997 году оставшиеся магазины Woolwotrh's окончательно потеряли доходность, и руководство компании приняло решение проститься со 120–летней историей дела Франклина Вулворта. Магазины закрылись, компания сменила название на Venator и сосредоточилась на продаже спортивной одежды, а Вулворт-билдинг распродали на офисы.

Тем не менее до самого последнего времени бренд Woolworth продолжал существовать: с 1982 года британское отделение компании работало автономно, сделавшись со временем одной из крупнейших розничных сетей Великобритании. Однако то, до чего не добралось американское руководство, разрушил кризис: 6 января 2009 года после безуспешной попытки сменить собственника были со скандалом закрыты все 807 британских магазинов.

Британский Woolworth оставил после себя 30 тыс. безработных и несколько сотен разъяренных акционеров. Зато британцы, как оказалось, больше ценят наследие легендарной компании, чем американцы. Уже через месяц после банкротства крупнейший британский интернет-магазин Shop Direct заявил, что выкупил имя у разорившейся компании. Сумма, в которую было оценено имя Woolworth, не называется, но новый владелец уверяет, что летом торговля под 130–летним американским брендом возобновится.

Кризис, рейдерство и пирамида

Северо-Западная лесопромышленная компания (СЗЛК)

В целом к ситуации, в которой оказалась СЗЛК, привели системные изменения, мировой финансовый кризис, недостаток ликвидности, недостаток спроса на продукцию…

Анастасия Копылова, аналитик ИТС Lesprom Network

Одна из самых заметных компаний лесопромышленного сектора – ОАО «Северо-Западная лесопромышленная компания» (СЗЛК) – оказалась перед реальной угрозой банкротства. СЗЛК обвиняет в этом рейдеров, а кредиторы считают, что компания строила финансовую пирамиду. Суд до сих пор не решил, чью сторону принять, а владельцы компании уже предложили в качестве обеспечения под кредиты свое личное имущество.

СЗЛК изначально строила свое развитие на кредитах. Впервые компания привлекла кредит от Северо-Западного банка Сбербанка РФ в 2000 году, в следующем начала работать с лизинговыми компаниями. В 2003 году компания стала VIP-партнером Сбербанка, после этого работники предприятия начали получать зарплату на карточки банка. «В 2004 году было подписано генеральное соглашение о сотрудничестве между СЗЛК и Северо-Западным банком Сбербанка РФ. Суть этого соглашения состояла в следующем: банк выделяет долгосрочную кредитную линию, которая заканчивается в 2010 году, в размере, эквивалентном $450 млн, на осуществление нашего проекта по реконструкции предприятий», – рассказывает заместитель генерального директора СЗЛК Юрий Мурашко. Из этих денег $400 млн должны были быть выделены на ОАО «Неманский ЦБК», а $50 млн – на ОАО «Каменногорская фабрика офсетных бумаг». «В 2004 году мы получили первые три транша – рублевый и два долларовых – общей суммой около 1 млрд руб. В 2005 году, когда подошел срок следующего транша, Сбербанк сказал, что не может больше действовать в рамках соглашения, и нам было предложено брать только краткосрочные кредиты, на один-два года, с дальнейшей перекредитовкой. Но перекредитовка – это уже были личные договоренности между топ-менеджерами Сбербанка и топ-менеджерами СЗЛК», – рассказывает господин Мурашко. ЗАО «Северо-Западная лесопромышленная компания» – вертикально интегрированная группа российских промышленных предприятий. С 1997 года головной офис СЗЛК находится в Санкт-Петербурге. В состав группы входят: управляющая компания (Санкт-Петербург), Неманский целлюлозно-бумажный комбинат (Калининградская область), Каменногорская фабрика офсетных бумаг (Ленинградская область); торговые дома и представительства в регионах России и странах СНГ.

Компания специализируется на производстве бумаги и бумажно-беловых изделий. Предприятия СЗЛК обеспечивают полный цикл изготовления целлюлозно-бумажной продукции.

СЗЛК занимает 18–е место в России по производству целлюлозы по варке, 8–е место по производству бумаг всех видов, 3–е место – по производству офсетных и офисных бумаг, 1–е место – по производству тетрадей. На мировом рынке обойных бумаг продукция компании занимает 5 %, на рынке жиропрочных бумаг – 6 %. Компания производит 150 тыс. т целлюлозы в год, производство бумаг и бумажно-беловых изделий составляет 170 тыс. т в год. СЗЛК является крупнейшим производителем школьных и общих тетрадей европейского качества на территории бывшего СССР. Все тетради СЗЛК с лета 2007 года производятся из бумаги, не содержащей хлора.

Свернуть проекты из-за изменения условий сотрудничества СЗЛК уже не смогла. «Мы в них глубоко зарылись как в прямом смысле, так и в переносном: вырыли котлован, начали закупать оборудование. Уже невозможно было возвратить вложенные средства», – говорит Юрий Мурашко. И компания пошла на эти условия, раскидав кредитную корзину уже по нескольким кредитным учреждениям (были привлечены средства ВТБ, Газпромбанка, Связь-банка и др.). С 2005 по 2007 год сотрудничество СЗЛК со Сбербанком строилось по наработанной схеме: СЗЛК брала краткосрочные кредиты на год или два, отдавала их и возобновляла кредитную линию. «А в апреле 2008 года мы, по сути, вместо перекредитовки получили требование вернуть все кредиты и проценты по ним в течение двух суток, – негодует господин Мурашко. – Формальным основанием для этого явилась просрочка процентов по кредиту на 24 часа. Технический дефолт и тот допускает задержку выплат в одном случае на 30 дней, в другом – на семь. И к тому же у нас не было никаких оснований этого ожидать, мы ожидали, что будет просто очередной кредитный комитет в Сбербанке».

В Сбербанке считают, что никакой внезапности в требовании погасить кредиты для СЗЛК не должно было быть. «С апреля 2008 года группа компаний СЗЛК прекратила исполнение своих обязательств по выплате процентных платежей и основного долга по кредитам, а владельцы бизнеса – супруги Битковы – перестали выходить на контакт с банком. К этому времени совокупная задолженность СЗЛК перед банком составила порядка 1 млрд руб., а общие долги по кредитам – более 4,5 млрд руб. Исходя из требований российского законодательства, а также из условий подписанных Битковыми кредитных договоров заемщикам были направлены требования о досрочном погашении всей суммы», – говорится в официальном заявлении банка.

* * *

На момент получения требований вернуть кредиты компания занималась проектом строительства четвертой бумагоделательной фабрики на Неманском ЦБК и не могла вернуть средства. Попытки договориться о мирном решении конфликта с обеих сторон положительного результата не принесли. СЗЛК приняла решение инициировать введение процедуры наблюдения. «После этого требования мы обратились в суд с иском о введении процедуры наблюдения в управляющей компании и на предприятиях, чтобы заморозить выплаты», – объясняет Юрий Мурашко.

Дальше ситуация развивалась по спирали. Было арестовано личное имущество владельцев СЗЛК, и начались списания оборотных средств со счетов компании. Лизинговая компания «Альянс-лизинг», которая, как полагают в СЗЛК, аффилирована со Сбербанком, в июне начала требовать остановки и демонтажа поставленной линии по переработке макулатуры, а сам Сбербанк списал со счета СЗЛК деньги. Нехватка оборотных средств из-за списаний вынудила СЗЛК приостановить работу шести бумагоделательных машин в Немане, завода по переработке макулатуры в Каменногорске.

«Одновременно с этим были списаны со счетов средства на заработную плату, что мы считали и продолжаем считать необоснованным, ведь заработная плата стоит даже перед налогами. И если даже мы обанкротились, то первое, что мы выплачиваем, – это жизнь и здоровье (производственные травмы), вторая очередь – зарплата, третья – налоги и только четвертая – кредитные средства», – рассказывает господин Мурашко.

Как следствие списания средств и частичной остановки производства, в начале сентября «СЗЛК-Финанс» – дочерняя структура СЗЛК – объявила сначала о техническом, а потом и о фактическом дефолте по облигациям на 1 млрд руб., которые компания также выпускала для финансирования реконструкции ЦБК.

Теперь решается вопрос о введении внешнего управления на трех предприятиях СЗЛК – Неманском ЦБК, Каменногорской фабрике офсетных бумаг и в управляющей компании СЗЛК. «2 сентября прошло первое собрание кредиторов Неманского ЦБК, на нем только представители Северо-Западного банка Сбербанка и „Альянс-лизинга“ голосовали за конкурсное производство, то есть банкротство, а большинство кредиторов проголосовало за внешнее управление», – говорит Юрий Мурашко. Большинство кредиторов, проанализировавших отчетность предприятия, согласились с тем, что Неманский ЦБК в течение 24 месяцев может расплатиться с кредиторской задолженностью в размере 6,023 млрд руб. Временный управляющий обратился в суд с требованием о введении на Неманском ЦБК внешнего управления. Но пока суд еще не принял решения по этому вопросу: заседание было перенесено в соответствии с частичным удовлетворением ходатайства о необходимости назначения и проведения экспертизы для выявления признаков фиктивного банкротства Неманского ЦБК, заявленного кредиторами – Северо-Западным банком Сбербанка РФ и компанией «Альянс-лизинг». Таким образом, хотя кредиторы приняли решение, которое выгодно СЗЛК, его реализация отложилась, что может негативно повлиять на результаты деятельности предприятия.

* * *

Аналогичные собрания кредиторов в октябре пройдут по Каменногорской фабрике и СЗЛК. «Для нас это, по сути, реструктуризация задолженности и ее выплата. Мы в итоге выплатим всю задолженность в тот же срок, в который мы собирались это сделать, – в 2010 году. И я прогнозирую, что по Каменногорску и СЗЛК решения будут примерно такими же, потому что одинаково распределение кредитного портфеля между банками, – надеется господин Мурашко. – Мы хотим только одного – чтобы нам дали нормально работать и чтобы мы смогли погасить все долги. Мы сейчас работаем в том режиме, в котором можем работать после действий Сбербанка РФ и лизинговой компании, которые мы считаем незаконными». Компания надеется, что через два месяца восстановит производство и начнет расплачиваться с долгом.

В СЗЛК предполагают, что примененная в отношении них схема работы – это новый вид рейдерства. «Конечно, мы предполагаем, что за этими действиями стоит желание какого-то физического или юридического лица (мы на самом деле догадываемся, кто это) получить за копейки успешный бизнес», – уверен Юрий Мурашко.

В Северо-Западном банке Сбербанка России уверены в противоположном – что банк ни в коей мере не заинтересован в банкротстве СЗЛК, он лишь требует «законного возврата денег своих вкладчиков». По мнению специалистов банка, основной причиной неисполнения обязательств по обслуживанию долга стали не временные трудности компании, как представляют это управленцы СЗЛК, а неэффективная политика в управлении ресурсами группы.

«На обслуживание долга требовалось около 25 % выручки группы СЗЛК, однако к апрелю ее предприятия находились не на подъеме, как утверждают представители компании, а были доведены ее собственниками до такого состояния, когда предприятия уже не могли выплачивать из собственной выручки даже проценты по кредиту. Поэтому управленцы СЗЛК и попытались решить свои проблемы за счет получения все новых и новых займов. Очевидно, что тем самым господа Битковы предприняли попытку втянуть и наш банк, и другие банковские структуры в создание своеобразной финансовой пирамиды», – уверяют в банке. Там также предполагают, что полученные под предлогом модернизации предприятия деньги владельцы СЗЛК потратили на другие виды бизнеса и только треть от занятых средств действительно пошла на реконструкцию. «Я настаиваю на том, что каждую копейку из кредитных средств можно потрогать, все пошло на развитие», – возражает Юрий Мурашко.

С помощью кредитных средств Каменногорская фабрика офсетных бумаг была переведена с мазута на природный газ, на фабрике построен завод по переработке макулатуры, использующий уникальную для России технологию. Завод перерабатывает 80 т макулатуры в сутки и производит из них печатные виды бумаг.

Неманский ЦБК также был переведен на природный газ, был построен газопровод, автоматическая газораспределительная станция для города Советска, которая отапливает 100 % города. Была построена бумажная фабрика № 3, где установлена самая мощная бумагоделательная машина в России (порядка 100 тыс. т в год), организовано производство форматных офисных бумаг объемом 50 млн условных пачек в год – после его запуска СЗЛК вышла на третье место в России по производству офисной бумаги. На Неманском ЦБК было организовано производство тетрадей – порядка 10 млн штук в год. Один из основных экологических и производственных проектов СЗЛК – закрытие старого производства целлюлозы и строительство с нуля нового производства, единственного в России, которое не использует хлор и хлоросодержащие вещества. Открыта типография Неманского ЦБК, печатающая обложки. Поставлены две новые печатные машины. Недавно был открыт цех по производству бумажно-деловых изделий, который получил заказы от Центрального банка РФ и Государственной думы РФ. Были начаты проекты строительства бумажной фабрики (под нее уже закуплена бумагоделательная машина мощностью более 150 тыс. т бумаги в год). Начат проект строительства совместных очистных сооружений ЦБК и города Немана.

* * *

Несмотря на нарисованный СЗЛК яркими красками сценарий банковского рейдерства, коллеги СЗЛК по лесному сектору не очень-то верят, что именно захват предприятия стал причиной возникшей ситуации, и уж тем более далеки от того, чтобы самим бояться оказаться в подобном положении. «Компания набрала кредитов под амбициозную, но нереалистичную программу развития, и сейчас за это обе стороны расплачиваются. В этой ситуации о рейдерском захвате говорить не стоит. Я не вижу никаких намеков на это. Я считаю, что это была предсказуемая ситуация», – уверен Антон Лойтер, директор по маркетингу Архангельского целлюлозно-бумажного комбината. По его мнению, говорить о новом этапе рейдерства в лесной отрасли не приходится: «Рынок сейчас абсолютно цивилизован, корпоративная структура отрасли соответствует другим отраслям. Рейдерство как факт экономической жизни, наверное, останется, но те громкие истории, которые были, явно остались в прошлом, и я не думаю, что сейчас подобного рода период передела может повториться». Другие опрошенные Business Guide участники рынка комментировать ситуацию для печати отказались, но в устных беседах не высказывали уверенности в том, что корень проблем СЗЛК – именно желание захватить предприятие.

По крайней мере реальные экономические причины нынешнего возможного банкротства СЗЛК существовали. «В целом, я считаю, к ситуации, в которой оказалась СЗЛК, привели системные изменения, мировой финансовый кризис, недостаток ликвидности, недостаток спроса на продукцию, потому что буквально незадолго до того, как у них начали появляться проблемы, мы видели похожие ситуации и у других предприятий – „Миннеско“, ГОТЭК. Сейчас в целом и в строительном секторе наблюдается снижение роста, по некоторым позициям повышаются цены на продукцию, снижается на нее спрос, резко снизился спрос со стороны США», – полагает Анастасия Копылова, аналитик ИТС Lesprom Network. Признают сложные условия, в которых приходилось работать, и в СЗЛК: стоимость услуг естественных монополий («Газпром», РАО «ЕЭС», РЖД) в 2008 году выросла на 15 %, стоимость основного сырья – балансовой древесины – увеличилась на 50 %, цена химикатов – на 30 %. Рост же цен на продукцию отрасли не превысил 10 %.

Что бы это ни было – рейдерство или экономический крах, в подобной ситуации вполне могут оказаться другие предприятия лесопромышленного сектора, активно привлекавшие банковские кредиты для развития. «Компании, которые основывались на привлечении банковского финансирования, оказались в более сложной ситуации, потому что банки сейчас не очень охотно финансируют компании среднего эшелона, опасаясь невозвратов. Нельзя исключать ситуации, что в ЛПК появятся другие компании, у которых будут проблемы с возвратом долгов», – полагает госпожа Копылова. При этом, по ее мнению, в наиболее сложном положении оказались ЦБК – из-за необходимости тратить больше средств на модернизацию и большего по сравнению с деревообрабатывающими производствами срока окупаемости.

Участники рынка отмечают, что сейчас в похожей, по сути, ситуации оказалась курская группа ГОТЭК – крупный производитель упаковки из гофрокартона. 23 июня 2008 года ЗАО ГОТЭК не смогло исполнить свои обязательства по оферте по облигациям в связи с возникновением у компании трудностей с ликвидностью. Но компания смогла решить эту проблему – она в срочном порядке привлекла дополнительные кредитные ресурсы и к концу июля полностью расплатилась по облигациям. Тем не менее на финансовом положении группы компаний это отразилось не самым лучшим образом. Под угрозой и ряд лесозаготовительных заводов, которые из-за падения цен на пиломатериалы оказались в похожей ситуации. Поэтому вероятность того, что лесную отрасль ждут новые, хотя и не такие крупные, скандалы и банкротства, велика.

Часть 7

Банкротство как точная наука

Казалось бы, все знают, что такое разорение, крах, банкротство. Это когда денег больше нет ни у компании, ни у ее собственника. Когда ни компания, ни частное лицо (или страна) не в состоянии расплатиться с должниками.

Но так ли это? Ведь сегодня владельцы компаний, объявленных банкротами, вовсе не обязательно расстаются со своим личным имуществом. А разорившаяся компания может долгие годы продолжать существование. И стребовать деньги с должника не так просто.

Сегодня банкротство не обязательно означает долговую яму и стук молотка аукциониста. Напротив, часто оно становится средством сохранения капитала, а случается, что и обогащения…

Волки целы!

30 лет назад в США был принят Акт о банкротствах – закон, который стал образцом для многих стран мира, включая Россию. Этот закон покончил со старым представлением о банкротстве как о конце предпринимательской карьеры и личном разорении. Именно этот закон следует благодарить за то, что сегодня число невозвращенных кредитов превысило все мыслимые нормы. Впрочем, облегчать участь злостных неплательщиков начали задолго до 1978 года.

Стук молотка аукциониста – и вот ваши семейные реликвии больше вам не принадлежат, равно как и ваш дом и прочее ваше имущество. От такого видения состоятельные люди просыпались в холодном поту в течение нескольких столетий. Призрак банкротства всегда маячил на горизонте у тех, кто посвятил себя бизнесу, поскольку бизнес во все времена был занятием весьма рискованным. В Европе банкротства были известны еще со Средних веков, и наблюдать их приходилось каждому новому поколению предпринимателей. Но особенный ужас у современников вызывали случаи, когда о своей несостоятельности объявляла крупная фирма, в надежности которой ранее никто не сомневался, или же кто-то из знаменитостей, от кого никто подобного не ожидал. Такие банкротства неизбежно сопровождались грандиозным скандалом, часто вели за собой серию других банкротств и надолго запоминались.

В настоящее время в большинстве стран мира под банкротством понимают защиту должника от кредиторов, которая позволяет объявившему о своей несостоятельности начать жизнь с чистого листа. Но так было не всегда. Первые законы о банкротстве имели целью устрашить злостных неплательщиков и по возможности компенсировать заимодавцам убытки, так что ни о каком чистом листе и речи быть не могло. Напротив, разорившемуся приходилось пройти через все муки ада.

Одним из первых знаменитых банкротств, глубоко потрясших современников, было разорение Роберта Морриса – одного из отцов-основателей США, который поставил подпись под Декларацией независимости и первым начал использовать символ, известный ныне как знак доллара. На момент создания США Моррис был одним из самых богатых граждан нового государства. Он унаследовал немалое состояние от отца, известного чаеторговца, и приумножил его, успешно торгуя рабами и занимаясь банковским делом. Моррис активно поддержал американскую революцию и не прогадал. Он вооружил несколько кораблей, которые занимались пиратством в английских водах, и все награбленное доставалось ему. Прочие военные трофеи также стекались в его руки, так что состояние отца-основателя стремительно росло. Неудивительно поэтому, что Моррис сделал все, чтобы армия Джорджа Вашингтона одержала победу. После серии поражений революционные войска были на грани полного распада, и спасли их деньги Морриса. Предприниматель потратил более $1,4 млн личных средств на продовольствие и амуницию для армии Вашингтона, а солдаты получали жалованье облигациями с его подписью.

После войны Моррис считался образцовым американским предпринимателем. Он основал первый в Америке железопрокатный завод, выращивал в оранжереях экзотические фрукты, строил каналы – словом, всюду успевал и всюду имел свою выгоду. Однако коммерческое счастье переменчиво. Моррис начал скупать земли в сельской местности и за короткий срок приобрел порядка 24 тыс. кв. км. Он ожидал займа из Голландии, чтобы начать обработку своих земель, но деньги так и не пришли, поскольку в Амстердам вошли войска революционной Франции. Земельные активы оказались мертвым грузом, а кредиторы между тем требовали свои проценты. Моррис пробовал сбежать от своих заимодавцев и спрятался в далеком особняке, но вскоре был арестован. В феврале 1798 года финансист Вашингтона оказался в долговой тюрьме. Тут-то Моррису и пришлось пожалеть о своих революционных подвигах. Дело в том, что в Англии к тому времени к должникам относились куда гуманнее. Прежде чем бросить человека в долговую яму, ему давали возможность достичь договоренности с кредиторами, ему позволяли встать на ноги и затем уже начать выплату долгов. Но в независимой Америке продолжали действовать устаревшие законы, бравшие начало в английском законодательстве XVI века, согласно которым всякий, кто не может заплатить все и сразу, должен отправляться за решетку. Жестокость американских законов доходила до абсурда. Одновременно с Моррисом в вашингтонской тюрьме содержался некий Чарльз Нил, чья задолженность составляла всего $1,68. Тем более не пощадили Морриса, который задолжал несколько сотен тысяч долларов. «Мне могли бы дать возможность уладить дело миром, – писал отец-основатель из камеры, – но вместо этого меня внезапно схватили, не дав мне на размышления ни единой секунды, и бросили в тюрьму».

Заключение Морриса вызвало шок у современников и имело далеко идущие последствия. В ту пору многие понимали, что в законодательстве нужно срочно что-то менять. Один из современников писал о системе долговых тюрем: «Бесполезно сохранять институт, который, как показывает опыт, совершенно неэффективен. Мы посылаем в тюрьму одно поколение должников за другим, но не видно, чтобы их число уменьшалось». Кампанию за облегчение участи банкротов финансировали сами должники. По тогдашним правилам, обыкновенных заключенных содержало государство, а обитатели долговых ям должны были сами оплачивать свое заключение. Как следствие, заключенные банкроты имели связь с волей, и те, кто был побогаче, могли косвенно участвовать в общественной жизни, проплачивая нужные статьи, поддерживая контакты с нужными политиками и т. п. Более того, в те годы на территории Соединенных Штатов существовала еще одна республика – республика должников. Сидельцы долговых ям организовали собственные органы власти, которые разрешали тюремные споры, а также лоббировали интересы банкротов вне тюремных стен.

После заточения Морриса голос финансово несостоятельных был наконец услышан. Дело в том, что земельными спекуляциями в ту пору занимался не один Моррис, и не он один оказался по уши в долгах. Под угрозой банкротства оказались несколько влиятельных конгрессменов и даже верховный судья Джеймс Вильсон. Пример Морриса, который в одночасье превратился из национального героя в заключенного, многих напугал, и в результате уже в 1800 году конгресс принял первый в американской истории федеральный закон о банкротствах, который разрешал списание некоторой части долга, если заемщик будет признан несостоятельным. В законе, правда, была прописана только процедура принудительного банкротства, то есть сам должник не мог провозгласить себя банкротом, это мог сделать только его кредитор. Но этого было достаточно для того, чтобы многие банкроты сумели выйти на волю, ведь часть долга была с них списана. Вышел на свободу и Моррис. С тех пор законодательство о банкротствах становилось все более благосклонным к должникам, и причина тому была достаточно проста: богатые и влиятельные члены общества знали, что однажды печальная участь банкрота может постигнуть их самих, а потому старались заранее подстраховаться.

* * *

В XIX веке банкротства крупных фирм случались не слишком часто, чего не скажешь о личных банкротствах. Наибольшего внимания общественности удостаивались случаи, когда банкротом становился человек, от которого этого никак не ожидали. Так, например, в 1872 году весь Лондон судачил о внезапном разорении виконта Паркера, который взял в долг? 12,5 тыс., а когда пришел час расплаты, сел на корабль и начал кружить по Мировому океану, стараясь как можно реже приставать к берегу. Кредиторы не стали ловить виконта, а вместо этого через суд признали его банкротом и распродали его имущество.

Самым громким личным банкротством XIX века, пожалуй, было разорение генерала Улисса Гранта, бывшего президента США и героя войны Севера с Югом. В 1881 году экс-президент по совету сына Улисса-младшего вложил все свои сбережения в бизнес финансиста Фердинанда Уорда, прозванного на Уоллстрит «молодым Наполеоном». Была создана инвестиционная компания Grant & Ward, причем Грант уговорил многих своих друзей и однополчан вложиться в это предприятие. Поначалу дела шли отменно, и генерал наслаждался жизнью в роскошном нью-йоркском особняке. Между тем вся гениальность «молодого Наполеона» заключалась в том, чтобы выплачивать дивиденды за счет денег, полученных при торговле акциями. Никаких инвестиций Grant & Ward не делала, а деньги, вложенные Грантом и его друзьями, шли на поддержание роскошного образа жизни Фердинанда Уорда. Наконец, в 1884 году Уорд явился к Гранту и попросил денег на решение «временных трудностей». Грант отправился к своему другу, железнодорожному магнату Уильяму Вандербильту, и попросил $150 тыс. Вандербильт дал денег, но уже через несколько дней ни этих денег, ни Фердинанда Уорда сыскать было невозможно. Фирма лопнула, а бывший президент остался без гроша. Уорда потом поймали и посадили в тюрьму Синг-Синг, но Гранту было от этого не легче. Он отдал Вандербильту всю личную собственность, включая документы и награды времен войны. Вандербильт награды не взял, но, кроме этого, у Гранта ничего не осталось. К тому же у генерала начался рак горла, и он знал, что его дни сочтены. Последний год своей жизни он лихорадочно дописывал мемуары, которые должны были хоть как-то поддержать его семью после его смерти. Грант умер в 1885 году, так и не оправившись от своей финансовой катастрофы.

Примечательно, что издателя его мемуаров ждала похожая судьба. Марк Твен, который в те годы был почти так же популярен, как и сам Грант, начал собственное издательское дело, но прогорел, вложившись в создание усовершенствованного печатного станка. Станок так никогда и не был доведен до ума, и Марк Твен в 1894 году стал банкротом. Словом, банкротство подстерегало любого, будь то аристократ, политик или знаменитый писатель, но при этом никто больше не попадал в тюрьму, кроме разве что откровенных мошенников вроде Фердинанда Уорда. В большинстве штатов США в долговую тюрьму перестали бросать уже в 1833 году, в Англии – в 1869 году, а вскоре и в остальных странах Европы. Причина такого гуманизма была все та же: поскольку в обществе, основанном на коммерции, на месте банкрота мог оказаться любой, участь должника старались максимально облегчить.

Удавалось избежать тюрьмы даже людям, по чьей вине тысячи инвесторов превращались в обманутых вкладчиков. Их защищали законы об акционерных обществах с ограниченной ответственностью, а таких обществ со второй половины XIX века становилось все больше. Благодаря этим законам люди, ставшие виновниками самого грандиозного корпоративного банкротства XIX века, не только не попали в тюрьму, но даже сохранили личное богатство и репутацию.

В 1852 году во Франции банкиры братья Эмиль и Исаак Перейры создали акционерный банк Credit Mobilier. В ту эпоху банки были, как правило, семейными предприятиями, а братья Перейры охотно привлекали капиталы инвесторов, что было довольно необычно. Инвесторы же охотно приобретали акции нового банка, поскольку точно знали, что братьев поддерживает сам император Франции Наполеон III. Эмиль и Исаак Перейры оправдывали доверие императора тем, что активно вкладывали деньги в строительство железных дорог по всей Франции. Надо сказать, это приносило немалую прибыль. Если в 1852 году инвестиции Credit Mobilier составили FF60 млн, то уже в 1855 году банк получил прибыли на FF31 млн. Государство тоже не оставалось внакладе, ведь если в 1850 году протяженность железных дорог во Франции составляла 3000, через десять лет она достигла уже 16 тыс. км. Кроме того, Перейры охотно финансировали социальные начинания Наполеона III, такие как перестройка Парижа и общественные работы, помогавшие решить проблему безработицы, так что Credit Mobilier оставался любимым детищем режима. Дела банка шли великолепно, пока экономика страны была на подъеме. Но стоило темпам роста замедлиться в 1866 году, как активы банка, состоявшие в значительной степени из акций промышленных и транспортных предприятий, стали стремительно терять свою ценность, поскольку избавиться от таких акций в условиях начавшегося кризиса было практически невозможно. В результате в 1867 году Credit Mobilier лопнул, оставив акционеров ни с чем. Между тем братья Перейры во многом благодаря своей близости к императору почти не пострадали. Более того, оба они продолжили активно заниматься благотворительностью, а Исаак Перейр даже стал кавалером ордена Почетного легиона.

* * *

С начала ХХ века лицо мировой экономики определяли не семейные предприятия, а корпорации. К тому времени в большинстве развитых стран уже существовали законы об ограниченной ответственности, позволявшие хозяевам корпораций не разоряться вместе с ними. Но некоторые предприниматели предпочитали помещать все личные капиталы в акции своих компаний, что порой приводило их к трагическим последствиям. Именно поэтому два крупнейших банкротства времен Великой депрессии превратились в личную трагедию для двух блестящих и удачливых бизнесменов.

После биржевого краха 1929 года в США уже никто не удивлялся банкротствам, но падение электрической империи Сэмюэла Инсулла стало для американцев настоящим шоком. Молодой английский бухгалтер Инсулл прибыл в Америку в 1881 году. Ранее он работал в лондонском представительстве компании Томаса Эдисона и теперь легко устроился в офис самого Эдисона и вскоре стал личным секретарем и бухгалтером великого изобретателя. В 1889 году он был уже вице-президентом Edison General Electric, ныне известной как General Electric, а в 1892 году стал президентом дочерней Chicago Edison Company. Теперь Инсулл мог действовать самостоятельно. Эдисон не верил в переменный ток, а Инсулл установил в Чикаго гигантский по тем временам генератор переменного тока мощностью 5000 кВт. Он разработал гибкую тарифную сетку, позволявшую крупным потребителям электроэнергии платить меньше, а к тем, кто хотел провести себе электричество, прокладывал кабели бесплатно. Инсулл дал жителям Чикаго дешевое электричество и вскоре смог скупить всех своих конкурентов. В последующие десятилетия империя Инсулла стремительно росла. К концу 1920–х годов его электричество потребляли 5 тыс. населенных пунктов в 32 штатах. Его холдингу Middle West Utilities принадлежали железнодорожные компании, трамвайные линии и множество фирм, не имевших прямой связи с электричеством. Естественно, многие американцы рассматривали компании, входившие в империю Инсулла, как нечто исключительно надежное. К 1932 году более 1 млн человек владели акциями компаний Инсулла на сумму, превышавшую $2,6 млрд. Тут-то и случилось то, чего не ждали. С началом депрессии многие люди потеряли работу и стали экономить решительно на всем, не исключая электричество. Закрывавшиеся заводы тоже переставали покупать электричество, грузов и пассажиров на железных дорогах становилось все меньше, и в 1930 году холдинг Инсулла впервые понес убытки. В начале 1932 года империя Инсулла рухнула как карточный домик, а люди, державшие сбережения в его акциях, остались ни с чем. Сам Инсулл остался практически нищим. Опасаясь суда, он бежал в Грецию, а когда его виза закончилась, перебрался в Румынию, а затем и в Турцию. Турки выдали его американским властям, и бывший электрический король предстал перед судом за мошенничество и присвоение денег акционеров. Обвинения, конечно, были с него сняты, ведь Инсулл в результате краха не разбогател, а, наоборот, разорился. После суда экс-миллиардер перебрался во Францию и в июле 1938 года скончался на одной из станций парижского метро. На другие виды транспорта у него уже не было денег.

В том же 1932 году в Европе рухнула империя шведа Ивара Крюгера, которого называли спичечным королем. Семье Крюгера принадлежала небольшая спичечная фабрика, но карьера будущего короля началась не со спичек, а с железобетонных блоков. В 1908 году Крюгер основал строительную фирму Kreuger & Toll, которая впервые в Швеции начала использовать железобетонные конструкции. Но когда на семейной фабрике начались проблемы, Крюгер переключился на спички. К 1917 году он скупил всю спичечную промышленность Швеции, а вскоре начал скупать конкурентов в Норвегии и Финляндии. В 1923 году Крюгер смог создать грандиозную International Match Corporation, то есть Международную спичечную корпорацию, с предприятиями по всему миру. Эта корпорация производила 75 % всех спичек планеты, так что деньги капали в карман Ивара Крюгера почти всякий раз, как кто-нибудь прикуривал сигарету. Всего в его империю входило более 200 компаний в Европе и Америке. Его бизнес оценивался в 30 млрд шведских крон, что сегодня соответствует примерно $100 млрд.

Спичечный король жил по-королевски. Ему принадлежало несколько особняков и несколько яхт, на которых он катал звезд тогдашнего кино Мэри Пикфорд и Грету Гарбо. Однако Великая депрессия не обошла стороной и его. Начало депрессии Крюгер воспринял как шанс упрочить свою монополию. Он начал давать крупные кредиты европейским правительствам, выторговывая у них новые льготы. Так, в 1929 году он одолжил Румынии $28 млн в обмен на монополию спичечной торговли. Вскоре, правда, выяснилось, что возвращать кредиты ему никто не собирается, а приобретенные льготы не стоят затраченных сумм. В конце концов, люди экономили теперь даже на спичках, и продажи начали падать. 12 марта 1932 года Ивар Крюгер застрелился в номере парижского отеля. После его смерти выяснилось, что он был фактическим банкротом. Его предприятия стоили меньше, чем он утверждал, долги были огромны, а вместо прибыли имелись колоссальные убытки.

* * *

Великие банкротства начала 1930–х годов многому научили и правительства, и самих предпринимателей. В США, например, под впечатлением от краха Инсулла был принят ряд законов, регулировавших торговлю акциями. Стало меняться также отношение к банкротствам. После депрессии деловые круги относились к банкротам без прежнего снобизма, поскольку каждый знал, что от сумы лучше не зарекаться. Некоторым предпринимателям теперь позволялось банкротиться по два раза и больше. Так произошло, например, с германским предпринимателем Гуго Стиннесом-младшим, который развалил семейное дело дважды – в 1925 и 1963 годах. Его отец был воистину легендарной личностью. Начав с угольных шахт и небольших металлургических заводов, старший Гуго Стиннес к концу Первой мировой войны был фактическим хозяином экономики Германии. В его империю входило порядка 4,5 тыс. отдельных компаний, работавших в самых разных областях германской экономики. Одних заводов ему принадлежало более 3 тыс., а ведь были еще пароходства, шахты, газеты и многое другое. Всего на предприятиях Стиннеса работало более 600 тыс. человек. Но в апреле 1924 года Стиннес внезапно умер, и его империя перешла в руки его сыновей Гуго-младшего и Отто и стала стремительно распадаться. В 1925 году она была почти полностью распродана банками за долги. Несмотря на крах семейного дела, Гуго Стиннес-младший сумел привлечь американских инвесторов и основать новую компанию – Hugo Stinnes. Ее-то он и обанкротил в 1963 году, когда попытался по примеру отца скупать все понравившиеся компании. Не все приобретенные активы оказались прибыльными, и карьера Стиннеса-младшего закончилась невыплаченным долгом в размере $4,5 млн.

Но самые значительные изменения в мире банкротств произошли в США в 1978 году, когда конгресс принял новый закон о несостоятельности. Он существенно упрощал процедуру банкротства для корпораций, которые теперь могли отделаться от большей части своих долгов ценой реструктуризации. Поскольку в ходе реструктуризации фирма может закрыть нерентабельные производства, сократить штаты без серьезного сопротивления профсоюзов, получить не только отсрочку по долгам, но даже новые кредиты, такое банкротство многими стало рассматриваться как хорошая возможность поправить дела. По словам одного из американских специалистов, «акт 1978 года изменил все»: «Раньше корпоративное банкротство было чем-то вроде гетто, которое приличные фирмы обходили десятой дорогой. Банкротство было уделом всякой мелочи… Крупные корпорации не банкротились, в 1970–е годы, например, было только два крупных корпоративных банкротства… Но акт 1978 года сделал банкротства приемлемой практикой. До 1978 года в большинстве крупных фирм не было отдела по банкротствам, а после почти в каждой компании появились группы по банкротствам и реструктуризации».

Процедура личного банкротства тоже упростилась. Более того, закон от 1978 года запрещал дискриминацию при найме на работу лиц, когда-либо объявлявших о своей финансовой несостоятельности. Подобные акты были впоследствии приняты и в других развитых странах, и эра массовых банкротств началась. Количество банкротств стало расти год от года. Если в 1994 году в США имело место 837 797 банкротств, то в 2002 году их было уже 1 547 669, а в 2003 году – на 100 тыс. больше.

Крупные бизнесмены теперь банкротились с завидной регулярностью. Знаменитый американский миллиардер Дональд Трамп, которому принадлежат несколько казино, банкротился дважды – в 1992 и 2004 годах. Столько же раз банкротилась известная сеть ресторанов Planet Hollywood, имевшая свои заведения во многих городах мира, включая Москву. Сеть была создана в 1991 году Арнольдом Шварценеггером, Брюсом Уиллисом и Сильвестром Сталлоне. Но в 1999 году компания обанкротилась и в соответствии с законом от 1978 года приступила к реструктуризации, то есть закрыла половину своих ресторанов и отказалась от части долгов. Но в 2001 году она вновь обанкротилась, свалив вину на нью-йоркские теракты. И все же Planet Hollywood существует до сих пор и исчезать не собирается. Словом, банкротство теперь влечет за собой тяжелые последствия лишь для откровенных мошенников, каковыми были, например, менеджеры Enron. Сейчас в связи с кризисом платежей, охватившим США, все громче звучат призывы вернуться к прежним временам и даже восстановить долговые тюрьмы. Но вряд ли такое возвращение состоится в обозримом будущем. Уж слишком удобной штукой стали эти банкротства.

Должники и кредиторы

Как получить долг с человека, который не собирается его возвращать, люди задумались, как только начали давать друг другу взаймы. Даже в самых древних обществах считалось, что имущество нерасплатившегося подлежит изъятию в пользу заимодавца. При этом сами нерадивые должники далеко не всегда горели желанием расставаться со своим добром, а потому кредиторам порой приходилось применять к ним весьма суровые меры воздействия. Однако уже в XIX веке западная цивилизация отказалась от практики силового давления на должников, а 90 лет назад Верховный суд США постановил, что банкрот имеет право начать жизнь с чистого листа. Между тем жестокие разборки из-за долгов неофициально практикуются до сих пор.

Холодные подвалы, розги, колодки, дыба – вот далеко не полный перечень инструментов, которыми в разные века работали с должниками, не желавшими расплачиваться по своим обязательствам. Поскольку люди обычно не склонны отдавать свое имущество по доброй воле, взыскание долгов нередко превращалось в кровавую драму. Причем в те времена, когда государство не лезло в частную жизнь населения, насилие друг над другом творили сами граждане. Когда же государство начинало вмешиваться во взаимоотношения должника и кредитора, общество начинало обвинять его в излишней жестокости, после чего выколачивание долгов вновь становилось уделом частных лиц.

В древности сил у государства обычно хватало на то, чтобы сочинять устрашающие законы против неплательщиков, но вот проследить за их исполнением власть могла далеко не всегда. Еще в древней Ассирии (современный Ирак) существовал обычай, согласно которому должник должен был в качестве залога отдавать во власть кредитору кого-нибудь из своих домочадцев. Ассирийский закон гласил: «Если ассириец или ассирийка, живущие в доме человека в качестве залога, были взяты за полную цену, то заимодавец может их бить, таскать за волосы, калечить или прокалывать их уши». Впрочем, по ассирийским меркам закон был не так уж и жесток, поскольку за простое недоносительство на «блудницу», которая посмела покрыть себе голову платком, как замужняя женщина, полагалась следующая кара: «Этому человеку (недоносителю. – Ред.) должно дать 50 палочных ударов, донесший на него может забрать его одежду, ему должно проткнуть уши, пропустить через них веревку и завязать ее на его затылке, и в течение месяца он должен исполнять царскую работу».

Римляне, чья правовая система лежит в основе законодательства многих современных стран, недалеко ушли от кровожадных ассирийцев. Законы Двенадцати Таблиц, по которым граждане Вечного города жили в V веке до нашей эры, давали судьям недвусмысленные инструкции: «Если должник не выполнил судебного решения и никто не освободил его от ответственности при судоговорении, пусть истец ведет его к себе и наложит на него колодки или оковы». Должник должен был сидеть в колодках 60 дней, в течение которых ему трижды делалось публичное предложение вернуть долг. Если же этого не происходило, колодника ждала незавидная судьба: «В третий базарный день пусть разрубят должника на части. Если отсекут больше или меньше, то пусть это не будет вменено им в вину».

Между тем исполнять эти законы было практически некому – кредитор должен был чуть ли не собственноручно протыкать уши заложникам и кромсать тела должников. Естественно, более выгодным было положение тех заимодавцев, которые могли позволить себе нанять штат специалистов по силовому воздействию.

В некоторых случаях власть и вовсе самоустранялась от дела выколачивания долгов, предоставляя подданным улаживать конфликты частным порядком. Так, однажды на заре Средневековья викинг по имени Гуннлауг оказался втянутым в весьма неприятную историю. Как-то к Гуннлаугу подошли трое, и самый крупный из них, который «был высок ростом и силен» попросил у викинга «взаймы». Гуннлауг не посмел отказать – дал денег, после чего пошел жаловаться на хулиганов к своему конунгу (королю). Тот, если верить древней саге, сказал просителю следующее: «Тебе не повезло. Это очень плохой человек – известный разбойник… Не связывайся с ним». Тем не менее конунг Гуннлаугу помог – вручил меч для схватки с бандитом. Викинг вызвал должника на бой и убил его.

Поскольку далеко не все средневековые кредиторы владели мечом так же хорошо, как Гуннлауг, им приходилось искать другие способы воздействия на недобросовестных должников. Иногда, чтобы добиться своего, заимодавцу было достаточно вывести заемщика из душевного равновесия настойчивыми просьбами вернуть деньги. Английский монах, трудившийся в XII веке над историей аббатства Эдмундсбери, сообщает, что настоятель неразумными тратами довел этот монастырь до финансовой зависимости. Как пишет монах, привычка жить в кредит «распространилась сверху донизу, от старших к подчиненным. И было так, что любой в монастыре, кто обладал собственной печатью, тоже залезал в долги». В долг брали все, от аббата до келаря, причем залогом служила драгоценная церковная утварь. В роли же кредиторов выступали Бенедикт по прозвищу Еврей из Норвича, Исаак – сын рабби Йоси и другие ростовщики. У кредиторов не было реальных рычагов давления на монастырь, к тому же связываться с христианским церковным инвентарем в качестве залога евреям было просто опасно. Поэтому ростовщики принялись донимать аббата бесконечными напоминаниями о том, что надо платить. «С тех пор, куда бы аббат ни шел, всюду за ним следовали как евреи, так и христиане, требуя расплаты по долгам. И так они беспокоили аббата и в такое замешательство они привели его, что потерял он сон, побледнел и исхудал. И тогда он сказал: „Не будет покоя моей душе, пока я не увижу, что долги мои выплачены“», – сообщает летописец.

Монастырь действительно расплатился, но в иных случаях, бывало, дело приобретало совсем другой оборот. Почти через 20 лет после описанных событий, в марте 1190 года, жители Йорка, которым надоело платить проценты ростовщикам, принялись избивать еврейское население города и жечь долговые книги. Окрестные дворяне, которые тоже имели долги, присоединились к горожанам. Йоркские евреи затворились в башне и держали осаду, пока хватало сил. Когда положение стало безнадежным, почти все осажденные предпочли покончить с собой, а те, кто попал в руки осаждавшим, были преданы мучительной смерти.

Особенно тяжело было получить причитающееся, если в роли должника оказывалась знатная или даже коронованная особа. К примеру, в XIV веке богатая предпринимательница Роза из Бурфорда, которая поставляла во Францию английскую шерсть, подала в суд на английского короля Эдуарда II, который занял деньги у ее мужа и не спешил отдавать. Роза судилась с королем несколько раз без какого-либо успеха, но сама ситуация явно становилась скандальной. В итоге Роза придумала способ, как монарху сохранить лицо – получила вместо денег таможенные послабления для своего бизнеса. Однако далеко не всегда представлялось возможным подать на короля в суд. Так, в XVI веке король Испании Филипп II трижды объявлял страну банкротом, ставя на грань разорения кредиторов – богатейшие банкирские дома Европы.

* * *

В Московском государстве интересы кредиторов защищались, в сущности, так же, как и в Европе, то есть усилиями самих кредиторов. Если у истца хватало личных связей и денег на взятки судьям, должника ждал правеж – процедура, в ходе которой долги выбивались в буквальном смысле этого слова. Осужденного привязывали к столбу на базарной площади и били палками по икрам день за днем, пока тот не согласится заплатить. О том, как происходил правеж во времена Ивана Грозного, подробно рассказал немецкий авантюрист Генрих Штаден, который за годы пребывания в России успел поторговать вином, послужить опричником и даже сколотить банду, вместе с которой он предавался грабежу в окрестностях своего поместья. Однажды слуга Штадена продал стрельцу вино, точнее, взял в качестве залога форменный кафтан, поскольку денег у стрельца не оказалось. Потом покупатель куда-то пропал, и его сослуживцы потащили Штадена со слугой на боярский суд. В роли обвинителя выступал стрелецкий голова, который, потрясая конфискованным кафтаном, заявил: «На этом дворе убит стрелец. Великий князь не хочет терять своего: у стрельца было золота и денег на 60 рублей. Прикажите ему возвратить эти деньги!» Суд признал немца виновным. «Я должен был заплатить, – пишет Штаден. – Остальные стрельцы радовались этому и немедля хотели взять меня на правеж и бить меня палками по ногам. Но бояре сказали: „Не бейте! Оставьте его, пока он не принесет денег“». Штаден поспешил заплатить, а стрелецкий голова даже расстроился, что потребовал слишком мало денег: «Я должен был искать целую тысячу!»

В другой раз Генрих Штаден сам оказался в роли истца и уж тут учинил правеж по всем правилам. Однажды во время чумы в деревне Штадена умер крестьянин со всеми своими домочадцами. Пока сам немец находился в Москве, добро умершего захватил зажиточный крестьянин Митя Лыкошин, который объявил себя единственным законным наследником на том основании, что умершая вместе с крестьянином жена была его тайной любовницей. Услышав о таком самоуправстве, Штаден решил, что Лыкошин отныне является его должником. Обиженный немецкий опричник направил своим приказчикам инструкции, как поступить с нахалом: «Я приказал жестоко бить его на торгу в городе Старице с тем, чтобы он дал мне по себе поруку… А у него было еще и мое имущество, и я действовал так, чтобы вместе с моим добром получить и его. Он же упорствовал, не желая отдавать ни своего, ни моего. Тогда его заковали в железа, залили их свинцом и отправили его в Москву». В столице Лыкошина ежедневно «правили» на торговой площади, причем несчастный находился в полной власти своих палачей днем и ночью – по выражению Штадена, «при них он был и слугой, и служанкой». В итоге состоялся суд, и должника выдали опричнику в качестве холопа. Для начала Штаден отдал Лыкошина своей дворне, которая подвергала его ежедневным избиениям и издевательствам. Чтобы узник не наложил на себя руки, Штаден велел надеть на него «шейные железа с цепью в сажень длины, так что цепь затягивалась узлом и ночью он мог лежать, а днем сидеть или стоять, и такие ручные железа, что обе руки можно было запереть вместе». Каждое утро с Лыкошина снимали оковы и вели на площадь, где продолжался правеж. Впрочем, опричник приказал бить его не слишком сильно, чтобы не умер. Между тем Лыкошин держался молодцом и совершенно не собирался отдавать вымогателю свое имущество.

Несмотря на все труды, Штаден так и не смог получить 260 рублей, которые требовал с крестьянина. Лыкошину помог случай: одному из друзей Штадена, тоже немцу, срочно понадобилось окно на границе, чтобы покинуть гостеприимную Московию. Штаден подарил своему приятелю двух лошадей, 10 рублей, которые все же вытряс из своего узника, и самого Лыкошина в придачу. Несмотря на отбитые ноги, стойкий крестьянин сумел благополучно вывести беглеца в Германию.

Впрочем, удалой опричник вовсе не опечалился, что денег не получил, поскольку морально был полностью удовлетворен. Должников было принято истязать не столько для того, чтобы они заплатили деньги, которых у них, как правило, не было, – главное, чтобы другие боялись. Смысл правежа русская юридическая мысль сформулировала позднее. В Соборном уложении 1649 года прямо говорилось, что осужденного следует бить «на правеже безо всякие пощады не для того, что на нем те достальные деньги взять, а для того, чтоб, на то смотря, иным неповадно было так воровать».

* * *

Средние века закончились блестящей эпохой всемогущих королей и серых кардиналов, и вместе с сильной центральной властью на смену частным застенкам пришли государственные казематы, где должники должны были содержаться до тех пор, пока их долг не будет выплачен или прощен. Настало время долговых тюрем, или долговых ям, как эти заведения называли в России. Так государство наконец избавило своих подданных от печальной необходимости калечить друг друга, однако впоследствии возникла другая проблема: население стало считать государство источником жестокости по отношению к проштрафившимся должникам.

Положение человека, попавшего в долговую тюрьму, было тем более печальным, что подобное заключение было бессрочным и дату освобождения кредитор устанавливал по своему желанию. По сути, долговые тюрьмы были теми же частными застенками, только сданными в управление государству, поскольку заключенные содержались в них обычно за счет своих кредиторов, которые были готовы нести подобные расходы, лишь бы «иным неповадно было» просрочивать платежи.

Впрочем, существовали способы покинуть тюрьму без согласия заимодавца. В 1705 году в упомянутом уже Йорке была построена долговая тюрьма, которая сразу же стала предметом гордости городских властей. Известный сторонник исправления нравов путем изоляции от общества Даниель Дефо восторженно писал, что это «самая внушительная и совершенная тюрьма во всем королевстве, если не во всей Европе, которая столь же превосходна внутри, сколь благородна снаружи». В йоркских тюрьмах существовал обычай отпускать на волю всякого, кто согласится исполнять обязанности палача, и заключенные должники тоже порой брались за это дело. Последним заключенным йоркской долговой тюрьмы, подвизавшимся палачом, был некто Томас Аскерн, который в 1856 году вызвался повесить человека, убившего свою жену. Работать Аскерну пришлось в знакомых местах, поскольку место казни располагалось как раз возле долговой тюрьмы. За свою карьеру бывший должник отправил на тот свет девять человек.

Обитателям долговых узилищ порой удавалось вырваться на свежий воздух и менее зловещим способом. Иногда тюремная администрация отпускала таких заключенных на заработки. Так, в 1786 году нью-йоркская газета сообщала, что «Джон Генри, один из менеджеров театра, отослал шерифу $100 штрафа за то, что использовал заключенных, осужденных за долги».

Отсидка в долговой яме не была уделом представителей низших классов. Напротив, яма была вечным пугалом для отчаянных коммерсантов и расточительных дворян. В 1798 году в долговую тюрьму Филадельфии был помещен бизнесмен Роберт Моррис, разорившийся на спекуляции землей. Американский суд не учел, что Моррис, вероятно, смог бы расплатиться с долгами, если бы во время войны за независимость США не потратил значительную часть своего состояния на поддержку армии Джорджа Вашингтона. Фактически без Морриса, который был одним из главных финансистов американской революции, страна под названием США могла бы и не появиться на карте. Моррис просидел в тюрьме четыре года.

О том, что представляла собой долговая яма в Москве, писал Владимир Гиляровский. По его словам, москвичи относились к узникам ямы с большим сочувствием. Солдат, охранявший тюрьму, говорил Гиляровскому: «Жалости подобно! Оно хоть и по закону, да не по совести! Посадят человека в заключение, отнимут его от семьи, от детей малых и вместо того, чтобы работать ему да, может, работой на ноги подняться, годами держат его зря за решеткой. Сидел вот молодой человек – только что женился, а на другой день посадили. А дело-то с подвохом было: усадил его богач-кредитор только для того, чтобы жену отбить. Запутал, запутал должника, а жену при себе содержать стал… Сидит такой у нас один, и приходит к нему жена и дети, мал мала меньше… Слез-то, слез-то сколько!.. Просят смотрителя отпустить его на праздник, в ногах валяются…» По словам Гиляровского, некоторые кредиторы издевались над узниками особенно жестоко, внезапно прекращая оплачивать содержание заключенных. Должников тотчас выпускали из ямы, и они счастливые возвращались домой. Однако, стоило такому освобожденцу устроиться на работу, как администрация долговой тюрьмы получала деньги на его содержание, и несчастного вновь водворяли на нары.

Ужас перед долговой ямой держал в напряжении не только русских купцов, но и творческую интеллигенцию. Не миновал ямы известный критик и поэт Аполлон Григорьев, друг Фета, автор бессмертного романса о «подруге семиструнной» и столь же бессмертного откровения, что Пушкин – «это наше все». Его главной проблемой была безудержная любовь к мотовству и цыганским песнопениям при хроническом отсутствии денег. Как и подобает истинному поэту, Григорьев прозорливо предчувствовал свою судьбу, периодически делая в дневнике соответствующие записи: «Дела мои по службе идут плохо – и странно! Чем хуже делается, тем больше предаюсь я безумной беспечности… Долги мои растут страшно и безнадежно». Другая запись гласила: «Долги растут, растут и растут… На все это я смотрю с беспечностью фаталиста». Кредиторы не разделяли беспечности должника и упекли его в тюрьму. Григорьева выкупила на свободу богатая генеральская жена, баловавшаяся литературой, но через четыре дня после освобождения поэт скончался.

Другая окололитературная история с ямой обернулась общественным скандалом. Поэтесса и переводчица Каролина Яниш была одной из самых ярких литературных звезд Москвы первой половины XIX века, а также счастливой обладательницей немалого состояния. Ее муж Николай Павлов тоже был писателем, к тому же имел репутацию завзятого либерала. К несчастью, Павлов не мыслил жизни без карточного стола и спустил деньги жены за рекордно короткий срок. В отместку Яниш подала на мужа в суд и в 1852 году посадила его в долговую яму. Случись это лет на двадцать позже, поэтесса могла бы стать знаменем нарождавшегося феминизма, однако времена были еще не те, и она, став светским изгоем, навсегда покинула Россию. Публика не простила Яниш того, что она упекла за решетку либерала.

Вполне объяснимо, что долговая яма стала одним из самых непопулярных общественных институтов. В течение XIX века страны, считавшие себя цивилизованными, отказались от этого метода выбивания долгов. Отказалась от ямы и Россия – в 1879 году. Теперь прогрессивная часть человечества считала, что человек в условиях рынка должен рисковать только своим имуществом, а не свободой или здоровьем. Между тем кредиторы все так же хотели иметь возможность вернуть свои деньги, а должники все так же не всегда оказывались добросовестными.

* * *

Мало того, что государство перестало истязать несостоятельных должников, – сами должники оказались под защитой законов о личном банкротстве. Новую западную философию ясно выразил Верховный суд США, постановивший в 1915 году, что целью личных банкротств является предоставление должнику шанса «начать заново, будучи свободным от обязательств и ответственности, связанных с неудачами в бизнесе».

Вместе с тем институт правежа сохранился, переместившись из легальной сферы в мир криминала. В ХХ веке в разных странах гангстеры всех мастей использовали для получения долгов тазики с цементом, бейсбольные биты, раскаленные утюги и прочие предметы домашнего обихода, дабы не дать заемщикам окончательно расслабиться. Так благодаря гуманным соображениям законодателей удовлетворение кредиторов вновь стало частным делом самих кредиторов, как это было во времена викингов и опричников.

Однако далеко не каждый заимодавец готов связываться с бандитами, а потому на Западе уже в начале ХХ века расцвел бизнес на легальном выбивании долгов. Сегодня стандартной формой заработка агентств по сбору долгов является доля взысканной суммы, обычно от 12 % до 25 %. Иногда такие агентства полностью выкупают у кредиторов их права и действуют уже от своего имени. Методы их работы при этом мало отличаются от тех, что применялись средневековыми ростовщиками в отношении запутавшегося в долгах аббата: должника изводят звонками до тех пор, пока он не решит, что уж лучше заплатить, чем продолжать бегать от телефона. Современный американский борец за права потребителей Бад Хиббс так описывает их методы: «У большинства фирм-сборщиков из тех, с кем мне приходилось иметь дело, развит синдром „большого босса“. Они почти всегда стараются поразить вас титулами вроде „главный юридический консультант поверенного Смита“ или сразу стараются запугать вас, говоря, например: „Бумаги на вас уже направлены в суд“. Или вот мое любимое: „У нас нет времени с вами нянчиться. Так вы будете сегодня платить или нет?“». Хиббс также приводит факты, когда один и тот же сборщик представлялся по телефону то поверенным, то следователем, то агентом, не имея при этом никаких прав на подобные титулы. Ни один такой «агент» в действительности не может даже подать на должника в суд, по крайней мере пока его агентство не выкупило долг.

Гуманное отношение к должникам и расцвет индустрии кредитных карт на Западе привели в последние два десятилетия к быстрому росту личных долгов населения и к такому же быстрому росту количества личных банкротств. «У нас теперь нет долговых тюрем, – сокрушается лондонская Times от 30 мая 2005 года. – Фактически правительство, меняя правила, сделало так, что банкротство перестало быть постыдным делом: банкроты… уже через шесть лет после своего банкротства очищают от него свою кредитную историю. Стоит ли удивляться, что число личных банкротств ежегодно вырастает на 30 %!»

Примерно такая же картина наблюдается и по другую сторону Атлантики, где республиканцы уже всерьез обсуждают возможность восстановления системы долговых тюрем. В апреле Джордж Буш подписал закон, который ужесточает требования к тем гражданам, которые решили отделаться от кредиторов, объявив о личном банкротстве.

В свою очередь, противники республиканцев предлагают решение проблемы, которое пока еще выглядит невинной шуткой: «Не пора ли подумать о чем-нибудь новеньком – например, о тюрьмах для кредиторов? Почему бы не посадить под замок сотрудника банка, который оформит дурацкий кредит?» Так или иначе, о некоторых древних формах взаимоотношений заимодавца и должника нам, вероятно, еще придется вспомнить.

Вместо послесловия

Разорения и Разорение

Когда эта книга была готова к печати, мой шеф заметил, что, на его взгляд, в ней не хватает заключения, – обращения к личной, человеческой истории «из жизни». Возможно, из моей собственной жизни. Легко сказать!

Ведь лично мне разорение в обычном сегодняшнем понимании не грозит, потому что я не занимаюсь бизнесом. И у меня нет знакомых олигархов, тем более разорившихся. А те разорения, о которых я могла бы рассказать, никак не тянут на «крупнейшие мировые», и это совсем другая история. И все же…

И все же, может быть, я кое-что знаю о разорениях. Или, вернее, о Разорении.

Все дело в генетическом опыте, памяти поколений. Разорение разорению рознь.

Господа, о которых идет речь в этой книге, потеряли не последний кусок хлеба, не крышу над головой, не семью, не свободу. Они утратили лишь то, что было дано им сверх необходимого – состояние или даже его часть.

Знают ли они о том, что такое настоящее разорение? Знают ли о том, что такое разорение абсолютное, в масштабах огромной страны? Что значит потерять привычный, казавшийся таким устойчивым и единственно возможным образ жизни, лишиться главных земных ценностей – семьи, дома, любимого дела, хлеба насущного, свободы и самой жизни?

Я могла бы рассказать о своих предках, среди которых не было бедняков. О дворянах, купцах первой гильдии и крепких крестьянах. Вот они – смотрят с немногочисленных чудом сохранившихся выцветших фотографий: осанистые чернобородые прадеды (сидят) и строгие красавицы прабабки (стоят). Серьезные и достойные люди. Сердце России – Волга и Заволжье. Они трудились, не покладая рук, растили и учили многочисленных (до восемнадцати!) детей. Просторные, крепкие дома, большие семьи, тетушки, нянюшки… И отдыхать умели – приглашали гостей, музицировали. А еще собирали библиотеки. Для себя и для потомков.

Я могла бы рассказать о том, как внезапно кончилась та жизнь, и о том, что уготовила им жизнь в совсем другом мире. О том, как преследовала их новая власть, как глумилась над их верой, как отбирала то, что было нажито тяжелым трудом. Дома? Три революции, четыре войны. Семьи? Тех, кто уцелел, раскидало по всей стране от Прибалтики до Урала, потому что жили люди не там, где хотели, а там, куда их посылали – хорошо еще, если работать, а не по этапу. Библиотеки? Сгорели в буржуйках, сгнили в брошенных домах, может быть, пошли на самокрутки экспроприаторам. Деньги и драгоценности? Разве это не самое малое, что пришлось тогда потерять?

Но главное потеряно не было. Мои прадеды верили в Бога и старались держаться подальше от власти. Может быть, поэтому они не были уничтожены под корень. Но их детям – моим дедам и бабушкам – выпало пережить войну, эвакуацию, разруху послереволюционную и послевоенную. Голод. Тиф. Проводы мужей на фронт и их чудесное возвращение.

Жизнь не прервалась. Появились на свет мои родители. На их детство пришлась война. И они хранят детские воспоминания о жизни довоенной, как их отцы и матери, родившиеся до первой мировой, – о дореволюционной.

А потом… Но что было потом, все знают. Это уже наш живой опыт.

Я могла бы обо всем этом рассказать, и, может быть, когда-нибудь рассажу. Но все дело в том, что мой генетический опыт – не только мой и не только родовой. Как, впрочем, и ваш опыт, уважаемый читатель, – ведь ваши предки жили в те же времена и в той же стране, что и мои, и у вас есть свои старые фотографии и свои удивительные семейные истории. Уникальный и неповторимый опыт предков – опыт всего народа, всей страны, огромной России, пережившей великое Разорение.

Однажды, будучи в гостях в одном огромном старинном (крестьянском!) доме во Франции, моя мама поинтересовалась, давно ли живут в нем хозяева. И услышала в ответ: «Наша семья живет здесь лет триста». Есть ли в России дома, в которых представители одного рода прожили хотя бы век? Есть ли семьи, не раскиданные по необъятной стране, а то и по всему свету? Много ли Иванов, помнящих родство, знающих предков хотя бы до четвертого колена?

Может быть, поэтому, читая о разорении банков и компаний, о многомиллиардных потерях олигархов, думаешь не о том, сколько бабла и цацек они потеряли, а о том, как долго простоят их коттеджи и особняки. И о том, как долго проживут в них хозяева.

Что они знают о разорении, эти господа, о которых идет речь в этой книге?

Пожалуй, меньше, чем мои прадеды и деды.

И я, хотя мне не грозит разорение в обычном сегодняшнем понимании (потому что я не занимаюсь бизнесом), может быть, все-таки кое-что знаю о разорениях. Или, вернее, о Разорении.

Генетический опыт, память поколений.

Разорение семейных гнезд. Разорение страны.

Валерия Башкирова

В книге использованы материалы журналистов ИД «Комерсантъ»:

Алексея Байбакова, Константина Бенюмова, Владимира Гендлина, Марии Голованивской, Дмитрия Гришанкова, Кирилла Гуленкова, Ксении Ивановой, Татьяны Комаровой, Светланы Локотковой, Сергея Манукова, Сергея Минаева, Бориса Митрофанова, Василия Никитина, Петра Рушайло, Евгения Сирина, Ангелины Сириной, Кирилла Пряничкина, Анастасии Фроловой, Евгения Хвостика, Никиты Чудиновских, Андрея Шмарова.

Content

Валерия Башкирова, Александр Соловьев
Банкротства и разорения мирового масштаба. Истории финансовых крахов крупнейших состояний, корпораций и целых государств

От издателя

О ком эта книга?

О чем эта книга?

Предисловие

Круговорот бабла в природе

Куда деваются деньги?

Разорители и разоренные

Сломанная скамейка

Все пропало, или Ничего не потеряно

Часть 1 Фортуна переменчива

Скользкое золото

По обе стороны богатства

Табачный каперанг

Запутавшийся в Сети

Часть 2 Приключение не удалось

Олимпийский принцип

Однажды в Лос-Анджелесе

Прощание с высшей лигой

Спекулянт без тормозов

Часть 3 Империи не вечны

Осколок рельсовой империи

Странная миссис Camel

Занимательная генетика

Чем кончается борьба за трезвость

Часть 4 Зачем вы, девочки?

Барышня и магнат

Дама бубен в пиковом положении

Дамы приглашают кавалеров

Женщин обижать не рекомендуется

Часть 5 Пятая колонна

И на старуху бывает проруха

Жером-разоритель

Ошибка с предоплатой

Смерть от потери репутации

Часть 6 Memento mori

Как сдуваются мечты

Последние дни первой биржи

Крах, да и только

Бизнес на полку

Кризис, рейдерство и пирамида

Часть 7 Банкротство как точная наука

Волки целы!

Должники и кредиторы

Вместо послесловия