Валерий Большаков

Консул

Пролог

Ханьская империя, Лоян.

Год Желтой Обезьяны 42-го круга

(873-й год от основания Рима)[1]

Сенатору Публию Дасумию Рустику везло всегда и во всём. Пройдя обе Дакийские войны и парфянскую кампанию Траяна, он не был даже ранен, хотя отличался лихостью и всегда бросался в самую гущу схватки, увязая в кровавой каше обоюдной резни. Чем не любимец богов? Сенатор стал консулом в один год с другим Публием – самим Элием Адрианом, императором Рима! Чем не счастливчик?

А теперь консулу крупно не повезло – он попал в бедственное положение узника ханьской тюрьмы.

Была ли на то воля богов, или судьба напрасно уготовила ему долгие мучения, консул не знал и даже не пытался гадать – постоянные истязания и оскорбления притупили его острый ум. Некогда гордому римлянину оставили в жизни одно – тоскливое ожидание смерти.

Поутру, в час дракона – примерно в третьем часу по римскому счету,[2] – его вывели во двор и избили бамбуковой палкой. Бамбук расщеплялся при ударах и резал спину, как ножом, просекая поджившие рубцы и добавляя новые раны.

Консул терпел, сжав зубы – его палач, косоглазая сволочь в замызганном халате, не услышит, как стонет гражданин Рима! Всё время, отмеренное для наказания, Публий глядел на кирпичную стену тюрьмы, выложенную иероглифами, складывающимися в изречение: «Распространим высокие моральные качества на весь народ». Распространяйте, гады желтопузые, распространяйте…

Уложенный на широкую каменную скамью, консул прижимался к ней левой щекой, не желая поворачивать голову в другую сторону. Оттуда доносился непрерывный хриплый вой еще одного «наказуемого». Истязание называлось «стоять в бочке». Человека со связанными руками поставили в высокую бочку, ее верхняя крышка имела отверстие, куда втолкнули голову обреченного. На дно бочки насыпали толстый слой негашеной извести и положили несколько кусков черепицы, которых приговоренный едва касался ногами. В таком состоянии несчастный, не двигаясь, простоял целые сутки. Это было два дня назад. А позавчера из-под его ног убрали одну черепицу. Лишившись опоры, «наказуемый» постепенно повисал на шее. Палачи же тем временем подливали воду на дно бочки, и ядовитые испарения обволакивали все тело несчастного…

А сегодня с утра была убрана последняя черепица. Ноги обреченного оказались в бурлящей извести, которая разъедала живую плоть, причиняя жертве боль во много раз сильнее, чем ожог от огня. Горло под тяжестью тела сдавливалось, и наступало медленное удушение…

Кажется, приговоренный «достоялся» – вой перешел в хрип, хрип – в натужное сипенье… И все стихло. Отмучился…

Ведро соленой воды обрушилось на истерзанную спину консула, и он не смог сдержать рычания – страшная резь рвала и без того уж исполосованную кожу. За плеском стекающих струй стоны не донеслись до ушей палача – это утешало почти утраченное достоинство Публия, изъязвленное не меньше, чем бренное тело.

Грубые руки вздернули консула, пинок ногой указал направление. Шатаясь, неустойчиво переступая босыми ногами, римлянин побрел, куда было сказано – в свой вонючий подвал, который он делил с уцелевшими ликторами.[3]

Теплый песок двора сменился холодными сырыми плитами сводчатого коридора. По обе стороны проход открывался арками, зарешеченными стволами бамбука толщиной в руку, крепкими и упругими. Впервые попав сюда, консул пытался вырваться, с разгону ударяя плечом по решетке, но бамбук лишь пружинил слегка, отбрасывая мускулистое тело и оставляя на нем синяки…

– Стоять!

Тюремщик отпер низенькую дверцу. Публий ползком миновал ее и попал в камеру. Двое выживших ликторов бросились к нему, подхватили под руки.

– Ничего, шиятельный, – прошамкал Гай, лишившийся половины зубов, – мы народ живучий…

– Да уж, – поддакнул Квинт. – Здесь еще терпимо, сиятельный. А сколько мы с Гаем насиделись в ихних колодках… Вот то была пытка! Нацепят тяжелые доски на шею, так полное ощущение, что твоя голова лежит на столе. Доски такие широкие, что я с трудом дотягивался до уха, а уж чтобы лепешку до рта донести, изворачивался так, что жилы трещали! А эти мухи… Обсядут все лицо, и не почешешься, мотаешь головой, как корова на пастбище! Так вот целый день стояли мы с ним под солнцем, а ночью уводили в вонючую землянку. Ноги не держали, я падал на гнилую солому, кишащую насекомыми, и начиналось… О-о… И ведь в колодках не полежишь, чуть не так двинешься, и эти проклятые доски врезаются в шею. Еле дождешься рассвета, тебя выводят на улицу, и ты опять изображаешь из себя верстовой столб…

Дотащив консула до наружной стены, где было пробито маленькое окошко, заделанное бронзовыми прутьями, ликторы усадили измученного Публия на кучу прелой соломы. Гай с Квинтом полили ему на спину из миски, чтобы смыть соль.

– Спасибо… – выдохнул консул.

– Да чего там… – проворчал Гай. – Неужто мы без понятия?

Консул обессиленно прислонился боком к стене и замер в этом неудобном положении. Прикрыв глаза, он сидел, отходя от боли и унижения. Унижение… Пожалуй, это было самым ужасным для него. С самого начала. Хотя, нет. Начало было иным…

Публий припомнил, как был горд и счастлив, став консулом. Добился-таки…

В паре с Публием Адрианом он являлся суффектом, как бы вторым консулом. Но – вторым после принцепса! Куда уж выше… Да… Вот уж был праздник… А принцепс почти сразу предложил своему «напарнику» работенку насколько сложную, настолько и опасную – отправиться тайным послом в Серику[4] и завязать отношения с тамошним императором. Чтобы торговать напрямую, а не через пройдошливых парфян.

Разумеется, консул согласился послужить «Сенату и народу римскому». Он и его двенадцать ликторов переоделись в кожаные штаны и рубахи кочевников, сели на коней и двинулись в дальний путь, по степям и пустыням, обходя земли Парфии с севера.

…Они переплывали могучие реки, бились с полудикими варварами, переваливали колоссальные горы. И вот она, Серика! Сами серы называли свою страну Чжунго, что значит Срединное царство, или Тянься – Поднебесная.

Римляне одолели Великую стену, не зная, что главное испытание ждет их в императорском дворце, ибо в Серике испокон веков существует правило, согласно которому любой посол должен вести себя так, будто прибыл от покоренных дикарей к верховному правителю. Ни одно государство мира не могло быть равным Чжунго! Все цари, раджи, фараоны, принцепсы должны были исполнять волю императора серов и покорно нести ему дань.

Консула в течение трех дней обучали этикету, принятому на высочайших приемах, а затем допустили на аудиенцию к Великому императору Ань-ди, Божественному Сыну Неба великой династии Хань, Будде наших дней, Десятитысячелетнему властелину, Августейшему владыке.

Посла заставляли отбивать земные поклоны не только перед императором, но и перед входом во дворец и даже перед пустым троном, перед подарками и грамотой, которую ему вручили по повелению Великого императора.

Когда консул, сжав зубы, преклонил колени перед «Сыном Неба», глашатай обратился к нему со словами: «Император спрашивает посла Дацинь, в благополучии ли здравствует доселе правитель вашей страны?»

Ответив владыке Поднебесной, посол пал ниц, затем поднялся и еще раз отвесил земной поклон.

Тогда глашатай снова обратился к нему: «Император спрашивает вас, усердно ли вы потрудились, прибыв издалека?»

Тут консулу надо было пасть ниц, подняться и снова поклониться, после чего совершить четыре прощальных челобития, но слишком уж болезненно задел римскую честь ханьский церемониал. Никогда доселе не испытывал Публий подобного позора. И оскорбленный римлянин взбунтовался.

Ханьским языком он владел не очень хорошо, но и наличного запаса слов хватило, чтобы в самых изысканных выражениях допечь «восточных варваров» и сравнить «властелина червей-шелкопрядов» с вождем степных кочевников, немытым с рождения.

Лицо Ань-ди окаменело, придворные побледнели от ужаса, у иных даже колени подогнулись. Император встал с трона, и звучавшая во время приема музыка замолкла.

После мимолетного замешательства глашатай объявил повеление Сына Неба: посла Дацинь за дерзостные речи и отсутствие почтения к Священному императору бросить в дворцовую тюрьму…

…С тех пор прошло больше года. Минуло лето, настал сезон байлу – «пора белых рос», по римскому исчислению – начало сентября.

– Ли Хао казнят… – глухо сказал Квинт, выглядывая в зарешеченное окошко.

Гай сумрачно кивнул, не поднимаясь с рваной циновки, а консул, цепляясь за стену, встал и шагнул к Квинту. Тот посторонился, уступая место.

Сначала Публий увидел крыши императорского дворца с лакированной черепицей, и балкон, с которого Сын Неба любил наблюдать за казнями. Привстав на цыпочки, консул разглядел Ли Хао, хорошего человека, проявившего к ним милосердие. Ли Хао поделился с римлянами лепешкой, когда тех водили по городу, бичуя на перекрестках. За свою доброту ханец угодил в темницу. А теперь…

Палачи уготовили Ли Хао мучительную казнь в бамбуковой клетке. Она представляла собой усеченную пирамиду из четырех толстых шестов в рост человека, вверху и внизу скрепленных перекладинами. На верхнюю перекладину набивалось несколько узких бамбуковых дощечек с отверстием для головы осужденного, которого ставили в такую клетку со связанными за спиной руками. Шея его упиралась в перекладину, что могло сразу же привести к удушению. А чтобы смерть не наступила быстро, под ноги Ли Хао подложили несколько черепиц, которых он едва касался подошвами. Затем черепицы одну за другой убирали…

Стараясь хоть немного продлить себе жизнь, Ли Хао напрягал мышцы, чтобы устоять на цыпочках, но вот мучители убрали последнюю черепицу, и наступила медленная смерть…

Консул, словно подражая ханьцу, напружил мускулы ног, вытягиваясь на кончиках пальцев, но силы оставили его. Публий опустился, едва не упав от нахлынувшей слабости, затем присел на корточки, касаясь холодной стены одними плечами.

– Скоро зима… – пробормотал Квинт.

– Не бойшя, не жамерзнешь, – усмехнулся Гай. – Скоро и нас рашштавят по клеткам…

– Прекратить! – каркнул Публий. – Принцепс дал слово, что вытащит меня из любой передряги, и я не смею оскорбить августа недоверием! Рим не бросает своих граждан.

– Прошти, шиятельный, – пробурчал Гай. – Ражве я в обиду кому говорю? Прошто неохота помирать без вести, в краю желтопузых варваров!

– Нас найдут, – упрямо сказал консул. – Обязательно!

– Юпитер и Фортуна, – вздохнул Квинт, закатывая глаза, – где вы?..

Гай Лабеон, ветеран Седьмого Клавдиева легиона, не стал богохульствовать в ответ другу, а забубнил старинную походную песню, разухабистую и непристойную:

Прячьте, мамы, дочерей,

Мы ведем к вам лысого развратника!

Квинт Ацилий Глабрион ухмыльнулся и подтянул своим сочным баритоном. Консул покачал головой и тоже зашевелил губами, добавляя свой голос.

Песенка набрала силу, теперь ее было слышно во дворе тюрьмы.

И пусть слышат, подумал консул, пусть познают силу римского духа! А мы будем надеяться и терпеливо ждать…

Часть первая

«Путь Белого тигра[5]»

Глава 1,

в которой преторианцы собираются в цирк

1

Рим, Палатин. 874-й год от основания Рима

Великий Рим просыпается до зари. Звезды тускнеют и гаснут, многоярусные акведуки смутно вырисовываются на фоне сереющего неба, из сумерек выступают молчаливые громады храмов, полные теней и тайн, а дневная карусель, вовлекающая римлян в круговорот забот и непокоя, уже раскручивается потихоньку…

Вот торопливо прошаркали клиенты[6] – они спешат к своим патронам, лелея надежду плотно позавтракать. Вот вразнобой загомонили школьники.

Грюкают и звякают торговцы, убирающие щиты с прилавков и снимающие охранные цепи за створками дверей.

Рим никогда не спит спокойно, убаюканный тишиной и негой. Наступает ночь – и огромный город погружается в полнейший мрак. Только птицам небесным дано видеть, как редкие цепочки факелов проползают по лабиринту улиц, высвечивая тенты бесчисленных повозок, которым по велению Гая Юлия Цезаря был закрыт доступ в город днем – раз и навсегда.

Но что птахам людское копошение? Они полетают, половят мошек или мышек, да и отправятся почивать в тихий лесок. А люди останутся. Будут ворочаться, проклинать ближних и дальних, заматывать головы в тоги, чтобы хоть на час заснуть среди неумолчного ночного шума.

Стены их домов сотрясаются от грохота колес бесчисленных повозок, уши их вянут от ругани возниц, а мутный Тибр отвечает крикам носильщиков испуганным эхом…

Ночь пройдет, заалеет восток, и начнется дневная давка и толкотня, дневная суета. Дневной шум.

Сонные римляне отопрут ставни на окнах и выставят цветочные горшки, убранные на ночь. Трактирщики откроют свои таверны и удлинят их выставленными наружу лотками. Вынося горячие свиные матки и требуху, они станут зазывать желающих хриплыми голосами, но хмурые обитатели Вечного города поспешат прежде попасть в цирюльню, окруженную скамьями, и займут очередь, оглядывая себя в зеркала, развешанные по стенам. Брадобреи-тонзоры захлопочут вокруг посетителей, состригая волосы или накручивая их на горячие стержни, поливая кропотливо выделанные завитки красками и орошая духами, намазывая на щеки белила и румяна, сбривая щетину, смоченную водой, и прикладывая к порезам шарики из выдержанной в масле и уксусе паутины.

А карусель всё пуще разгоняется, ускоряя и ускоряя бешеное коловращение жизни…

Пускаются в путь разносчики, менялы позванивают на нечистых столах монетами с профилем императора.

Зеваки, окружившие заклинателя змей, хором восхищаются его мастерством, голоса нищих заливаются на все лады, жалобя прохожих именем Доброй Богини. А прохожие прут и прут себе мимо, разливаясь неудержимым половодьем по улицам, крича и толкаясь, по солнцу или в тени.

Только богатеям удается выспаться в Риме. Они прячутся от шума и гама в глуби особняков-домусов, скрываются за толстыми стенами, обнесенными садами.

Однако утром и тут не особо поваляешься – на рассвете ударяет колокол, и целые декурии[7] рабов с заспанными лицами наполняют роскошный домус.

Они бренчат ведрами и хлещут мокрыми тряпками, стучат лестницами, с которых достают до потолков. Уборщики рассыпают по полу опилки, которые после выметают вместе с облепившим их мусором, вооружаясь вениками из пальмовых листьев и метлами из сухих ветвей тамариска. Рабы задирают шесты с привязанными к ним губками, очищая пилястры и карнизы, моют, трут, вытряхивают пыль… Уснуть невозможно, но и в богатых домах встают до свету.

Сергий Корнелий Роксолан, принцип-кентурион претории, даже не пытался продлить сон.

Ставни его спальни-кубикулы были отворены навстречу хмурому утру. Бронзовые рамы, забранные мутными стеклянными кругляшами, цедили серое мерклое сияние, в котором даже скудный свет ночника казался ярким.

Стоял январь, но холод и сырость со двора не проникали в спальню – по углам раскрывались керамические воронки гипокаустов, нагонявших теплый воздух. Он хорошо прогревался в подвальных печах, коими заведовал Леонтиск, раб-истопник, всегда чумазый и всегда навеселе.

Поворочавшись, Сергий сел и протер глаза. Его ложе из черного дерева, инкрустированного слоновой костью, серебром и лазуритом, выглядело роскошно, однако особенно удобным не было: на переплетенные крест-накрест ремни кровати укладывались тонкий матрас и валик изголовья, набитые лебяжьим пухом. Матрас застилали двумя покрывалами – на одном Сергий спал, другим укрывался, зимою добавляя стеганое одеяло. Впрочем, принцип не жаловался. Ему ли, чьим ложем становился и песок пустыни, и прелая солома застенков, и снег, едва прикрытый еловыми ветками, жаловаться на отсутствие комфорта? Не в мякоти счастье…

– Уже вставать? – сонно спросила Тзана.

Девушка лежала с закрытыми глазами, одну руку закинув за голову, поверх роскошной волны иссиня-черных волос, разметавшихся по простыни, а другую сложив под грудями – крутыми, точеными, полновесными чашами, услаждающими взор Сергия. Тзана будто почувствовала, что он смотрит на нее, и наметила улыбку, потягиваясь с безразличием, но розовые соски твердели на глазах, выдавая правду.

Сергий не стал перечить соблазну. Подкатившись к девушке, он махом сгреб ее в охапку, крепко обнимая и целуя.

Тзана резко распрямила ногу, скидывая одеяло. Забросила стройную конечность на спину Роксолану, обвила, притягивая к себе с неожиданной силой, отдаваясь молча и яростно. И Сергий овладевал возлюбленной, радуясь ее сарматскому происхождению: ибо девушки-степнячки не ведали неравенства полов и требовали любви тогда, когда испытывали желание, не дожидаясь мужской прихоти…

…Насытившись друг другом, они встали и начали одеваться. Для начала Сергий обтянул чресла набедренной повязкой – треугольным лицием из мягкого полотна – и завязал тесемки на животе. Просунув руку между ног, поймал пальцами третью тесемку, подтянул и сунул под узел, в сотый раз замечтавшись о нормальных «семейниках». И подумав мимоходом, что Тзана просто не поняла бы, что такое трусики. Скорее всего, эти галантерейные изделия ее бы здорово позабавили…

Римские матроны, ложась спать, не снимали с себя ни передник, ни грудную повязку или блузку-капитиум, ни тунику. Тзане подобный обычай казался странным, и она никогда не изменяла давней привычке спать обнаженной.

И уж тем более, сарматочка не стала бы тратить бездну времени на утренний туалет, на все те ухищрения римлянок, которые шли в наступление на старость, обороняя красу, уносимую годами и бедами.

Волосы, подобные тем, что тяжелой копной спадали с красивой Тзаниной головки, были в моде – замужние матроны платили бешеные деньги за состриженные косы, доставляемые из Индии, и гордо носили брюнетистые парики. А лицо? Целый шкаф в супружеской спальне какой-нибудь Эмилии или Сульпиции был забит баночками и флаконами, арибаллами и алебастрами, коробочками и гутти – сосудиками с длинными узкими горлышками.

Каждое утро, за плотно закрытыми дверями, ловкие руки парикмахерш сводили волосы на телах матрон и «раскрашивали» их: лоб и руки – в белый цвет мелом и белилами; губы и скулы – красным с помощью охры и винного осадка; ресницы и вокруг глаз – черной краской из пепла или сурьмы.

Отправляясь в термы, римлянка прихватывала весь этот арсенал с собою, распихивая баночки по ячейкам шкатулки. Воистину, в этой увесистой «косметичке» хранилось дневное лицо матроны, которое она надевала по утрам, а после бани еще раз, расставаясь с ним лишь с наступлением ночи: «Ты обитаешь, Галла, в сотне шкатулок, и лицо, которое ты показываешь нам, не спит с тобою вместе!»

А вот сказать это про Тзану было нельзя. Лицо девушки знало лишь три притирания, три сорта помад и румян – чистую воду, ветер и солнце.

Натянув на себя тунику из полупрозрачного египетского виссона, она заправила ее в теплые шаровары. Обула войлочные сапожки, набросила на плечи запашной халат. Подвязалась плетеным ремешком и сладко улыбнулась Сергию:

– Ты готов?

– Вполне!

Преторианцы, когда были не на службе, ходили в гражданском платье, и Роксолан пользовался этим послаблением с пользой и удовольствием. Он натянул любимые галльские штаны с расшитыми лампасами и теплую рубаху. Намотав на ноги портянки и обув полусапожки-калиги, принцип-кентурион покинул спальню. Меховую куртку он снял с крючка уже в коридоре – рабыня, приставленная следить за вещами хозяев, вычистила ее и починила богатую сарматскую вышивку. Тзана бесшумно шагала следом, словно прикрывая спину Сергия.

Домус пробуждался. Из триклиния уже доносился басистый хохот Гефестая и взвизги То-Мери, хорошенькой египтяночки, купленной задешево по причине дерзости и своеволия. Где-то за атрием, в перистиле, вопил Эдик, что-то горячо доказывая сдержанному Искандеру, чей ироничный голос почти не был слышен.

– Топай в триклиний, – сказал Сергий, приобнимая Тзану, – я сейчас…

– Только недолго, – улыбнулась девушка, – а то Гефестай все съест.

– Лопнет!

Роксолан омыл лицо из большой серебряной лоханки. Ух, хорошо!

Раб с полотенцем материализовался как по волшебству. Сергий вытерся и направился к лестнице, ведущей на самый верх, к соляриуму. Хотелось минутку побыть одному. Дружба – дружбой, любовь – любовью, а душа всё же требовала одиночества хоть изредка.

Наверху было холодно, солнце светило, но не грело. Огромный дом, облицованный белым мрамором, казался серым, под цвет туч, нависших над холмами Рима.

Вид с соляриума открывался недурственный. За метелками продрогших кипарисов просматривался Капитолий – кровля храма Юпитера, выложенная черепицей из позолоченной бронзы, блестела даже под приспустившейся хмарью. Правее, за базиликой по соседству, открывался Форум – нагромождение храмов и присутственных мест, расплывавшихся в зыбких сумерках. Выше всех вставал Табулярий и рынок Траяна. А вот Колизей почти не был виден – прятался за колоннадой. Только голова исполинского изваяния Гелиоса, установленного рядом с амфитеатром Флавиев, отсвечивала рогатым венцом, похожим на тот, что украшал статую Свободы в Нью-Йорке. Хотя почему – украшал? Украсит. Через полторы тысячи лет с хвостиком…

Сергий усмехнулся. Когда они попали в прошлое и оказались в «настоящем» Древнем Риме, на переживания просто не хватало времени. С самого первого момента, когда он с Эдиком, Искандером и Гефестаем переступил порог Врат, шагнув из 2006-го в 117-й, жизнь закружила их неразлучную четверку и понесла, закусив удила. Парфия, Рим, Галлия, Египет, Дакия… Осада, плен, рабство, гладиаторские бои, заговоры, погони, засады…

Победы, впрочем, тоже были. Иначе он бы тут не стоял, предаваясь размышлениям. А самый надоедливый из «размышлизмов» возникает то и дело, баламутит рассудок ужасом и восторгом – он, Сергей Корнеевич Лобанов, сын русского офицера, добропорядочный гражданин РФ, подвизавшийся на поприще малого бизнеса, является кентурионом претории! И не простым кентурионом, а принципом. Еще чуть-чуть, и выйдет Сергей Корнеевич в преторианские трибуны, когортой станет командовать. А там и до префекта недалеко…

Сергий улыбнулся. Чтобы не опуститься до щенячьего повизгиванья, достаточно отрезвить впечатлительную натуру простыми фактами: он обладал миллионами сестерциев,[8] но все их спустил на покупку этого домуса, дорогого ему как память. Он дослужился до принципа, однако до сих пор не получил римского гражданства.

И для всех тутошних плебеев и патрициев он по-прежнему остается тем, кем был раньше – варваром. На него по-прежнему глядят свысока и плохо скрывают презрительную усмешечку, завидя его штаны, первейший признак негражданина.

Да и черт с ними, со всеми римлянами-голоножками! Пускай мерзнут в своих тогах, а нам, варварам, и в штанах неплохо…

– Серый! – донесся нетерпеливый голос Эдика Чанбы. – Ты скоро? Остынет же!

– Иду! – откликнулся Лобанов, и добавил потише: – Проглот…

Но Чанба услышал – из атрия донеслось быстрое:

– Сам проглот!

Сергий вздохнул, возводя очи горе, и стал спускаться. Эдик – взрывоопасная смесь генов абхаза и адыгейки. Тут воспламенение грозило взрывом – только тронь… Но в их компании – сурового Сергия Корнелия, занудного Искандера Тиндарида и простодушного Гефестая, сына Ярная, Эдик служил катализатором товарищества, постоянным раздражителем, не позволявшим дружной четверке закоснеть и окостенеть.

Помяни чёрта, и он тут как тут – внизу, усевшись на громоздкий мраморный стол, заставленный бронзовыми статуэтками, сидел Чанба и болтал ногами – коренастенький, малорослый, чернявый и подвижный, как ртуть.

– С добрым утром, принципиальный! – поздоровался он, радуясь жизни. – Какие мудрые мысли надуло в твою принципиальную голову?

– Стою перед мучительным выбором, – проворчал Сергий. – То ли прибить тебя на месте, то ли скормить нашим леопардикам…

– Живодёр! – по-прежнему жизнерадостно сказал Эдик. – Леопарды помрут в страшных мучениях, я оч-чень несъедобный! Зато триклиниарх клянется и божится, что луканская копченая колбаса – свежайшая, а омары – ну, просто объедение!

– Я давно уже заметил, – улыбнулся Лобанов, – что твоя речь изобилует восклицательными знаками. А тебе рассказывали в школе о других знаках препинания?

– Рассказывали, – энергично кивнул Чанба. – Но они мне не подходят. У нас, горцев, эмоции постоянно перехлестывают за критическую массу, и всякие там «тчк» и «зпт» стреноживают процесс самовыражения, развернуться не дают! Как говорил мой дед Могамчери: «Точка окончательна, восклицательный знак – изначален». Хм. Я вижу, что мой принципиальный друг не в теме. Объясняю для особо… э-э… в общем, ты понял, да? С чего начинается жизнь? С вопля младенца! Какой тут знак должен стоять? Пра-авильно, восклицательный. А когда умирает старик, что делают? Совершенно верно, ставят точку после даты смерти. Теперь дошло?

– Ей-богу, не пожалею леопардиков, – вздохнул Сергий.

– Жестокий ты, – сказал Чанба с укоризной. – Природу и меня беречь надо.

– Природу – понятно, а тебя зачем?

– Здрасте! Так я ж ее царь!

– Слушай, царь, а почему ты меня принципиальным обзываешь?

– Как это – обзываю? Я обращаюсь! Ты же у нас кто? Принцип! Ну, вот… Выше только примипил.

Тут из кабинета-таблинума вынырнул Искандер – сухой, черный, остроносый, – и сказал назидательно:

– Это в легионах существует чин примипила, а в претории такого звания нет.

– Чего это нет? – спросил Чанба агрессивно. – Всегда был!

– Ты ошибаешься. Звания примипила в преторианской гвардии никогда не было, да и не могло быть, поскольку отсутствует и сам легион – когорт не хватает для комплекта. В претории всего девять когорт, а полноценному легиону положено иметь ровно десять. Так что, как видишь, примипилу в гвардии делать нечего, его просто некуда пристроить…

– Ох, ну ты и зануда… – вздохнул Эдик.

– Наш общий друг, – сообщил Тиндарид доверительно, обращаясь к Сергию, – путает занудство с эрудицией. Сие простительно для невежественного ума горца…

– Но он поразительно быстро обучается! – подхватил Лобанов.

– Да-да-да! В это трудно поверить, но этот сын гор уже усвоил первоэлементы культурного поведения, как-то – не ковырять пальцем в носу, мыть руки перед едой…

Эдик задумался, соображая – обидеться ли ему, или ответить гневной филиппикой? – и надулся.

– Пошли, подкрепимся, – сказал ему Искандер, – а то твое лицо кавказской национальности осунулось за ночь.

– Только после вас, – пробурчал Чанба, – о мудрейший из мудрейших, энциклопедия моего сердца!

– Обращайся к ней почаще, – сказал Тиндарид покровительственно, – и необработанный алмаз твоего разумения засверкает бриллиантовыми гранями…

– Пошел ты знаешь куда! – зашипел Эдик. – Гранильщик нашелся!

– Сейчас я вас обоих пошлю, – пригрозил Сергий. – Конюшню чистить. М-м?

– Это была утренняя зарядка, – быстро сказал Чанба.

– Скорее, разрядка, – уточнил Искандер.

– В триклиний – шаго-ом… – скомандовал Лобанов, – марш!

Тиндарид с Эдиком выступили, печатая шаг, в атрий, окаймленный колоннами из желтоватого мрамора. Большой бассейн, расположенный посередине, пересох за зиму, а прямоугольный вырез в крыше прямо над водоемом был затянут тканью, чтоб не задувало.

– Налево, ать-два!

Искандер и Чанба четко развернулись и прошествовали в триклиний – обширную трапезную, разделенную на две части шестью колоннами тиволийского мрамора. На пороге их встретил триклиниарх Крассиций Пасикл, по будущим понятиям – завстоловой. Он строго предупредил входящих:

– С правой ноги!

И преторианцы послушались – зачем зря богов гневить? Плохая примета – войти с левой ноги. А еду брать левой рукой и вовсе неприлично. Тиндарид объяснял это табу на примере арабов – эти дети пустыни подмываются левой рукой и, если они этой же конечностью предлагают тебе пищу, значит, хотят нанести страшное оскорбление…

В глубине триклиния за колоннами стоял стол из мрамора, а вокруг него разместились высокие ложа с разбросанными пуховыми подушками в пурпурных наволочках. Свет сюда проникал из атриума, через узкие стрельчатые окошки, поэтому в зале царил сумрак, который больше сгущали, чем разгоняли лампы из алебастра и позолоченной коринфской бронзы, обтянутые цветной индийской тканью.

Проворные рабы накрывали на стол, а важный пышный Крассиций руководил трапезой, движением бровей регулируя смену блюд.

Сергий уселся на ложе, подвинув Гефестая, приветствовавшего принципа ухмылкой. Огромный, не в меру упитанный, но в самом расцвете сил, сын Ярная разлегся по римскому обычаю, облокотившись на левую руку, а правой поднимая емкую чашу.

– Что, кушан, – бодро спросил его Эдик, намекая на национальную принадлежность Гефестая, – кушать захотел?

– А то! – пробасил сын Ярная.

– Я буду лепить с тебя Диониса на пенсии, – сообщил кушану Искандер, устраиваясь напротив.

– С чего это – на пенсии? – насторожился Гефестай, зная по опыту, насколько остры бывают языки его товарищей.

– Раздобрел ты больно, – озабоченно оглядел сына Ярная Тиндарид, – лежишь, как тюлень…

– Был кушан, – вздохнул Чанба с притворным сожалением, – стал жрун…

– И зарос весь, – продолжал брюзжать Искандер, – а щетина старит. Ты когда бриться думаешь?

– Да было б тут хоть мыло какое, – заныл Гефестай, – я уж не говорю пена для бритья, а то ж мочи нет! Скребут, гады, по живому, будто скальп снимают!

Тзана засмеялась, закидывая голову. Женщинам не дозволялось возлежать за трапезой, обычай предписывал им сидеть, но сарматка внесла коррективы в правила поведения за столом – она уселась, подложив под себя ноги. «Полурослик» Эдик не любил есть лежа, но еще пуще он не выносил сидеть на высоком ложе, свесив ноги – они чуть-чуть не доставали до пола. Изображать хоббита Чанбе не нравилось чрезвычайно, а посему приходилось принимать лежачее положение.

– Ну набросились, – нетерпеливо скомандовал Сергий, и рыжий раб по имени Луципор бросился распечатывать амфору с александрийским – сладким ароматным вином. Выбив глиняную затычку, он пропустил содержимое сосуда через цедилку в широкий кратер, похожий на тазик с ножкой, и уже оттуда стал черпать ковшиком и наполнять чаши. Двое тщедушных рабов разносили вино, одновременно оделяя хозяев маленькими горячими хлебцами.

– Ну, поехали! – произнес Гефестай немудреный тост, после чего торжественно опорожнил свой сосуд.

Сергий отпил изрядно и принял в левую руку поданную тарелку. На первое были бобы с телятиной. До вилок прогресс еще не добрел, и Лобанов привычно запустил в яство пальцы.

– Отлично, Крассиций, – одобрил он. – Мясо мягкое и сочное, не пересушено.

– Самое то, – согласно кивнул Эдик.

Триклиниарх залучился от гордости и счастья.

– Иногда я себе удивляюсь, – негромко сказал Лобанов. – Помните, каково нам было в рабстве? А как неловко было покупать Кадмара, Акуна, Уахенеба с Регебалом! Теперь же все как бы по-другому, я привык быть рабовладельцем и уже не замечаю, как вокруг меня снуют купленные мною люди, как они торопятся ублажить и услужить…

– Перестань, – лениво отмахнулся Искандер. – Рабовладение кажется дикостью в двадцать первом веке, но во втором оно обычно, как дыхание, как снег зимой и листва летом. И не надо сравнивать нас с домашней прислугой. Мы были гладиаторами и ходили по краешку, не зная, долго ли проживем и какой из боев станет для нас финальным. А рабы, что горбатятся «во глубине испанских руд»? По восемнадцать часов, прерываясь на сон-обморок или чтобы проглотить вонючее хлёбово… Для них благо – короткая жизнь, подобная долгой казни. Чем скорее она закончится, тем лучше… А как тяжко живется рабам в латифундиях, где пашут от зари до зари? И как же они завидуют городским! Это у нас их два десятка, а у соседей, знаешь, сколько? Четыреста! У них раб-веларий только тем и занят, что занавески с утра раздвигает, а вечером задергивает. А раб-сферист просто надрывается – его работа заключается в том, чтобы подавать мяч при игре в «треугольник». Так что… Вот ты удивляешься, а не забыл, что я сам родом отсюда? Я имею в виду – из этого времени? Я рожден в Селевкии и мальчиком оказался в рабстве, а отроком попал в твое «родное» время. И как же дико мне было видеть свободных за работой… Никаких шансов!

– Видеть – что… – проворчал Гефестай. – Я и сам из Пурушапуры. Он, – сын Ярная кивнул на Тиндарида, – из Парфии к вам в СССР переместился, а я из этого… из Кушанского царства. Ага… В школу вашу ходил, и года два привыкал к мысли, что все люди равны и раб – это тоже человек. У меня это просто в голове не укладывалось! Как так, думаю: говорящее орудие – и разумное, вроде меня?! Чего-то там хочет, чувствует, соображает? Он же раб!

– Привыкал он! – фыркнул Эдик. – Просто ты не видел невольников в двадцатом веке, но они от этого не перевелись. Девок обычно на Ближний Восток продают, да и за океан тоже, а мужиков… Да вы вспомните, скольких наших пацанов чечены сделали рабами!

– Всё-таки в будущем торговля живым товаром – это преступный бизнес, – сказал Искандер примирительно, – а здесь – обычная купля-продажа… В будущем копят деньги на спальный гарнитур или на машину, а тут – на раба.

– Тоже верно…

Двое слуг засновали вдоль лож – один подносил сотрапезникам чашу, полную свежей воды с отдушкой, а другой вытирал руки хозяев салфеткой.

Во время десерта в трапезную завернул галл Кадмар, по статусу – раб, по факту – друг, товарищ и брат. Рабы-триклинарии как раз обрызгали пол настойкой вербены и рассыпали по нему опилки, окрашенные в цвета шафрана и киновари. Кадмар нетерпеливо распихал слуг, пробираясь к ложам.

– Ну, что там? – подался к нему Искандер.

Галл украсился гордой улыбкой победителя.

– Мы нашли их! – сообщил он. – Завтра они будут участвовать в представлении, только надо успеть переговорить с ними до полудня.

– А где, где будет представление?

– На Марсовом поле, в Септе. Они сами найдут нас на пятой трибуне.

– Отлично! – потер руки Тиндарид. – Отлично, Кадмар!

Обернувшись к триклиниарху, он сделал красноречивый жест: выметайтесь! Рабы с поклонами покинули трапезную.

– Не понял, – сказал Гефестай озадаченно.

– Выкладывай, – спокойно велел Сергий.

Искандер энергично кивнул, и сел, хлопнув себя по коленям. Обычно, оставаясь наедине, четверка переходила на русский, но рядом сидела Тзана, тоже своя, поэтому в триклинии звучала звонкая латынь.

– Надеюсь, вы не забыли, какое нам дали задание? – начал Тиндарид с вопроса. – Проникнуть в Китай и освободить римского посла, консула Публия Дасумия Рустика. А заодно и его ликторов.

Эдик, набивший рот моченым яблоком, издал фонемы, отдаленно напоминающие ответ: «Мы помним!»

– Так рано ж еще, – удивился сын Ярная. – Мы же решили – выедем в апреле. Туда – посуху, обратно – морем. Чего-то ты темнишь, Александрос!

Александрос Тиндарид, привыкший к имени Искандер, довольно улыбнулся.

– Среди вас всех я единственный посещал факультатив по истории древнего мира, – сказал он с долей ностальгии. – Мы собирались по четвергам и пятницам в кабинете у Борь Борича… помните, он в школе историю вел? Собирались и вникали в то, что по программе не проходили. Так вот. Официальной историей трактуется, что первыми римлянами, которых сподобились увидеть китайцы, были фокусники-циркачи из Александрии, и произошло это в сто двадцать первом году… Улавливаете мою мысль?

Улыбка озарения расплылась у Гефестая по лицу.

– Так мы же их сможем там встретить, – сказал он, – в Китае то есть. Точно!

– Неточно, – отрезал Искандер.

– Почему?

– О, совоокая Афина! – возвел очи горе Тиндарид. – Да потому что мы и будем этими циркачами!

– Как это?

– Да так вот, просто!

– Так вот кого ты нашел… – протянул Сергий. – А что, неплохая идея… А это точно те самые циркачи?

– Точно, – твердо заверил его Искандер.

– Да объясните толком! – сердито сказал Гефестай.

– Я понял так, – молвил Эдик, – что мы попадем в Китай под видом этих циркачей… Стоп! Не получится. Нас же сразу раскусят! Ну, какие из нас фокусники, сами подумайте!

– Вот о том и речь, – веско проговорил Искандер. – Завтра же мы пойдем на представление и договоримся с этими цирковыми, чтобы они провели с нами мастер-класс. Времени, конечно, мало, но месяца два у нас в запасе есть. Подучимся, и в путь! Как говорят китайцы, дорога в тысячу ли начинается с одного шага. Главное, прикрытие у нас будет стопроцентное, плюс сопровождающие – этих циркачей уже ждут в Афинах трое китайцев, то бишь серов. Или так – ханьцев. Они впишут нас в подорожные грамоты и проведут до самого Лояна, где проживает император Ань-ди, Высокочтимый Сын Неба!

– А что, – нахмурился Гефестай, – без ки… э-э… ханьцев никак?

– Можно и без – если проявим чудеса героизма. Границы Поднебесной очень строго охраняются.

– Это хороший шанс, – кивнул Лобанов. – Завтра договоримся – и начнем занятия.

– А если не договоримся? – пробурчал кушан, злившийся на себя за то, что не сразу «догнал».

– А если не договоримся, то заставим силой. Проведут ликбез, не выходя за стены преторианского лагеря, а потом их на годик зашлют куда-нибудь в Верхнюю Германию, чтобы зря языками не болтали.

– Если и вовсе языки не отчикают, – ухмыльнулся Эдик. – Наш префект – товарищ крутой, долго уговаривать не любит.

– Короче, – подвел черту Тиндарид. – Завтра встретимся с этими циркачами, и всё станет ясно, как летнее утро.

– Фокусы научимся показывать! – воскликнул Эдик.

– Двинемся из Антиохи,[9] – сказал Тиндарид деловито, – спустимся вниз по Евфрату до Ктесифона, оттуда через всю Парфию, в пределы Кушанского царства…

– Плавали – знаем! – пробасил Гефестай. – Места, считай, родные. На парфянском я говорю бегло, а воины тамошние… Да какие там воины! Так, недоразумение одно… Помнится, заглянул как-то в ихнюю таверну, а там человек двадцать парфян. И на меня, как пчелы на медведя! А я их хватаю парами, лбами трескаю – и в стороны. Так всех и перещелкал, как в бильярд сыграл…

Лобанов подумал и спросил:

– Слушайте, парни, а не слишком ли крутую игру мы затеяли? Не заиграться бы. И вообще, все как-то странно…

– Что именно? – осведомился Искандер.

– Вот ты говоришь, о циркачах дошло известие… А о консуле, значит, не дошло? Это ж посол, как-никак.

– Именно, что никак! У ханьцев иное представление об иностранных делах, понимаешь? У них так – есть их Поднебесная, а весь остальной мир сплошь вассалы Божественного Императора. И посла воспринимают именно как данника, униженно подносящего дары к подножию трона Сына Неба. Еще вопросы есть?

– Вопросов нет. Ладно, «действуем по вновь утвержденному плану!»

Тзана, призывно улыбаясь, пересела к Сергию и спросила:

– А меня ты возьмешь с собой?

У Лобанова стало портиться настроение.

– Нет, девочка, – сказал он со вздохом. – Дорога нам выпадет трудная и опасная, оставайся ты лучше дома. Так и мне, и тебе будет спокойней. Я очень боюсь тебя потерять, и, случись что, никогда себе не прощу. Оставайся.

– Ладно, – кротко ответила девушка, и потупила глазки. – Еще не весна…

2

Рим, Альта Семита, дом Пальфурия Суры

Готарз, сын Хвасака, принадлежал к роду Гью, одному из семи знатнейших кланов Парфии. Царь царей Осро Первый, тридцать третий потомок славного Аршака, оказал милость Готарзу, приблизив к себе, одарив землями и титулом батеза.[10] И тут же потребовал отслужить, направив сына Хвасака послом к заклятым врагам парфян – в Рим. Война окончилась, наступило время мира, и шахиншаху надобен был свой человек в стане недавнего противника.

С тех пор минул год, и вместе с пролетевшими днями отпали все страхи Готарза. Римский император Адриан был ласков с послом шаханшаха, положил Готарзу щедрое содержание и поселил на втором этаже многоэтажки-инсулы, принадлежащей вольноотпущеннику Пальфурию Суре.

По всему первому этажу инсулы тянулся ряд лавок, скрытый в тени портика, а ко второму этажу были приделаны лоджии, подпертые консолями из травертинского камня. По пилястрам лоджий и перилам карабкались вьющиеся растения… Определенно, с улицы резиденция посла выглядела весьма респектабельно. Да и внутри было на что посмотреть – одни фрески на стенах чего стоят! А потолок, заделанный позолоченной алебастровой штукатуркой? А мозаичный пол, зимою обогреваемый воздухом, поступающим из подвальных печей? Разве не чудо?

Готарз, вялый и разбитый, выполз из-под одеяла, и ступил на теплый пол, попирая роскошную пышногрудую нимфу на мозаике.

Да, припомнил батез, Плавтия Ургуланилла была не хуже… Матрона наслаждалась изысканными пирожными непристойной формы и распалилась так, что овладела послом царя царей с неистовством Пасифаи. Да-да, не он – ею, а она – им! Готарз поморщился, с трудом ворочая свинцовые слитки мыслей.

…Они смаковали хлеб из пшеничной муки тонкого помола, набивали брюхо гусиной печенкой и трюфелями, выловленной в Таормине барабулькой и жирными пулярками… После жаркого Фортуната сплясала «кордак», ловко изображая пьяницу, а после та… как ее… черненькая и гибкая уроженка Гадеса, исполнила сладострастный танец. Ах, как она приседала, как дико вращала бедрами под стук кастаньет! И до чего же мерзки были эти римляне… О, Ардвичура-Анахита! Рыгать за римским столом в порядке вещей – это оправдывается философами, для коих следование природе – высшая мудрость. А бывший император Клавдий, будто в развитие их учения, издал указ, дозволяющий издавать иные, связанные с газовыделением шумы, от которых даже арабы воздерживаются…

Готарз простонал. Все бы хорошо, вот только зачем он столько выпил старого сетийского вина, столь жаркого, что оно «воспламеняло снега»!

– Ах, моя голова!.. – простонал батез.

И тут сквозь пульсирующую боль прорвался грохот – сухонькие пальчики слуги Фарабахтака легонько постучали в дверь.

– Войди! – страдающим голосом сказал Готарз.

В опочивальню вошел крепкий жилистый старик в парфянских шароварах, эллинском хитоне и в римских сандалиях. Он поклонился и доложил:

– Явился Луципор. Говорит, важные вести…

Решив покориться неизбежному, батез смирился:

– Пусть войдет.

Фарабахтак поклонился и вышел, небрежно кивая гостю. Гость, закутанный в рваный плащ, вошел, часто кланяясь. Отличался он густым рыжим волосом, произрастающим не только на голове, но на худых голенастых ногах, а по бледному лицу были щедро рассыпаны веснушки, почти сливаясь на большом красном носу, который, к тому же, был вздернут сапожком.

– Привет тебе, сиятельный! – искательно улыбнулся Луципор.

– Говори, – вздохнул Готарз.

Раб еще разок согнулся в поклоне и заговорил:

– Ты мне заплатил, чтобы я… того… смотрел и слушал, что там преторианцы болтают. А если я важную весть сообщу, дашь еще?

Батез, припоминая, что он посол, сдержался и уточнил:

– А весть в самом деле важна?

– О, еще как! – с жаром сказал Луципор.

– Выкладывай – и получишь пять денариев.

– Десять!

– Хорошо, десять. Но если весть, принесенная тобой, пустяковая, я велю всыпать тебе десять плетей!

Луципор, волнуясь и торопясь, выложил всё, что подслушал в триклинии Сергия Корнелия.

Готарз до того встревожился, что позабыл о похмелье – вскочил и принялся ходить взад-вперед. Весть действительно была важная. Отсчитав десять денариев, батез подумал – и добавил еще пять.

– Держи, – сказал он, протягивая плату шпиону. – Шныряй за преторианцами повсюду. Узнаешь что-то еще, немедленно сообщи мне! Днем или ночью – не важно. Понял?

– Да, господин, – ответил Луципор, лаская пальцами монеты. – Будет сделано, господин.

– Ступай…

Рыжий раб скользнул за двери – и на пороге тут же застыл Фарабахтак.

– Найди мне ацатана Орода, – распорядился Готарз. – Где бы он ни был, пусть срочно идет сюда.

Старый слуга молча поклонился и вышел.

– Вай, моя голова… – сморщился батез. – Как же некстати ты подводишь меня…

Двумя часами позже Ород Косой, сын храброго Симака, был доставлен пред очи парфянского посла. Ород выглядел как типичный парфянин – невысокий и сухощавый, а острый, с горбинкой нос его словно раздвигал круглые щеки – как у тех крылатых быков с человечьими головами, что сторожили вход во дворец персидских владык. Вокруг пухлых губ курчавилась черная борода, завитая колечками по ассирийской моде, а сросшиеся брови нависали над пронзительными, зоркими глазами, изрядно косящими. Одетый в широченные шаровары и длинный кафтан из тонкой шерсти, с конической бараньей шапкой на голове, Ород выделялся в толпе римлян, но его это лишь забавляло и словно придавало значимости.

Происхождения Ород был незнатного, хотя и приходился дальним родственником одному вазургу – царскому вельможе из рода Каренов. Вазург и пристроил бедного родственника помощником посла.

– Искали, достопочтенный батез? – сказал Косой вкрадчиво, не забывая отвесить поклон.

– Искал, – буркнул Готарз.

Побродив по комнате, словно собираясь с мыслями, он начал с главного:

– Отряд фроменов[11] будет пытаться весною проникнуть в страну Хань, чтобы спасти своего посла.

Ород продолжал смотреть на батеза все также, не моргнув, не вздернув бровь. Готарз сердито засопел.

– Вижу, ты не понимаешь, насколько это опасно! – сказал с недовольством.

– Опасно? – удивился Ород.

– Именно! Или ты думаешь, это случайность, что еще ни один фромен не добрался до Ханьской державы? Нет! Мы не пропускаем туда ни одного чужака, а тем более фромена! Сказать почему, или сам догадаешься?

– Сказать…

– Шёлк!

– Что?

– Шёлк, дурья твоя голова! Купцы из парфян закупают шёлковые ткани у ханьцев и перепродают их фроменам с громадной наценкой. В этом секрет их богатства! А сказать, чьих кровей те купцы? Скажу, ибо сам ты недогадлив! Все они или Карены, или Сурены, или Михраны, или Гью. Теперь понял? Если фромены станут сами покупать шёлк у ханьцев, то всем нам грозит бедность!

– Даже царю царей? – слабым голосом поинтересовался Ород.

– Даже шахиншаху, ибо он – один из нас. Наши роды правят Парфией, несут славу своей земле, а домам своим – фроменское золото и серебро. Теперь до тебя доходит?

– Доходит, – бодро сказал Ород. – Этих фроменов, которые… э-э… осмелятся проникнуть в Хань, надо убить.

– Правильно! – сказал Готарз с оттенком удивления. – Надо же, дошло… Вот этим ты и займешься, Ород. Я приказываю тебе именем царя царей найти и уничтожить этих фроменов.

– Скажи мне, где они живут, – пылко воскликнул Ород, – и мой меч сразит их!

Готарз с сожалением посмотрел на него, и покачал головой.

– Не сейчас, – сдержался он, – и не здесь. Если убить этих фроменов на их же земле, это сразу станет известно, и на кого подумают? Верно, на меня. Нет, Ород, фромены должны исчезнуть. Именно исчезнуть! Стать пылью, стать гноем земным! Значит, ты должен будешь выполнить мое поручение где-нибудь за Фуратом – там фроменов никто искать не будет, там уже наши земли. Подстереги их в столице… Я дам тебе нужные грамоты к марцбану Тизбона, и он выделит тебе воинов…

– Сотню! – выпалил Ород.

– Хватит и полусотни. Кстати, знаешь ли ты, почему свой выбор я остановил именно на тебе?

Преданно выпученные глаза Орода выразили полнейшее непонимание.

– А потому, что ты разумеешь речь ханьцев и сможешь с ними объясниться. Так или не так?

– Так, достопочтенный. Когда мне отправляться в путь?

– Не спеши. Живи пока, веселись и радуйся. Фромены начнут поход не ранее апреля. Ты отправишься пораньше. Скажем… Через два месяца. Понял?

– А как же!

– Мои люди покажут тебе этих фроменов. Запомни их лица и голоса, чтобы не спутать. И помни – сейчас ты никто, и лишь благоволением твоего дяди поднят в ацатаны. Если же ты исполнишь данный мною приказ в точности и фромены исчезнут, как туман в жару, я обещаю замолвить за тебя словечко перед шахиншахом – и он еще больше возвысит тебя и род твой. Возможно, тебе будет дарован титул фратарака…[12]

– О! – расширил глаза Ород. – Арамазда[13] свидетель, я буду стараться! Все сделаю, как ты велишь!

– Ступай, – помягчел Готарз. – Готовься и жди, когда тебя позовут.

Молодой парфянин, возбужденный картинами будущего величия, вышел, тихонько прикрыв дверь за собою.

«Какая почтительность…» – усмехнулся посол. И поразился – головная боль совершенно покинула его.

Повеселев, Готарз подошел к бронзовой статуе Анахиты и согнулся перед нею в низком поклоне.

– О, Ардвичура-Анахита! – взмолился он. – Окажи нам помощь! Если ты направишь руку Орода смести жизни фроменов с этой, созданной Арамаздой земли, я воздам тебе тысячу жертвенных возлияний из хомы и млека!

Древняя богиня по-прежнему хранила надменную улыбку всевластия и провидения. Зная всё наперед, она ничего не обещала…

Глава 2,

в которой Сергий делает первый шаг по дороге в десять тысяч ли[14]

За ночь тучи рассеялись, утро выдалось холодным и ясным. Рябиновое солнце калилось, забираясь повыше в небеса, желтело, всплывая по-над горизонтом, выбелилось, переключилось на полную мощность, окатывая продрогшую землю первым теплом – это было как знамение, как провозвестие скорой весны.

Сергею Лобанову, привыкшему к русским морозам и метелям, римская зима казалась межсезонным похолоданием, недолгим и несерьезным. Реки и ручьи не замерзали, и не каждую ночь лужи затягивало тонким, как папирус, ледком. Кипарисы и лавры даже не думали желтеть и опадать, повсюду зеленела трава.

Но римляне зябли. Народ прятал ноги в вязаные обмотки, кутался в короткие шубейки из белых шкур киликийских коз, мохнатых овечьих, коричневых оленьих, рыжих лисьих. Из сундуков доставали стеганки, подбитые пухлой ватой египетского госсипия, и накидки из желто-коричневого, не отбеленного сукна, а люди побогаче грелись под теплыми плащами из бобрового меха.

На этом фоне штаны и куртки преторианцев не особенно бросались в глаза – тепло одетым варварам даже завидовали.

– Кажись, распогодилось, – сказал Эдик тоном заезжего из деревни. – Чай, к весне повернуло.

– Слышь, ты, крестьянин, – окликнул его Гефестай. – Ты, часом, не ошибся адресом? Тут, вообще-то, Рим.

– Знамо дело, – солидно ответил Чанба, – на том стоим. Куды ж бедному крестьянину податься?

– Топай, топай, сельхозпроизводитель, – проворчал Тиндарид. – Устроим тебе смычку города с деревней…

Лобанов не принял участия в веселой перепалке, он шагал впереди честной компании, ведя друзей за собой.

Преторианцы спускались с Палатина по Скала Анулярия – Лестнице Колец, названной так из-за близости к мастерским ювелиров. Скала Анулярия была широченной – шагов двадцать поперек! – и спадала по склону уступами: пройдешь пять ступеней – и площадка. Посередине лестницу разделял барьер, украшенный статуями. Римляне нескончаемыми толпами спускались и поднимались по ступеням. Вверх и вниз, как заведенные.

– Прямо эскалатор, – сделал замечание Эдик.

– Ага, – поддакнул Гефестай, – да еще в самый час пик! Откуда их столько набралось?

– И не говори! – энергично высказался Чанба. – Понаехали тут…

Выбравшись на древнюю Виа Сакра – Священную Дорогу, – четверка благополучно вышла к Форуму, своего рода Красной площади Рима. Это было величественное нагромождение громадных базилик и пышных храмов, тяжеловесных арок и монументальных статуй. Любой римлянин, попадая на площадь Форума, вытягивался, словно подрастая, и гордо распрямлял плечи, ибо Форум был центром Рима, центром великой империи, созданной поколениями знаменитых цезарей и безвестных тружеников.

Искандера сразу потянуло к Проходному форуму, нижней части улицы Аргилет, где торговали папирусами, а Эдик запросился в «супермаркет».

– Куда-куда? – вытаращился Тиндарид.

– Так наш Эдикус именует рынок Траяна, – объяснил Сергий.

– Ну давайте зайдем, – канючил Чанба, – все равно ж еще рано, успеем, тут до Септы пять минут ходу!

Искандер глянул на Лобанова, но тот не обратил внимания на нарушителя дисциплины – он заметил слежку. Четверо несомненных южан, парфян или сирийцев, закутанных в черные плащи, неотступно следовали за преторианцами с самого Палатина. «Кто ж это догадался установить за нами наблюдение? – терялся в догадках Сергий. – Или мерещится?»

Но нет, преследователи упорно топали за преторианцами, не догоняя и не отставая. Слежка велась очень непрофессионально, очень грубо – южане тупо шагали следом, а самый наглый и самый злой с виду постоянно вырывался вперед. Его отличала особая примета – сильное косоглазие, из-за чего полнощекое, недоброе лицо обретало пугающее выражение.

– Ну давайте сходим, – ныл Эдик.

Каково же было его изумление, когда Лобанов вдруг кивнул:

– Давайте.

Гефестая с Искандером тоже удивила необычная уступчивость командира, обычно твердого и властного, но Сергий дал негромкое объяснение:

– Идите, как шли, не оборачивайтесь. По-моему, за нами следят.

– Кто? – сделал большие глаза Чанба.

– Не знаю. Четверо смуглых в черном.

– Один из них косой? – поинтересовался Тиндарид, делая вид, что любуется стеной из огромных глыб пористого туфа, ограждающей форум Траяна.

– Точно.

– Тогда вперед. Если эти опять за нами пойдут, значит, точно слежка.

В фиолетово-серую плоскость стены-ограды, по высоте не меньше семиэтажного дома, была вставлена триумфальная арка из белого мрамора. Три ее пролета: средний – гигантский и два боковых – поменьше – выводили на обширную эспланаду. Глаза, видевшие эту необъятную плоскость, обманывали мозг – плиты цветного мрамора, замысловато чередуясь, создавали образ не площади, а пирамиды. Чудилось, что середина огромного прямоугольника, замкнутого колоннадами, поднимается выше, чем края. А в центре на постаменте полированного гранита возвышалась конная статуя почившего императора Траяна, отлитая из бронзы и покрытая золотом. Неколебимая, монументальная мощь!

– Пошли, пошли, – заторопил Сергий приотставших друзей. – Никогда не видели, что ль?

Роксолан зашагал к проходу между колоннами, и вышел к гигантскому, облицованному мрамором полукружию шестиэтажного рынка Траяна.

На первом этаже наружу открывались небольшие лавочки, где торговали цветами и фруктами. Этажом выше друг к другу жались обрамленные лоджиями с широкими арками длинные сводчатые залы, по которым деловито перебегали продавцы вина и масла. На третьем и четвертом этажах торговали испанской шерстью, пестрым халдейским шёлком, тонким александрийским полотном, арабскими пряностями, жемчугом с берегов Эритрейского моря, алмазами из индийских копей, слоновой костью из Африки, и так далее, и так далее.

На пятом располагался парадный зал, где раздавали хлеб и заключали оптовые сделки, а на последнем, шестом, помещались садки рыбного рынка; часть из них соединялась трубами с акведуками, доставляющими чистую пресную воду, в другие же заливалась вода морская, набранная в Остии. Супермаркет!

– Подниматься будем? – спросил Гефестай.

– Зачем? – пожал плечами Сергий. – Наши «друзья» притопали за нами. Такая настойчивость достойна вознаграждения.

С этими словами Лобанов круто развернулся, и сделал пару шагов назад, неспешно вынимая из ножен свой верный акинак.[15] Преследователи-«топтуны» замешкались. Двигаясь по инерции, они едва не столкнулись с Сергием, а тот недолго думая уткнул острие меча в грудь косоглазому.

– Стоять! – холодно сказал Лобанов.

В косых очах черных, очах жгучих проглянула растерянность, тут же сменившаяся страхом и озлоблением. «Топтун» сжал кулаки, потянулся было под плащ…

Но рядом с принципом-кентурионом уже стоял Искандер, поигрывая сразу двумя мечами. Гефестай, приблизившийся с другого боку, красноречиво похлопывал плоской стороной гладиуса по открытой ладони.

Потом возник Эдик Чанба. Воинственно уперев руки в боки, он осведомился по-чекистски прямо:

– Кто такие? На кого работаете? Почему следите за нами? Не слышу ответа!

Криво улыбаясь, косой поднял руки, демонстрируя исключительное миролюбие, и отступил. Остальная троица тоже сдала позиции. Бросив гортанную команду, косоглазый круто развернулся, желая удалиться.

– Эй, вы куда? – рявкнул Эдик. – А ну, стой!

Лобанов положил руку ему на плечо.

– Пускай себе топают, – сказал он. – С дерьмом лучше не связываться.

– Они говорили на парфянском, – сказал Искандер задумчиво. – Не нравится мне это…

– Вывод: не расслабляться! – проговорил Лобанов, и указал прежний путь: – В Септу!

Преторианцы гурьбой миновали Ратуменновы ворота в древней городской стене и вышли на виа Лата – Широкую улицу. Их обгоняли суетливые римляне. Важно прошествовала матрона, капитальная женщина с величавой поступью слонихи. За нею семенили три рабыни, нагруженные шкатулками и корзинками с едой. Пыхтя от усердия, прошагал краснолицый мужчина в накидке с широким красным подбоем, положенным сенатору. Его сопровождали четверо дюжих рабов, откормленных, мордатых, лоснящихся.

Попалась навстречу весталка в длинном, до земли, платье, закутанная в плащ и белое покрывало. Ее голову охватывала шерстяная повязка. Весталка прошла мелкой походкой, едва поспевая за здоровенным ликтором, вышагивающим впереди. Ликтор, небрежно удерживая на плече вязанку прутьев, обмотанных красным ремешком, выпятив вперед челюсть, ступал широко, являя себя и любуясь собой.

По правую руку, за великанской базиликой Ульпия, маячила колонна Траяна – еще не облезшая до тусклой белизны паросского мрамора, а ярко раскрашенная, впереди же распахивалось Марсово поле, перегороженное десятками портиков.

Что такое портик? Всего лишь крытая галерея – два ряда колонн и перекрытие сверху. Но когда можно пройти всё Поле вдоль и поперек, не выходя из тени портиков, это впечатляет. Тысячи колонн из драгоценных пород мрамора поддерживали навесы этих галерей, а многие капители были отлиты из коринфской бронзы и позолочены, а пол инкрустировался яшмой и гранатом. Но не за эту роскошь любили римляне свое Марсово поле, а за красоту, умноженную мудрой заботой. Прекрасные здания, расположенные вокруг, вечнозеленый газон, венец холмов, спускающийся к самой реке, а главное – простор! Горожанин испытывал буйный восторг, когда вырывался из шумных теснин римских улиц на поляны и аллеи Марсова поля, где можно было вволю гонять на колесницах, гикая и свистя, и не мешать при этом любителям перекинуться в мяч, или тем, кто искал уединения. Места хватало всем.

Огромные площадки, огороженные строгими линиями портиков, были засажены буками и миртами, лаврами и кипарисами. Своей платановой аллеей и бронзовыми скульптурами зверей славился портик Ста колонн, а портик Помпея мог похвастаться двумя пышными клумбами. Меж ухоженных зарослей блестели зеркала прудов, били фонтаны, струились водопады, а сотни прекраснейших статуй грелись на солнечных местах, радуя взор.

В общем, можно сказать, что Марсово поле было огромным парком культуры и отдыха. Но не только. В портиках копились бесценные сокровища – фрески на задних стенах, картины, статуи, восточные редкости. К примеру, под портиком Агриппы помещалась географическая карта империи – Orbis pictus, – а в портике Аргонавтов глазам ценителей представала знаменитая картина, изображающая взятие золотого руна. В одном только портике Октавии, чья мраморная ограда обрамляла два храма-близнеца Юпитера и Юноны, помещались великолепные статуи работы Лисиппа, изображающие Александра и его военачальников в битве при Гранике. Тут же находились две Венеры – Фидия и Праксителя. Сотни картин знаменитейших художников были развешаны в портиках – и ни одному римлянину даже в голову не могло прийти красть их или портить. Что же говорить о будущих поколениях, от которых изваяния и полотна прятали в музеях, но даже это не спасало шедевры…

– О чем задумался, детина? – спросил Сергий, поглядывая на Искандера, шагающего с отрешенным видом.

– Да так, – откликнулся Тиндарид, – навеяло… Я все думаю, а не напрасно ли Адриан замирился с парфянами? Войну для того и ведут, чтобы добиться лучшего мира, но ведь этого нет. Адриан, по сути, просто отдал то, что было завоевано…

– «За что боролись?!», да? – криво усмехнулся Чанба.

– Именно. За что? Может, стоило продолжить дело Траяна? Пойти на жертвы, но присоединить Парфию?

Лобанов хмыкнул, а Эдик неожиданно серьезно сказал:

– Это Азия, Сашка. Азию можно завоевать, но победить – нельзя. Вспомни своего тёзку, Александра Филиппыча Македонского. Завоевал всю Персию, а толку? Азиаты просто сделали его своим царем царей – и успокоились. А тому, видать, понравилось, когда царедворцы у ног его пресмыкались! Он и своих македонцев заставил на пузе ползать… Не-е, Восток – дело тонкое, он любого переборет и переделает по своему образу и подобию.

– Что да, то да, – уныло кивнул Искандер. – До сих пор в Селевкии правящая верхушка из эллинов, а проку от этого? Еще в моем детстве я видел золотой статер с изображением Просветленного, а имя его было выбито на эллинский манер – «Буддо». Представляете, как там все мешается, плавится, растворяется? Пройдет еще пара веков, и весь наш эллинизм полностью переварится Азией…

– Помню, – сказал Сергий, – Марций Турбон однажды разоткровенничался, стал вспоминать, как они вышли к Персидскому заливу и как император Траян расстраивался, глядя на горизонт, что уже немолод, а то бы взял да и поплыл Индию завоевывать, как Александр.

Ведь ему Парфия не была нужна, ему земли за Индом подавай! А он уже тогда выдохся, устал до потери пульса, да и годы брали свое. Годы – это раны, а раны – это хвори, это немощь, это когда всё без разницы… Наверное, он и сам понимал, что не удержать ему Парфии. Ну, взял он Ассирию, взял Армению, а дальше что? Он же самый краешек откусил, да и тот проглотить не смог – восстания пошли такие, что никакая резня не поможет.

– Просто Адриан – нормальный хозяин, – пробасил Гефестай. – Он решил сберечь то, что есть, стал созидать, а не разрушать. И правильно! Помните, по истории, как Бисмарк заклинал немцев не ходить войной на Россию? А Гитлер не послушал дядю Отто, попер, как дурак, на восток…

– Любопытная параллель, – улыбнулся Искандер. – И здесь Восток победил победителя!

– А то! – вдохновился сын Ярная. – Наша соседка, бывшая учительница, расстраивалась однажды, что Наполеон не победил Россию. Я, помнится, негодовал страшно, кипел патриотизмом. «Чужой земли, – кричал, – мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим!» А она мне: «Зато, – говорит, – у нас бы не стало крепостного права, значит, и революций тоже бы не случилось!» Тогда я с ней спорил, а сейчас соглашаюсь…

– Кто его знает, – вздохнул Лобанов. – История никогда не восходила по спирали, ее путь, скорее, напоминал кривую электрокардиограммы – то пик взлета, то провал, то ровная линия застоя. Нет, Адриана я поддерживаю. С ним, считай, начался расцвет Рима. Но это же ненадолго…

– Проклятое знание будущего! – насупился Искандер. – Как же славно пребывать в неведении, оно и вправду счастливое! А когда всё знаешь наперед, прямо руки опускаются…

– А ты не мысли вселенскими категориями, – посоветовал ему Эдик. – Отвлекись от фундаментальных проблем и займись простыми и важными делами. Например, спасением консула…

– Ты прав… Нам сюда.

До Септы идти было недалеко, первая же галерея по левую руку – Оградный портик – была ее преддверием. Портик тянулся на целую милю, и под его сенью вели торговлю вещами дорогими и редкими, недоступными простолюдину.

Слева просматривался цирк Фламиния и сразу три театра – Бальба, Помпея и Марцелла. Когда преторианцы обогнули Оградный портик, их глазам открылась Септа Юлия, «Юлиева загородка», высокое квадратное здание, окруженное колоннадами. Давным-давно на этом месте стояла сколоченная из досок загородка, за которой проходили голосования. При Цезаре доски сменились мраморными колоннами и к ним добавились трибуны – загородка охватывала значительное пространство, так отчего же не устроить тут игры? Скоро все римляне прознали, что в Септе показывают много интересного – невиданных зверей жирафов, скажем, или гигантскую змею, цирковое представление или бой гладиаторов. Место стало настолько популярным, что поставленное рядышком здание Дирибитория, где девятьсот судей подсчитывали голосовальные таблички, как бы и не к месту оказалось. Какие выборы? Какие еще центуриатные комиции? Гладиаторов давай! И зрелищ, зрелищ побольше!

– Ну, пошли, глянем на твоих циркачей, – расплылся в улыбке Гефестай.

– Давненько я в цирке не был… – протянул Эдик.

– Месяца два, как минимум, – подсказал коварный Искандер.

– А, это не то совсем…

Преторианцы прошли за колонны, где открывался один из тридцати с лишним входов в Септу, и поднялись на трибуну. Зрителей было не много, половина мест пустовала. Причем все старались устроиться на солнышке.

Просторная прямоугольная арена была присыпана песком и старательно «расчесана» метелками.

Сергий, пользуясь отсутствием особо важных персон, уселся в первом ряду – в ложе пятой трибуны.

Представление уже шло – по арене носился косматый лев, отлавливая перепуганных зайцев. Поймав очередного ушастого, хищник не терзал мелкую жертву, а относил дрессировщику. Зрители снисходительно смеялись.

Потом из ворот выбежал молодой слон. Задорно трубя и растопыривая уши, он описал круг и стал танцевать под звуки водяного органа-гидравлоса, наигрывающего плясовую. Потешив зрителей танцем, серый гигант показал уморительную сценку – разлегшись на громадном ложе, стал изображать римлянина за едой. Слон важничал, икал и весь измурзался в белой каше.

Зрители оценили мастерство укротителя смехом и недружными хлопками. Слон раскланялся, усердно отмахивая ушастой головой и задирая хобот.

Римляне еще более оживились, когда на арену, расшвыривая песок, вылетела колесница-трига, запряженная удалой тройкой белых верблюдов-мехари, а возницей восседала здоровенная обезьяна.

Рыжий примат весело скалился, размахивая кнутом, и верблюды, задирая надменные головы, мчались по неровному кругу.

Зрители свистели от восхищения.

– Сейчас уже «охоту» начнут, – забеспокоился Искандер, – где же наши кудесники?

Словно для его успокоения, на арену выскочили пятеро мужиков в мохнатых пятнистых шкурах мехом наружу. Все они здорово напоминали пещерных людей, разве что бритых и стриженных по римской моде.

Пятерка затерялась на огромной арене, разбрелась и начала выступление. Двое запалили кучу факелов и стали ими жонглировать, перебрасывая друг другу, третий крутился вокруг, ходил колесом и делал сальто. Акустика была превосходной, и залихватские «Оп-ля!» акробата разносились по всем трибунам.

Четвертый и пятый из циркачей сняли с себя шкуры, оставшись в одних набедренных повязках, и надели на головы пышные индийские тюрбаны, взблескивающие стекляшками.

– Типа, йоги, – определил Эдик.

– Типа, факиры, – поправил его Искандер.

Оба оказались правы наполовину. Один из цирковых, натянувших тюрбан, сперва скрутился в сложную асану, почти завязавшись узлом, после чего распутал ноги и руки, и возлег на доску, утыканную шипами. Этот смертельный номер сопровождался рокотом большого барабана, по которому самозабвенно лупил акробат, отвлекшийся от прыжков и кувырков.

Пока «йог» лежал в позе покойника, сложив руки на груди, его партнер подхватил факел, переданный ему жонглером, отпил какую-то гадость из бутылочки, и тут же исторг ее в виде клубящегося пламени.

Только тут избалованная публика оценила мастерство артистов и вяло захлопала.

Йог, между тем, остался один. Покинув свое колючее лежбище, он разлегся прямо на холодном песке. А потом показались его друзья, ведущие молодого слона, наверное, того самого, что изображал едока в триклинии. Акробат снова заколотил в барабан.

Два жонглера положили на грудь «йогу» крепкую доску – без гвоздей! – и подвели слона. Акробат неистовствовал, выбивая из своего ударного инструмента отчаянную дробь, а животное осторожно ступило на доску, придавливая артисту грудь. Зрители замерли.

Слон, повинуясь неслышной команде, поставил на доску обе передние ноги, хоботом снимая с головы лежащего тюрбан, потом тем же манером сошел на арену. Доску убрали, «йог» неспешно поднялся, и трибуны встретили его аплодисментами. А слон нахлобучил циркачу отнятый головной убор.

– Молодцы! – сказал Тиндарид с оттенком удивления. – Надо же, ублажили такую публику.

– Значит, будет чему научить нас, – подвел черту Сергий.

Пятерка цирковых повертела головами, отыскивая пятую трибуну, и Эдик с Гефестаем оба замахали руками – мол, сюда двигайте, ждем-с. Артисты кивнули вразнобой и скрылись.

А в толпе стало заметно оживление – начиналась венацио, так называемая «охота», а проще говоря, живодерня, предвестница будущих коррид.

Под хриплые звуки фанфар на арену выступили бестиарии и венаторы, вооруженные короткими охотничьими копьями и кинжалами. Бестиарии были менее почитаемыми, чем венаторы, хотя их роль на арене была куда опаснее – они должны были выгонять зверей из клеток и злить их. А в задачу венаторов входило убивать разозленных животных, что, впрочем, тоже не назовешь простым делом.

Под гром аплодисментов отворились огромные ворота, и на арену выволокли бутафорского кита. Громадная пасть из разрисованного дерева открылась, и емкое чрево исторгло с десяток каледонских медведей, злобных, оттого что их пробудили от спячки и заставили покинуть уютные берлоги. Следом, брыкаясь, выскочили десять широкорогих оленей, проскакали ржущие дикие лошади и десять могучих кипрских быков. Последними выбежали мавританские страусы, раскрашенные киноварью.

Сергий почесал в затылке, оценивая идею неведомого массовика-затейника, и решил, что кит, скорей всего, не вместилище на манер ноева ковчега, а проходной коридор. Иначе все эти твари в «чудо-юдо рыбу-кита» попросту бы не влезли, даже если их утрамбовать… О, там еще и хищники!

Сотрясая воздух оглушительным ревом, показались черногривые львы, заструились полосатые тигры, заметались пятнистые леопарды, припадающие к земле и скалящие клыкастые пасти.

Животные разбежались по арене, вступая в поединки между собою, охотясь или убегая.

Бестиарии принялись стравливать между собою хищников, и вот пролилась первая кровь – громадный медведь погнался за неловким бестиарием. Зверь мчался, как скаковая лошадь, и ударом лапы снес человеку полголовы.

Трибуны взвыли от восторга.

Венаторы распределились, желая показать всё свое мастерство. Парочка «охотников» понеслась к улитке-коклее, похожей на большую бочку с вращающимися дверями. Разъяренный медведь, испробовавший человечьей крови, навис над одним из венаторов, тот юркнул в коклею и присел на колени, а тяжелая дверь с размаху треснула животное по морде. С обиженным ревом мишка отскочил прочь.

Другой участник представления быстро спрятался за переносной тростниковой стенкой, сворачиваясь клубком, как ёж. Легкая решетчатая плетенка окружила человека встопорщенными тростниковыми прутьями, будто иглами. Злобно харкающий тигр обнюхал «ежа» и потерял к нему всякий интерес.

На арену выскочили тавроценты – бойцы с быками. Вспрыгивая на спины рогатых бестий, они пытались прикрепить к их смертоносным рогам цветные ленточки. Громадные пятнистые быки взрывались от ярости – центнеры стальных мышц гнулись и изгибались, – мощно подпрыгивая и закидывая на спину рогатые головы. А тавроценты каким-то чудом удерживались на необъятных бычьих спинах, гикали и потрясали копьями.

– Это вам не родео какое-нибудь! – прокричал возбужденный Эдик. – Это туры! Буйволы!

Гефестай сложил ладони рупором, и прокричал:

– Таврарий, смелее в бой!

Будто прислушавшись к этому пожеланию, один из таврариев соскочил с лягающегося быка и воткнул копье древком в песок. Взбешенный бык бросился на человека, тот резво отпрыгнул в сторону, и крупная рогатая скотина с разбегу напоролась на копье…

А слева, на пустой части арены, бестиарии стравливали зверей, чьи пути в природе никогда не пересекались – льва выставили против сонного от холода крокодила, медведя против малоподвижного питона, а тюленя против волка.

Венаторы тоже разошлись – вопя и воя, они разбегались с гибкими шестами в руках, опираясь на них, прыгали навстречу тиграм или львам, исходящим ревом. Хищник и человек устремлялись друг к другу в прыжке – венатор разворачивал свое тело и плашмя падал на зверя, накрывая того живой аркой. Гигантские кошки приседали, пружиня лапами, хлопались брюхом о песок, а когда подпрыгивали, хлеща хвостами, их обидчики уже вовсю неслись к «ежам» и «коклеям»…

– Явились, – проворчал облегченно Искандер, – не запылились…

Сергий отвлекся от кровавого зрелища и глянул в проход. Пятеро циркачей, уже переодевшиеся, закутанные в одинаковые плащи из беличьего меха, пробирались между рядов, неуверенно оглядываясь.

– Сюда, сюда! – призывно крикнул Искандер и сделал приглашающий жест.

Цирковые с подозрением посмотрели на четверых варваров, и Сергий решил внести ясность.

– Не судите по одежке, – сказал он веско. – Я – принцип-кентурион претории и готовлюсь к выполнению задания, отданного самим кесарем.

В доказательство своих высоких полномочий Лобанов сунул цирковым под нос кожаный квадрат с императорской печатью, служивший пропуском во дворец, где преторианцы стояли на часах. Лица артистов выразили почтение.

– Имена наши вам знать не обязательно, – продолжил Роксолан, – можете называть меня Сергием, а его, – он показал на Искандера, – Александром.

– Портос! – представился ухмыляющийся Гефестай.

– Эдикус! – отрекомендовался Чанба не без напыщенности в тоне.

Цирковые выразили радость от знакомства и назвали себя. Плотного, налитого здоровьем акробата звали Фульвием Цепионом, худого, но жилистого «йога» – Пареллием Фавстом, его огнедышащего друга, высокого и тощего, – Пассиеном Криспом, а двое жонглеров носили похожие имена – Местрий и Меттий. Они и внешне казались двойняшками – оба коренастенькие, крепенькие, как грибы-боровички.

– Будем знакомы, – благожелательно склонил голову Сергий. – А теперь к делу. Префекту претории стало известно, – сказал он внушительно, – что вы собрались в страну серов, дабы выступить при дворе тамошнего императора. Это так?

– Д-да, – вымолвил Пареллий-йог. – А разве это запрещено?

– Мы просто хотим подзаработать, – добавил Пассиен-факир.

– И сколько вам обещано?

Цирковые замялись, но все же выдали коммерческую тайну:

– По двадцать золотых на брата.

– Всего-то? – выразил свое изумление Эдик.

– Двадцать золотых! – возвысил голос Пареллий. – Разве это мало?

– Вы должны встретиться со своими ки… э-э… провожатыми из Серики? Где именно?

– В Афинах. Это как раз по дороге в Антиохию, откуда уже недалеко до страны серов…

Нащупав слабое место, Сергий усмехнулся.

– Недалеко, говоришь? А как, по-твоему, Британия отсюда близко?

– О, это очень далеко! – воскликнул Местрий. – Это самая окраина!

– Так вот, – внушительно сказал Лобанов. – Страна серов находится еще дальше. В десять раз дальше! И там нет гладких римских дорог, путь туда лежит через соленые пустыни, через горы такой высоты, что наши Альпы по сравнению с ними просто жалкие холмики. Если вам повезет, и вы не свалитесь в пропасть, не умрете от жажды, не падете со стрелой в груди, то до Серики доберетесь через полгода, а в обратный путь направитесь лишь год спустя, ибо зимой горы непроходимы.

Пораженные, циркачи переглянулись.

– Так что же, выходит, нас обманули? – сказал Пареллий упавшим голосом.

– Вас не обманывали, – взял слово Искандер. – Просто не сказали всей правды. Видимо, этим серам из Афин было дано строгое указание – доставить римских фокусников во что бы то ни стало, дабы ублажить своего правителя. Вы сами-то видели их?

– Да нет… Мы получили приглашение на красивом таком, папирусе… На папирусе, который делают серы.

Ну, и решили его… того… принять. Приглашение, я имею в виду. Писец в Александрии так и отписал в Афины – дескать, согласные мы. Только в Рим собрались, деньжат подкопили, как нам опять грамотка пришла – с печатью, всё, как полагается. Серы нас всё благодарили и подробно объяснили, где их искать по весне…

– Вот что, – вернул инициативу Сергий. – Мы с вами не для того разговариваем, чтобы напугать вас дальней дорогой и отбить желание направляться в Серику. Дело в том, что нас самих посылают туда по важному государственному делу и прибыть ко двору императора серов нам лучше всего под видом бродячих артистов, вроде вас. О цели нашего похода умолчим. А теперь слушайте мое предложение. Вы нас обучите за февраль и март своим умениям, и мы отправимся в Афины к вашим провожатым, а после отправимся в Серику, будто мы – это вы. А вам, как наставникам, будет заплачено по двадцать золотых.

– Каждому! – вставил Эдик.

– Именно, – подтвердил Лобанов.

Циркачи переглянулись, недоверчиво, но и обрадованно.

– А не обманете? – спросил Пассиен Крисп с сомнением.

Вместо ответа Сергий достал из кошеля десять золотых ауреусов и раздал их – по две монеты в одни руки.

– Это аванс, – сказал он. – В марте получите полный расчет. Но с уговором!

– С каким? – спросил повеселевший Крисп, любуясь блеском новеньких аурей.

– Как только вы получите деньги, вы должны будете уехать из Рима подальше, куда-нибудь в Галлию, и не светиться – для нашей и вашей безопасности. Согласны?

– А чего ж? – бодро сказал Пареллий. – Согласные мы!

– Тогда собирайте свои манатки и двигайте за нами. Жить будете у нас, кормежка наша – учеба ваша. Пошли!

Преторианцы и циркачи, не досмотрев «бой быков», удалились.

Обратно на Палатин поднялись со стороны реки, по кливус Викториа – парадному взвозу Победы десяти шагов ширины – и свернули в неширокий проулок, зажатый глухими каменными стенами. Стена слева, наклонная, выложенная из блоков-квадров, уходила на высоту трехэтажного дома, единственные ворота в ней были заперты.

– Это запасной вход в наш дом, – пояснил Сергий, – сюда подъезжают телеги с припасами.

– И прямо в погреба! – дополнил Эдик.

– Большой у вас дом, – несмело вымолвил Пареллий.

– А то! – отозвался Чанба.

Проулок шел вверх, и правая стена постепенно понижалась, пока, уже за поворотом, не перешла в череду кованых решеток меж мощных гранитных столбов, увенчанных бронзовыми грифонами.

– И это все ваше?! – изумился Местрий.

– Да вот, – небрежно сказал Эдик, – купили по осени. Жить-то надо где-то…

– Да-а… – впечатлились цирковые.

– Вы вот что, – предупредил Сергий. – Дом с трех сторон окружен парком, и вам туда лучше не соваться…

– Леопардики могут скушать, – вмешался Эдик. – Его они уважают, – показал он на Лобанова, – нас знают, рабов кое-как терпят, а вот с вами они не знакомы. Тут к нам однажды грабитель забрался… Короче говоря, мы только недавно узнали об этом, когда обглоданные кости нашли у фонтана – видать, киски запивали питательный обед.

– Не слушайте его, – улыбнулся Сергий, – никого Зара и Бара не съели. Хм. По-крайней мере, в этом году…

– Но могли! – упорствовал Чанба.

– Могли…

Сергий на правах хозяина отпер калитку в монументальных воротах, сквозь которые просматривалась подъездная аллея.

– Заходите.

Лобанов двинулся к дому, выглядывающему из-за кипарисовых зарослей, и тут, раздвинув мордой кусты, на аллею вышла леопардиха Зара. Мощно муркнув, она боднула Сергия в бедро, подлащиваясь, и принцип почесал у «киски» за ухом, приговаривая:

– Хорошая Зарочка, хорошая…

Довольно заурчав, Зара тут же напружила стальные мышцы, и низкое утробное рычание застудило кровь в жилах циркачей.

– Свои, Зара, свои…

Леопардиха отмякла и канула в заросли. Напоследок донеслось ее недовольное фырканье.

– Киска! – выдавил Пассиен-факир и нервно хихикнул.

– В дом они не заходят, – успокоил его Эдик и добавил, как бы в раздумье: – Наверно…

Еще не отойдя после встречи с «леопардиком», циркачи вошли в домус через роскошный вестибул, который был отделан александрийским мрамором, инкрустированным тазосским камнем. Гости были потрясены – все вокруг дышало несметным богатством, на фоне которого их жалкие сто ауреусов тускнели, превращаясь в желтые осенние листочки, в стертые медяки.

– Немного сощурьте глаза, – предложил Лобанов, – а то выпадут. И не держите нас за толстосумов, мы воины, а не торгаши.

– Мы нашли сокровища, – сказал Искандер, – и решили переехать в этот дом.

– У-ух! – только и выдохнул Пареллий.

Цирковых провели в атрий, они только начали успокаиваться, когда к ним из перистиля явился самый настоящий циклоп – огромный лохматый великан с мрачным выражением изуродованного лица, на котором свирепо горел единственный глаз. Гости оцепенели.

– Здорово, – прогудел великан.

– Привет, Киклопик, – ответил Сергий, и обратился к цирковым: – Знакомьтесь, это наш домоправитель. Рабы относятся к нему с величайшим почтением и слушаются беспрекословно.

– Ну так, еще бы… – слабым голосом проговорил Пассиен.

Киклоп ухмыльнулся (отчего окончательно стал похож на людоеда, предвкушающего вкусный обед из пяти блюд) и пророкотал:

– Триклиниарх все приготовил. Комната для гостей тоже готова. Купальня согрета, Леонтиск расстарался.

– Отлично, сразу и начнем. – Обернувшись к циркачам, Сергий уведомил их: – Поучите нас до обеда, потом перекусим, отдохнем с часок и продолжим наши игры…

– Как скажете, – смиренно ответил Пареллий.

Так у них и повелось с январских ид.[16] После легкого завтрака преторианцы обучались всяким цирковым штучкам, вроде фокусов и жонглирования кинжалами, и так до самого обеда. Подкрепились, полежали, и опять всё заново, до самого ужина.

К марту Сергий научился выдувать огонь, выпуская столбы пламени шага на три. Было противно брать в рот горючую смесь. Утешало то, что имевшие с нею дело не болели бронхитом.

А уж ловкости, гибкости, быстроте реакции преторианцы и сами бы могли поучить циркачей.

Навыки закреплялись до мартовских календ, когда начались Матроналии. В этот день социальный порядок переворачивался: матроны сами накрывали стол своим рабам, чтобы побудить тех получше работать в будни. А мужья подносили своим женам подарки в память о легендарном примирении сабинянок с их предками.

Незадолго до ид римляне провели ежегодный ритуал – мужчину, названного Мамурием Ветурием и переодетого в звериные шкуры, изгнали из города ударами палок, а впереди процессии подпрыгивали жрецы, колотящие в щиты.

Но это был лишь канун праздника. Следовало дождаться первого полнолуния и мартовских ид, дня Анны Перенны, когда народ радостно воздавал почести новому году.

В иды римляне запрудили берега Тибра. Они гуляли, пили, валялись на траве с подругами, многие – прямо под небом, немногие ставили палатки или строили себе шалаши из зеленых ветвей.

Сергий и Тзана, по примеру соседей, соорудили подобие юрты из тростников, покрыв их сверху одеждами.

Они лежали рядом, болтая обо всем, занимались любовью, молчали вдвоем. Девушка ни слова не говорила о предстоящей разлуке, и Лобанов был благодарен ей – он ненавидел прощаться.

А праздник только набирал обороты. Отовсюду неслись крики и здравицы. Разогретые солнцем и вином, римляне желали стольких лет жизни, сколько человек мог осушить чаш.

Римлянки, распустив волосы, водили неуклюжие хороводы, оступаясь и падая, хохоча и визжа, а их милые друзья распевали песни, «сопровождая слова вольным движением рук».

Да и что было делать жителям Великого Рима? Ведь в мартовские иды все дома в городе захватили духи!

Правда, и после ид не все спешили возвращаться домой, ибо в четырнадцатый день до апрельских календ начинались Квинкватрии, праздник в честь богини Минервы. Один праздник незаметно переходил в другой.

В этот день школьники освобождались от занятий и передавали плату своим учителям, прерывались военные действия, начинались конные процессии и все, кто только мог, приносил бескровную жертву лепешками, медом и маслом.

За неделю до апрельских календ преторианцы сполна расплатились с артистами цирка. Наставники, счастливо позвякивая золотишком, отправились «на гастроли» в Британию, а Сергий сотоварищи явился пред ясны очи префекта претории Марция Турбона.

– Мы готовы, сиятельный, – доложил принцип-кентурион.

– Пусть боги отведут от вас беды и даруют успех, – пожелал префект. – В Остии вас ожидает либурна «Аквила», она доставит вас куда надо. Повстречаетесь в Афинах с серами и на том же корабле поплывете в Антиохию. Не напрягайся, принцип – либурна, хоть и входит в состав Мизенского флота, будет изображать купеческое судно. Чужаков-серов ничто не должно насторожить. Ступайте. Буду ждать вас обратно осенью. Вас – и консула.

Глава 3,

в которой преторианцы постигают восточную премудрость

До Остии преторианцы добрались тем же утром и, не теряя времени, проехали к порту Траяна – колоссальной гавани, выкопанной в форме шестиугольника со стороной в четыреста шагов, окруженной колоннадами и гигантскими зернохранилищами. Закромами родины.

Гавань была полна кораблей – боевых трирем и купеческих понто, а у причалов швартовались две ситагоги – «Изида» и «Сиракузы», – прибывшие с грузом египетской пшеницы. Это были корабли-зерновозы, под стать гавани – каждая ситагога брала на борт столько хлеба, что его не перевесили бы и три тысячи быков.

– Хлеб – наше богатство, – не удержался Эдик от комментариев.

Либурну «Аквила» Лобанов нашел не сразу. Но нашел. Это был быстроходный корабль с одинаковыми форштевнем и ахтерштевнем, отличавшимися лишь наличием спереди тарана.

– Это, чтобы зря не разворачиваться, – просветил товарищей Чанба, – он задом плавает не хуже, чем передом.

– Не задом, – внушительно сказал Гефестай, – а кормой! И где ты видел у корабля перед, а, мыш сухопутный? Там нос!

– Моряк, – пробурчал Эдик, – с печки бряк…

Либурна вытягивалась в длину почти на сорок шагов, а по каждому борту имела два ряда весел. Если трирему можно было кое-как приравнять к крейсеру, то либурна была вроде тяжелого эсминца. На мачте, выше рея со скатанным парусом, полоскался лазоревый флаг с четкой прорисью «SPQR»,[17] обозначавший принадлежность корабля к императорскому Мизенскому флоту.

По гулкому трапу преторианцы взошли на борт. Сергий передал письменный приказ префекта претории молчаливому командиру либурны, тот внимательно прочел документ – раза три, как минимум. Дважды оглядел пергамент с обратной стороны, понюхал даже. Сергию не терпелось предложить ему попробовать приказ на зуб, но он сдержался.

А командир кивнул только – и перепоручил пассажиров своему помощнику, длинному как жердь парню деревенской наружности с развалистой походкой моряка.

– Меня зовут Либерий, – осклабился он. – Если что будет нужно, обращайтесь ко мне. Либурна у нас хорошая, новая почти, ходкая. А главное, кок замечательный! Сегодня обещал приготовить свою знаменитую тушеную рыбу. Поверьте, это блюдо стоит рукоплесканий! Вся команда с утра слюною давится, всё обеда ждет…

– Мы согласны похлопать вашему коку, – улыбнулся Сергий. – Когда отходим?

– А вот сейчас и отходим! Приказано поторапливаться…

Преторианцы устроились на корме, а матросы забегали по палубе, отдавая швартовы, и вот сто двадцать весел дружно ударили по тихим водам гавани, повлекли либурну к широкому каналу, выводящему в море.

Через час только громадная башня маяка, Тирренского Фароса, виднелась за кормой. Либурна распустила парус, запрягая попутный ветер, и легла на курс.

Шли остаток дня и всю ночь, а на рассвете грозный гул, перебиваемый громовыми раскатами, прокатился по притихшему Тирренскому морю. На палубы повыскакивали даже сменившиеся с вахты – какой тут сон, когда на юге свет кончается?!

Сергий вместе с Эдиком покинул шатер, растянутый на корме. Справа по курсу поднималась колоссальная черно-серая туча, медленно восходящая к небу и расплывающаяся исполинской «пинией».

– Это вулкан Стронгила![18] – крикнул Искандер.

Величественное зрелище – извержение! Умом понимаешь, что вулкан – всего лишь пора на земной коре, но – потрясает. Темная колонна распыленной лавы возносилась прямо вверх до высоты в тысячи саженей и расширялась в виде черного, изрезанного молниями гриба, откуда дождем сыпались докрасна раскаленные камни-бомбы. Взрывы раздавались в частом ритме, сливаясь в глухой рокот, на сотни локтей выбрасывая куски шлака, пылающие яркой желтизной.

Медленно выступал из утреннего тумана остров Стронгила. Солнце коснулось огнедышащего конуса и через несколько мгновений залило весь остров, поднимающийся из фиолетового моря – пояс редкой растительности, бурые обрывистые утесы, крутые черные склоны, красноватые нависшие скалы.

– Митра Многопастбищный… – прошептал Гефестай, задирая голову. – Во где мощь!

Чудовищная «пиния», грозная туча, пополняемая миллионами тонн пепла, все больше и больше раздувалась, образуя подобие невероятного размера черного кочна цветной капусты. Ужасающий непрерывный грохот сотрясал вулкан, снопы бомб с глухим гудением устремлялись вверх и рассыпались в вышине, пронизывая воздух свистящими звуками падения. Вот, опять – сильный толчок, трескучий удар грома полнит уши, и в воздух взлетает букет красных ядер, медлительно описывающих дымные кривые.

– Смотрите, смотрите! – загомонили на палубе.

Потоки лавы, казавшиеся дрожащими за пеленой раскаленного воздуха, хлынули по черному изрытому склону. Небыстрой рекой расплавленного золота потекли в забурлившее море.

А десятки широко открытых глаз упивались жуткой красой, равняющей смертных с владыками мрачного Тартара.[19]

Блестящий желтый цвет огненно-жидкой массы переходил в красноту, дым над кратером окрашивался в фиолетово-багровый колер, сгущаясь в черные с синеватым отливом тучи…

Обойдя вулкан на почтительном отдалении, либурна взяла курс на Мессанский пролив. В редком утреннем тумане остров Стронгила становился все меньше и меньше, пока и вовсе не канул за горизонт, но черная туча еще долго маячила у окоема, а долетавший гул оживлял тускнеющие воспоминания.

В разгар дня показалась земля прямо по курсу. Справа тянулся берег Сицилии, а слева стлались земли Калабрии.

Пройдя узкий Мессанский пролив, либурна вышла на простор Сицилийского моря, и где там была Скилла, а где Харибда, никто толком не понял. И преторианцы сошлись во мнении, что эллины суть хвастуны и зело брехливы…

Переход через Ионическое море прошел без тревог, если, конечно, не считать беспокойства Сергия за оставленную Тзану. Лазурь вод отражала лазурь небесную, и еще неясно было, какая из них пронзительней и чище.

Время, и без того медлительное и тягучее на излете античности, в море будто вовсе остановилось. Либурнарии плели снасти под чутким руководством канатного мастера. Нашли себе дело и преторианцы.

Гефестай пристрастился ловить рыбу для своего возлюбленного кока – тягал из моря то полутораметровых змеевидных лихий, то кефаль, то еще что-то, трепещущее и топырящее плавники. Искандер сошелся с командиром либурны, оказавшимся «миксэллином» из Ольвии, полугреком-полусарматом. Римлян он недолюбливал, хотя императору служил верой и правдой. Имени его Сергий не упомнил, а прозвище у миксэллина было Скирон – по имени северо-западного ветра.

Тиндарид взбалтывал излюбленный напиток греков – кикеон, смешивая вино с ячменной мукой и тертым сыром, и новые друзья устраивались на носу либурны, степенно обсуждая мировые проблемы.

Эдик Чанба был занят тем, что приставал ко всем, умеренно мешая жить и трудиться, а Сергий тупо отдыхал, греясь на солнышке и любуясь морскими просторами. Иногда ему надоедало числиться в отдыхающих, и тогда он переходил в стан думающих.

Огромность окружающего пространства, покой и чистота мира волей-неволей наводили на мысли возвышенные. Сергий забирался на туриту – квадратную деревянную башню между средней мачтой и еще одной, маленькой и наклонной, несущей над форштевнем парус «артемон». В бою верхнюю площадку туриты занимали стрелки, тут же были установлены «скорпионы» – маленькие баллисточки, вроде великанских луков, для метания по врагу копий и дротиков. Но, пока не сыграна тревога, на площадке было пусто, и Роксолану никто не мешал – размышляй сколько влезет. Влезало порядочно. Маета будней отнимала много сил, загружала сиюминутными заботами и погружала в реальность с головой. И только в море, когда отпали сухопутные тревоги, а время длилось, создавая запас, Сергию удавалось, так сказать, отстроиться, взглянуть на дела свои извне… И зажмуриться в крайнем потрясении.

Господи! Они настолько свыклись со своей нынешней жизнью, что давно перестали трясти головами в обалдении. Гефестай, сын Ярная из Пурашупуры и Александрос, сын Тиндара Селевкийского, родились в этом времени и вернулись в «родной» век, отрочество, юность, молодость проведя в Советском Союзе рядом с ним, вместе с ним – Серегой по кличке «Лоб». Эдика он встретил уже после школы, когда отца перевели служить в Абхазию – как раз накануне войны с грузинами…

Лобанов усмехнулся: что ты прячешься, Лоб, за хронологией и биографией? Разве в них дело? Ты лучше скажи, как всё это уместить в простой человеческой башке? Ведь его судьба ровно ничем не выделялась из миллионов судеб таких же Сергеев, Викторов, Михаилов и прочих Мамедов. Отслужил в армии как надо и вернулся, дембельнувшись в звании старшего сержанта, устроился в транспортный цех, окончил заочно политех, завел свое дело – починял иномарки.

Эдик у него был главным механиком… А Искандер выучился на врача, заведовал поликлиникой в таджикском ауле. Гефестай, хоть и любит прикидываться туповатым увальнем, тоже отпробовал прелестей «универа». На геолога выучился кушан. Или на химика?.. Короче, на геохимика.

И вот эти обычнейшие жизни, четыре мировые линии, вдруг скрутило и утянуло в дебри времен, вплело в бытие античного Рима…

Пока ты отбиваешься от чужих мечей, удираешь от превосходящих сил противника, об этом даже не задумываешься, но стоит остаться наедине надолго… Сразу наваливается вся эта полуволшебная невероять и баланс между обычным и сверхъестественным теряется – ты отчаянно ищешь равновесие между реальным безумием и безумной реальностью.

Он долго маялся, ища опоры в чужом времени, пока не влюбился в дочь сенатора Авидию Нигрину. Авидия вернула ему ощущение полноты жизни, она посадила его на землю, одновременно вознеся к небесам. К здешним небесам. Сергий вжился в этот мир – чистый, прекрасный… И очень жестокий: возлюбленную он потерял…

Лобанов прислушался к себе – да, боль при этом воспоминании всё еще возвращается. В груди теснит, рождая вздохи… Красавица Неферит излечила Сергия Корнелия от тоски, а раскрасавица Тзана ворвалась в его жизнь, занимая ее уже целиком, не оставляя места соперницам…

Сергий собрался было погрустить в одиночестве, но тут на туриту взобрался Эдик и воскликнул:

– Земля, однако! Шибко-шибко большой!

– Вот тундра… – проворчал Лобанов.

– Зачем чукчу обижаешь? Нехорошо, однако!

– Оленей паси… Стоп! Слушай, Эдуард Батькович, а ты не забыл, как у меня главным механиком припахивал?

Чанба вытаращил глаза.

– Да как же мое пролетарское нутро может забыть этот период угнетения? – сказал он, старательно изображая горечь. – Все помню, эксплуататор! Как ты наживался на моем подневольном труде, как…

– Цыц! А не жалеешь о том времени?

– А, вот ты о чем… – затянул Чанба и даже погрустнел. Стоя на ступеньках, он облокотился о парапет туриты. – Знаешь, иногда жалею. Не хватает старых приятелей, девушек знакомых, просто московских улиц. А ночные клубы? А телик? А кино? Но, ты знаешь, я быстро успокаиваюсь. Я же человек простой, мою душу не трепало высокими порывами. Мне вполне хватало моей работы – любил я свои железяки. И пивко с друзьями, и комп с Интернетом – заходишь на порносайты, а потом чатишься с какой-нибудь «Киской точка ру»… Да, это я потерял. Но нашел-то еще больше! Разве мог я в том времени жить в таком доме? Пить фалернское? А девушек – их в Риме достаточно… Кстати, мы не зря с Гефестаем спелись, он такой же пролетарий, как и я.

– Разве? – усомнился Сергий. – А его вуз?

– Какой вуз? Он в Баку работал, нефтяником. Начальство настояло, вот он и поступил. А толку? До третьего курса еле дотянул – и ушел! Потому как не его это. Знаешь, я сейчас подумал… Даже Искандеру тут, в античности этой, лучше.

– Ага! Что ж он тогда мается постоянно? «Никаких научных новостей…»

– Ой, да слушай ты его больше! Ха! Наука! Какие там были новости? То физики расколупают материю, еще одну частицу найдут, то генетики склеят пару нуклеотидов и радуются, как дети. А открытий-то нет! Космология по швам трещит, физика качается, но этим ученым не до поиска истины, они бросаются авторитет спасать. Выдумывают всякую фигню, вроде темной материи… Да я тебе точно говорю – Искандер тут куда счастливее. Он может каждый божий день читать свитки с такими потрясающими вещами, которые в будущем вообще неизвестны. Был у него в комнате? Там три стены шкафами заставлены, и в каждом тубусы с папирусами – кучи папирусов! Там и про Атлантиду есть, и нечитаное из Гомера, и еще какая-то «Гипербориана»… И все эти сокровища – его! Да он богаче и счастливее всех историков, всех интеллектуалов двадцать первого века. А ты сам? Что, разве тебе здесь плохо? Нет, вот ты сам подумай – что мы из себя представляли там? Ровным счетом ничего. Среднестатистические типы. И чего мы добились бы в той жизни? Опять-таки ничего! Прожили бы свое потихоньку и незаметно померли бы. А здесь… Да ты оглянись, Серый! Ты за три года в принципы выбился, а это уж никак не меньше капитана или даже майора. И ты же всегда хотел так жить. Нет, не военным, а вот так, как мы живем, время от времени устраняя несправедливость. Как Джеймсы Бонды. Как Регуляторы с Дикого Запада. Там ты был никем, а здесь, Серый, ты можешь стать всем. Стопудово! Разве я не прав? Так что не грузись и слезай давай со своего лежбища. Кок сзывает самых голодных!

Спускаясь на палубу, Лобанов подумал, что «пролетарий» прав. Стопудово.

Экипажу либурны предстояла ответственная операция – надо было одолеть Диолкский волок.

В Коринф решено было не заглядывать. Да и какой это был Коринф? Старый римляне сожгли еще полтора века назад, а новый был копией обычного имперского города.

Храм Нептуна, храм Венеры. И – россыпь беленьких домиков по склону. В Лехайоне – морском порту Коринфа – болтались утлые рыбачьи скорлупки да пара залетных трирем.

Но вот Диолкский волок, связавший два моря через Истмийский перешеек, порадовал образцовым порядком. Ранее, в старину незапамятную, по Диолку был выложен дощатый настил, мазанный жиром, потом местный царек Периандр загорелся идеей прокопать в этом месте канал. Но то ли его отговорили, то ли что, а только царек бросил свою затею и приказал выложить полувырытое русло каменными плитами – корабли легко по ним скользили, увлекаемые упряжками лошадей.

– Ни-че-го себе! – воскликнул Гефестай, углядев мраморную полосу, уходящую вдаль, за покатый верх перешейка. – Да в Риме дороги хуже, чем этот волок!

Местные служаки бегом подоспели к либурне. Хотели поначалу вздрючить всех по ранжиру, но грамотка от префекта претории мигом обратила злых дядей в добрых.

Откуда ни возьмись появились биги – попарно запряженные лошади могучих пород. Дружным усилием тяжеловозы выкатили либурну на мраморный волок и повлекли за собой.

Туземцы, конечно, не пропустили бесплатное зрелище – глядели с крыш, с холмов, как либурна с гулом, шорохом и скрипом, под уханье и брань, тащится к перевалу и спускается от высшей точки вниз, к Эгейскому морю, во влажные объятья еще одного коринфского порта – Кенхрейи.

– Одерживай! Одерживай!

– Тп-р-ру! Стоять!

– Сезий и ты, Марк! Подровняйте, вон!

– Натяни!

– Держи, держи! Пошла!

– Но-о! Шибче ходи, шибче!

– Да куда ты гонишь?

– Еще! Еще малость! Во! В самый раз!

– Толкай! Ого-го! Море!

– Море! Море!

Волок прошел очень организованно, «как учили». Либурна плавно спустилась в воды Саронического залива, а оттуда уж и до Афин было рукой подать.

Причалив на ночь в Кенхрейе, либурна отплыла лишь после обеда. Всю дорогу до Афин корабль шел с «почетным эскортом» – то с одного борта, то с другого кувыркались в волнах дельфины. А потом показалась волнистая линия суши и вспыхнул золотой блик, отражаясь от шлема Афины Промахос, чья гигантская статуя высилась на Акрополе.

Из моря поднялся Пирей, портовый городишко. Маяк его был погашен… Либурна вильнула влево, к большому порту. Укромную бухту разделял каменный мол – к югу от него открывалась военная гавань, к северу – торговая.

Скирон по привычке направил либурну в военную и отшвартовал ее у сухих доков – там, под черепичными крышами покоились триремы со снятыми мачтами. Передних стен у доков не было, а кровлю поддерживали колоннады, разгораживающие помещения для кораблей. Видно было, как под днищами трирем ползают матросы, скребками счищая наросших моллюсков.

Грохнулся трап, и преторианцы сошли на берег.

– Мы скоро! – пообещал Искандер, и Скирон молча кивнул, соглашаясь ждать.

– Ну, что? – бодро спросил Эдик. – Пошли? Заглянем в «око Эллады»?

– Куда-куда заглянем? – удивился Гефестай.

– Это Афины так называют, – нетерпеливо объяснил Тиндарид. – Стыдно признаться, но здесь я не был ни разу.

– Подумаешь! – фыркнул Эдик. – Я, вон, в Антарктиде не был. И ничего, как видишь. Жив пока.

– Так я ж эллин!

– А я – нет. И что?

– Пошли, – сказал Сергий, и подал пример.

Вскоре они вышли на Пирейскую дорогу. Она поднималась вверх, как дорога, вымощенная желтым кирпичом – та, что вела Элли в Изумрудный город. Только под ногами преторианцев желтела глина, а по сторонам темнела кипарисовая роща.

Когда-то с обеих сторон путь к порту защищали Длинные стены, северная и южная, но легионы Суллы разрушили их. И Средостенная Пирейская дорога сократила свое название. Но не продолжительность пути.

– И долго нам идти? – поинтересовался Чанба.

– Если будешь живее ноги переставлять, – ответствовал Тиндарид, – то через час дойдем.

– Ча-ас?! Блин блинский…

– Эдик, это тавтология.

– Надо было тогда коней взять.

– Опомнись, мы же бедные бродячие циркачи! Откуда у нас деньги?

– Вот, блин…

Одолевать подъем и в самом деле пришлось долго. Преторианцев обгоняли верховые легионеры, неторопливо вышагивали земледельцы, погоняющие ослов и мулов.

Гремели и скрипели телеги, выбивая пыль.

Афины постепенно открывались взгляду. Над массой белых домов высились темно-серые скалистые склоны Акрополя. Были хорошо видны прекрасные храмы на вершине, серо-зеленый кустарник у подножия и черно-зеленые кипарисы. За Акрополем поднималась, подобная женской груди, гора Ликабет, покрытая темным густым лесом.

– Ну, наконец-то! – буркнул Чанба, углядев впереди крепостную стену Клеона с распахнутыми Пирейскими воротами. Искандер коварно усмехнулся…

Выйдя на дорогу Койле, преторианцы миновали перекресток и повернули вправо, мимо Одеона, оставляя слева улицу Священных Треножников, углубляясь в кварталы Ареопага. Одноэтажные дома, похожие друг на друга, как близнецы, выходили глухими стенами в переулки и были утомительно однообразны.

– Око Эллады, око Эллады, – ворчал Эдик. – Аул какой-то…

Не слушая его, Сергий спросил Искандера:

– И где нам искать наших китайских друзей?

– «Русский с китайцем – братья навек…» – тут же забубнил Чанба.

– Циркачам они сказали, что остановятся где-то здесь, – отвечал Тиндарид, стараясь не обращать внимания на Эдика. – Напротив святилища Деметры, в доме под пригорком, где растут две очень старые оливы и гигантские кипарисы…

– Не те ли? – кивнул Гефестай на громадные метелки деревьев, устремленных в небо, подобно ракетам.

– Может, и те… Да-да, вон и храм!

Сергий первым открыл калитку в сложенной из грубых кусков камня ограде и по короткой лестнице поднялся в миниатюрный сад, где росли запущенные розовые кусты. Две очень старые оливы заботливо прикрывали серебристой листвой небольшой дом со слепящими белизной стенами. Его ставни были прикрыты, а дверь заперта.

– Эй! – позвал Лобанов и постучал в ставню. – Есть кто дома?

– Кто там? – послышался боязливый голос.

– Тут проживают посланцы ханьского императора? – внушительно спросил Искандер.

– Да-да! – донесся торопливый и несколько нервный отклик. Загрюкала цепь.

В приоткрывшуюся дверь с осторожностью выглянул желтолицый человек с глазами раскосыми и узкими, одетый в свободную блузу, едва вмещающую грузное тело, и в широкие штаны. Было тепло, но голову ханьца прикрывала забавная вязаная шапка. Лицо его с тонкими чертами напоминало вырезанную из древесины барбариса маску, а морщины выдавали возраст – ханьцу было за пятьдесят.

Эдик Чанба, убедившись, что восточный гость – среднего роста, расположился к нему, и сказал:

– Мы вас приветствуем! Узнаёте? Мы – те самые циркачи, которых вы звали в свою страну.

– Ах, да-да, конечно! – обрадовался ханец, как будто испытывая громадное облегчение. На латыни он изъяснялся свободно, разве что забавно возвышал голос и проглатывал звук «эр».

Обычай предписывал ханьцу принимать гостя, не снимая головного убора, дабы проявить уважение. Выйдя во двор и поклонившись, хозяин пригласил преторианцев в дом.

Пригибаясь под висящим на бронзовой цепи двухпламенным лампионом, Сергий прошел во внутреннюю комнату, обставленную очень неброско – три ложа в ряд и один стол да табуреты вокруг.

– Наш договор в силе? – спросил с нажимом Сергий.

Вместо ответа китаец сжал кулаки и поднял их на уровень лица, сгибаясь в неглубоком поклоне.

– Тогда мы готовы, почтенный, – продолжил Лобанов. – В гавани стоит корабль, на котором мы могли бы добраться до Антиохии.

– Да будет милостиво к вам Вечно Синее Небо… Ах, простите меня, я не узнал вашего драгоценного имени!

– Зовите меня Сергием. А это мои друзья – Эдикус, Искандер и Гефестай.

Всякий раз после представления китаец складывал ладони перед грудью и махал ими в знак почтения.

– А вас как звать? – прямодушно поинтересовался Чанба.

– Мое ничтожное имя Го Шу.

Взяв на вооружение странную китайскую любезность, Лобанов спросил:

– А где ваши драгоценные друзья?

– Мои ничтожные друзья, – поклонился Го Шу, – отправились на Агору выражать свое незрелое мнение. Таких, как мы, почтенные граждане Рима зовут философами, но мы, конечно, недостойны этого высокого звания.

– Философы? – оживился Искандер. – Как интересно! А к какому течению мысли примыкает драгоценный Го Шу?

– О, я всего лишь неуч, который зря расходует цветы своей селезенки в тщетных потугах уразуметь великие истины, изреченные мудрейшим Лао-Цзы. Его бессмертное учение изложено в знаменитом трактате «Даодэцзин», что означает «Книга пути и силы».

– Так вы даос? – еще пуще заинтересовался Тиндарид.

Го Шу скромно потупился.

– Рад, очень рад! А ваши друзья?

– Ах, им очень далеко до Лао-Цзы. Это такие неумехи! И Ван всюду проповедует учение Просветленного, и вечно призывает его, восклицая: «Амитофу! Амитофу!». И Ван наивно полагает, что, повторяя сей призыв много раз, он сможет попасть в рай, обретя сверхъестественную силу. Ай-я-яй, – сокрушенно поцокал языком Го Шу, – какая глупая самонадеянность! А другой мой ничтожный друг носит имя Лю Ху и пробует подражать в мыслях и делах великому Кун Цю.

– Конфуцию? – угадал Искандер.

– Д-да, звучит весьма похоже. Прошу драгоценных гостей присесть.

Го Шу так настойчиво предлагал преторианцам места слева от себя, что Эдик поинтересовался:

– А почему нам с левой стороны? Это тоже что-нибудь значит?

– О, да, драгоценный Эдик. Левая сторона почетней, ведь у человека слева сердце – источник физической и духовной силы.

Ханец, кругленький и толстенький, засуетился, колобком катаясь из комнаты в комнату, и принес блюдо с псестионами, ячменными пирожками с медом. Затем он водрузил на стол медный сосуд с горячей водой и пять чашек. В каждую чашку Го Шу бросил щепотку чая и залил кипятком. Потом он обеими руками поднес первую чашку Сергию. Лобанов, радуясь чаепитию, от которого отвык за три года, принял чашку тоже двумя руками – так было принято у сарматов. И Роксолан решил, что не сильно ошибется, ежели применит тот же ритуал к ханьцам. По тому, как Го Шу залучился, он понял, что не совершил обрядного промаха.

Раздав чай, даос накрыл свою чашку блюдечком. Преторианцы последовали его примеру и стали чинно ожидать, пока напиток настоится.

Наконец, Го Шу взял свою чашку и чуть-чуть сдвинул блюдечко, через щелку глотая душистый чай.

Допив свою порцию, Сергий обвел всех глазами.

– Ну, что? Пора?

– Пора! – энергично высказался Искандер.

– А ваша поклажа? – удивился Го Шу.

– На корабле, – небрежно сказал Эдик.

– Ах, да-да…

Прижимая пятерню к груди и расточая немые извинения, ханец скрылся в темной кладовке. Вскоре он вернулся – с сумой через плечо. В суме что-то постоянно шелестело и звякало.

– Я готов, мои драгоценные спутники, – доложил Го Шу.

– Вперед! – провозгласил Эдик, и все двинулись из дома.

Искандер пристроился впереди и зашагал рядом с философом.

– Понравилась ли драгоценному Го Шу наша страна? – полюбопытствовал он.

– О, да! – с жаром согласился ханец. – Она удивительна и необыкновенна. Первое время мы были как малые дети, потерявшиеся в чужом городе, но потом понемногу привыкли, устав поражаться тому, что видели.

– И что вас поразило?

– Ах, стоит ли слушать мои незрелые суждения? Поражались мы всему. У вас мужчины и женщины свободно общаются между собой, и это ничуть не считается зазорным. Девушки нередко разговаривают со многими мужчинами, причем эти последние между собой не спорят. У нас не так. Мы отделяем мальчиков даже от сестер, которые живут очень изолированно, а когда девочке минет десять-двенадцать лет и ее просватают, то ее жизнь становится почти совершенно замкнутой. С этого момента девушки должны укрываться от взора даже хорошо знакомых. Из дома они выезжают редко, только в случае крайней необходимости…

– Чем-то этот ваш обычай напоминает мне жизнь здешних женщин, – сказал Искандер, поводя рукою. – У эллинов они тоже сидят дома и проводят время на женских половинах – гинекеях.

– У нас с этим куда строже, – парировал Го Шу с ноткой извинения. – А еще мы, все трое, дружно закрывали глаза, наблюдая, как вы целуетесь при свидании. По вашим обычаям, люди, находящиеся в родственных отношениях, при встрече или же при расставании целуют друг друга без различия полов. Для нас же поцелуи настолько необычны, что даже мужья не целуют жен, ибо это почитается вещью похотливой и неприличной. Открыто лишь мать целует своих детей, да и то лет до пяти…

– Поразительно! – воскликнул обычно сдержанный Тиндарид. – Драгоценный Го Шу, а не могли бы вы развеять тьму моего незнания и прояснить, что же есть «дао»?

Ханец сделал глубокий вдох, светлея лицом.

– Дао – значит «путь», – сказал он с чувством, – это первоисточник явлений материальной и духовной жизни, это первопричина всего сущего, а также конечная цель и завершение бытия. Всё в мире произошло от дао, чтобы затем, совершив кругооборот, снова в него вернуться…

– Все, – громко прошептал Эдик, – было нас четверо, а стало трое. Искандер теперь отлипнет от ханьцев лишь тогда, когда полностью выкачает из них инфу! Бедный Гоша…

– Кто-кто? – не понял Сергий.

– Го Шу! Это я его так, по-свойски…

– Присоединяйся и ты к постижению вековечной мудрости, драгоценный Чань Бо, – пропел Гефестай.

– Спасибочки, мне и своей хватает…

Так, за болтовней и проповедью, преторианцы одолели недлинную дорогу к Агоре, центральной площади Афин, чьи камни помнили поступь и Перикла, и Фемистокла, и всех прочих великих мужей Эллады.

Агору, заставленную бесчисленными статуями, окружало множество зданий с тенистыми портиками, которые тут назывались стоями. Пестрая стоя была расписана историческими картинами Полигнота, а стоя Аттала поднималась в два этажа, и на каждом из этажей располагалась двадцать одна лавка.

Го Шу поспешил к Царской стое, что выстраивала свои колонны у подножия Тесейона, помпезного храма, посвященного Гефесту и Афине.

– Сюда, мои драгоценные спутники, – подозвал ханец дружную четверку. – Я уже вижу И Вана!

Раздвигая нарядную толпу и бормоча: «Амитофу, Амитофу, Амитофу…» – на площадь выбрался сухопарый остролицый ханец с обритой наголо головой. Он шагал стремительно, едва не подпрыгивая на ходу от избытка энергии. Увидев Го Шу, буддист расплылся в улыбке, из-за чего его узкие глаза смежились в две неразличимые щелочки, и поспешил навстречу.

– Здравствуй, И Ван, – поклонился даос. – Ты видишь перед собой тех самых великих мастеров, которых мы позвали в дальний путь.

– Как я рад, как я рад! – зачастил И Ван, складывая кулаки и кланяясь. – Я счастлив сопровождать великих мастеров и быть им полезным во всяком деле.

– Готов ли ты идти, И Ван? – спросил Го Шу.

– О да! Моя кладь не отягощает рук, ибо все, что имею, всегда при мне. Я готов!

– Превосходно, – вмешался Искандер. – Но вас, по-моему, было трое?

– Да-да-да! – заверил его И Ван. – Лю Ху возжелал побыть немного ближе к Вечно Синему Небу, и отправился на Акрополис…

– Тогда что мы тут стоим? Давайте сходим за ним.

Сергий покрутил головой, словно отгоняя назойливый рой новых впечатлений, и зашагал к Дромосу, главной улице Афин, что кипела рядом с Агорой.

По всей длине ее галдели цирюльники, зазывая клиентов, из дверей харчевен клубился пар, во множестве лавок шел ожесточенный торг. Купчики так и путались под ногами, хватая прохожих за одежду и прямо в ухо выкрикивая:

– Вино! Вино! Холодное вино!

– А вот эликсир молодости! Купите эликсир! А эликсир любви желаете? Дешево отдам!

– Смотрите, смотрите, арабские благовония! Таких вы больше нигде не найдете, даже в самой Аравии!

– Есть две девушки из Коммагены. Нежные, юные, их только что привезли. Не пожалеешь, господин!

– Жареные орехи! Финики в меду!

– Купите со скидкой! Ну, купите же хоть что-нибудь!

Оглушенный этими воплями, Сергий принялся решительно пробиваться вперед, бесцеремонно расталкивая торгашей.

А надо всею этой человеческой комедией, над суетою сует, над дымом очагов и жаровень, над плоскими черепичными крышами высился величавый и невозмутимый Акрополь.

На его плоскую вершину вела неширокая тропа, истоптанная за столетия сандалиями, копытами коней, вереницами жертвенных животных. Тропа вильнула, свернула на запад и начала виться по уступам скалы. Полого поднимаясь, дорожка обогнула холм и вывела к Пропилеям, входной колоннаде Акрополя из шести мраморных столпов.

Слева к Пропилеям примыкал массивный мраморный павильон Пинакотеки, первой в мире художественной галереи, а справа, на выступе скалы, прирастал самый маленький храм Акрополя, изящное, будто игрушечное, святилище Ники.

– Сюда, мои драгоценные! – позвал Го Шу.

Сергий ступил под мраморную сень Пропилей.

И Ван с натугой потянул на себя тяжелые средние двери, отлитые из бронзы, но те не поддались его усилиям.

– Нет, нет! – поспешил к буддисту Го Шу. – Эти ворота открываются только в дни празднеств. По будням идут через эти, – он указал на боковые двери, обитые медью.

Вдвоем они отворили массивную створку. Несколько ступеней вверх, ступенька вниз – и Лобанов оказался на площади Акрополя.

Прямо перед ним, шагах в сорока, возвышалась колоссальная бронзовая статуя – грозная и величавая Афина опиралась на копье, как страж древнего города. У ног ее свернулся питон – символ мудрости.

– Где же он? – нахмурился «Гоша».

– Поищем в храме! – предложил непоседливый И Ван и стремительными шагами двинулся к Парфенону.

Знаменитый храм был построен хитро – вход в него открывался со стороны, противоположной Пропилеям.

Лобанов прошел за колоннаду Парфенона, взглядывая на нескончаемую мраморную ленту барельефа, что тянулся по верху стены и изображал праздничное шествие.

Вот храбрые всадники горячат коней. Вот девушки в тонких пеплосах погоняют круторогих быков. Ступают женщины с пальмовыми ветвями. Важно шествуют старцы, бодрые и статные. А вот Афина спорит с Посейдоном, богом моря, при свидетелях – Гере и Афродите, Гефесте и Деметре.

Сергий свернул за угол и вошел в храм.

В обширном святилище, окрашенном в красный и синий цвета, царил полумрак. В глубине зала, среди даров, венков, серебряных масок, поднималась под потолок еще одна Афина.

Богиня гордо держала голову в золотом шлеме, левой рукой придерживая щит, стоящий у ног. На правой ладони Афины стояла богиня победы Ника, а глаза Афины, сделанные из драгоценных камней, смотрели внимательно и испытующе, прямо на Сергия. Чудилось, строгие губы богини вот-вот дрогнут в улыбке… Лобанов словно ступил на незримый порог между миром людей и обиталищем бессмертных богов. Из ничего, из мастерства Фидия, соткалась сказка и тайна.

Плавно струились складки одежды богини из чеканного золота, а голова и руки, искусно отделанные желтоватой слоновой костью, светились снежно-белым сиянием, по контрасту с тусклым блеском металла.

– Лю Ху! – громко произнес Го Шу, рассеивая мираж.

Из мягких потемок шагнул третий попутчик преторианцев – строгий ханец с лицом сильным и резким. Движения его были точны и выверены, поступь тверда, а взгляд колюч. Голос оказался под стать образу человека бывалого и упрямого, вечного скептика, любящего настоять на своем – он был скрипучим.

– Я здесь, – коротко сказал Лю Ху, и быстро оглядел Сергия сотоварищи. – Я понял, это наши драгоценные спутники.

– Да! – подтвердил его догадку И Ван. – И мы можем хоть завтра двигаться в путь!

– Почтенные, – вмешался Лобанов. – В Пирее нас ждет корабль. Зачем же откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня?

– Какая глубокая мысль! – восхитился буддист.

– Но мы еще не обедали, – слабо воспротивился Го Шу.

– «Умереть с голоду, – проскрипел Лю Ху, – событие малое, а утратить благородство – большое».

– При чем здесь это? – произнес даос упавшим голосом.

– А при том, – сказал конфуцианец сурово, – что не нужно уподобляться людям ничтожным, не внемлющим велениям неба. Мы должны следовать примеру благородных мужей, хранящих великое достоинство и наделенных пятью добродетелями. Наш долг – проводить драгоценных мастеров ко двору Сына Неба.

– Начнем же наш путь! – поспешно сказал И Ван. – Амитофу!

– Начнем… – вздохнул Го Шу.

Сергий перемигнулся с Эдиком и зашагал из Парфенона. Его друзья и спутники двинулись следом, то обгоняя, то отставая.

Солнце уже садилось, тени статуй вытягивались в длинные полосы, а кипарисы казались беспросветно черными.

– Имя мое – Лю Ху, – представился бывалый конфуцианец, – но я не смею назвать его ничтожным, ибо таково имя нашего Божественного Императора.[20]

– Мы не в претензии! – ухмыльнулся Эдикус. – Как говорил мой дед Могамчери: «Имя человеческое – тихий звук. Слава его доносится эхом». Верно, Лёха?

Лю Ху кивнул без обычной для него уверенности.

Когда ханьцы с преторианцами проходили мимо Эрехтейона,[21] с верхней части фриза, исполненного из фиолетово-черного элевсинского известняка, спорхнули сразу две ушастые совы, прозванные «ночными воронами», и пролетели с правой стороны маленького отряда.

– Двойное счастливое предзнаменование! – радостно сказал Искандер. – Всё у нас будет хорошо, и даже лучше – клянусь Афродитой Эвплоей!

– Да хранит нас Аша-Вахишта, – прогудел Гефестай, – Благая Судьба!

– О, будды и бодхисатвы! – воскликнул И Ван. – Помогите нам творить добро и не дайте случиться худу!

– Вперед, и с песней! – заключил Чанба, и возглавил шествие.

Глава 4,

в которой появляется таинственный спаситель

Либурна покинула Пирей с первыми лучами солнца и двинулась на юго-восток, стараясь держаться глубин Внутреннего моря,[22] не залезая в толчею Архипелага. Однако ночевать приходилось на островах: командир либурны выискивал до темноты укромную бухточку, и корабль вставал на якорь. А в предрассветных потемках снова выходил в открытое море, ложась на прежний курс.

Самая долгая остановка вышла в гавани Родоса, где команда Скирона крепила расшатавшуюся мачту, а преторианцы с ханьцами обозревали лежащего Колосса – исполинское изваяние в семьдесят локтей[23] высотою. Впрочем, высоту монумента следовало измерять раньше, когда это чудо света вздымалось у входа в порт, изображая бога Гелиоса – стройного юношу с лучистым венцом на голове. Увы, вздымалась гигантская статуя менее века и рухнула после хорошего подземного толчка. На паре белых мраморных постаментов остались торчать гигантские ноги до колен, а само тело бога солнца, покрытое бронзовыми листами, глыбилось на песке, вот уже триста лет служа пристанищем чайкам, из-за чего зеленая патина была испещрена белыми кляксами и разводами.

Статуя поражала своими огромными размерами даже теперь, когда впору было мерить ее в длину – одному лишь Гефестаю удалось обхватить палец бога солнца руками, так велик оказался перст.

Породив моду на колоссальные скульптуры, родосцы и сами понаставили их немало, увековечив и Геракла, и Аполлона, и Зевеса с Афродитой, но суровый Скирон не дал времени на экскурсии – ближе к полудню либурна отправилась в путь.

Преодолев Ликийское море, пройдя меж берегами Киликии и Кипра, корабль причалил в порту Антиохии Сирийской, именуемом Селевкия Пиэрия.

«Морские ворота» Антиохии открывались не в гавань, а в устье реки Оронт, выносившей в море свои мутные воды. Вдоль всего берега тянулись пристани, каменными молами продвинутые на глубину. Сотни кораблей стояли пришвартованные, иные медленно отваливали от причалов, распуская паруса, и тут же от массы судов, бросивших якоря на рейде, устремлялись пузатые «купцы», спеша занять освободившееся место.

За лесом качающихся мачт виднелись улицы Селевкии, уступами спускающиеся с утеса к реке – на солнце белели колоннады храмов и стены плоскокрыших домов, серели мощные башни, а пышные садики глянцево блестели, клубясь зелеными облачками.

У самого берега тяжело расплывались приземистые склады, крытые черепицей и окруженные портиками. Между их широко распахнутыми воротами и сходнями кораблей сновали вереницы рабов-грузчиков. Тарахтели телеги, нагруженные пирамидами бочек, штабелями бревен, обтесанными глыбами мрамора, грюкающими амфорами с вином или зерном. Размеренно ступали полицейские-вигилы, охраняя покой мирных граждан, суетились портовые чиновники, купцы принимали и отправляли груз.

Разноголосый и разноязыкий гомон вплетал в себя скрип подъемников-полиспастов, злобные окрики грузчиков, требующих дорогу, мычание волов, крики ослов и верблюдов, грохот колес, катящихся по камням… А надо всей этой суетой висела поднятая пыль, понемногу сносимая ветром.

Командир либурны твердой рукой направил корабль вверх по течению, собираясь подняться по Оронту до самой Антиохии, однако возле военной гавани дорогу ему перекрыла длиннотелая трирема, чей озверелый начальник-триерарх прорявкал в медный рупор объявленный запрет. Скирон ругаться не стал. Он свернул к берегу и кое-как втиснулся между крутобокими таридами, перевозившими лошадей.

Искандер выслушал Скирона, кивнул и обратился к друзьям:

– Вверх не пройти – город празднует… что? Эдик, к доске!

– День рождения дедушки Ленина? – заломил бровь Чанба. – Так, вроде, двадцать второе завтра только…

– Невежда! – пригвоздил его Тиндарид.

– День пастуха сегодня, – прогудел Гефестай.

– Именно! – восхитился Искандер. – Садись, «пять», – и торжественно провозгласил: – Друг мой Эдикус, сегодня по всей империи справляют Париллии во славу доброй Паллес, покровительницы скота.

– Друг мой грэкус, – съехидничал Чанба, – нам про то ведомо. А вот ты, юный натуралист, пролистнул дату поважнее, чем профессиональный праздник животноводов, – и заговорил назидательно, пародируя лекторский тон Александра: – Сегодня по всей империи справляют день основания Рима! Восемьсот лет с хвостиком минуло с той поры, когда Ромул собрал банду пастухов-ковбоев и захватил сарай какого-то там царька, ибо какие в то время могли быть дворцы? Дал тому царьку под зад, а потом плугом очертил границы нового города, которому присвоил свое имя – скромный он был, Ромул, чурался почестей… Усек, энциклопедия моего сердца? Занеси данную инфу в скрижали своего интеллекта и блистай им дальше.

Отмщенный, Эдик победно залучился, а порядком уязвленный Искандер пожал плечами, изображая полнейшее равнодушие и «сохраняя лицо».

Грохнулся трап, приглашая сойти на сушу. «Великолепная семерка» спустилась на причал, нагрузив плечи и подмышки цирковым скарбом.

– Интересная у вас жизнь, – сказал И Ван, смежая глазки в щелочки, – сплошные праздники! Только минули Цереалии, как начинаются Париллии, а через неделю придет черед Флоралий…

– Драгоценный Ваня, – просиял Чанба, – ты забыл упомянуть Виналии.[24] Их будут отмечать через два дня.

– Не жизнь, – вздохнул даос, – а сплошной праздник…

– Это не праздники, – проскрипел Лю Ху, – это те прочные гвозди, которыми правители скрепляют воедино разные народы. Подданные римского императора живут на берегах одного моря, но стены, прочнее каменных, разделяют племена – каждое молится своим богам, говорит на своей речи, следует обычаю своих отцов и дедов. Как единая латынь связала разноязыких, так и общий праздник сводит людей севера и юга, востока и запада на одном торжестве. А когда чужие люди радуются сообща, они роднятся.

– Чеканная формулировка, – согласился Лобанов. – Ну что? Хватаем повозку, если найдем, и двигаем в Антиохию?

– Я – «за», – высказался Эдик.

– Рад за тебя, – не удержался Искандер.

– Время неурочное, – вздохнул Го Шу. – Нам предстоит долгий путь и надо будет приобрести хороших, выносливых коней, но кто их нам продаст в праздничный день?

– И будут ли места в гостиницах? – обеспокоился Гефестай.

– На травке поспишь, – пожелал ему Чанба, – сольешься с природой… Ты же любишь природу? Ну, вот… А она тебе ответит взаимностью.

– Ты на что намекаешь? – подозрительно спросил сын Ярная.

– Я тебе добра желаю, – заверил его Чанба, – хочу, чтобы ты не стыдился своих порывов, своего дао. Ибо то, что естественно, не безобразно – так учит нас Лао-Цзы. Верно, Гоша?

– М-м… Почти, – промямлил даос.

– Слышал авторитетное мнение? Ну вот…

– Фи! – скривился Искандер. – А можно без пошлых намеков?

– Лично у меня другое предложение, – проворчал Гефестай. – Я считаю, что мы и втроем справимся. А четвертого лишнего утопим в Оронте.

– Нет, – воспротивился Искандер, – это не по-хозяйски. Лучше его продать – сирийцы любят мальчиков…

Эдик уже открыл рот, готовясь дать достойный ответ, однако его оборвал Лобанов.

– Хватит болтать, – сказал он, подзывая свободную повозку-карруху. – Залезайте.

Дощатая телега, влекомая четверкой лошадей, обходилась без бортиков. Преторианцы-«циркачи» и их провожатые расселись со всех сторон каррухи, свесив ноги. Безразличный возница, получив пару сестерциев, сразу ожил и хлестнул кнутом, подбадривая лошадей.

– Занимайте места согласно купленным билетам, – балаболил Чанба, ерзая. – Контролер на линии!

– Билеты – это что-то вроде тессер,[25] по которым проходят на ристания колесниц? – полюбопытствовал И Ван. – А что такое «контролер на линии»?

– Не слушайте этого болтуна, почтенный И Ван, – сердито сказал Сергий и повернулся к Эдику: – А ты прикуси язык!

– Всё! – заверил его Чанба. – Я нем, как рыба. Свежезамороженная…

Следуя вдоль Оронта, повозка часика через два приблизилась к Антиохии. Это был огромный красивый город – больше полумиллиона жителей. Антиохия удобно расположилась между мутным Оронтом и двуглавой горой Сильпия. Крест-накрест город делили стены, разграничивая четыре квартала, где проживали римляне и сирийцы, эллины и иудеи, а снаружи Антиохию обносила общая крепостная стена, укрепленная четырьмя сотнями башен. Так что в городе тесно не было, внутри его стен можно было встретить и розовые скалы, и ручьи, и водопады. А ипподром разместили на большом, омываемом Оронтом острове, куда вели каменные мосты.

– Прав был Лёха насчет скрепляющих народ гвоздей, – негромко сказал Эдик, подбородком указывая на жителей предместий, которые исполняли положенные обряды с удовольствием и старанием.

И эллины с римлянами, и народ сирийского обличья, все одинаково одетые в легкие хитоны, окропляли водой конюшни и хлева, выметали из них сор новыми метлами, украшали двери венками и гирляндами из веточек.

Портовая дорога вильнула, выходя к стенам города, и справа показался луг, по которому разбрелось стадо овец. Двое пастухов ходили вокруг отары, окуривая животных серой, и молились наперебой – о ниспослании милости на скот, стойла и дом, об избавлении от мора и болезней, об изобилии травы, корма и чистой воды…

Повозка загрохотала по каменным плитам и въехала в Портовые ворота Антиохии. Дальше, ближе к центру города, стояли раскрытыми еще одни ворота – Херувимские, украшенные бронзовыми барельефами из Иерусалимского храма, разрушенного Титом.

И путешественники выехали на центральную улицу Нимфей – широкую и прямую, мощенную мрамором, с тротуарами под сенью непрерывных портиков. Дома по обе стороны поражали пышностью и великолепием, сверкали гранеными колоннами, поднимали на плоских крышах ряды статуй, спускали лестницы, охраняемые каменными львами и грифонами, или отгораживались от улицы решетчатыми оградами.

Впрочем, смотреть по сторонам удавалось не слишком – по улице шествовали колонны празднующих, веселых и пьяных, в одеждах всех цветов и оттенков.

– Да здравствует Первое мая… – вякнул Эдик, и поспешно сказал: – Молчу, молчу…

Антиохийцы и гости города шли, пританцовывая, кружась и подпрыгивая, они размахивали зелеными ветками и листьями пальм, орали, пели, хохотали, оживленно балаболили, стараясь перекричать толпу, или молча улыбались, радуясь празднику, хорошему дню и просто самой жизни.

Повозка еле катилась, кони фыркали, раздвигая толпу, вздергивали головы, а люди, идущие на праздник, вихрились вокруг, обтекая странствующих и путешествующих. Шалые девчонки в одних эксомидах, обнажающих правые груди, набрасывали ханьцам и преторианцам венки на шею и тянулись к ним губами. Трое философов с великим смущением отстранялись, а Сергий с удовольствием чмокнул пару прелестниц, не упустив случая ущипнуть их за приятные округлости.

Ближе к центру города толпа поредела, и карруха выбралась на перекресток, где был сооружен Омфален – четыре роскошных арки, украшенных скульптурами. Тут же высился пьедестал с беломраморной фигурой отдыхающего Аполлона, глаза которого, сделанные из розовых гиацинтов, томно глядели вдаль.

– И куда вас? – обернулся возница.

– Вот что, любезный, – сказал Сергий, – хорошая гостиница отсюда далеко?

Возница задумчиво почесал в затылке, и сказал рассудительно:

– Ну, ежели не удаляться особо к окраинам, то можно остановиться у Клонарии. У нее тут рядом заведение, хорошее, там все важные господа ночуют. Слуги у Клонарии почтительные и не воруют, а в комнатах не найти насекомых… Но жадна толстозадая – за квадрант удавится!

– Ничего, – ухмыльнулся Лобанов, – стерпим. Вези нас к Клонарии!

– Как скажете…

Повозка свернула влево, выезжая на такую же широкую улицу, как парадный Нимфей. Не миновав и квартала, возница осадил лошадей, и рукой с кнутом указал на солидное здание в четыре этажа.

– Наша остановка… – начал было Эдик, но вовремя поймал внимательный взгляд Сергия.

Семеро слезли с тряской повозки и подхватили свое добро.

Дверей у гостиницы-ксенона не имелось – гости проходили под арку во внутренний двор, где шумел фонтан и зеленели клумбы. Запах свежести, однако, перебивался неистребимым ароматом жареной рыбы.

Из-под навеса выплыла монументальная женщина лет сорока. Тончайший ионийский хитон она прикрыла синим химатионом, вышитым золотом, с обычным бордюром из крючковидных стилизованных волн по нижнему краю. По восточной моде химатион был наброшен на правое плечо женщины и через спину подхвачен пряжкой на левом боку.

Изящество одеяния портила обувь. К такому хитону подошли бы посеребренные сандалии с длинными ремешками, но женщина была слишком могучего сложения и обулась в грубые, но прочные калиги, разношенные, как у легионера-ветерана, отшагавшего полимперии.

– Хайре![26] – приветствовала женщина новоприбывших по-гречески, густым баском под стать телосложению. – Я Клонария, фэ, хозяйка этого миленького местечка. Желаете, фэ, остановиться?

– Желаем, – кивнул Лобанов. – Найдутся две комнаты?

Клонария поглядела на него с некоторым сомнением, и Сергий достал из кошеля пару денариев.

– Этого хватит?

Глазки-буравчики Клонарии тут же загорелись, и хозяйка выпалила:

– Три!

– Ладно, – согласился Лобанов, – тогда включи сюда и обед на семерых.

Хозяйка ксенона поглядела на него с уважением. Кивнув, она забрала денарии, и подозвала девушку, лицо которой хранило недовольное выражение вечно угнетаемой.

– Наннион, проводи гостей в седьмую и восьмую!

– Слушаюсь, госпожа…

Наннион стрельнула глазками, и сделала приглашающий жест. «Пожалуй, такую не слишком-то и угнетешь…» – подумал Лобанов, следя за тем, как розовая ткань хитона, зашпиленного на плечах Наннион пятью серебряными булавками, переливается и складывается в талии девушки. Серый химатион с каймой из синих нарциссов окутывал ее от пояса до щиколоток маленьких ног, обутых в сандалии с узкими посеребренными ремешками. Ножные браслеты хрустально звенели на щиколотках девушки.

Обернувшись, Наннион поймала взгляд Сергия, улыбнулась ему и показала маленький розовый язычок.

– Сюда, пожалуйста, – проговорила она, заводя постояльцев в темный коридор. Отворив одну дверь, она развернулась и открыла другую, напротив. – Вот ваши комнаты.

– Большое спасибо, – с чувством произнес Эдик, изо всех сил вытягиваясь, словно добирая недоданные природой сантиметры.

Наннион улыбнулась и вышла во двор.

– Оставляем вещи и топаем на базар, – объявил Лобанов, – поищем себе коников. Сегодня переночуем здесь, не ехать же на ночь глядя, а завтра с утра и поскачем…

– Не обязательно так спешить, драгоценный Сергий, – сказал Го Шу. – Коней можно купить и завтра. Один день ничего не решает…

– Иногда и минута может решить, быть или не быть, – не согласился Сергий. – И зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня?

– Вы так спешите предстать перед Сыном Неба? – уважительно спросил Лю Ху.

– А как же! – воскликнул Эдик. – Всю жизнь мечтал с ним увидеться.

– Просто мы хотим успеть вернуться, – дал Искандер более приземленное объяснение, – если не в этом году, так хотя бы этой зимой.

Лобанов зашел в «номер». Ничего особенного – ложа в ряд, каждое застелено дорогим вавилонским покрывалом. Под окном с узорной решеткой – низкая подставка с медным тазом и парой кувшинов, полных воды.

Уложив ковровую сумку с цирковыми принадлежностями (включая акинак), Сергий сделал нетерпеливый жест: пошли, дескать.

И они пошли.

Преторианцам повезло – в Антиохию на продажу пригнали сразу несколько табунов из самой Африки. Продавались чагравые кони из Азиры – той породы ливийских скакунов, которые якобы завезены еще скифами-гиксосами, завоевателями Египта. Лошади из Азиры славились своей выносливостью в жару и безводье, а путь, который предстояло проделать Сергию и его спутникам, пролегал как раз по пустыням и сухим плоскогорьям, выжженным беспощадным солнцем. Искандер с Гефестаем торговались яростно, вдрызг, крича и потрясая кулаками. Тиндарид призывал в свидетели Афину Аллею и громко стенал: «Ах, за кого нас тут держат?! Это, по-вашему, кони? Да мальчишка на палочке верхом обгонит их играючи! Никаких шансов! Даже на живодерню не примут эти остовы, эту протухшую конину на хилых ножках. Помилосердствуйте! Голодный тигр, и тот возрыдает, узрев этих несчастных тварей!» А сын Ярная злобно трубил: «Клянусь благою Друваспой, Владычицей крепких лошадей, нам подсовывают хворых кляч! Ты хочешь, чтобы мы купили загнанных одров по цене слонов?!»

Торгаши хватались за голову, бегали вокруг коней, визгливо доказывая справедливость цены: «Посмотри, какая мощная грудь! Какие крепкие ноги! И холка длинна, и бока круты!» «А зад узковат! – парировал Гефестай. – И пах длинен! Смогу я на этой дохлятине делать полсотни миль в день? Да дыхалки у нее не хватит, лучше сразу забить и не мучить! Плавали – знаем!»

Умаявшись спорить, но и получив бескорыстное удовольствие от знатного торга, продавцы расстались с десятком «ливийцев».

Конь, доставшийся Лобанову, красотой не блистал – темно-пепельного цвета, с длинными передними бабками и вислым задом. Однако этот изъян означал мягкую для всадника переступь, что в дальней дороге ценится куда больше, чем гордая стать. Сергий, не мудрствуя, назвал своего коня Пеплом.

– А хватит ли нам десятка? – рассуждал Лю Ху по пути в ксенон, похлопывая по шее чагравую покупку. – Если вы так спешите, надо вести с собою по два-три подсменных коня каждому из нас, чтобы пересаживаться в дороге.

– Десятка, конечно, маловато будет, – кивнул Гефестай, – но здесь кони дороги. И порода не та. Нам крупно повезло, что застали этих ливийцев. А вот в Парфии надо будет прикупить еще столько же – там лошади и дешевле, и подойдут лучше. Не забывайте, нам еще через горы перебираться. Плавали – знаем!

– И все же зря вы отказались от наших денег, драгоценные мастера, – попенял Го Шу. – Заплатили бы хоть за седла…

– Сложимся еще, не волнуйтесь! – успокоил ханьцев Чанба.

Конюшня при ксеноне была пуста наполовину, так что и люди устроились, и лошадей устроили. Купленные по дешевке седла – воинские, четырехрогие, какими пользовались легионеры, – отнесли в «номера». Там же сложили оружие. Ханьцы не носили мечей, имея при себе здоровенные кинжалы цин-люй почти в локоть, с клинком, похожим на скрипку, и с рукояткой в виде женской фигуры. Кинжалы философы не снимали с пояса, когда находились в городе. На природе они не расставались с тугими луками и колчанами, полными стрел. Лучше всех стрелял И Ван – он специально упражнялся в метании стрел, чтобы не убить врага, а ранить, ибо учение Будды отвергало причинение смерти.

За делами, за дневной нервотрепкой и беготней Сергий и не заметил, как завечерело. Однако гостиница не погрузилась в тишину и сонное оцепенение.

Деревянные ворота под аркой заперли, а во внутреннем дворике царила праздничная суета. Для начала Клонария торжественно разожгла очаг, запалив ветки оливковых и лавровых деревьев и побросав в огонь засохшие цветы. Горящие ветки громко потрескивали, и все – и слуги, и постояльцы, – радовались. Хорошая примета!

– Вообще-то, разжигать очаг полагается отцу семейства, – заметил придирчивый Искандер.

– Дополнительную заповедь тебе даю, – пропел Эдик, – «Не занудствуй!» Ты погляди на Клонарию, грэкус. Чем не глава семьи?

А Клонария приступала к важному обряду – сжиганию сложной и странной очистительной смеси, приготовленной весталками из крови коня, коего закололи в честь Марса в октябрьские иды, из пепла сожженного в день Фордилиций еще не родившегося теленка и бобовой соломы.

Когда вонючая мешанина сгорела, хозяйка ксенона принесла жертву Паллес – корзинку проса, любимого богиней злака, просяные пирожки и горшочек простокваши.

Четыре раза подряд Клонария отпила молока, приговаривая:

– Прости, фэ, грешки мои, о, Палла! Благослови сей дом, фэ, и всех, кто проживает в нем временно или постоянно! Отведи, фэ, прочь хвори и напасти! Будь добренькой, фэ!

Пока хозяйка договаривалась с богиней, проворные рабы натащили кучу соломы.

– Поджигайте! – важно велела Клонария. И первая показала пример – грузно перепрыгнула через очищающий костер.

Поскакали гости-сирийцы, едва не подпалив длинные одеяния, а потом Эдик, схватив за руку Наннион, побежал на огонь. Взвизгнув, служанка прыгнула в паре с Эдиком.

Вскоре солома прогорела и приступила тьма, в которой смутный говор накладывался на смех и пьяные выкрики.

Сергий вспомнил Тзану, вздохнул и сказал:

– Пошли спать.

– Па-ашли-и… – мощно потянулся Гефестай.

– Пора, – согласился Искандер и обратился к ханьцам: – Как вам наши обычаи?

– Хорошие обычаи, – одобрительно покивал Лю Ху. – Великий Кун Цю говорил так: «Преодолей себя, восстанови ритуалы». Я наблюдал хороший ритуал.

Даос усиленно зевал, побуждая сурового товарища отрешиться от сутолоки дня.

– Пора дать отдых утомленным телам, – пробормотал он.

– А где Эдик? – удивился Гефестай. – Почему это его не слышно?

– Что-то мне подсказывает, – протянул Искандер, – что мы не услышим Эдикуса до самого утра!

– А Клонария, – подхватил Лобанов, – не услышит Наннион. Всё, артисты цирка, отбой!

Ранним утром, когда вершины Сильпия нечетко оконтурились на фоне розовеющего неба, преторианцы оседлали коней, помогли философам сесть верхом – стремена еще не вошли в обиход, – вскочили сами на нервно отаптывающихся «ливийцев» и пустились в путь.

Клонария, хоть и с ворчанием, снабдила всех узелками, пахнущими сыром, лепешками и жареной рыбой, но Эдика окружили куда большей заботой и вниманием – ласковая Наннион напихала ему в седельные сумки и сушеных фиников, и изюму, и копченого сала. И фляжку мульсума, вкусной смеси вина и меда, сунуть не забыла. А при расставании кричала тонким голоском: «Гелиайне! Гелиайне!» Сонный Эдик отделался крепким поцелуем и попрощался с нежданной любовью…

И вот, накормленные застоявшиеся кони бодро поскакали к Гиерополю, славному своим храмом, посвященным Астарте. Оттуда до Евфрата рукой подать.

Дорога поднималась в горы, пересекая леса, кои к будущим векам вырубят подчистую, оставив потомкам сухие пыльные склоны, кое-где поросшие колючим кустарником. А пока вокруг шумели пробковые дубы с прямыми стройными стволами, так непохожие на кряжистых северных сородичей. Простирались рощи смоковниц с клубящимися, как зеленые облака, пышными кронами; высились ряды каштанов и орехов в обхват, а ближе к Оронту попадались исполинские платаны и кипарисы по шестидесяти локтей высоты. Светлые и чистые, продуваемые ветрами гор, шумели леса из великанш-сосен и титанов-кедров.

Гиерополь и сам начинался на опушке рощи громадных пихт – стандартный город, выросший на границе Европы и Азии, переживший владычество персов и эллинов, а ныне доставшийся римлянам.

Храм Астарты-Ашторет Всеуносящей, Властительницы Ночей находился рядом с городом, окруженный двойными стенами с кубическими башнями.

Фаллосы из черного гранита по сотне локтей высотой охраняли вход в храм, откуда тянуло аравийскими благовониями.

Тяжелые ворота в стенах стояли распахнутыми, десятки людей в римских туниках, в эллинских хитонах, в сирийских халатах входили и выходили, получая любовные утехи во всех видах. Напряженную половую жизнь вели храмовые проститутки, отдававшиеся любому во славу Астарты. Эти жрицы любви рано старились, цепляя и раздавая Венерины хвори и болячки.

Ударно трудились томные мальчики-аколиты, их бледные лица с подкрашенными глазами и губами пугали, вызывая в памяти страшилки про упырей и вурдалаков. А по двору храма, уворачиваясь от бродящих пятнистых быков, разгуливали архигаллы – фанатики, сами себя оскопившие в честь божества. Изредка они пускались в пляс, кружась волчками и запевая протяжные гимны.

– Правильно сделали, что отчикали себе лишнее, – заявил Эдик. – Теперь, по крайней мере, им ничто не мешает танцевать!

– Согласен с вами, коллега, – поддержал его Искандер, – надо изымать порченые гены из оборота поколений. Никаких шансов!

Они говорили по-русски. Ханьцев очень заинтересовал непонятный язык. Гефестай туманно объяснил троице философов, что это – наречие далеких северных варваров, с которыми «артисты цирка» имеют родство.

– Ладно, варвары, – сказал Лобанов, осматриваясь. – Где ночевать будем?

– А что ты предлагаешь, босс? – вяло поинтересовался Эдик.

– В город соваться неохота, я бы лучше на природе остановился. Вон там хотя бы, на опушке.

– Согласен… – зевнул Чанба.

– Дежурить будем по очереди, – хладнокровно продолжил Сергий. – Ты – первый.

Лицо Эдика вытянулось и перекосилось.

– Имей совесть, босс! – взвыл он. – Пролетарий спать хочет!

– Ночью надо было спать, – парировал Лобанов, – а не девчонкам головы дурить.

– Какие девчонки?! Одна Наннион только!

– Ну, хоть признался, – хмыкнул Гефестай. – Ладно, Сережка, давай я вместо него – все равно ведь заснет на посту! Плавали – знаем…

– Ладно, уговорили.

Пристроив лошадей на поляне, преторианцы разожгли костер и улеглись, замотавшись в кошмы, а вместо мягких подушек используя седла. Философы устроились поближе к огню.

В этот вечер не было слышно обычных споров в отстаивании позиций Будды, Лао-Цзы и Кун Цю. За целый день езды умаялись даже такие суровые личности, как Сергий и Лю Ху. Так что команду «отбой» давать не пришлось – горизонтальное положение приняли все, кроме дежурного Гефестая, бродившего неприкаянной вертикалью вокруг, успокаивавшего коней, подкидывавшего сухостоя в костер.

Далеко за полночь его сменил Лобанов. Умывшись из фляжки, Сергий почти проснулся, и тут, словно продолжение сна, из-за деревьев вышли высокие воины в позолоченных доспехах – храмовая стража.

– Чего надо? – спросил их Сергий без особой приязни.

Храмовники молча оглядели спящих, словно пересчитывая, поклонились и бесшумно покинули поляну.

А рано утром философы и преторианцы продолжили свой путь, выбравшись на гладкую Царскую дорогу, проторенную века назад до самого Ктесифона.

Это случилось на берегу полноводного Евфрата, несущего мутные вешние воды к югу. Путники остановились на обед и разожгли костер из нанесенного рекой плавника. Искандер сочинял что-то вроде густой похлебки или жидкой каши. В любом случае, пахло весьма аппетитно.

Сергий снял сапоги, походил босиком по песку, по молодой травке, пробившейся на пустынных склонах, а потом решил переложить суму. Цирковые принадлежности он сложил еще в Риме, но качка и тряска разворошили укладку. А вдруг горючка пролилась?

Вынув заветную фляжку, Лобанов убедился, что пробка сидит прочно. Тут-то все и произошло.

По узкой сырой промоине на берег проскакал гнедой конь, понукаемый девушкой, чьи растрепанные волосы путались с лошадиной гривой. За нею гнались двое на чалых конях – оба всадника блистали золочеными панцирями и потрясали длинными копьями. Девушка кричала, храмовники молча догоняли. Вдруг один из «золоченых» метнул копье. Мощный бросок стоил жизни гнедому – конь кувыркнулся, закидывая тонкие ноги, а девушка покатилась кубарем. Храмовники вскричали торжествующе, крепкая рука замахнулась копьем, готовясь добить всадницу…

Лобанов среагировал мгновенно. Выдернув пробку, он набрал полный рот горючей смеси и метнулся к костру, выхватывая из огня горящую ветку. Бросившись наперерез храмовникам, он вскинул пылающую ветвь и выдул огонь. Получилось здорово – бурлящий факел полыхнул, до смерти напугав коней. Дико заржав, они вздыбились, но разгон был велик, и оба животных шлепнулись, раскидывая кучи песка. Стражи храма успели спрыгнуть, и тут же вскочили, выхватывая короткие и узкие мечи.

Девушка бросилась к Сергию, тот схватил ее за руку и мотнул, отправляя за спину. Плотно заткнув пробкой кожаный сосуд, он и сам бросился назад – за мечом, но тут на помощь пришли друзья. Искандер с Гефестаем преградили храмовникам путь и приняли навязанный бой.

Подхватив верный акинак, Лобанов кинулся обратно. Следом скакал Эдик, воинственно размахивая гладиусом, но поддержка не понадобилась – оба слуги Астарты хрипели, содрогаясь последний раз в жизни. Хмурый Искандер очищал окровавленный меч, тыкая им в песок. Ожесточенный кушан стоял рядом, высматривая врага, будто мало ему было того, кого уже поверг.

– Ничего себе, заявочки! – выговорил Чанба, опуская меч.

Ханьцы стояли в ряд, бледные и потрясенные, все при оружии.

– Не поспели мы за вами, – вымученно улыбнулся Лю Ху.

Сергий повернулся к девушке, смуглой и черноглазой, одетой в подобие короткого обтягивающего платья, полностью оголявшего грудь – две загорелые чаши, сомкнутые краями. По ложбинке между грудями стекала струйка пота, прочерчивая дорожку в налете пыли.

– Кто ты, – резко спросил Лобанов, – и что все это значит?

– Я – Низа! – Девушка надавила ладонями на груди. – Меня сделали храмовой проституткой помимо моей воли. Дважды я пыталась бежать, третий раз был удачен – ты спас меня…

Ее латынь была ужасна, но понятна, а внешний вид – затасканное платье, заношенные сандалии, – вроде бы подтверждал слова, сказанные беглой жрицей. Да и взгляд, обращенный к Лобанову, был так доверчив, так молил: не брось меня, не отринь!

– Ладно, – нахмурился Сергий, – что ж с тобой делать… И куда ты так гнала? Не в Евфрате же утопнуть!

– О, конечно же, нет! У меня бабушка живет в Эвропе, вот туда я и бежала. Но меня догнали…

Подумав, Лобанов сказал:

– Бросаем всё и уходим. Не хватало нам еще сразиться со всею стражей Астарты!

– А жаркое? – огорчился Искандер.

– А-а, так это была не каша? Ладно, едим по-быстрому! Четверо седлают коней, четверо подкрепляются! Низа, бери себе вон того красавца, – Сергий указал на чалого, спокойно хрупающего травку рядом с трупом стражника.

И пошла суета… Одни ели, обжигаясь и свирепо дуя на кашу-жаркое, другие спешно седлали коней, привязывали к седлам скатки одеял, крепили сумы.

Кое-как перекусив, умноженный отряд отправился на рысях к югу, следуя Царской дорогой.

Ближе к вечеру, так и не дождавшись преследования – или вовремя оторвавшись – «великолепная семерка» плюс жрица-беглянка свернула под защиту скал на самом берегу реки. Отсюда до Царской дороги было шагов пятьсот голого пространства, не отмеченного даже кустиком – незамеченным не подкрадешься, а с севера скальную гряду прикрывала чахлая рощица, заваленная сухими ветками. Опять-таки, бесшумно не подобраться, треск, шорох и хруст гарантируются.

Запалив костерок, вся компания устроилась на отдых. Коней привязали к колышкам, вбитым в землю, – пастись.

– Да будет благословенна весна, – произнес даос, наблюдая за тем, как его конь щиплет молодую траву. – Мы здесь проезжали летом – стояла жара, в воздухе витала пыль и осаживалась на сухие колючие злаки…

– Весна! – с чувством выразился Эдик.

– Природа следует своим путем, – сказал Го Шу, – Земля и Небо меняют циклы и сезоны, год за годом обновляя покровы живого. Звери линяют, трава сохнет… И всё начинается сначала.

Сергий лежал на теплом песке, подложив под голову седло, и лениво наблюдал за Низой, что стояла по пояс в воде и яростно отмывалась, натирая голое тело песком и глиной.

Окунувшись очередной раз, она направилась к берегу, покачивая бедрами. Свет костра был достаточно ярок, чтобы выкрасить в цвет огня выходящую служанку Астарты. Низа подняла руки, завела их за голову, отжимая мокрые волосы, и Лобанов помимо воли обратил внимание на то, что есть они лишь на голове, – и под мышками, и на лобке отсвечивала гладкая кожа. И как тяжело покачиваются груди – вниз и в стороны, вниз и в стороны… Низа приблизилась вплотную и встала над ним, широко раздвинув ноги, опустила колени на траву по бокам Сергия, сжимая его тело бедрами, приседая и возбуждающе касаясь ягодицами. Сухая трава, подброшенная в костер, прогорела. Придвинулась тьма.

Лобанов услышал взволнованное дыхание девушки. Низа положила руки ему на грудь, провела ими…

Сергий облизал вдруг пересохшие губы. Желание разрасталось в нем, требуя немедленно принять участие в действе, но торможение сумело пересилить похотливое влечение. Лобанов взял руки Низы в свои и развел их.

– Не нужно, – мягко сказал он и решил перевести свой отказ в шутку: – Вот доберемся до Эвропа, отблагодаришь меня вкусным обедом…

Низа хихикнула, отстраняясь и шаря по брошенному платью.

– А кто тебе сказал, кентурион, – проговорила она с хрипотцой, – что мне нужна твоя любовь? Я за другим пришла… – протянула девушка. Резко вскинув руки, вытягиваясь так, что груди подпрыгнули, жрица выдохнула: – За смертью твоей!

В отблеске костра сверкнуло тонкое острие – трехгранная игла из твердой черной бронзы дрогнула на взмахе. Лобанов мгновенно скрестил руки для перехвата и залома, но тут с тихим шелестом прилетела стрела и с противным чмокающим звуком вошла Низе под левую грудь. Жрица сильно вздрогнула, качнулась и свалилась без звука на мягкий песок. Сергий подхватил оброненную иглу и перекатился в сторону, едва не сбив с ног подбегавших друзей.

– Чего это она? – крикнул Эдик.

– Цел? – рявкнул Искандер.

Лобанов молча протянул ему иглу.

– Дай-ка, – буркнул Гефестай.

Сопя, он разглядел орудие убийства в неверном свете костра.

– Никакая она не беглянка, – пробурчал сын Ярная. – Такими иглами вооружают только старших жриц, отданных в храм девочками и прошедшими все уровни посвящения. Это «игла последнего желания», ею убивают приговоренных к смерти. Ты бы умер быстро и без боли…

– А фиг вам, – сказал Сергий. – Скажите лучше, кто стрелял?

Друзья неуверенно переглянулись.

– А это разве не ты? – удивился Чанба, глядя на Гефестая.

– Не я, – серьезно качнул головою кушан.

– Это не вы стреляли? – спросил Лобанов, обернувшись к ханьцам.

Го Шу покачал головой и сказал:

– Стрела прилетела со стороны скал.

Резко подхватив горящую головню, Искандер бросился к скалам, бросив по дороге:

– Гефестай, прикрой меня!

Сын Ярная проворно вооружился луком, прихватил колчан и полез на круглый бок скалы. Тиндарид скрылся за грядой, только искры, взлетающие над зубчатой кромкой скал, указывали на его присутствие.

Растерянный Эдик перевел взгляд на Низу.

– Она такая сексуальная… – пробормотал он, и поправился.

– На то и расчет, – мрачно сказал Сергий.

Вскоре вернулся Искандер и швырнул в костер догоревшую головню.

– Ну, что? – встрепенулся Чанба.

– Никаких следов, – покачал головой Тиндарид. – Песок белым отсвечивает, каждая ямка выделяется, каждый бугорок…

– Не призрак же стрелял!

– Не призрак, это точно…

– Если ты подозреваешь храмовников, – проворчал Гефестай, – то брось эти мысли. Это тупые служаки, они никогда не поднимут руку на посвященную жрицу, для них это равнозначно тому, чтобы ударить богиню!

– Но они же бросали копье в Низу. Сам видел!

– Я видел, что копье метко попало в коня.

– Странно всё это… – протянул Искандер.

Присев на корточки, он переломил древко стрелы и потащил ее из мертвого тела.

– Парфянская, – определил он. – Видите, наконечник с крючками, назад загнутыми? Такую стрелу удалишь только вместе с внутренностями… Никаких шансов!

– У сарматов такие же, – заметил Лю Ху. – А она ничего не говорила?

– Низа? – уточнил Сергий. – Уведомила меня, что пришла за моей смертью. Потом ее подстрелили, она упала и что-то прохрипела… «Хород» или «ород», что-то вроде этого.

– Ород? – задумался Тиндарид. – Это парфянское имя…

– А, может, она имела в виду убийцу? – парировал Эдик. – Могла же она его видеть?

– Могла…

– Выходит, нас тут ждали, – сделал вывод Го Шу. – Ждали и хорошо подготовились…

– Целый спектакль поставили! – хмыкнул Чанба.

– Ладно, – сказал Лобанов, прекращая прения. – Всем спать! Почти всем. Го Шу и Эдик будут в дозоре, Гефестай сторожит лошадей. В полночь – пересменка. Драгоценный Го Шу не против?

– Что вы, что вы! – замахал руками даос.

– У путников, вместе одолевающих дорогу, всё должно быть общее, – проскрипел Лю Ху. – И еда, и тягости, и беда, и радости.

– В таком случае, делим сон и дозор поровну. А сейчас все дружно поднялись и пошли хоронить Низу…

Глава 5,

в которой Сергий встречает «Али-Бабу с сорока разбойниками» и прячется в кувшине

Следующая неделя прошла спокойно – никто не гнался за лже-циркачами, ничего странного не приключалось. Все так же тек мутный Евфрат и пылила дорога. Хоть и назвали ее Царской, однако со времен персидского владычества минули века, а наследникам Ксеркса и Дария – парфянам – не было дела до ремонта дорог. Что им, сынам степей, какие-то уложенные в нитку каменные плиты? Да они просто не понимали, зачем привязывать свой маршрут именно к этим камням, когда земля столь широка – хоть вдоль по ней скачи, хоть поперек, хоть круги описывай.

И выщербленные плиты заносились песком, швы прорастали травой…

Долгий отдых семерка позволила себе на полдороге до Ктесифона, в Эвропе. Город-крепость крепко сидел на высоком берегу Евфрата, защищенный с трех сторон крутыми обрывами, а четвертую сторону, обращенную не к реке, а к пустыне, пересекала длинная прямая стена с башнями.

Здесь Сергий впервые столкнулся с феноменом взаимопроникновения разных культур и верований.

Улицы Эвропа пересекались на западный манер – под прямым углом, но на них толклись и потомки эллинов, и сирийцы с арабами, и иудеи, и парфяне. Причем степняки болтали на просторечном койне,[27] а эллины изъяснялись на арамейском. Звучала и звонкая латынь, искаженная и огрубленная, порой еле слышимая в гомоне арабских караванщиков.

Тут была своя Агора, обрамленная колоннадой, но рядышком шумел восточный базар. Удивляли бородатые лица, весьма редкие на римских улицах – заносчивые римляне полагали поросль на подбородках признаком варвара. Правда, критика эта подутихла с приходом Адриана, отрастившего изрядную бородку – принцепс скрывал под нею безобразный шрам, заработанный на охоте.

Лобанов с раздражением почесал собственную бородищу – бритье было под запретом, голые лица привлекали бы внимание в Парфии, но до чего же вся эта волосня зудит!

В Эвропе Сергий впервые увидел парфян, так сказать, «в натуре». И мужчины, и женщины, принадлежавшие к этому воинственному народу, носили туники, покрытые обильной вышивкой, и шаровары. Всадники надевали гамаши из кожи или ткани, с завязками. Женские одеяния были куда длиннее мужских, доходя до лодыжек. Парфянки носили накидки и вуали, часто попадались головные уборы из диадемы и высокого тюрбана, поверх которого ниспадала прозрачная ткань, скрывающая лицо.

Красавицы пользовались красной помадой для губ, обводили глаза черными линиями и румянили щеки. Самое интересное, что к тем же уловкам прибегали и мужчины – эти суровые воины и пастухи искусно укладывали свои длинные волосы волнистыми прядями или завивали в ряды локонов, красили губы, подводили глаза. Городские жители унизывали пальцы перстнями, а деревенские носили серьги.

А как мутировали боги! Диффузия вер была так значительна, что в храмах появлялись изваяния гибридов. Например, Зевса-Бела-Арамазды, Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса, Артагна-Геракла-Ареса или Анахиты-Иштар-Афродиты-Нанайи.[28]

– В принципе, – рассудил Искандер, – сближение вер есть процесс объективный и конструктивный, даже при всей своей кажущейся наивности. Однако это еще и размывание устоев. Эллинское начало растворяется в азиатчине… Никаких шансов!

– Как говорил мой дед Могамчери, – доверительно сообщил Эдик, – в слове «Евразия» первые три буквы следует писать с маленькой буквы, а последние четыре – с большой. Правда, Ваня?

И Ван почтительно сложил ладони, улыбнулся и сказал:

– Земли, которые драгоценный Эдик называет Азией, весьма обширны. Без конца и без края тянутся они до самого Восточного океана,[29] а племена и народы, их населяющие, так разнятся, что подчас противостоят друг другу из-за разности понимания пути… Амитофу!

– Это происходит потому, – изрек Лю Ху, – что не водится среди варваров совершенномудрых правителей из благородных мужей.

– Блажен, кто верует, – равнодушно заметил Лобанов.

– А разве не из веры родится верность? – вкрадчиво сказал конфуцианец. – И разве сами вы, драгоценный Сергий, не являетесь образцом благородного мужа, обладающего пятью добродетелями? Взгляните! Все мы послушны вашей воле и ступаем за вами.

Роксолан усмехнулся, ничего не ответив.

– Ничтожный пролетарий склоняется к стопам благородного мужа, – молвил Эдик, дурачась, – и просит указать ему путь!

– Тебе как указать, – сощурился Лобанов, – коленкой?

– Как будет благоугодно солнцеподобному предводителю…

– Договоришься у меня, – проворчал принцип-кентурион. – Вперед!

На восьмой день пути отряд под предводительством Сергия Корнелия переправился через Евфрат и Нармалхан и вышел к славному граду Селевкии.

Город был велик, уж никак не меньше Антиохии, южнее к нему притулилась Вологезия, отстроенная парфянами, а на противоположном берегу Тигра, куда вел мост, раскинулся Ктесифон, столица Парфии. Сошлись Запад и Восток…

Даже глядя через реку, можно было заметить различия в градостроительстве эллинов и парфян – Селевкия была расчленена на строгие квадраты кварталов и составляла в плане четырехугольник, а вот Ктесифон был круглым, и улицы его вились, загибались, кривились, сбегались и разбегались замысловатыми зигзагами.

– Не теряем бдительности, – настроил спутников Сергий. – Искандер, ты вроде отсюда родом, ну так веди.

– А куда? – спросил Тиндарид, вдохновляясь и жадно присматриваясь к линии городских стен.

– На постоялый двор. Приличные места тут есть?

– А как же!

Покрутившись по окраине, Искандер вывел семерку к огромному двухэтажному зданию, занимающему целый квартал. В каждой из длинных глухих стен, побеленных известкой, с неглубокими нишами-айванами, имелся проход во внутренний двор – просторную площадь, заставленную бесчисленными коновязями и поилками, иной раз – под рваными тентами. Дремлющий араб приглядывал за надменными верблюдами.

По внутренним стенам постоялого двора шла галерея, опертая на столбы, ее верх затеняли полотняные навесы.

Купцы и путешественники, земледельцы, приехавшие в город продать излишки, старались не выходить на солнце, которое весьма ощутимо припекало. Постояльцы сидели в тени и вели степенные беседы – о видах на урожай риса, который в Риме звали «парфянским пшеном», о ценах на сыр, о погоде, которая хуже некуда.

Искандер быстро договорился с хозяином, заплатил вперед, и семерка повела лошадей в конюшню, к поилкам и кормушкам.

– Не будем терять время, – решил Сергий. – Мы на базар, подыщем сменных лошадей, а вы, драгоценные философы, оставайтесь здесь. Отдыхайте, а заодно приглядывайте за вещами и лошадьми…

Преторианцы покинули гостиницу и направили стопы к базару.

– Торговые ряды прямо на берегу, – оживленно говорил Искандер, – и там очень много самых разных лошадей – и арабских, и парфянских, всяких.

– Узнаёшь хоть родные места? – осведомился Гефестай.

– С трудом, – вздохнул Тиндарид. – Ты не забывай, Траян тут здорово покуролесил в войну…

Впрочем, развалины не бросались в глаза – воссоздать строение в безводных местах, не знающих дождя, не так уж сложно. И вдоль улиц выстроились дома в один-два этажа, окружая дворики. На крышах, всегда плоских, куда вели лестницы со двора, жильцы ночевали. Вторые этажи давали убежище от запахов первых этажей, где готовили еду и справляли нужду. Между невысокими жилищами часто зеленели садики или лежали незастроенные пустыри.

Искандер стремительно шагал, уверенно сворачивая в переулки, и Чанба сердито попенял:

– Куда ты так гонишь? Боишься, что базар унесут?

– Ходи шибче! – бросил Гефестай.

– Я боюсь, – серьезно ответил сын Тиндара, – что мы можем опоздать и не спасти консула… В принципе, он уже не консул, а консуляр,[30] но какая разница? Я боюсь, что малейшее наше промедление может стоить ему жизни.

– Тем более что он там не один, – добавил Гефестай.

– Всё понял, – поднял руки Чанба, – проникся, осознал.

За рядом длинных складов открылась большая пыльная площадь, примыкающая к берегу Тигра и доходящая краем до моста.

Крепко удерживая кошельки и оружие, преторианцы окунулись в огромную людскую толпу.

Со всех сторон на них обрушился гул голосов, громкие выкрики, звон металла, ослиный рев, конское ржание, поросячий визг, блеяние овец и мычание быков.

Острый запах дыма от горящего в очагах сухого кизяка смешивался с упоительным ароматом жареного мяса и саранчи на шампурах, благоухающего свежего меда, пшеничных лепешек и чеснока, с запахом спелых дынь и фиников.

Сладкий сок стекал по бородам едоков, масло капало с пальцев.

Преторианцы пошли дальше.

Корзины… Мехи… Горы сырых и необработанных кож… В мастерской кожевника – сбруя, пояса, сумки, сандалии, сапоги…

Ткацкая мастерская… Шерсть… Лен… Красильщики тканей… Портные, сидя на столах, кроят и шьют… Жрецы за умеренную плату приставляют к смертным фравашей, духов-покровителей, и читают нараспев «Вендидаду» – зороастрийский закон против демонов…

Стражи… Купцы… Рабы с корзинами снеди на головах… Изделия из стекла… На повозках – кожаные мешки с зерном, кувшины с маслом… Оружейный ряд – мечи короткие, мечи длинные, луки и стрелы, блестящие чешуйчатые панцири и конические шлемы…

Мастерская колесника… Продавец благовоний… Предсказатель судьбы… Меняла, принимающий римские денарии и выдающий местные драхмы и тетрадрахмы по курсу, который ведает его левая нога… Контора ростовщика… Брань, суета, смех – собака стащила печень с камня у гадальщика… Погоня…

Неожиданно Искандер остановился и сказал напряженным голосом:

– Сергий, посмотри – вон там, справа, у телеги с кувшинами…

Лобанов посмотрел, и ему стало нехорошо – там стоял парфянин, которого он видел на римском Форуме.

– Думаешь, это тот самый косой? – процедил Эдик.

– А ты приглядись, – выцедил Тиндарид.

– Щас мы его спросим!

– Ти-хо! – рыкнул Гефестай и вцепился Чанбе в плечо. – Косой не один.

Сощурившись, Лобанов огляделся. Да-а… Кажись, влипли. Человек двадцать парфян, одинаковых, как бобы в стручке – крепких, мускулистых, наглых, – смотрели в ту же сторону, что и Косой, то есть на преторианцев, и злорадно ухмылялись, поигрывая ножами, поглаживая рукоятки мечей.

– Сзади – столько же, – хладнокровно проинформировал Искандер.

– Уходим, – спокойно сказал Сергий. – Биться нам не с руки.

– Двинем на прорыв! – воспламенился Эдик.

– Ты готов умереть? – прямо спросил его Тиндарид. – Готов просто так, от нечего делать, отдать жизнь?

Чанба громко засопел.

– Веди, Сашка, – прогудел сын Ярная, – мы за тобой.

Искандер кивнул и направился к ближайшему проходу между приземистыми складами. Косой и его подручные одинаково качнулись в ту же сторону, выхватывая клинки, и Александрос принялся действовать – ухватив с повозки два желтых круглобоких кувшина, он развернулся, метко посылая их по врагам. Парфяне увернулись, но торговцы подняли дикий крик. Толпа всполошилась, люди забегали, не зная причин переполоха, и преторианцы под шумок бросились к проходу. Парфяне, ведомые Косым, метнулись следом, сбивая с ног продавцов и покупателей.

– За мной! – крикнул Тиндарид. – Гефестай, встретим их на выходе! Я слева!

– Плавали – знаем!

Кушан и эллин, миновав проход, метнулись влево и вправо, прижимаясь к стене и вынимая мечи. Сергий с Эдиком отошли чуток подальше, подманивая преследователей.

– Иди сюда, косорылый! – крикнул Чанба. – Я твой косой глаз на задницу натяну и моргать заставлю!

Сергий смолчал, глумливо ухмыляясь и поигрывая акинаком.

Первые из парфян вырвались из тесного прохода, и попали под удар – вырвавшегося вперед подколол Тиндарид, а того, который бежал вторым, уделал Гефестай.

Третий из банды пал жертвой невнимательности и торопливости – и упал, обливаясь кровью, на трупы сотоварищей.

– Уходим! – крикнул Искандер, срываясь с места. Следом чесанул Гефестай, вырвав лук у парфянина, умершего третьим, и прибрав колчан со стрелами.

– Пригодится в хозяйстве! – пропыхтел он, делая ноги.

Четверка отбежала недалеко, когда ее догнали злобные крики преследователей. Топот ног загулял дробным эхом, заметался по кривоколенной улице.

– Сюда!

Тиндарид резко свернул в проулок, обсаженный тутовыми деревьями.

– Спали вас Митра! – зарычал Гефестай, тормозя и вжимая голову в плечи. – Сережка, беги! Я прикрою!

Пропустив Лобанова, сын Ярная зарядил лук, выстрелил, не целясь. И тут же послал вторую стрелу.

– Гефестай, бегом!

Кушан, поминая Митру, скрылся в проулке.

– Попал?

– Ранил!

– Вперед!

По улице, на которую вывел преторианцев Искандер, прохожих хватало, но банду Косого не смутило присутствие горожан. Они гнались, размахивая мечами и выкрикивая нехорошие слова.

Сергий глянул влево, глянул вправо. И там стена, и там. Навстречу ему неспешно катилась повозка, груженая амфорами с маслом. Лобанов глянул под ноги – улица была вымощена каменными плитами. Подходяще…

С разбегу запрыгнув на козлы, Лобанов перескочил на телегу, не обращая внимания на гневный крик возницы. Поднатужившись, он перебросил через бортик налево одну амфору, потом другую. Сосуды лопались, и густое пахучее масло разливалось лужами. Скинув третью амфору с правой стороны, Сергий соскочил с задка телеги и бросился догонять друзей. Вопли парфян подсказали ему, что затея удалась – молодцы Косого, залетая в лужу пролитого масла, скользили и падали, как сбитые кегли. Бегущие следом спотыкались об упавших и летели кувырком.

Одному парфянину не повезло – упав, он откатился прямо под ноги коню, влекущему повозку, и перепуганное животное наступило ему на голову, раздавив череп, как арбуз… Озверевший возница огрел кнутом Косого, за что схлопотал удар меча и опрокинулся на свой груз, проливая кровь в масло.

– За мной! – донесся до Сергия крик Искандера, и принцип-кентурион кинулся вдогон.

Преторианцы выбежали на широкую параллельную улицу, которая была безлюдна. С одной стороны выстроился ряд домов с глухими внешними стенами, с другой тянулась сплошная ограда из саманного кирпича, высокая – не перелезть. Лишь в одном месте ее кривоватую плоскость нарушал колодец – квадратная загородка с толстыми глиняными колоннами по углам, поддерживающими крышу из пальмовых листьев.

Преторианцы уже проскочили мимо колодца, когда впереди тоже показался враг – парфяне по двое, по трое спрыгивали с невысокой крыши дома напротив.

– Окружили! – крикнул со злостью Эдик.

– К колодцу!

Все четверо по очереди юркнули за невысокие, но толстые стенки. Парфяне набежали с обеих сторон, и тут же отведали стрел Гефестая – двое упали и загребли ногами.

Злобные крики заполнили улицу, метко пущенный дротик пробил крышу над колодцем и вонзился в землю. Сергий подхватил его и бросил «подарочек» обратно, целясь по скоплению противника. Выглянул поверх оградки он всего лишь на мгновенье, но и этого хватило парфянским стрелкам – три оперенных древка прилетело в ответ, причесав Лобанову волосы.

– Спасибо за боеприпас, – пробурчал Гефестай и добавил: – Не попал ты. Но шуганул.

– Что делать будем? – спросил Сергий, соображая. – Скоро солнце сядет, в сумерках они подберутся поближе…

– …И кинутся всей толпой, – договорил сын Ярная. – Человек пять я уложил, наколол как жучков для коллекции. Видали, как их скрючило?

– От силы троих, – поправил друга Чанба.

– Есть выход, – сказал Искандер.

– Где?!

Тиндарид молча указал на круглое отверстие колодца.

– Благодарю покорно, – фыркнул Эдик. – Утопиться в колодце, чтобы испортить воду аборигенам?

– Вы просто не знаете, что такое здешние колодцы, – терпеливо заговорил Тиндарид. – Это целая сеть подземных каналов, в которых собирается вода, их специально прокапывали, из года в год удлиняя. Работка та еще, зато вода не испаряется зря, и даже в жару она прохладная. И довольно чистая.

– Короче, лезем! – нетерпеливо скомандовал Лобанов.

– Подождем, – не согласился Искандер, – пусть стемнеет. Тогда у нас будет хоть немного форы – пока эти подползут, пока разберут, что в тени никого… Или ты думаешь, мы одни такие умные?

– Ждем, – сердито сказал Сергий.

Ожидание не затянулось, скоро по улице пролегли тени, небо над домами полыхнуло яркими закатными красками – и как-то сразу легла полутьма.

Гефестай, дабы не возбуждать у парфян ненужных подозрений, изредка постреливал, один раз даже попал, чем вызвал в лагере противника взрыв отрицательных эмоций.

– Учись, Эдик, пока я жив, – гордо пророкотал кушан. – Вот что значит точный расчет и полная концентрация! Раз – и нету!

– Да, – невозмутимо кивнул Чанба, – стрелу ты истратил…

Искандер встал на четвереньки и подполз к колодцу.

– Предлагаю начинать, – тихо сказал он.

– Слушаемся, – отреагировал Лобанов. – Разрешите идти?

– Разрешаю спускаться! Смотри только, не загреми…

– Никак нет…

– Канал идет в обе стороны, ползи от реки… Понял, куда?

– Так точно…

Сергий спустил ноги в колодезный проем, ощупывая стенки, сложенные из камня-плитняка. Держаться можно…

Эти слова он произнес вслух – сверху тут же донеслось приглушенное:

– Если осторожно!

– Лезь давай, – проворчал Гефестай.

– Сам лезь, я последним пойду. Горцы мы, альпинисты. Разряд имею, между прочим.

– Ну-ну, скалол-лазка м-моя…

На голову Сергию посыпались камешки и песок – это сын Ярная нащупывал дорогу.

Лобанов неожиданно потерял опору под ногами, но удержался. Просев, удерживаясь на руках, дотянулся ногой до воды, спрыгнул.

Воды было по колено. Принцип-кентурион на ощупь определил форму входа в канал – косой овал. И тут косой… Зато воды в нем – на два пальца.

– Сережка, ты где?

– Здесь я. Спрыгивай, тут полметра осталось.

– Ух… Холодная!

– Это тебе так кажется, после духоты наверху. Ладно, я пополз.

– Давай, я за тобой…

Опустившись на карачки и ощупывая верх рукой, Сергий двинулся в журчащую темноту. Штаны сразу промокли, острые камешки впивались в коленки, но бывало и хуже. Сзади глухо доносилось:

– Ползешь, кушан?

– Ползу…

– Ползи, ползи…

– Все здесь? – спросил Лобанов.

– Так точно! – отчеканил Искандер.

Сколько он раз переставил колени, сколько раз стукнулся головой о провисшие крепи, принцип-кентурион не упомнил. Темнота и сырость давили и отупляли, рождая страхи, запуская и запуская по кругу пугающую мыслишку: «Заживо погребенные…»

Но вот рука его ничего не нащупала над головой.

– Сашка, колодец!

– Тише ты… – долетел ответ. – Слышу. Взбирайся наверх, только по тихой. Мы, должно быть, под чьим-то двором…

Сергий выбрался в колодец и распрямился. Неожиданно руки коснулось что-то лохматое… Что?! Ах ты… Веревка! А на ней кожаное ведро.

– Тут веревка, – сообщил Лобанов пыхтящему Гефестаю. – Тебя она вряд ли выдержит, но хоть какая-то опора…

– Ну, да…

– Всё, я полез.

– Давай…

Упершись спиной и руками в одну бугорчатую стенку, ногами – в другую, Сергий начал подъем, переставляя то ладони, то подошвы, и толкая, толкая себя вверх.

Вверху, прикрывая колодец от пыли, лежала крышка, сплетенная из пальмовых листьев. Сдвинув ее головой, принцип-кентурион перехватился и выбрался, наконец, из сырости в сухость. «Ф-фу…»

Вторым поднялся Гефестай. Лобанов протянул ему руку и помог одолеть последний метр. Вдвоем они подняли Искандера. Эдик прошипел: «Я сам!» – и выбрался последним.

– И где мы? – негромко поинтересовался он.

– За мной, – сказал Искандер, – и без шума…

В это самое время открылась дверь дома, во внутренний двор которого вылезли преторианцы, и оттуда вышла дородная женщина с масляным фонарем в руках.

Бормоча себе под нос, она спустилась со ступенек, и только тут разглядела «гостей».

– Дэвы! – охнула она – и сомлела, роняя фонарь. Светильник разбился, растекаясь лужицей горящего масла, и этот слабый свет обозначил ограду, ворота, столбы навеса, темные лохмы дерева.

– Сюда!

Подбежав к воротам, Искандер отодвинул засов калитки и бесшумно выскользнул на улицу. Секунду спустя он просунулся обратно и махнул рукой. Преторианцы последовали приглашению.

Ночная улица была тиха и безлюдна. Где-то далеко лаяли собаки, неразборчивые голоса то ли спорили о чем-то, то ли пели, а потом далеко-далеко прозвучала труба.

Сориентировавшись, Тиндарид заскользил вдоль стены, свернул в переулок, потом в другой, зашагал по широкой улице, и слева, и справа обсаженной деревьями.

В конце улицы показались факелы, и преторианцы замерли за стволами. Мимо прошагали ночные стражники, громко переговариваясь между собою – похоже, они сами боролись со страхом.

– Пошли!

А идти оставалось совсем немного – Искандер пересек маленькую площадь и вывел друзей к постоялому двору. Ворота были уже заперты, но сторож за медную монету впустил опоздавших.

Отходя от пережитого беспокойства, Сергий прошел к конюшне, где оставил философов. Пепел учуял хозяина и радостно заржал. Тут же из темноты выбежал растревоженный И Ван.

– Беда, беда приключилась! – запричитал он. – Амитофу!

– Какая еще беда?

– Го Шу ушел!

– Что значит – ушел? Куда? Да говори ты толком!

– Тут арабы были, – заспешил И Ван, – Го Шу разговорился с ними… Я не слышал, о чем они там беседовали, но, видать, арабы признали в Го Шу великого лекаря и пригласили в гости, чтобы тот посмотрел их больного вождя… И они ушли.

– Куда?

– В Вавилон…

– Ва… Ты это знаешь точно?

– Да-да! Лю Ху ходил за чистой водой, а когда вернулся и я ему сказал про… ну, что ушел Го Шу, он сразу сел на коня и сказал, чтобы я вас дождался. Лю Ху сказал, что поедет следом за арабами, и встретит нас на месте…

– В Вавилоне?

– Да-да.

Сергей глянул на Тиндарида. Тот пожал плечами.

– Вавилон давно разрушен, – сказал Искандер в раздражении, – и там никто не живет.

– А как же… – слабо возразил И Ван.

– А так! – жестко сказал Тиндарид. – Не ушел Го Шу, его увели!

– Кто? – расширил глаза буддист.

– Узнáем.

– Седлаем коней, – уточнил Лобанов, – и едем узнавать.

– О, Амитофу…

Темной ночью в Селевкии было немудрено заблудиться, так что пришлось преторианцам по очереди топать впереди с факелом. Договариваться со стражей у городских ворот поручили И Вану, а то вдруг друзья Косого и тут дежурили.

Стражники были очень недовольны побудкой на посту, но пара бронзовых драхм подняла их настроение. И потянулся пыльный шлях, проложенный невесть в какие времена – древняя Аккадская дорога.

До Вавилона было верст пятьдесят, и остатка ночи не хватало, чтобы доскакать по темноте и холодку. Поднялось красное солнышко, плющась в мареве, и стало нагонять теплынь, обещая прогреть воздух до несносной духоты – вокруг пустыня, а весна тут короткая. Растения в спешном порядке отзеленели, отцвели со взрывною силой, и теперь увядали, пережидая долгое сухое лето.

Позавтракали, не слезая с седел. Эдик выдал каждому по куску соленого сирийского сыра и горсти очень вкусных, почти черных фиников.

И вот, за очередным поворотом, открылся древний город, «вечное обиталище царственности». Увы, не вечное…

Северная крепостная стена была развалена наполовину, и представляла собой гряду вывала кирпичей, занесенную красной пылью. Вернее, три параллельные гряды, ибо столько было стен вавилонских. Уцелело всего десять башен вразброс – квадратных, со ступенчатыми зубцами, а за ними лежали бесконечные ряды руин. Некогда богатые дома сохранились лишь до первого этажа, очень редко – до второго.

Преторианцы подъехали с севера, выворачивая на берег Евфрата, и попали в город через парадные ворота Иштар, башни которых были сплошь облицованы синими изразцами. Изображения львов, быков и сиррушей из желтого и белого кафеля отливали глянцем на блестящей синей глади.

Двойные ворота занесло песком до такой степени, что пришлось пригибать голову под полукруглыми сводами. А дальше копыта коней зацокали по Дороге Процессий, от которой осталось одно направление, прорезавшее два ряда курганов.

Слева уходил кверху холм повыше, скрывавший под наметами песка храм Иштар, справа глыбились курганы пониже – дворцы царя Навуходоносора. Одна лишь арка выглядывала из наносов, да кое-где торчали пеньки каменных столбов, жалкие остатки некогда гигантского колонного зала-ападаны.

Аркады висячих садов Семирамиды превратились в сыпучий холм, и лишь неровные уступы выдавали местоположение погребенных террас чуда света.

Ветер посвистывал, выдувая тоскливую песнь запустения и гибели. Вавилон пал…

– Смотрите! – воскликнул И Ван, вытягивая руку и указывая на кучку камней, сложенную посередине дороги. Верхний камешек придавливал синий лоскут. – Эта мета оставлена Лю Ху!

– А сам-то он где? – заоглядывался Эдик.

– Должен быть где-то рядом…

– Вон, вроде следы от копыт, – присмотрелся Гефестай. – Как будто к дворцу свернули…

– Свернем и мы, – сказал Сергий, поворачивая Пепла.

Развалины дворца хранили безжизненную тишину, одни лишь ящерки пробегали по щербатым останцам его стен, украшенных рельефами из глазурованного кирпича – на ярко-синем фоне тянулись к солнцу «древа жизни», а понизу шествовали львы.

– Лёха! – негромко позвал Лобанов.

Послышался шорох, и между вывалов битого кирпича, пересыпанного песком, замелькала блуза конфуцианца. Обычно неприступное лицо ханьца сияло улыбкой.

– Я вас дождался, мои драгоценные спутники! – сказал он, кланяясь. – Го Шу схвачен арабами, думаю, они и сами обманулись, приняв нашего брата за врача. Арабов человек двадцать, они собрали несколько десятков людей, готовясь отправиться в путь и продать их подороже в Хараксе – это в устьях реки… Го Шу отправится с ними, ибо раб-врач стоит дорого…

– Не отправится, – заявил Сергий. – Ты на коне? Показывай дорогу!

Лю Ху метнулся за конический холм, и вскоре над руинами разнеслось эхо, порожденное глухим топотом копыт. Конфуцианец выехал на солнце и зарысил впереди отряда – мимо внутреннего города, мимо гигантской башни Этеменанки из семи разноцветных ступеней, сильно поврежденных оползнями.

– Сюда!

По широкому проспекту Айбуршабум, смахивающему на сухое русло меж обрывистых берегов, отряд выехал к каменному мосту через Евфрат, чьи воды здорово подточили семь кирпичных быков.

– Не рухнет? – засомневался Чанба.

– Арабы переправились на тот берег, – сказал Лю Ху.

– Вперед!

Преторианцы и двое ханьцев, потерявшие третьего, перешли мост и выехали на улицу бога Адада, рассекающую по прямой угрюмые развалины.

Одолев шагов двести, Сергий различил гортанные крики, доносящиеся из-за руин, заросших тамариском.

– Это они, – приглушенно сказал Лю Ху.

Сергий не стал никого посылать на разведку.

Спрыгнув с коня, он взобрался по вывалу кирпичей на верх, занесенный песком, и пополз, пока между щербатых останков колонн не разглядел большую площадь, уставленную черными шатрами. Арабы в просторных одеждах бегали, галдя и собираясь в путь – споро складывали полотнища палаток, нагружали верблюдов огромными кувшинами-хумами и коническими корзинами.

А посреди площади сидели на корточках связанные рабы, их охраняли шестеро скучающих арабов с копьями и при мечах. Все рабы были одеты в странные парфянские юбки вроде саронгов. И лишь один из рабов выделялся на этом фоне – Го Шу, преющий в блузе.

Услышав чье-то дыхание, Лобанов резко обернулся. К нему подползал Искандер.

– Ну, что? – шепнул эллин.

– Гляди, – показал принцип-кентурион. – Если мы снимем стражу и одновременно зайдем с тыла, то сумеем быстро освободить пятерых-шестерых невольников, а они уже сами вооружатся тем, что имеется у стражников. Арабы крутятся у шатров, а между ними и рабами – верблюды. Работорговцы могут и не заметить, что их товар получил свободу!

– И мы с ними вместе атакуем арабов, – довершил мысль Сергия Тиндарид. – А если рабы не согласятся?

– Да и черт с ними! Хватаем Го Шу и смываемся.

– Хм… Надо попробовать.

– Тогда ты с Гефестаем и Лю Ху засядешь тут – вы у нас лучше всех управляетесь с луками, а я поведу остальных в обход. Увидите нас на позиции – начинайте отстрел!

– Будет сделано, – оскалился Искандер.

Сергий поспешно спустился, послал наверх кушана и последователя Кун Цю, а Эдика и с И Ваном повел за собой.

Обойти лагерь арабов не составило большого труда – за остатками домов можно было даже верхом проехать скрытно.

И вот Лобанов вышел арабам в тыл. Отсюда, из-за обрушенной кирпичной стены, он ясно разглядел согбенную спину Го Шу. А его самого разглядели Искандер с Гефестаем.

Сразу двое стражников вздрогнули, хватаясь за горла, пробитые стрелами. Их разморенные товарищи сперва не поняли, в чем дело. В следующий момент вторая парочка упала в пыль. Двое оставшихся в живых заоглядывались, щеря зубы и хватаясь за мечи, но шум поднять не успели – одному стрела пробила грудь, другого догнала, вонзившись в спину.

– За мной!

Сергий рванулся на площадь, шаря глазами по лицам невольников – кто годен? Этот стар, этот совсем малец, у этого лицо заплаканное… Вот подходящий кандидат!

Лобанов подбежал к седому, но еще крепкому мужчине с лицом цвета седельной кожи, и махом перерезал его путы.

– Вон тот! – указал он на араба, что растянулся невдалеке, пачкая кровью песок.

– Спасибо, – прохрипел освобожденный на узнаваемой латыни.

– Спасибо потом скажешь, – осклабился Сергий, – когда арабов перебьем!

– С радостью!

И Ван торопливо высвободил от пут Го Шу. Даос упал на четвереньки, но вскоре подскочил, кланяясь то Вану, то Сергию.

И половинки минуты не прошло, как отряд Лобанова пополнился девятью разъяренными мужиками, жаждущими пустить кровь своим обидчикам.

– На врага!

Огибая орущих верблюдов, преторианцы и бывшие рабы ударили по арабам с двух сторон, не жалея ни своей, ни чужой крови.

Двое освобожденных обрушили шатер и принялись колоть копьями тех, кто копошился под черным войлоком. Они утробно хэкали, вонзая копья в живые бугры, и украшались радостными улыбками, замечая, что с наконечников капает кровь.

А вот И Ван не проливал крови – он молотил арабов коленами, пятками, локтями, нанося такие удары, что тела отлетали на пару шагов.

Трое или четверо схватились один на один. Арабские работорговцы были люди тертые – прошагав не одну тысячу миль, побывав в самых разных переделках, они закалили и тело, и волю. И сопротивлялись отчаянно.

А Сергий и сам не рвался «на передовую», и своих придерживал – Го Шу они освободили, а вершить возмездие не им. У преторианцев было другое задание…

Резня закончилась так же быстро, как и началась. Рабы, вдвойне ошеломленные, стояли и оглядывались кругом, не веря, что обрели свободу, а недругам своим причинили смерть. Но это было правдой – два десятка трупов валялись кругом в разных позах, попадались среди них и те, кого арабы хотели продать в рабство. Но эти люди умерли свободными.

Дрожа от усталости и возбуждения, бывшие невольники собрались вокруг Сергия. Их было пятеро. Еще четверо погибли, а остальные разбежались, не дождавшись исхода боя.

– Меня зовут Гишкугарни, сын Мутум-эля, – отрекомендовался седой, которого Лобанов освободил первым. – Мы благодарим тебя и твоих друзей за подаренную свободу…

– Ну, уж нет, – усмехнулся Сергий, – мы только подмогли чуток, а подарочек вы у арабов вырвали – вырвали с мясом и кровью.

Он оглядел Гишкугарни и его товарищей по несчастью и борьбе. Когда его взгляд переместился на рослого плечистого парня, обритого наголо, но со скобкой усов, спускавшихся ниже уголков рта, что придавало лицу злобное выражение, тот приложил ладонь к груди, и поклонился:

– Я – Шуа, сын Нидитту. Мы с Гишкугарни служили в римском легионе.

Вперед вышел сухощавый, дочерна загорелый парень с вечно прищуренными глазами.

– Мое имя – Сингамиль, сын Раш-Ирры, – представился он.

За остальных двоих сказал один из них, чумазый, с роскошной бородой колечками. Латыни он не знал, но с языковой проблемой справился. Стукнув себя в грудь кулаком, бородач рявкнул:

– Вахбаллат!

Ткнув пальцем в соседа, Вахбаллат сказал:

– Халапта!

Названный, длинный как жердь, улыбнулся во все зубы, которые ему оставили кулаки стражников, и поклонился.

Сергий задумчиво поскреб в бороде.

Сперва он хотел тепло попрощаться со случайными союзниками, вышедшими на свободу с чистой совестью, но потом передумал.

– Послушай, Гишкугарни… – затянул Лобанов. – Как думаешь, эти верблюды и их груз теперь мои?

– Посмотрел бы я на того, – ухмыльнулся сын Мутум-эля, – кто усомнится в твоем праве!

– А ты хотел бы их заработать – и поклажу, и животных?

– Как? – прищурился Гишкугарни.

– Видишь, мы освободили товарища – он из страны серов, откуда привозят шелк. Их трое. Нас четверо. И есть еще человек сорок, которые хотят нас убить. Эта банда подкараулила нас в Селевкии, но мы ушли от них. Главарь у них, такой, косоглазый, его узнать нетрудно… К чему я все это говорю? Помогите нам незаметно перебраться в Ктесифон, и этот караван – ваш.

Получившие свободу заинтересовались, правда не понимая толком, как же им разбогатеть.

– Вы переоденетесь в арабские одежды, – принялся Сергий излагать свой план, – и поведете верблюдов. А мы… Смотрите, тут почти двадцать хумов с зерном – семь из них надо опорожнить, и мы заберемся внутрь! Конечно, неудобно будет. Попробуй, высиди столько, согнувшись в три погибели! Зато проскользнем незаметно…

– Кто проскользнет, – подал голос Гефестай, – а кто и нет. Я не влезу в хум!

– Да-а… – протянул Гишкугарни, осматривая великана-кушана. Потом обошел его кругом, и сказал: – Хочешь, будешь как наша женщина?

– Что-о?! – взревел сын Ярная.

– Ты наденешь длинное платье, закроешь лицо вуалью, а ноги будешь держать полусогнутыми. Только так ты скроешь и свой рост, и свой пол.

– Соглашайся, – сказал Эдик. – По крайней мере, не будешь сидеть в позе эмбриона и превращаться в окаменелость!

Гефестай посопел, посопел и рукой махнул:

– А, делайте со мной что хотите…

И всё завертелось.

Из шести хумов высыпали рис, уложили солому на дно, погрузили на верблюдов – по два хума, обмотанных толстым войлоком, на одного двугорбого.

Гишкугарни с друзьями переоделись в длинные арабские одеяния, выбрав те предметы одежды, что не имели следов крови, нацепили на головы куфии, и повели верблюдов. Преторианцы с ханьцами шагали следом, ведя под уздцы навьюченных коней – залезть в кувшины можно было и под Селевкией. Зачем мучиться зря?

Караван перешел мост и двинулся по улице бога Наргала Радостного, где намело целые барханы песка, и покинули некогда великий город через остатки ворот Гишшу.

Верблюды – незаменимый транспорт в дальнем странствии, неприхотливый, но и неторопливый. Тридцать, максимум сорок верст в день – вот скорость движения каравана. Быстрее не разгонишь.

Поэтому пришлось делать привал на ночь, а с раннего утра снова двигать в путь.

Ближе к полудню показались стены Селевкии, и римляне с ханьцами заняли места в хумах.

Сергий кое-как протиснулся в неширокое горло кувшина, кряхтя, уместился, задрав колени выше склоненной головы и приникая глазом к дырочке в глиняном боку, просверленной для дыхания. С той стороны смотрел глаз Гефестая, накрашенный синим и подведенный черным. Глаз подмигнул.

– Шагай, подруга, – буркнул Лобанов.

Сын Ярная хихикнул и отошел. Складки его балахона не выдавали того, что ноги согнуты в коленях – идет себе человек, и идет, никого не трогает. Женщина притом.

Гишкугарни и его команда повели караван, не торопясь. Хум поднимало и опускало, поднимало и опускало, качая вперед-назад, вперед-назад…

Очень скоро Сергий проклял свой план и все хумы на свете. Отчаянно хотелось распрямить ногу, выгнуть спину… А нельзя!

Караван миновал ворота и зашагал по улицам Селевкии. Уныло кивали головами кони, верблюды поглядывали вокруг свысока. Движение было до того неспешным, что Лобанова обуяла жажда убийства – прирезать бы этого ползучего верблюда! Выпустить бы ему кишки, чтобы нервы не мотал…

И вот, наконец, шепотком проклинаемые «корабли пустыни» свернули на мост.

Грубые голоса снаружи приказали остановиться – это не требовало перевода. Сергий приник к глазку – и отшатнулся: едва ли не в упор на него смотрел косоглазый парфянин.

Гишкугарни поднял крик, возмущаясь остановкой и призывая в свидетели неведомых богов. Косой, потрясая грамоткой от марцбана, визгливо требовал досмотра. Сын Мутум-эля начал подлащиваться к «благородному ацатану, славному Ороду, сыну Симака», но тот был непреклонен.

«Так вот кто за нами гонялся!» – мелькнуло у Сергия. Он замер и даже перестал дышать. Не дай бог, найдут…

Парфяне живо обыскали корзины, которыми были нагружены верблюды и кони, но ничего, кроме благовоний, сухофруктов, соли, сосновых шишек и ковров, не нашли.

– Обычный товар! – орал сын Гишкугарни. – Клянусь мамой! Какой-такой преступник? Где преступник? Может, ты блох ищешь, о, сын Симака? Слушай, дорогой, забирай их, надоели! Вай!

Косой злобно выругался и махнул рукой – проваливайте!

Сын Мутум-эля тут же заткнул фонтан красноречия и повел караван дальше.

Верблюды и кони перешли мост. Верблюды и кони пересекли весь Ктесифон с запада на восток. Верблюды и кони оставили позади столицу Парфии, ступая по древней Южной дороге, уводящей к Экбатане, Гекатомпилу и дальше, к самой Антиохии-Маргиане, пограничному городу, за которым начинались земли Кушанского царства.

Впрочем, эти мысли нисколько не беспокоили Сергия. Все это время принцип-кентурион не думал – вообще. Он испытывал ощущения – как костенеет тело, как боль разливается от позвоночника, от колен, от шеи, как трудно дышать сдавленным легким, как колотится бедное сердце, как пот стекает струйками по лицу…

И вдруг хум сотрясся – это верблюд сложил передние ноги и лег, дозволяя себя разгрузить. Грюкнула над головой деревянная крышка, в хум хлынул свет и воздух.

– Вылазь! – гаркнул Гефестай.

Не веря, что такое возможно, Лобанов медленно разогнулся, высунулся из сосуда, ворочая шеей и прогибаясь назад. И вскоре понял, что такое счастье.

Глава 6,

из которой становится ясно, что Запад есть Запад, а Восток есть Восток

1

Ктесифон, дворец марцбана Фарнука

Ород Косой был мрачен второй день подряд. Проклятые фромены ушли от него, как сухой песок из горсти, не оставив ни следа, ни единой зацепки. Растворились, как духи пустыни, что крутят пылевые смерчики. И где их теперь искать?..

Марцбан Фарнук, сын Ариясахта, здоровый, розовый кабан, корчит свою рожу, как только завидит Орода, сына Симака. Морщится, словно кислятины объелся. А то как же! Доверил «этому косому ацатану» полусотню, а в строю осталось сорок воинов. Остальные или убиты, или маются от ран. Будто в том вина «этого косого ацатана»! Пр-роклятые фромены…

«О, Арамазда!» – вздохнул сын Симака. Он так надеялся на скорое возвышение! Скоро уже тридцать лет исполнится со дня его появления на свет. Тридцать лет он топчет землю, созданную Арамаздой, и чего же сын Симака добился за все эти годы? А ничего! Как был он ацатаном, так им и остался. В Риме его часто спрашивали, кто такие ацатаны, но он лишь таинственно улыбался. Не скажешь же правду, не признаешься же, что ацатан – это кто-то вроде гастат-кентуриона, офицера на самой низкой должности в легионе. Чем тут хвалиться?

Пергамент, исписанный Готарзом, Ород хранил как великое сокровище, как пропуск в новую жизнь. Потолкавшись в приемной царя царей, Косой отстоял длиннющую очередь из таких же, как он, алчущих славы, почестей и золота. Лишь на третий день его удостоил вниманием надменный придворный. Принял, кривясь, грамоту от батеза и только к вечеру вернул.

Увы, шахиншах и не думал даже возводить нищего да безродного ацатана в князья. И земли царь царей ему не пожаловал – высочайше отписал марцбану Ктесифона, чтобы тот пристроил Орода у себя, назначил своим помощником и выделил полсотни бойцов. Вот и кривится Фарнук, сын Ариясахта из рода Каренов…

Ород выскочил из караулханы, где скучали сорок его бойцов, и нервно заходил по залу мегарона. Эти мегароны парфянские зодчие срисовали один к одному у эллинов, только что крыши оставили плоскими и поленились городить перистиль. Даже те колонны, что обрамляли вход, были сделаны из гипсовой штукатурки и прикреплены к стенам – для красоты.

Косой презрительно усмехнулся – пожив в Риме, он научился ценить мраморное великолепие. Ктесифон тщился блистать, но оставался большой деревней… «Однако ж странные выходки у судьбы!» – подумал Ород. Презирая парфянское и благоговея перед римским, он верно служил шахиншаху, участвуя в тайной войне против императора, строя козни и творя пакости.

Отвлекшись на минутку, ацатан снова вернулся к мучившим его тревогам, и забегал по мегарону из угла в угол, из одной ниши-айвана в другую. Что делать? Что делать? Что еще можно придумать?

Молодчики из его полусотни… ну, ладно, ладно, – из его сороковника объездили и Селевкию, и Вологезию, и Ктесифон. Перекрыты все дороги. Разъезды посланы и выше, и ниже по течению Тигра. Стражникам обещана награда за любое сообщение о фроменах. Их ищут повсюду именем царя царей – и не могут найти. Ну куда, куда могли пропасть семеро взрослых мужчин?! Пр-роклятые фромены…

Под гулким коробовым сводом раздались торопливые шаги.

– Господин ацатан!

Ород хмуро посмотрел на вошедшего диперпата Монаэза, главного писца.

– Чего тебе?

Монаэз быстро поклонился и сказал:

– Там какой-то сириец пришел с жалобой…

– Да провались он вместе со своей жалобой… Я-то тут при чем?

– Он на фроменов жалуется…

Косой вздрогнул.

– Что-о? На фроменов?! Веди!

Диперпат живенько поспешил к залу приемов, выходившему в огромный внутренний двор, и подвел Орода к маленькому человечку со слезящимися глазами и огромным хлюпающим носом. Сириец в грязных одеждах со следами крови походил на пугало. Лицо его было серым от пыли.

– Это ты жалуешься на фроменов? – набросился на него Ород.

– Я, я! – с жаром признался сириец и завыл: – Всех моих погонщиков перебили проклятые римские собаки! Всех извели! А верблюдов угнали, и весь мой товар с собой уволокли, – жалобно стеная, он стал перечислять: – Ковров – четыре штуки, рабов – девятнадцать голов…

– Помолчи! – прикрикнул Ород. – Это точно фромены были?

– Ну да! Что я, не узнаю этих собак? Сам родом из Пальмиры, десятый год вожу караваны в Антиохию и Дамаскус, понимаю их собачий язык…

– Они напали на твой караван, так? – нетерпеливо спросил Ород.

– Так, так, господин. Напали! Ограбили!

– Куда они делись потом? Куда ушли?

– Как куда? Сюда! В Селевкию. Мои рабы, которых эти сыны свиней освободили, повели верблюдиков… О-ох! Меня ранили, но я уполз и спрятался, потому и жив. Всё видел, всё слышал! Как сейчас помню…

Ород перебил его:

– Сколько было верблюдов, только точно, без этих твоих прибавочек?

– Ровно десять, господин! Сколько пальцев у меня на руках, столько и верблюдиков.

Ород прикрыл глаза рукой. Десять «верблюдиков»… Через мост его парни пропустили всего один караван… И сколько там было этих горбатых тварей? Разве все упомнишь…

– А чем они их нагрузили? Верблюдиков твоих?

– Как обычно, господин. Большими кошницами и большими хумами. Шесть ковров, двадцать две головы рабов, зерна – восемь хумов. Ах, какое зерно! – поцокал языком сириец. – Чистый жемчуг! А эти римские собаки высыпали его из шести хумов!

– Что-о?! Что-что? Высыпали? Зерно?

– Да-да, господин! Зерно! Мое зерно – и высыпали! В грязь, птицам на корм!

– Из шести хумов… – проговорил Ород. Слабая улыбка искривила его полные губы. – Как звать тебя, жертва?

– Соад мое имя. Соад, сын Иархая.

– Так вот, Соад. Я не обещаю, что тебе вернут твоих верблюдиков, но клянусь – фроменов тех я изведу напрочь!

Оттолкнув сирийца, Ород помчался в караулхану. Затормозив в дверях, он заорал:

– Встаем, лежебоки! Седлаем коней! Я напал на след!

2

Мидия – Маргиана[31]

Сергей Лобанов гнал коней четвертый день подряд. Древняя Южная дорога позволяла отмахивать по сотне километров в день. А потом и того больше.

В Бисутуне Искандер и Гефестай провернули весьма удачную сделку – продали лошадей из Азиры и купили полтора десятка парфянских меринов золотисто-рыжей масти. Эти статные, красивые животные были просто великолепны. Подобно персидским коням несейской породы они могли целую неделю, а то и всю декаду проходить по полтораста верст в день. Надо ли говорить, как был доволен принцип-кентурион…

Лобанова же беспокоило другое – банда Орода Косого. Чтобы уйти от парфян, кони не помогут – у ородовцев точно такие же. А в том, что косоглазый не отстанет, принцип почти не сомневался. Пока они фавориты в гонке, но госпожа Удача капризна и переменчива…

В день четвертый, проходя ущельями, по насыпям у озер и по обрывам отряд вышел к Экбатане, древней столице Мидии. Город красиво смотрелся среди зеленых вершин и распадков, вольно раскинувшись в начале широкой равнины, у подножия высокой горы.

В Экбатане любили отдыхать в летнюю жару цари Персии. С тех времен над городом господствовала знаменитая семистенная крепость, похожая на матрешку – одно укрепление в другом, то – в третьем, и так далее. Первая, внешняя стена была белой, вторая, что внутри первой, поднималась повыше, угрюмо чернея. Третья выглядывала над черными зубцами темно-красной каймой, четвертая нежно голубела, пятая отливала ярко-красным, зубчатая линия шестой серела, как голый бетон, а седьмая, самая высокая, была выдержана в золотисто-желтых тонах. Каждый цвет соответствовал той или иной планете, Луне или Солнцу. Собранные вместе, они радовали верноподданных божественным спектром величия и единения под пятой царя царей.

Вероятно, новые хозяева – парфяне – продолжали испытывать почтение к давним захватчикам и поработителям, ибо предпочли не занимать древнюю твердыню, а отгрохали собственную цитадель – ближе к востоку, где зеленые горные отроги спускались, громоздя бесплодные голые холмы.

В Экбатане преторианцы с ханьцами-философами остановились на минутку – набрать чистой холодной воды в кожаные фляги – людям – и в бурдюки – коням.

– Куда столько? – удивился Эдик. – Не лучше ли по дороге свежей набрать?

– Не лучше! – отрезал Сергий.

– Драгоценный Сергий опасается погони? – догадался Лю Ху.

Лобанов кивнул.

– Очень надеюсь, – сказал он, – что Косой откажется от преследования. Но не верю в это – уж слишком много сил приложил этот косоглазый выродок, – теперь он не может сдаться. Значит, надо быть готовым ко всяким неожиданностям. Поехали!

За Экбатаной Южная дорога пролегла у подножия гор, как граница с Большой Соляной пустыней, чья унылая безрадостная плоскость расстилалась сколько хватал глаз. Горизонт с востока окаймляла ослепительно белая полоса, подернутая голубоватой дымкой – так фальшиво улыбалась пустыня.

А под вечер опасения Сергия оправдались – далеко позади, четко выделяясь на фоне темнеющих гор, заклубилось облако пыли. Топот коней доносился глухим отгулом.

– Это не караван, – пригляделся Искандер, – уж слишком быстро мчатся. А такую тучу поднимет лишь хороший табун.

Ты был прав, принцип, это за нами. – И добавил по неистребимой интеллигентской привычке: – Наверное…

– Надо будет убедиться, – подумал вслух Сергий, и махнул рукой: – Вперед! Ищем удобный спуск…

Отряд рванул с места. Дорога пролегала по высокой насыпи, и съехать к барханам было удобно с любого места, однако плотный песок хорошо сохранит следы…

Утоптанный тракт описал плавную дугу, огибая невысокий утес, и вышел к маленькому каменному мосту – сюда из широкого ущелья вырывался бурливый ручей, рассекая древнюю трассу и уносясь в пустыню. Поток грязноватой воды протекал меж барханами, и песчаные склоны зеленели густой травой.

– Уходим по течению!

Сергий направил коня по каменистому склону вниз, прямо в русло ручья. Коню это понравилось – он ударил копытом и заржал, радуясь брызгам в пыльном душном мире.

Разбрызгивая воду, отряд уходил всё дальше, углубляясь в пески и сворачивая. Очень скоро песчаные холмы поднялись так высоко, что скрыли и коней, и всадников. Но и ручей здорово обмелел. Еще шагов двадцать – и вода иссякла, одна лишь трава указывала на близость влаги, ушедшей в песок.

– Был ручей – и нету, – прокомментировал Эдик, – одно мокрое место осталось…

– Вот что, – сказал Сергий, разворачивая коня, – я сделаю петлю и выйду в тыл этим конникам, гляну, от тех ли мы прячемся. А вы ждите здесь.

– Рискуешь, – осуждающе проговорил Искандер.

– Я только туда и обратно.

Лобанов послал коня шагом. Проходы между холмами песка были широки и разбегались, ветвясь и пересекаясь – заблудиться ничего не стоит. Ориентируясь по заходящему солнцу, принцип-кентурион выехал к дороге, над которой еще не осела пыль. Фыркая, конь выбрался наверх насыпи, и легко порысил вперед.

Пыль висела и за мостом – это Лобанова успокоило. Значит, друзья в безопасности… А проехав еще с полверсты, он едва не натолкнулся на парфян – те остановились, чтобы напоить лошадей.

Мигом покинув седло, Сергий сжал губы коню, собиравшемуся заржать, и повел его в заросли можжевельника, разросшегося рядом с проезжей частью.

Впереди был еще один мост, подлиннее, и ручей там шуровал боле мощный, шумом перекатов заглушая голоса. Парфяне сводили коней к самому ручью, а сами поднимались чуть выше по течению, чтобы попить самим. Конники громко переговаривались и хохотали, смывая с лиц пыль. Отдельные слова долетали до Сергия, но он не понимал их. Впрочем, знание парфянского языка ему и не понадобилось – стоило увидеть Орода Косого, довольного, возбужденного и нетерпеливого, как всё стало ясно.

Косоглазый подгонял бойцов, и те спешили закончить «водные процедуры».

Очень скоро кони и всадники разобрались, кто сверху, кто снизу, и погоня продолжилась – Сергий насчитал тридцать девять ускакавших.

– Скачите, скачите… – выцедил он и повернул коня обратно.

Снова спустившись по руслу, Лобанов добрался до «мокрого места». Тут его ждали.

– Ну, что? – вскочил Тиндарид.

– Всё правильно, – ответил Лобанов, – это был Ород. Их тридцать девять рыл.

– Тридцать девять мечей… – покачал головой Го Шу.

– Тридцать девять душ… – вздохнул И Ван.

– Спрашивается, – подвел итог Чанба, – как от этих рыл отделить души с помощью мечей.

– Ладно, поехали, – сказал Сергий. – Пройдем, сколько сможем до темноты, и заночуем.

– Вы только под ноги смотрите, – предупредил Тиндарид. – Места тут опасные, кое-где под песком густющий рассол. Провалишься – засасывает, как болото.

– Мы будем бдить, – пообещал Эдик.

Такое соляное болото скоро встретилось на их дороге. Отсвечивая красным на заходе солнца, оно словно приманивало путников.

Объехав топкие берега, отряд выбрался на гладкий солончак – копыта коней хрустели корочками, скрипели, размолачивая соль. А перевалив гряду барханов, преторианцы и ханьцы оказались на краю огромного глинистого солончака.

– Ходу!

Кони, утомившиеся брести, заржали и кинулись в галоп, радуясь свободному пространству и словно соревнуясь. Плотный горячий воздух ударил Сергию в лицо, высушивая пот и стягивая кожу.

До противоположного края солончака добрались уже в потемках. Искандер сказал: «Эхе-хе…» – и пошел собирать засохшие стебли вездесущей полыни, отламывать колючие прутики от хилых кустиков.

– Обо всем мы подумали, – хмыкнул Гефестай, – а о дровах забыли.

– Тепло же, – пожал плечами Эдик.

– Балбес, – ласково сказал сын Ярная, – ночью в пустыне знаешь как холодно бывает!

– Ладно, вот вам дрова, – небрежно сказал Чанба и жестом фокусника вытянул руку, указывая на склон бархана.

Искандер пригляделся.

– Ящик, что ли? – сказал он неуверенно.

– Откуда тут ящик? – возразил Эдик и выдал свою версию: – Это рояль в кустах.[32] Ай! Ты чего пинаешься?!

Гефестай молча показал кулак, а Лю Ху торжественно произнес:

– Это колесница!

– А что, похоже, – согласился Сергий.

Солнце уже село, небо на западе дотлевало, но еще можно было если не углядеть, то хотя бы угадать боевую колесницу, невесть когда похороненную в этих гиблых местах. Из песка выглядывал растрескавшийся борт и колесо на оси, причем ось продолжалась тремя острыми серпами, призванными калечить вооруженную силу противника.

– Сохранить бы ее… – вздохнул Искандер. – Для будущих поколений…

– Ага, – буркнул Лобанов, – только сначала мы ее отреставрируем. Гефестай, ломай экспонат!

– Это мы мигом… Плавали – знаем!

– Эдик, огниво у тебя?

– Щас я… Щепочек только подсоберу…

– Здесь сухой мох, – сказал Лю Ху, бережно распечатывая бамбуковый цилиндрик.

– Самое то!

Общими усилиями рассохшуюся колесницу разломали и сложили небольшой костерок. Запалили огонь – и разом отодвинули и пустыню, дорогу, и всю Парфию – мир сжался до размеров светового пятна, отброшенного костром, а человечество – до семерых его представителей.

Эдик молча раздал скромный ужин – сыр, лепешки, финики. Запивали из одной фляжки с тем самым вином, что было вылито из хумов. И Вану налили воду – буддисту вино не полагалось.

– Никогда бы не подумал, – пробормотал он, – что обратный путь станет таким опасным… О, Амитофу!

– Да уж… – буркнул Лю Ху. – Сюда-то мы добирались с большим караваном, и особых опасностей не узнали.

– Разве? – не согласился Го Шу. – А сколько раз племена, через чьи земли мы проходили, требовали дань?

– Ах, это все учтено. Купцы нарочно везут с собой всякие безделушки, вроде стеклянных бус, чтобы отдариваться от жадных варваров.

Лю Ху подбросил в огонь спицы от разломанного колеса, и сказал:

– Ань-ши – так мы называем парфян – всегда очень ревниво оберегали свои пределы от проникновения римлян. Оно и понятно – покупая наш шелк по одной цене, они продавали его гражданам Рима в десять раз дороже. Надо ли говорить, что Ань-ши пойдут на всё, лишь бы сохранить свои прибыли?

– Это мне понятно, – проговорил Лобанов. – Мне другое не дает покоя – откуда они вообще узнали, что мы отправляемся в Поднебесную?

– Иначе говоря, – вступил Чанба, – кто нас сдал?

– Вроде того.

– И почему, – подхватил Лю Ху, – парфяне накинулись на бродячих циркачей и бедных философов?

– Переведем вопрос в практическую плоскость, – сказал Искандер.

– Куды бечь? – подсказал Эдик на русском.

– Примерно так.

– Опишем дугу по пустыне, – выложил свой план Сергий, – и выйдем обратно на Южную дорогу. А что делать? Допустим, день мы еще продержимся, вода пока есть, но ведь коней надо не только поить, но и кормить. А чем? Полынью? У нас есть маленько зерна, но это – на крайний случай.

– А давайте представим себе, – сказал Тиндарид, – что косоглазый и его банда могут предпринять? Они наверняка осведомились в Экбатане насчет нас, вдохновились – и ринулись дальше, поняв, что догоняют. А теперь что? Дальше по дороге будет Европос-Раги. Косой въедет туда и узнает, что мы там не засветились. И тогда одно из двух – либо он останется поблизости, поджидая нас, либо двинется дальше, к Гекатомпилу. А там неподалеку Каспийские Ворота, которых не миновать. Это узкий проход в горах, за ним дорога сворачивает к Антиохии-Маргиане. И для нас главное – прорваться за Каспийские Ворота. Дальше будет легче, мы не будем привязаны к одной дороге, появится выбор…

– Не забывайте, драгоценный Искандер, – напомнил Го Шу, – что земли Маргианы, которые начнутся за горами, кишат саками и прочими кочевниками.

– Выбор, выбор… – прокряхтел Сергий. – Нет у нас пока особого выбора. Я предлагаю следующее – вернуться к дороге, набрать воды, хорошенько попасти коней, и снова уйти в пустыню. Опишем большую дугу и выйдем поближе к Гекатомпилу…

– Каспийские ворота могут быть перекрыты… – вставил Тиндарид.

– А мы не пойдем через них, – медленно проговорил Лобанов.

– Но как же…

– Двинем через горы!

Ханьцы переглянулись.

– Это очень опасно, – сказал И Ван, – в горах непроходимые леса, а в тех лесах много диких зверей!

– Со зверями мы договоримся, – усмехнулся Лобанов, похлопав по ножнам, – а вот с парфянами – вряд ли.

– В принципе, – рассудил сын Тиндара, – может сработать.

Чанба вскинул голову, собираясь шуткануть насчет «принципиального» Сергия Корнелия, но, видимо, вовремя вспомнил о военной тайне. И вздохнул.

Опустилась ночь, но в сон никого не тянуло – телу и душе после долгого пути следовало расслабиться. Ханьцы заспорили между собой, а потом втроем накинулись на Искандера, в который раз пробуя победить в схватке разных философий, разных вер, разных цивилизаций. И Лю Ху, и Го Шу, и И Ван просто обожали спорить друг с другом, но вот на Искандера они нападали втроем, дружно, однако одолеть не могли, ибо слишком далеко расходились Запад и Восток. Сергий прислушался и разобрал, как Го Шу расхваливает великих императоров Поднебесной, а Тиндарид громит его, напоминая, как «совершенномудрый» Цинь Ши Хуань-ди, объединивший впервые земли ханьцев, повелел сжечь все книги, дабы не плодить инакомыслия в пору торжествующего единства. И это было еще далеко не самое большое из его зверств.

– Драгоценный Го Шу, – громко сказал Лобанов, – вы пару лет прожили в землях римлян. А где вы бывали, кроме Афин?

– Мы наезжали в Александрию, – проскрипел Лю Ху, – и даже наведывались в Рим.

– Замечательно! А могли и не выезжать из Афин – именно там легче всего понять и принять главное различие между нами и вами, между Западом и Востоком. Вы мыслите так: людские жизни – песок, дела их – гранит. На Востоке – что в Поднебесной, что в Парфии или Индии, – не придают ровно никакого значения отдельной человеческой личности, если только личность эта не носит корону…

– Вы предельно загрубили и упростили учение Кун Цю, – строго сказал Лю Ху.

– …А эллины давным-давно выдвинули основополагающую идею для Запада, – упрямо продолжал Сергий. – «Человек – мера всех вещей!»

– Какие эллины? – горестно усмехнулся Искандер. – Не считая самого Протагора, таких человеколюбов с десяток наберется, да и сам Протагор полагал равными только свободных, рабы были не в счет. А вот как раз Лао-Цзы проповедовал абсолютный эгоцентризм и полную независимость от социального положения. А буддизм? Что И Вану какие-то чины? И, по-моему, Запад до появления Иисуса не особо «грешил» почтением к личности. Впрочем, учение Христа так и осталось учением, применить его на практике люди как-то не удосужились…

– Это все философия, – не сдавался принцип-кентурион, – а я вам про реальную жизнь толкую. Вспомните свои города, драгоценные мои, – обратился он к ханьцам. – Хоть одна статуя украшает их? Я не имею в виду изваяния драконов. Вы гуляли по Агоре и видели, сколько там бесценных скульптур, прославляющих героев, атлетов, да просто красивых женщин. На Востоке такого нет! Даже индийцы, украсившие свои храмы вереницами грудастых апсар, высекали из камня не прекрасных женщин, а некий идеал, божественный стандарт, типовую красоту, размноженную в сотнях скульптур-близнецов.

Римские и эллинские художники рисуют людей на картинах, высекают их тела в мраморе. А какие в Риме самые прекрасные и богатые здания?

– Императорские дворцы? – подсказал И Ван неуверенно.

– Он один, этот дворец. А вот терм много – это наши бани, они поразительно роскошны, а ведь служат всем, даже нищим, даже рабам! Термы, конечно, платное заведение, но помывка стоит всего один квадрант. Вникаете? Все это происходит потому, что главный принцип западной жизни – гуманность, то есть человечность.

– А Маммертинская тюрьма, – подхватил Эдик, – это просто гимн Человеку! Особенно общая камера Туллианум, где всегда душно и темно… Все во имя человека, все для блага человека!

– Не ехидничай, Эдикус. Я же не говорил о человеколюбии! Спору нет, когда вдоль дороги смердит трупами, распятыми на крестах, мысли о торжестве гуманности как-то не посещают ум. Но идея-то остается! Но принцип-то продолжает быть! И заметьте – нигде на Востоке никогда не существовало демократии.

Только самодержавие, только деспотия! А вот эллинские полисы жили в народоправстве, иногда, правда, попадая под власть тиранов, но и свергая их. А Рим веками являлся республикой. Да, ныне нами правит принцепс, но по-прежнему заседает сенат, а простой народ избирает высших чиновников. Возможно ли такое на Востоке? Однозначно, нет. А если углубиться в тему, вы просто поразитесь несоответствию не только обычаев, но и норм. И у вас, и у нас есть рабы. Однако наши вольноотпущенники – это самые богатые люди империи. Бывшие рабы – богачи! У нас простой легионер может дослужиться до больших чинов и даже выйти в консулы. Дорога наверх открыта для каждого, разве что не все обладают равными возможностями одолеть ее…

– Запад есть Запад, Восток есть Восток, – назидательно продекламировал Искандер, – и вместе им не сойтись.

«Триада» промолчала, а Эдик радостно прошептал:

– Один – ноль в нашу пользу!

Рано утром отряд двинулся в путь, огибая соляные болота Дашт-Кавир. Зимой их так разбавили дожди, что образовались настоящие озера. Летом они пересохнут окончательно.

Соль в почве сделала пустыню воистину безжизненной – на всём пути Сергий заметил всего лишь пару чахлых стволов саксаула, несколько пучков травы, а зверья не было вовсе. Соль для животного – лакомство, но лишь после сытного первого и второго, а не вместо них.

Выбравшись на Южную дорогу, путники проделали пару парасангов до ближайшего селения, обнесенного невысокой глинобитной стеной. Из осторожных расспросов стало ясно, что банда Орода тут уже проезжала.

Сергий сотоварищи дали коням вволю попастись, затарились едой, кормом и водой и снова ушли в пустыню.

Жара выжимала из организма все соки, кровь густела, пот, катясь со лба, чертил дорожки в пыли, покрывавшей лицо, и превращал ее в хрупкую корочку, кожа под которой зудела.

К ночи похолодало, и никто не смог согреться до самого утра – кутаешься в эту кошму, и все без толку – то в плечи дует, то ногам зябко. А вот еще одна колесница что-то не попалась…

Ближе к полудню следующего дня кавалькада вернулась на дорогу. Навстречу, со стороны Гекатомпила, ехал древний старичок на ослике. Искандер его порасспрашивал, и выяснил, что парфян они обогнали.

– Наверное, Ород решил устроить нам засаду по дороге, – вывел Тиндарид.

– Предлагаю сделать то же самое, – спокойно сказал Сергий. – Хватит нам бегать, пора и огрызнуться как следует.

– Поддерживаю и одобряю, – вскинул руку Эдик.

Лю Ху согласно покивал, а И Ван нахмурился:

– Мы – с ними?

– Неправильно мыслишь, Ваня, – снисходительно обратился к буддисту Гефестай. – Не мы с ними, а мы – их! Понял?

– Тридцать девять мечей! – напомнил И Ван.

– Да хоть сто тридцать девять! – отмахнулся сын Ярная. – Подумаешь… Я, бывало, принимал бой один против десяти, и ничего. И даков бил, и германцев, и сарматов! Надо будет, и парфян положу – столько, сколько надо, чтобы они отстали и преисполнились почтения…

– Удивительные вы мастера, – хитро прищурился Лю Ху. – Если бы я не знал, что вы циркачи, то принял бы за воинов.

– Жизнь такая, Лёха, – объяснил Эдик. – Кого хошь заставит за меч хвататься. Пожить-то охота любому, и мы тоже не прочь…

Лю Ху усмехнулся и спросил Лобанова:

– И где же драгоценный предводитель собирается встретить врага?

Сергий оглядел склон горы, заросший дубом. Подъем был крут, и дубраву частенько прореживали заросли кустов, а то и вовсе каменистые осыпи сползали по круче.

– Ищем пологий склон, – сказал Лобанов, – или ущелье, чтобы подняться по нему вверх и уйти в горы.

– Ищем! – согласились его спутники, даже унылый И Ван качнул бритой головой.

Подходящее место нашли на втором часе пути – склон, заросший дубом и тополем, плавно скатывался к дороге и продолжался за нею грядой холмов. Посередине скат горы продавливался неглубокой промоиной, выше загибающей края покруче и переходящей в ущелье.

– Здесь!

Кони сперва зафыркали, не желая топать вверх, но потом смирились. На неширокой терраске преторианцы задержались – отсюда открывался неплохой обзор. Времени на то, чтобы обстрелять парфян, будет отпущено мало, но кое-что успеть можно. Луки были у всех, но к хорошим стрелкам можно было отнести лишь пятерых. Остальным доставалась роль массовки.

– Ничего, – сказал Гефестай, – эти соберутся большой толпой – в кого-нибудь да попадете!

Потянулось ожидание. Сергий уже подумывал отказаться от своей затеи, когда до его слуха донесся топот копыт.

– Идут, идут! – возбужденно сказал Эдик.

– Сразу садимся на коней. Луки – в руки!

На дороге показались парфяне, усталые и пропыленные, хоть вытряхивай. Впереди скакал косоглазый Ород.

– Давай! – прошипел Гефестай, растягивая лук.

Одна за другой просвистели семь стрел. Сергий не уловил за облаком оседающей пыли, попал ли он. Лобанов торопился выпустить вторую стрелу, и выпустил – когда Искандер, стоявший рядом с ним, выстрелил в пятый раз.

– Уходим!

Парфяне, гневно крича и улюлюкая, полезли в гору, оставляя на дороге убитых и раненых. Засвистели стрелы, прошивая листву и втыкаясь в стволы. Стрелять вверх – дело неудобное и проигрышное, но недостаток качества можно попытаться компенсировать избытком количества…

Сергий так увлекся, укладывая третью стрелу, что не заметил вражину, взобравшегося по склону. Стрелу Лобанов по инерции выпустил вниз, а по вражине стрелять было уже нечем. Отбросив лук, Лобанов схватился за меч. А парфянин, злобно и торжествующе скаля зубы, уже заносил для броска копье…

Стрела вонзилась вражине в правый глаз и погасила жажду убийства. Сергий стремительно обернулся – и Гефестай, и Искандер отстреливались спиной к нему. Ханьцы сражались с ними бок о бок. Кто тогда стрелял? Лобанов завертел головой, но не заметил таинственного стрелка, лишь некая тень мелькнула за деревьями. «Опять… этот… ангел-хранитель? Ла-адно…»

На поиск и раскрытие жгучей тайны времени не оставалось – банда Орода валила вверх по склону, и преторианцы стали спешно отступать, огрызаясь и стреляя по парфянской методе – вполоборота, разворачиваясь в седле назад.

Когда открылось устье ущелья, Гефестай сказал:

– Уходите! Я прикрою!

– И я, – спокойно добавил Искандер.

– Схлопочете стрелу – можете не возвращаться, – с натугой пошутил Чанба.

– Не дождутся! – оскалился кушан.

Сергий молча повернул коня и двинулся по ущелью, сырому и заваленному мшистыми камнями. Ехал он не торопясь, часто оглядываясь, испытывая мерзкое ощущение неправильности происходящего. Ему было бы куда легче, останься он с Гефестаем и Тиндаридом, но что от него пользы?

Глухие крики доносились до его ушей, мешаясь с эхом, а потом послышался сладостный звук – топали копыта. Из-за поворота выехали эллин с кушаном, и пакостное чувство отпустило Лобанова.

– Догоняют? – спросил он с облегчением.

– А как же! – ухмыльнулся Гефестай.

– Ну, и фиг с ними. Едем!

Чем выше они взбирались в горы, тем глуше становились крики парфян. Потом они и вовсе смолкли. Оторвались…

Весь день ушел на то, чтобы подняться в горы выше лесов, на шикарные луга, где зеленела сочная, хрусткая трава – хоть сам ее ешь.

Здесь и остановились на ночевку. Стреноженные кони, наевшись до отвала, попили из озерка, повалялись в траве, взбрыкивая ногами, и решили еще чуток подкрепиться. А измотанные люди легли спать, доверясь их чутью – хороший конь устережет лучше всякой собаки.

С утра начался долгий спуск. Северные склоны задерживали влагу, поэтому сплошь заросли дубом, грабом, вязом, орехом, буком, и, чем ниже отряд спускался, тем гуще поднимались заросли, у подножия гор превращаясь в настоящие джунгли. Огромные стволы были увиты лианами. Лозы дикого винограда, похожие на вьющиеся бревна, обвивали лесных гигантов, перекидывая с дерева на дерево свои зеленые гирлянды, под которыми стояли стеной непроходимые заросли жасмина, гранатовых и сливовых деревьев, а особенно боярышника.

Ни одного тигра или медведя Сергий так и не увидел, хотя следы попадались нередко, и размер их впечатлял.

И вот, в самый разгар дня, спуск прекратился – под копыта коней легла равнина.

– Маргиана! – довольно сказал Искандер. – Наконец-то! Эти горы у меня уже в печенках сидят…

– Разве это горы? – фыркнул Гефестай. – Это так, горушки. Горы впереди!

– Умеешь ты успокоить…

Повеселевший Сергий не обрывал друзей, чувствовал, что парфяне опять оставлены в дураках и страху пока нет. И лишь иногда он оборачивался, внимательно оглядывая окрестности, но таинственного своего защитника не замечал ни вблизи, ни вдали…

Три дня прошли в непрерывных переходах и скачках, но умом Сергий понимал – громадные пространства Азии покорились им всего лишь на малый отрезок великого пути.

Горы остались позади, перед преторианцами тянулись пологие увалы, заросшие травой и прозрачными саксауловыми лесами – стволы гладкие, мутно-серые, цветы как пшено. Черный саксаул был помощнее – тот вымахивал на пятнадцать локтей. Ветви его смыкались плотно, создавая густую тень. Голая почва в черносаксаульнике была покрыта опавшими веточками и тонкой потрескавшейся корой.

Придет время – и орды кочевников истребят зеленый покров, скормят его облезлым козам и овцам, и земля обратится в черные пески, которые те же степняки назовут Кара-Кум.

А пока вокруг расстилалась степь, в горячем воздухе плавали терпкие ароматы увядшего разнотравья, корячился саксаульник, пыжился арчевник и низкорослые фисташковые деревья с шаровидными кронами. Стада непуганых джейранов бродили тут, без труда отыскивая корм, а после скакали к водопоям – множество мелких речушек доносили до этих мест свои теплые воды.

На обед путники остановились возле глубокого круглого бассейна, выложенного камнем и перекрытого сверху кирпичным куполом. Это был древний резервуар, где хранилась вода. В любую жару она была прохладной, и пастухам оставалось лишь наполнить живительной влагой выдолбленные в камне поилки.

Видимо, в этих местах когда-то находилось имение какого-нибудь парфянского вельможи.

Так это или не так, неизвестно, но кони с удовольствием напились из поилок, а люди поосторожничали и отыскали неподалеку колодец, откуда брали воду для этого бассейна. Колодец уходил так глубоко, что пришлось связать две длинные веревки, и только после этого кожаное ведро зачерпнуло воду.

После обеда, который можно было назвать обильным лишь при сильной передозировке фантазии, Гефестай отвел коней за ближайший лесок пощипать травки и вернулся.

– Предлагаю часок отдохнуть, – внес предложение Лобанов.

Против выступил один Лю Ху, остальные были «за». Бесконечная скачка выматывала, хотелось почувствовать под собою нечто, пусть твердое, но неподвижное, и чтобы горизонт не прыгал в глазах, а завис в одном положении.

Вполне возможно, что эта дань слабости и послужила причиной беды, едва не поставившей крест на всей экспедиции.

Сергий заснул, разморенный едой и солнцем, и ржание коней не сразу вывело его из дремы. А когда он протер глаза, то вскочить уже не мог – в грудь ему упиралось острое длинное копье. Древко сжимал в руке всадник на низкорослой степной лошадке. На всаднике, кроме остроконечного войлочного колпака, наличествовали шаровары и разношенные сапоги-чувяки. Загорелая грудь была изрисована фантазиями на тему битвы драконов, а на шее болтались ожерелья из стеклянных бусин, серебряных монет и клыков.

Лобанов напрягся, и тогда всадник гортанно прокричал какую-то команду.

– Это саки, Лоб, – донесся зажатый голос Искандера, – не дергайся, хуже будет… Х-ха! Молчу, п-паскуда, молчу…

Сбоку подлетели двое саков, насквозь пропахших горьким дымом, и споро, умело повязали Сергия. В один момент его руки были скручены кожаным ремнем, еще одна кожаная петля туго стянула ноги. Секунда – и принцип-кентурион, как бычок в стаде, был готов для заклания. Вдвоем кочевники оттянули принцип-кентуриона к стволику саксаула – сиди, мол, и не дергайся.

– Все тут? – крикнул Лобанов.

– Все… – долетело до него.

В ту же секунду нога в кожаном чувяке врезалась ему в бок.

– Чтоб ты сдох, – искренне пожелал Сергий и заработал еще один пинок. После чего его мучитель ловко лишил Лобанова перевязи с мечом и отрезал кошель.

Принцип, проклиная все на свете, осмотрелся. Саков было не меньше трех десятков. Коней с собой они привели куда больше – огромный табун. Степняки вели себя очень раскованно – расхаживали по-хозяйски, поили своих мохноногих лошадок, переговаривались, гоготали, тыча пальцами в пленных. И грозили кинжалами, показывая в лицах, как будут снимать скальпы…

Гефестай с Искандером в упор смотрели на Лобанова, спрашивая взглядами – что делать-то?

Сергий сжал зубы и отвернулся. Отвернулся и поглядел на запад. Поглядел на запад и увидел парфян, спешащих мимо.

Лобанов думал полсекунды, а потом запел:

Прячьте, мамы, дочерей,

Мы ведем к вам лысого развратника!

Слух у него был, вот только голос звучал грубовато. Зато очень громко. Саки очень удивились поведению пленника, и пинать его не стали, начали даже подбадривать. А Сергий продолжал орать, не выдерживая ритм, но вкладывая всю силу голосовых связок – пусть парфяне услышат латинскую речь! Еще неясно, кто опаснее для жизни – оседлые жители Парфии или кочевые саки, но в плен они попали именно к сакам… Сиди теперь и думай: убьют – не убьют, скальп снимут или на медленном огне спалят? А посему…

– Прячьте, мамы, дочерей! – трубно взревел Гефестай.

Старинную легионерскую песню, довольно-таки похабную, подхватил Эдик, а там и Тиндарид подключился. И композиция в исполнении квартета имела успех – саки гоготали, шлепали себя по бедрам, в общем, выражали одобрение.

Именно в этот момент налетели парфяне. Сергий даже почувствовал секундную радость, узнав Орода – как-никак, старый знакомый. Бойцы косоглазого не ожидали встретить саков, а если бы знали об их присутствии, то вряд ли бы напали, однако остановить разбег коней было нелегко – кочевники полетели кубарем, попадая под копыта. Парфяне, мало разумея, что случилось, осаживали коней – так спешили изрубить проклятых фроменов, а тут саки!

Степняки же получили исчерпывающие доказательства того, что на них подло напали. Выкрикивая угрозы и гортанные команды, саки быстренько собрались, дружно развернулись и ударили. Их копья вспарывали животы парфянским коням и накалывали седоков. С флангов деловито работали саки, орудующие одними арканами – набрасывая петли на всадников-парфян, они скидывали тех на землю, а молодые бойцы, по возрасту – отроки, деловито закалывали сброшенных, вонзая мечи в животы и проворачивая клинки для верности.

Крики, брань, лязг, топот, ржанье сложились вместе, оглушая и наполняя сердце страхом. И ликованием.

Парфяне вяло отбивались, словно надеясь, что их же промах обернется шуткой, но скоро стало не до смеха, а потом в сердцах подданных славного царя царей вскипела ярость. Началась настоящая резня, без дураков, и тут ударили конные саки. Их длинные копья, привязанные к седлам для упора, насквозь пробивали парфян. А между копьеносцами метались лучники, с невероятной быстротой выхватывая стрелы из колчанов и выпуская их во врага, а ведь тетиву степного лука ох как тяжело оттянуть!

В оглушающем шуме битвы Сергий не расслышал шороха за спиной, но ощутил касание лезвия. Одно движение – и путы, стягивавшие его руки, упали кожаными обрывками. В следующее мгновение нож воткнулся в землю прямо перед ним, предлагая освободить ноги самостоятельно.

Лобанов подхватил нож и обернулся. И снова не увидел неизвестного, следовавшего за ним от границ Рима и дважды, да нет, уже трижды спасавшего жизнь принципу-кентуриону. Только черная накидка мелькнула за фисташковым деревцем. Но сейчас было не до тайн.

Сергий лихорадочно перерезал ремень, стягивавший ему ноги, огляделся и на четвереньках бросился к Го Шу, сидевшему рядом. Молча освободив китайца, он бросил на ходу:

– Седлай коней! Живо!

Даос поспешно уполз окарачь, а Сергий метнулся к Искандеру. Перерезав путы, скомандовал:

– Подбери хоть какое-то оружие! Мигом! И – к лошадям!

Тиндарид, ни слова не говоря, бросился к убитым сакам, схватил пару мечей, добавил еще столько же, складывая холодное оружие в звякающую охапку, как дрова. Пробегая мимо освобожденного Гефестая, он швырнул кушану клинок. Сын Ярная использовал оружие по назначению – бросился помогать Лобанову.

Битва уже затихала, но дожидаться ее исхода принцип-кентурион не собирался. Освободив последнего – Лю Ху, – Сергий почесал в лесок к лошадям и махом взлетел в седло.

– Ходу!

Оглядываясь на рощу саксаулов, за которой клубилась пыль и возносился бешеный вой, он ударил пятками, понукая коня. А того не надо было долго упрашивать – «парфянец» дунул, как порыв ветра, и вскоре уже был за низкорослым леском.

Глава 7,

в которой Сергий убеждается, что выше гор могут быть только горы

Копыта коней с четкостью метронома ударяли в землю, ужимая последние мили парфянской земли. Приближалась великая река Окс,[33] по ней проходила граница.

Преторианцы вплотную подходили к еще одному пределу, еще одна веха на долгом пути обещала его скорое окончание. Ах, если бы скорое… Впереди уже лиловела пильчатая линия гор из самых великих в Ойкумене, а за ними ждал трудный путь по краю пустыни Такла-Макан, где белое солнце и полнейшее безводье не оставляли живому ни малейшего шанса. И только потом на мутном горизонте проступят зубцы Великой стены, отгородившей Срединную страну от варварских набегов. Ох, сколько же еще топать до тех зубцов…

Сергий вздохнул, легонько ударяя коня пятками, и тут же зло ощерился, вспомнив, что ограблен. Начисто.

Денег нет, саки у всех посрезали кошели и посрывали ценные вещи. Главное, и цирковые причиндалы тоже растащили! Одному Эдику повезло – набор кинжалов-пугио остался с ним. А толку? Хорошо хоть мечи успели подсобрать, а где теперь искать горючую жидкость для выдувания огня? Или это к лучшему? – попытался себя утешить Лобанов. Вкус у горючки отвратительный… Тут же ноги напомнили ему, что седел у них тоже не осталось.

– Ч-черт…

– Что? – громко спросил Искандер, скакавший рядом.

– Да вспомнил этих отморозков!

– Ничего, – прогудел Гефестай с другого боку, – парфяне их всех уделать должны.

– Никаких шансов!

– Косой вступился за нас, – прокричал Эдик, – и отомстил подлым дикарям!

Неожиданно налетел «сухой дождь» – по земле загуляли пыльные смерчи, сгустившуюся мглу пошли полосовать молнии, прогремел гром, перекатываясь из конца в конец, а вот обрушившийся ливень так и не достиг иссохшей почвы – капли испарялись на лету.

Когда душная полутьма рассеялась, впереди стеной встали прибрежные леса. Выше всех поднимались тополя, развесистые карагачи и чинары. Узкие проходы между деревьями были буквально забиты порослью тамариска и колючего чингила, а в прогалах закручивались лианы.

Выехать на берег было задачей неразрешимой, пришлось слезать с коней и мечами прорубать дорогу в подлеске.

Просека вывела отряд к прибрежным зарослям камышей.

– Ну, и чаща… – прогудел недовольный голос сына Ярная, и Сергий определил, что зашел слишком вправо.

Исправить ошибку ему не дали – из тростников высунулась морда молодого леопарда. Раздраженно скалясь, зверь фыркал и щелкал зубами, вперив в принципа-кентуриона горящий взгляд медовых глаз.

– Брысь! – сказал Лобанов.

Леопард, как спущенный с тетивы, бросился на двуногого пришельца, вторгшегося в его законные охотничьи угодья.

Сергий молниеносно увернулся, отшагивая и отводя меч. Гигантская кошка заурчала, собираясь в пружинистый комок. Напряглись лапы, под бархатистой шкурой проступило витье стальных мышц. Леопард жалобно заблеял, сжимаясь перед прыжком, и вот пятнистое тело вздрогнуло, готовясь выбросить упругую массу в толчке, подмять, впиваясь клыками…

Сергий привстал на колено, выставив акинак. В момент звериного броска нужно прыгнуть самому, стелясь по-над песком, и вонзить клинок в этого кота-переростка.

Жалко красивое животное, но что же делать, если оно русского языка не понимает?

Лобанов уже уперся толчковой ногой, как вдруг в желтом глазу суперкошки, пылающем яростью, завязла стрела. В секундной тишине донеслось пение спущенной тетивы.

Леопард конвульсивно распрямился, выбрасывая передние лапы вверх, закидывая назад голову, и упал без дыхания.

Сергий медленно обернулся. В двух шагах от него стоял таинственный спаситель, незваный ангел-хранитель с луком в руках, в шароварах и короткой куртке.

– Тзана? – спросил Лобанов, словно сомневаясь в том, кого он видит перед собою.

– Ага… – согласилась девушка и добавила, будто извиняясь: – Не успела спрятаться.

Сергий приблизился к ней и протянул руки. Тзана вздохнула, бросая лук, и прижалась к принципу, вытягиваясь стрункой. Полузабытая услада холодком прошла по спине Лобанова.

– Вот кто меня спасал… – прошептал он, ласково гладя тяжелые длинные волосы. – Моя сарматочка…

Сарматочка уткнулась лицом ему в грудь и сказала глухо:

– Ты бы и сам себя спас не хуже… Просто… Как не помочь тому, кто сказал тебе самое главное слово?[34]

– Моя ж ты прелесть…

Тзана подняла голову, упираясь подбородком, и проговорила:

– Ты совсем не сердишься?

– Совсем… Что толку на тебя сердиться… И как только Киклопик отпустил тебя одну?

– Ну, он помог мне собраться и объяснил дорогу. Я прискакала на тот берег этой вашей Италии, туда, где море… Оно, как император, называется… Адриатическое! Его я переплыла на корабле, и по виа Эгнатиа добралась до Афин. Вот… Ты только не думай, что я такая бессовестная. Мне было очень стыдно… До тех пор, пока я не придумала себе занятие – стала беречь тебя. Скажи, – внезапно спросила Тзана, – ты хотел ту женщину, на берегу большой реки?

– Большая река называется Евфрат…

– Хотел или нет?

– Хотел, – честно признался Лобанов, – но не взял бы ее.

– Почему? – удивилась девушка. – Она красивая… Была.

– Понимаешь, она была слишком грязная… внутри. Она как дерево с прогнившей сердцевиной – смотришь на такое и любуешься. А под гладкой корою – труха и жирные личинки. Да и потом, редко кто может понравиться после тебя, моя красотуля…

– Правда?

– Истинная… Пошли, удивим наших.

– Пошли! – обрадовалась Тзана.

Тут как раз Гефестай издал трубный зов:

– Сережка, ты где?

– Иду…

Неторопливо беседуя, Сергий и Тзана вышли из зарослей.

– Я думал, босс удовлетворяет естественную нужду… – бойко начал Эдик и забыл продолжение.

Искандер молча замер, глядя на Тзану так, будто встретил привидение, а сын Ярная восхищенно хлопнул в ладоши.

– Ну, что за девка! – крякнул он – Полцарства за такую не жалко, а потом и остальную половину отдашь!

– Никаких шансов! – выдавил Тиндарид.

Тзана засмеялась, словно хрустальный колокольчик прозвенел.

Ханьцы-философы растерянно оглядывали преторианцев, то и дело переводя взоры на сарматку, но, видимо, ситуация привычному анализу не поддавалась.

– Не понимаю, – жалобно сказал Го Шу, и потряс головой.

– Это моя жена, – объяснил Сергий. – Я ей велел дома оставаться, а она не послушалась.

Тзана скромно потупила глазки.

– И эта девушка все это время следовала за нами? – с ужасом спросил И Ван. – Одна?!

«Эта девушка» вздернула голову, и надменно сказала:

– Я – дочь вождя, я не из тех изнеженных, слабосильных кукол, которые прячут под толстым слоем румян рыхлую кожу и дряблые мышцы. Я – сильная!

– Мы потрясены! – выразил общее мнение «триады» Лю Ху.

Чанба, продравшись к берегу Окса, вернулся с криком:

– Там какой-то корабль плывет! Большой!

Сергий одолел проторенную Эдиком тропу, все остальные двинулись следом.

Им открылся простор мутных зеленоватых волн большой реки, влекущей к морю талую воду, отданную снегами с гор.

Вверх по течению следовала вместительная барка под парусом, вздувающемся на невысокой мачте. С борта загребали пять весел с широкими квадратными лопастями.

– Это киме, – опознал судно Искандер, – плоскодонная лоханка. Влезем все, считая непарнокопытных. Подзываем?

– Давай.

И Гефестай с Искандером, не сговариваясь, заорали:

– Э-ге-гей, на киме!

Немногочисленная команда киме заметила орущих. Некоторое время весла так же плавно гребли, потом сбились с ритма, и посудина стала разворачиваться. Неторопливо, величественно даже тронулась к берегу.

Вломившись в тростник тупым носом, киме остановилась, и кормчий заорал, путая кушанский с эллинским:

– Чего вам, путники?

– Подбросьте до Талими![35] – забасил Гефестай.

– Скажи ему, – зашипел Сергий, – что денег у нас нет, но мы согласны грести всю дорогу!

– У меня есть! – сказала Тзана.

– Отлично! Сэкономим греблей!

Сын Ярная перевел предложение принципа. Кормщик почесал в голове, соображая, и махнул рукой: залезайте!

С борта спустили широкий трап, и Тзана первой завела на борт своего коня – мышастой масти. Такой цвет сольется с любой тенью.

Следом поднялись философы, Сергий протопал последним.

Договор дороже денег, и нечаянные пассажиры заменили почти всех гребцов. Заскрипели уключины, заплескали лопасти. Киме неторопливо двинулась дальше. Лобанов довольно оглядел свой отряд – теперь их стало ровно восемь, полный контуберний.[36] Хоть бы не уменьшилось это число…

В районе Талими плавное течение усилилось, на реке забелели буруны, взбугрились перекаты. Пришлось приналечь на весла. Киме плавно и очень медленно обогнула скалистый мыс у порта Талими, отстроенного на месте старинной переправы.

– Здесь можно мемориальную доску вешать, – прокряхтел Тиндарид, ворочая веслом. – «В этом месте реку Окс форсировал царь царей Кир».

– Тёзка твой тут тоже отметился, – добавил Эдик, отпыхиваясь, – Александр Филиппыч!

Каменистый берег приближался заторможено, как во сне, когда прикладываешь все силы для бега, а цель остается недостижимой.

Но вот, наконец, полетели швартовы. Два кушана в одних шароварах приняли брошенные канаты и живо обкрутили их вокруг вкопанных в землю столбов. Причалили.

Распрощавшись с кормчим, члены «экспедиции» сошли на берег, ведя коней за собой.

Талими виднелся весь с невысокого скалистого взлобка – вычурная смесь стилей и форм. Персы и парфяне, кушаны и эллины, индийцы и бактрийцы – все оставили здесь свои следы, а Талими, словно фильтр, отжимал на берег Окса сухой остаток культур. Вон, неподалеку от рынка, гордо высится храм Деметры, окруженный колоннадой, за ним пластается митреум, где поклоняются Митре (или Михре, это уж кто как выговорит), по другую сторону выглядывает плоская крыша храма зороастрийцев, а за холмом, сплошь покрытым глинобитными домами, над которыми свечами торчат тополя, показывает краешек крыши еще одно культовое здание…

Показав на него пальцем, И Ван радостно заголосил:

– Там храм Будды! Дацан! Последуем туда, о, мои драгоценные спутники, и слуги Златоустого примут нас!

– Если они нас еще и накормят, – хмыкнул Гефестай, – я запалю для Будды целую пригоршню сандаловых лучинок…

И отряд двинулся в сторону дацана.

Вблизи Талими напоминал обычный кишлак – те же пыльные кривые улочки, подчас упирающиеся в тупички, те же неровные линии дувалов, те же ишаки, смиренно везущие целые горы хвороста – одни ножки видны.

Разве что у аксакалов, преющих на солнце, не папахи прикрывали лысины, а тюрбаны из выцветшей ткани.

– Гефестай, – обратился к кушану Сергий, – как ты? Потянуло духом родины?

– Да им давно уже тянет, – ухмыльнулся сын Ярная. – Дымок чуете? Ветки саксаула горят и арчи – это в хлебных печах лепешки пекут… Эх…

– Кто о чем, а кушан – о кушаньях, – проворчал Чанба.

– Так я ж с утра не ел еще!

– Я будто ел…

Улочка, прошедшая зигзагом, вывела путников на круглую площадь, где и поместился буддийский храм. Сергию он напомнил тот, что стоял… вернее, будет стоять в Петербурге – те же коробчатые, угловатые формы, те же колонны у входа. За ними просматривался полутемный зал со статуей сидящего Будды. Дымки курильниц закручивались спиральками и стелились сизой пеленой.

Колонны со стенами были раскрашены в уставные цвета – белый, синий, красный, желтый. С продымленных балок потолка свисали полотнища священных изображений – бурханов – колыхаясь от сквозняка.

И Ван поспешил вперед, огибая храм и выходя к высоким воротам монастыря. Створки были распахнуты, и до ушей доносилось бренчание молитвенных мельниц.

Протяжные низкие звуки длинных труб разнеслись над храмом. Им отозвались большие и малые барабаны. Тревожные гулкие удары чередовались с пронизывающими высокими нотами флейт, сделанных из берцовых костей человека, и с редким, но долгим звоном бронзовых тарелочек.

Ноздри защекотали запахи ароматных трав, курений и молитвенного сыра, а в квадратном дворе Сергий увидел целую толпу монахов, крепко пахнущих тухлым маслом и немытыми телами. Монахи, склонившись над стопками деревянных табличек, нараспев рычали, озвучивая священные тексты хриплыми, нарочито низкими голосами, словно озвучивая демонов ада.

Мальчики-служки мигом увели коней, а старенький настоятель пригласил сияющего И Вана с друзьями разделить трапезу.

Сергий заметил, что во дворе храма находятся еще несколько человек, которые, как и преторианцы, не относились к духовному званию. Пожилой кушан в богатом халате сидел, расставив ноги и уперев в них ладони. Он слушал, что ему нашептывали двое молодых, кивал изредка, однако не ясно было, радуют ли его получаемые известия или же огорчают – красное обветренное лицо с бестрепетным взглядом не выражало ничего, как крашеная маска в эллинском театре.

Лобанов устроился в тени навеса, и юный послушник в рваном халате тут же поднес ему небогатый набор яств – горячую кашу-болтушку из прожаренной ячменной муки, сдобренную маслом, пару лепешек, сыр, горстку изюма.

Гефестай живо схомячил свою порцию и тоскливо вздохнул.

– Худеть надо, – назидательно изрек Эдик.

– Нельзя мне худеть, – уныло сказал сын Ярная. – У меня душа широкая, в тощее тулово не вместится…

– Ничего, ничего. Умнем и запихаем!

И Ван с крайне смущенной физиономией подошел к Сергию и затараторил извиняющимся голосом:

– Настоятель, совершенномудрый Таши Римпоче надеется, что вы и ваши драгоценные друзья покажете свое мастерство, дабы увеселить души и согреть сердца…

– С такой едой, – проворчал Гефестай, – можно хоть сейчас скакать и кувыркаться. Желудок у меня уже пустой, а то, что я в него нечаянно уронил, давно впиталось и всосалось…

Сергий подумал и сказал буддисту:

– Передай совершенномудрому, что мы исполним пару номеров, только пусть не сетует на однообразное зрелище – нас ограбили, а циркач без своих приспособлений все равно что музыкант без инструментов…

– Конечно, конечно! Сейчас откроется диспут, а потом придет ваша очередь.

– Да будет так…

На диспут собрались несколько просвещенных богословов, вместе с ними сидел И Ван, очень гордый собой. Их оппонентами стали Го Шу и Лю Ху. Это было уже интересно, и Лобанов присоседился поближе к Искандеру.

– Будешь мне переводить, – велел он.

– Слушаю и повинуюсь, – улыбнулся Тиндарид.

Тут же пристроилась Тзана – за спиной Сергия, обнимая его за плечи, что здорово рассеивало внимание. Лобанов пропустил начало и отвлекся от волнующих дум после того, как Искандер негромко зашептал перевод, следуя за мыслью Го Шу:

– Всепроникающее Сокровенное есть не что иное, как праотец природы и великий предок различий. Поистине недосягаемы его дали, потому называют его тайным. Оно столь высоко, что словно шапкой покрывает девять небес…

Настоятель внимательно слушал даоса, ласково улыбаясь, а когда тот окончил речи, заговорил нараспев, и Тиндарид беспомощно завертел головой, стараясь уловить нить в спутках и затяжках изощренного любомудрия.

– А, брось, Сашка, – отмахнулся Лобанов, – диамат все равно круче всех этих Дао…

Часа через два, когда начало уже темнеть, диспут завершился – философы и теологи попросту устали от многословия. Но выглядели чрезвычайно довольными.

– Наш выход, – понял Сергий.

Первым выступил Эдик, жонглируя факелами, потом кинжалами. Не обжегся и не порезался.

Зрители восхищенно ахали.

Свой номер показали и Тиндарид с Гефестаем – кушан обстреливал эллина из лука, а тот отбивал стрелы парой мечей.

Устроив «потешный бой» вчетвером, преторианцы выказали отличную боевую подготовку, а под конец Сергий расколотил кулаком пару плоских камней, и ногою перешиб прочную доску. Зрители были в восторге.

Опустилась темнота, и служки подожгли бараний жир в плошках светилен. Трепещущее пламя сгустило тени.

Сергий уже хотел было уединиться с Тзаной, как вдруг к нему подсел купец, замеченный Лобановым перед диспутом, и заговорил на внятной латыни:

– Поглядел я на ваши умения и вот что подумал… Вы, слыхал я, за горы собрались? Так и мне туда же. А не пойти ли нам вместе? Лихих людей на пути попадается немало, и вы бы мне здорово помогли, ежели бы выехали со мною охранниками. Как вам это? Злата-серебра не обещаю, но и не обижу – слово Гермая Чёрного дороже золота. Фарра призываю в свидетели, Ардохша и Шиву!

Сергий улыбнулся.

– С хорошим попутчиком дорога сокращается вдвое, – сказал он. – Почему ж не пойти? Только учти, почтенный Гермай, что мы спешим. Поэтому идти будем быстро. Поспеет ли за нами твой караван?

– Поспеет, – усмехнулся купец. – У меня здоровые и выносливые вьючные лошади, умелые погонщики. Да в горах не шибко и разбежишься… Твои условия?

– Нам нужны седла, еда в дороге и корм лошадям. А плата… Если на нас нападут, мы отобьемся. И тогда уж сам решишь, во сколько оценить наши услуги.

– По рукам!

Сергий крепко пожал сухую мозолистую руку Гермая, и повлек Тзану в отведенную ему келью, сохранявшую запах несвежего масла, годами впитывавшийся в каменные стены и земляной пол.

За крохотным оконцем посвистывал ветер с гор. В левом углу, на низком столике, был оставлен ужин.

Но в данную минуту Лобанова интересовала постель – деревянная рама с натянутыми поперек полосками кожи.

Обняв Тзану, он стал целовать ее, сначала бурно, задыхаясь, но потом, придя в себя, продолжил приятный процесс более вдумчиво, со знанием дела.

– Я соскучилась по тебе… – прошептала девушка, прижимаясь, притираясь к возлюбленному.

– И я…

Медленно раздевая Тзану, Сергий забормотал:

– Настоящее искусство брачных покоев глубоко и темно, как водный поток. Совокупляясь, надо применить к себе восемь приобретений, избегая семи потерь. Секрет же подлинного единения Инь и Ян в том, чтобы не позволять семени изливаться наружу…

– Да-а? – промурлыкала Тзана.

Она ласково потерлась об него грудью, водя по коже Сергия отвердевшими сосками.

Темнота в келье сгустилась, но двоим не нужен был свет.

Рано утром контуберний седлал коней – Гермай не поскупился. Сам купец пригнал к монастырю полсотни навьюченных лошадей. Кроме самого Гермая, в поход отправлялся десяток молчаливых парней верхом на коротконогих конях могучего сложения, что выглядело препотешно.

Густой набатный гул поплыл над Талими – ударили в главный барабан шести локтей в поперечнике.

Проводить караван вышел сам настоятель монастыря. Поклонившись всем пяти буддийским сторонам света, он совершил обряд приношения коней счастья.

– О вы, могучие и несравненные будды и бодхисаттвы! – простер Римпоче сложенные ладони. – Вы, взирающие благосклонными очами на трудные пути земли! Будьте милостивы к путникам, всем идущим и едущим, всем ищущим, всем тоскующим о радости!

Неожиданно поднялся ветер, он дул порывами, взметая пыль и шурша листвой карагачей. Настоятель вдохновился.

– Пусть эти кони, подхваченные четырьмя ветрами священных гор, летят далеко на холмы и равнины! – говорил он с проникновенностью. – Да станут они живыми конями счастья для всех неведомых странников…

Настоятель взмахнул руками, и фигурки лошадей, вырезанные из ткани, полетели по ветру, как листья осенью, уносясь на юг. Туда же лежал путь и живых коней – по долине реки Акес,[37] до самых истоков.

В начале пути река текла спокойно, ее течение охватывали болотистые тугаи с непролазными зарослями камыша и гигантских тростников, скрывающих лошадей со всадниками. А потом долина ужалась до тесного, мрачного каньона. Речной поток грохотал, заглушая голоса, взбаламученная Акес крутилась внизу, перекатывая валуны и выбрасывая перистые фонтаны брызг, а караван двинулся по тропе, над кручами и ревущей водой. Бывало, что кони оступались, иногда падали на сыпких откосах, где разлезшиеся сланцы ползли вниз широкими разливами каменных потоков. Погонщики метались суетливо, спасая товар и животных, а вверху кричали хищные птицы, призывая погибель и предвкушая поживу.

В верхнем течении Акес успокоилась. На севере ввысь ушли исполинские Комедские горы,[38] невозможно прекрасные, немилосердно крутые, вонзенные в глубину неба, а с юга мокрую глубину долины охватывали исполинским полукольцом горы Индийские, поднявшиеся надменно и недосягаемо. Целый ряд шеститысячников выстроился прямо по курсу, зубчатой линией урезая горизонт. Они были выше этого мира, который по нечаянности подставил им свои равнины. Их покрывал снег, но эти гиганты были белее снега. Они невесомо парили в необъятности небес, подставляя солнцу граненые бока. На заре, когда в долинах лежала сонная тьма, снежные вершины шеститысячников занимались розовым и оттенялись синим. Днем они сверкали ослепительно-белым и голубым, а на закате багровели, чередуя отраженный огонь светила с лиловыми тенями. На их вершинах в самую последнюю очередь угасал солнечный отблеск – мир спал, погруженный во тьму, а на этих горах все еще плавилось закатное золото.

Река потекла плавно, понесла удивительные светло-зеленые воды между непроходимыми зарослями колючей облепихи и небольшими лугами.

На одном из лужков сделали привал. Кони жадно хрумкали сочную траву, а люди тупо отдыхали от трудов и опасностей пути.

Солнце в горах заходит быстро. Черные острые клинья теней быстро взбежали по ложбинам и промоинам каменных круч, и вскоре лишь снежные вершины сияли в закатных лучах, переливаясь алым и золотым.

Синяя дымка подножий сгустилась в черную мглу, затапливая глубокие ущелья. Потухло сияние, разлитое в лучезарном воздухе. Красные, коричневые, черно-зеленые краски горных откосов смешались в чугунно-серый колер, и только лиловатое небо все еще сохраняло цветность, зеленея потихоньку, подпуская темноту и зажигая звезды.

Сергий и Тзана легли спать отдельно, нарочно подчеркивая равенство внутри «восьмерки», но как только свет в долине ужался до размеров костра, они нашли друг друга…

…Рассвет в горах начался с того, что черные вершины вспыхнули ломаной оранжевой чертой и небо за нею медленно перекрасилось из фиолетового цвета в светло-сиреневый. Несколько мгновений – и оно багровое. Светлея, сделалось золотистым. «Лунная вода» – роса – заблистала по лугу россыпями стразиков. Потянуло свежим ветром. Неугомонные кеклики выступили будильниками-петухами, рассыпая свое: «Кра-та-та, кра-та-та…» Подъем!

Миновав несколько кушанских крепостей, охраняющих шелковый путь, и пару зороастрийских храмов, караван поднялся по реке Памир, оставив за спиной хребет, застивший полнеба. У основания хребет был черен, выше сверкал бело-голубым льдом, а поверху разливалось небо удивительной темной синевы.

Поразительно, но именно здесь, на большой высоте, склоны покрылись густой зеленой щеткой типчака с полосками низких осоковых лугов, завиднелись бледные цветы, и даже бабочки запорхали. После пустынных долин верховий Акес, безжизненных и будто брошенных, глаза отдыхали на живом и зеленом. По склонам спускались архары и прыгали горные козлы-киики, пушистым извивом стлался снежный барс-ирбис.

Заблестело большое озеро. Оставив его слева, караван вышел к небольшой, едва текущей реке. Русло ее петляло, а топкие, бочажинные берега покрылись кочками.

И вот впереди встала последняя гряда гор, закрывающая доступ на восток.

Привал сделали у горячих источников, где преторианцы вдоволь намылись и напарились, а потом любовались, как полуголая Тзана стирает одежду…

А утром Гермай Чёрный вывел караван к перевалу, где под ветром гнулись мачты с хвостами яков и громоздилась продолговатая куча камней, обложенная кусками гранита. Купец торжественно возложил еще один камень, и начал спуск, следуя к Каменной башне, кушанской крепости, оберегающей владения царя Канишки на пути через Куньлунь.

Серпантин тропы вился по необъятному склону, порою расширяясь до нескольких шагов поперечнике. Сергия более всего поражало, что караван спускался по бесконечному цельному камню – серому и ребристому. Наверное, с вершин гор и он сам, и его спутники казались цепочкой муравьишек, затерявшихся на гигантской глыбе. Воистину, в горах иная шкала масштабов, иные понятия о том, что велико, а что мало…

Спуск длился и длился, и суровые твердыни гор незаметно занимали свои места – рядом с небесами.

Появились первые луга, посреди зелени словно глаза открылись – два озерка. В них плавала пропасть мелких рачков – чудилось, что это красные ленты переплетаются, вытягиваются, вьются петлями. Здесь Гермай запасся водой, ключевой, холодной. Каменистые отвалы у родника поросли травой сумбулой – точно пряди девичьих волос распушило. Коротенькая передышка на перепаде высот – и снова вниз.

Лобанов до того вошел в ритм, что почувствовал легкую неуверенность, когда конь одолел последние метры крутизны и зашагал по широкой долине.

– Хвала Шиве и Михре! – воскликнул Гермай. – Провели мимо нас камнепады, ни одного коня не отдали рекам и горам. Да будут благословенны священные!

Эдик подъехал к Го Шу, и поинтересовался:

– А Поднебесная скоро?

– Ах, как долог путь, драгоценный Эдик, – вздохнул даос. – Когда-то, говорят, уже и эти земли принадлежали Сыну Неба, но совсем недавно царь Канишка отвоевал их – и Яркенд, и Кашгар, и дальний Хотан…

Чанба оглядел неприступные откосы гор, и пожал плечами.

– Не понимаю, – признался он, – что тут делить? Сплошной камень!

– Делят то, – вступил в разговор Лю Ху, – что видят наши глаза и где ступают наши кони, – дорогу.

Только здесь можно пройти и на запад, в Кушанию и Парфию, и на юг, в Индию. Кто охраняет этот путь, тот держит в руках всю торговлю.

Так, за разговорами, пролетали часы и мили. И вот показалась Каменная башня – большая крепость, сложенная из гранитных глыб. Ее стены наклонялись внутрь, к ним прилепился храм, а поближе к дороге высилась громадная квадратная башня.

Крепость прочно сидела на возвышенности, а долину перегораживал высокий вал, лишь в одном месте прорезанный неширокими воротами, запираемыми на ночь.

День был в разгаре, а посему тяжелые створки, обитые позеленевшими полосами бронзы, стояли открытыми. Несколько копьеносцев, до пояса скрытые неровной кладкой из каменных глыб, бродили по верхушке вала.

– Гляди! – шепнула Тзана и показала направо. Там, где насыпь подходила к крепости, лежал огромный скелет слона. Бивни, понятное дело, были спилены, а остальные кости белели, как надраенные – стервятники изрядно постарались.

Стражи на валу затрубили в рога, им откликнулись трубачи на башне. Гермай подбоченился и с видом триумфатора въехал на коне в ворота.

За воротами Сергий разглядел просторный двор, этакий загон-отстойник, примыкающий к валу и огороженный с трех прочих сторон. Восточные ворота стояли запертыми. Небось пошлину требовать станут…

Караван свободно поместился во дворе, и западные ворота тоже закрылись. Двое бойцов уложили в кованые ушки солидный брус – граница на замке.

Гермай, кряхтя, слез с коня, подтянул колчан на перевязи и направился к башне, до которой были уложены грубые ступени.

И вдруг началось нечто странное. На вал выбежали человек десять с луками и принялись стрелять караванщиков. Чёрный бросился на землю и проворно отполз за камень. Погонщики закричали, кто-то из них упал, раненый в ногу, кто-то взмахнул руками, уже безразличный к несчастьям и радостям мира – стрела торчала у него из груди.

– Лоб! – заорал Искандер, спрыгивая с коня. – Это парфяне!

Сергий и сам уже заметил не характерные для кушан конические шапки. Впрочем, попадались и тюрбаны.

– Пробиваемся в крепость! – крикнул Лобанов, оглядываясь в поисках Тзаны.

Девушка стояла под прикрытием лошади и хладнокровно выцеливала нападающих. Вот она спустила тетиву – и один из парфян на валу выгнулся дугой, слепо шаря по груди, нащупал оперение стрелы, ухватился за него, но без толку – рана была смертельной.

– Тзана!

– Иду!

Трое философов неслись к башне, сгибаясь в трогательном единстве. По очереди останавливаясь, ханьцы натягивали луки и стреляли по врагу. Погонщики, призванные хриплой бранью Гермая, тоже организовались и вступили в бой.

– Гефестай! Искандер! Прикрывайте!

– Есть!

К эллину с кушаном присоединился сам Чёрный, вооруженный тугим степным луком. Втроем они здорово подчистили вал, а тут и Тзана присоединилась, пуская стрелы от подножия башни.

Лобанов, поняв, что ругань тут не поможет, выхватил меч и понесся ко входу в крепость, вжимая голову в плечи и сдерживая рвущуюся ярость.

Лучники на валу, видя такое дело, кинулись к башне и юркнули в боковой ход. С ревом, поминая Митру и Орланго Веретрагну, за парфянами бросился Гефестай. На карачках взобравшись на вал, кушан перескочил через невысокую ограду и вскоре исчез в полукруглом провале входа. Следом кинулся Искандер.

– Все сюда! – заорал Лобанов, призывая погонщиков.

Тех осталось всего пятеро, но вместе с Гермаем это была сила. Тзана хотела было первой ворваться под низкие своды главного входа, но принцип-кентурион не стал следовать правилам галантности и сунулся в крепость прежде дамы.

Он попал в полутемный коридор, приведший его в тесное помещение, заставленное мощными колоннами, поддерживающими плиты нависшего потолка. Свет сюда попадал сквозь узкие бойницы, но освещать тут было некого. Первый этаж башни был пуст.

Еще один коридор выводил на вал, а с другой стороны, в самом темном месте обнаружились ступени, ведущие наверх. Дверь. За нею свет.

Сжавшись, словно пытаясь стать меньше, Лобанов влетел в дверь, сразу же принял боевую стойку.

Этого от него и ждали. Могучего сложения парфянин со свернутым набок носом мгновенно захлопнул толстенную створку, ржавые навесы которой весили не меньше пуда, и задвинул засов. Полсекунды – и он уже щерился, поигрывая трезубцем ханьской работы. Опасный товарищ…

– Вот и свиделись… – послышалось из угла. Лязгающий голос говорил на латыни, хоть и с заметным акцентом восточного жителя.

На свет вышли двое, одинаковых с лица – в кушанских тюрбанах, ярко-голубом и алом, в кожаных шароварах по степной моде и в парфянских халатах на голые тела, бугристые от мышц. Между ними затерялся третий – невысокий парфянин в панцире из кожи носорога с бронзовыми пластинами, вероятно, снятом с воина Поднебесной, и в кожаном шлеме, расшитом раковинами каури и пучками красных нитей.

Свет упал ему на лицо, и Сергий узнал Орода.

– Ага, так вот кто провонял всю Каменную башню… – затянул Лобанов.

В дверь яростно затарабанили кулаками и ногами.

– Друзья верны тебе, Сергий Корнелий, – с усмешечкой проговорил Ород. – Но их верность не навсегда – они сами вошли туда, откуда уже не выйдут. Мои люди заперли обе двери наружу, еще двое твоих друзей прорвались на второй этаж, но там собрался десяток отменных лучников, так что попрощайся с Александром и Гефестом… нет, Гефестаем. Я не сделал ошибки?

– Ты посмотри на него, – ухмыльнулся Сергий, – он еще и наслаждается! И в кого ты такой дурной? Впрочем, ладно. Перед тем, как я тебя прикончу, ответь мне: какого… этого самого… ты за нами вообще увязался? Неужели заняться больше нечем?

Косоглазый злобно ощерился.

– Прикончишь? – зашипел он, брызгая слюной. – Ты?! Меня?! Это вы все тут сдохнете! Хочешь услышать мой ответ? Пожалуйста! Именем царя царей мне было приказано уничтожить тебя и всех, кто шел с тобой. Это оказалось труднее, чем я предполагал. Как видишь, мне пришлось забраться в горы и только тут похоронить вас… Я имею в виду – скормить падальщикам.

– Не ожидал, что саки сплохуют и оставят кого-то в живых, – проговорил Лобанов, стараясь тянуть время. В дверь больше не стучали, но друзья обязательно что-нибудь придумают…

– Да, – мрачно усмехнулся Ород, – уцелел всего десяток. Пришлось нанимать желающих по дороге.

– А кто ж вас в крепость пустил?

– О, ее гарнизон так соскучился по новым людям, что нас приняли как дорогих гостей. Угостили жареной свежениной, а у нас – случайно! – нашлись бурдюки с крепким вином… Но вот что поразительно – в чашах, из которых пили тутошние охранители границы, оказался яд. Представляешь? Ума не приложу – и кто ж это мог подсыпать его?..

– До чего ж ты подлый… – протянул Сергий. – Нет, я не говорю, что это плохо, наоборот – куда приятнее убить мерзавца и подонка, чем честного вояку… Кстати, это не ты ли подослал жрицу из храма Астарты?

– Я, – расплылся Косой в довольной улыбке. – Правда, неплохо было задумано? Я получил приказ – перебить вашу банду в Ктесифоне, но уж очень хотелось начать пораньше, вот я и подговорил Низу…

– «Перебить вашу банду!» – издевательски повторил Лобанов. – А перебили твою.

Косой оскалился.

– Сначала я следовал приказу, – проговорил он сдавленным голосом, – но когда ты нас подставил и стравил с саками, уничтожить проклятых фроменов стало для меня вопросом чести!

– Ну уж, ты сейчас наговоришь! Какой еще чести? Разве у такого ублюдка, как ты, может быть честь? Кстати, не просветишь ли ты меня, какой еще подонок раскрыл секрет о нашем походе?

– Этого подонка, – расплылся в улыбке Косой, – зовут Луципор, он твой раб.

– А ты сам-то чей холоп?

– Кончай его, Пакор! – каркнул Ород.

Парфянин с перебитым носом громко засопел и бросился на Сергия. Молниеносный выпад трезубца ушел в воздух – Лобанов отпрыгнул, уходя в кувырок. Удар по ногам Пакора тоже не прошел – парфянин отбил акинак древком трезубца и нанес удар. Мимо! Обратным ударом Пакор хотел зацепить Сергия, но принцип-кентурион решил малость уравнять шансы – упав на пол, он перекатился под свистнувшим над ним трезубцем, и закаленной пяткой перешиб древко у самого наконечника.

Пакор очень удивился, оставшись с обломком в руках, а в следующее мгновение акинак вынул из него душу, пронзив парфянина от паха до печени.

Выдернув меч, Сергий вскочил, едва поспевая скрестить клинок с двумя кушанами, выбравшими мечи, прозванные картами – удлиненными акинаками. Кушаны недурно владели своим оружием, и уделать их было делом проблематичным – Лобанову представилась пара случаев, но, увы, не хватило длины клинка.

Кушаны прижали Сергия к стене, за их спинами прыгал Ород, подбадривая своих головорезов. Рубаки наседали, щеря желтые зубы. По их лицам струился пот, но сил обоим Митра отмерил немало – малейшая промашка – и карта перечеркнет нить жизни принцип-кентуриона…

И тут с потолка в углу посыпалась пыль. Ни Ороду, ни его наемникам это не было видно, а к Сергию словно второе дыхание пришло – кто еще мог ворочать каменную плиту, кроме великана Гефестая?!

Плита сдвинулась, под нее сунулся бронзовый лом, зеленый от времени… И вес был взят! В пролом свесился Искандер с луком. Выгнувшись назад, он выпустил стрелу, и тут же скрылся наверху. Кушан в ярко-алом тюрбане вздрогнул, вытягиваясь на кончиках пальцев, словно на пуанты становясь, и рухнул под ноги Сергию. Его напарник отвлекся на долю секунды, но и этого хватило, чтобы акинак, отбив карту, почти срубил голову в тюрбане небесно-голубого цвета.

Со второго этажа спрыгнул Гефестай, ринулся к Сергию, но тот уже и сам справился.

– Ород где? – заорал Лобанов. – Только что тут был, зар-раза!

Сын Ярная метнулся за угол, и оттуда крикнул:

– Тут дверь! Маленькая! Запертая…

Сверху соскочил Искандер.

– Там есть кто живой? – спросил Сергий, тыча пальцем в потолок.

– Были такие… – оскалился Тиндарид.

– Понятно!

Лобанов подскочил к двери и отодвинул засов. На этаж тут же прорвалась разъяренная Тзана.

– Живой?!

– Да что мне сделается… Орода видела?

– Сбежал Ород! – донесся глухой голос Эдика. – Двух коней Чёрного прихватил – и сбежал!

– А куда? Вперед или назад?

– Вперед, конечно! Он же чокнутый…

Сергий, не выпуская из руки акинак, обошел все этажи Каменной башни, встречая погонщиков, бледных, как снег, Гермая, возносящего благодарственную молитву Митре за спасение, ученую триаду – Го Шу и Лю Ху устало обтирали трофейные мечи.

Лишь теперь Лобанов ощутил усталость. Выбравшись во двор крепости, он присел на каменную ступень и равнодушно огляделся. Еще один бой. Еще одна победа. А сколько иных сражений уготовано в будущем? И всегда ли им будет сопутствовать виктория?

Превозмогая себя, принцип-кентурион встал и негромко скомандовал:

– Собираемся. И едем. Подальше отсюда…

Глава 8,

в которой контуберний пересекает границу Поднебесной

1

Кони ступали по тропе, понуро кивая головами – донимала высота. Она отнимала силы, не позволяя дышать вволю. Потом торговый путь «пошел на снижение» – и всем малость полегчало. Белые, желтые, черные горы окружали узкую извилистую долину, и постепенно на этой пустынной палитре проявлялись мазки зеленого – показались высокие ели на острых утесах, проросли тополя на лужайках.

Под вечер вышли к Яркенду, который ханьцы называли Шачэ. Это было обычное для Азии скопище глинобитных домиков под плоскими крышами и узких, запутанных улиц, сжатых дувалами.

В Яркенде Гермай решил задержаться и распрощался с преторианцами, каждому отвалив по два кушанских динара. Эти здоровенные золотые монеты почти закрывали ладонь – в каждой драгметалла содержалось вдвое больше, чем в римском ауреусе.

– Это все, чем я могу вас отблагодарить, – сказал купец. – Всякого я навидался и каких только опасностей не изведал, но того, чему был свидетелем у Каменной башни, не ожидал! Вы уберегли и коней моих, и товар, и людей, не считая уж мою жизнь, с которой я едва не расстался. Будете в наших местах – заходите в гости!

– Непременно, – улыбнулся Сергий.

В принципе, благодарить надо было как раз Гермая, хотя бы за то, что у Чёрного «все было схвачено» и преторианцы, пока они шагали в составе каравана, беспроблемно пересекали границы, счастливо минуя и дорожную стражу, и жадную таможню. Но не говорить же всей правды?..

Рано-рано утром «великолепная восьмерка» тронулась в путь. Им предстояло пройти сотни миль по южному краю грозной пустыни, которую позже нарекут Такла-Макан. Окраины пустыни, отмеченные солончаками, постоянно маячили слева. Чаще всего веяные-перевеянные пески вытягивались сыпучими барханами, но иногда ветер сгребал их в гряды, похожие на китовые спины или громоздил песчаные пирамиды.

Реки и речушки, стекающие с гор Куньлуня, уносили воду в пределы пустыни, их течение отмечалось порослью тамариска и редким саксаульником, но недолго – драгоценная влага заглатывалась жадными песками, пропадая в бездонных недрах.

Жара и сушь выпивали жизненные соки, и отряд стал двигаться по ночам, пережидая день в тени, поближе к воде.

Однажды из пыльного марева, веками висящего над Такла-Маканом, показался Хотан, край Кушанского царства – Гуйшуана, как его называл Лю Ху, неодобрительно поджимавший губы при упоминании побед энергичного и удачливого царя Канишки.

И снова пыль, пыль, пыль из-под копыт…

А на третью неделю пути, оставив слева белое озеро, покрытое солью, отряд вышел к Шачжоу,[39] западным воротам Поднебесной.

Гигантские дюны подходили бы к самой окраине Шачжоу, но путь пескам – и путникам – преграждала величественная крепостная стена, завиток той знаменитой Вань Ли Чан Чэн,[40] что охраняла империю Хань с севера.

В толстой зубчатой стене был оставлен неширокий проход между двумя прямоугольными башнями. Перемычка над воротами сверкала цветной черепицей.

– Да будет милостиво к нам Вечно Синее Небо, мои драгоценные спутники! – воскликнул Лю Ху. – Мы дошли до пределов Поднебесной! Какое счастье…

Даос, не имевший родины, деловито вытащил из-за пазухи свернутую в трубочку подорожную грамоту из плотного листа желтой бумаги сюаньчжи, используемой лишь для важных документов. И Ван протянул ему баночку с тушью и подал кисточку. Го Шу тщательно разрисовал лист замысловатыми иероглифами, перечисляя всех, кто вернулся на родину из дальних странствий, и тех, кого они привели с собою.

Держа грамоту в руках, чтобы чернила высохли, даос направился к воротам. Ему навстречу вышли пехотинцы в длинных халатах и кольчугах, с квадратными щитами, покрытыми лаком, и с кривыми мечами дао. Их лица были расписаны тушью.

Следом выплыл грузный бу-цзян, командир отряда. Го Шу низко ему поклонился, командир небрежно ответил даосу. Глянул в грамоту, высмотрел императорскую печать – и живо прогнулся в почтительном поклоне.

– То-то! – важно сказал Эдик.

«Великолепная восьмерка» покинула Западный край[41] и проследовала на земли Поднебесной.

2

Ород Косой ехал, не торопясь, безвольно отпустив поводья и согнувшись в седле. Жизнь ему была не мила, но он продолжал ехать на восток. А куда еще податься?

Он не исполнил отданный ему приказ. Он потерял всех своих людей. И как ему с этим вернуться? В качестве кого? Неудачника, провалившего всё дело?

Ород скривил губы в горькой усмешке – даже кони, которых он украл у купца, оказались навьюченными не ценным товаром, а бурдюками с теплой водичкой. Пр-роклятые фромены…

Пожалуй, самым мучительным было признание превосходства всех этих сергиев, эдиков с гефестаями над ним, ацатаном Ородом. Ацатаном, который чуть не вышел в князья… Ну, вот как эту потерю потерь можно простить им?

Не доезжая до Хотана, Ород решил свернуть с тракта поближе к корявой рощице саксаулов. Кони устали, да и он сам еле держался в седле.

Неожиданно ацатан услышал крики и гогот, несшиеся из-за саксаульника, и направил коня в ту сторону.

В иное время Ород поостерегся бы ехать в одиночку, но сейчас ему было все равно. Хуже не будет.

За леском Косому открылась обычная картина ограбления – коробчатая повозка с кожаным тентом, запряженная мулами, стояла поперек дороги. Из распахнутых дверей вывалился некто в золоченом халате, утыканный стрелами, как дикобраз иглами. А вокруг, пешие и конные, кружились десятка два молодцев-лиходеев – кто в халатах и тюрбанах, кто в шлемах, кто в войлочных колпаках на манер тех, что в ходу у саков.

Приблизившись, Ород разглядел, что молодцы крутятся вокруг кучки перепуганных людишек в странных одеждах – словно обычные халаты – светло-бежевые на подкладке с голубыми отворотами – решили пошить с огромным запасом. Полы волочатся по земле, рукава спадают до колен, а воротник – до пояса. И надо было обе полы подхватить и сложить на спине двумя складками, заправить за пояс всю лишнюю материю, а рукава закатать или вовсе откинуть за спину.

В основном среди разбойного люда узнавались кушаны. Их язык Ород знал неплохо – соседи, как-никак. Прочистив горло, он спросил:

– Это что такое?

Молодцы, как один, обернулись на голос и очень удивились. Их вожак, кряжистый детина с бритой головой ухмыльнулся, кладя грязные ладони на рукояти двух мечей в золоченых ножнах, заткнутых за кушак.

– Сам бы хотел знать, что это такое к нам подъехало, – глумливо усмехаясь, сказал он, – да еще и говорит человеческим голосом!

Разбойники с готовностью захохотали, а Ород безразлично посмотрел на вожака. Обычно ацатан был очень осторожен и не лез в гущу драки, но сейчас всякие страхи покинули его – унижение, понесенное им от фроменов, словно растворило всякую боязнь.

– Когда я спрашиваю, надо отвечать, – сказал Косой негромко. – Понял, ты, харя немытая?

Это был уже вызов. Вожак побледнел и покинул седло. Молодцы оживились – сейчас что-то будет, сейчас им покажут зрелище, и кого-нибудь прикончат!

Ород, по-прежнему невозмутимый, тоже спрыгнул с коня. Вожак оскалился и выхватил меч. Косой неспешно вытянул свой гладиус, к которому привык на землях фроменов. Фехтовальщиком он был неплохим, да и в учение его отдали не кому попало, а славным рубакам из «драгонов», охранявшим самого шахиншаха. Эти разбойники ему не чета… Но случай не разбирает лиц.

Вожак закричал, пугая Орода, и бросился, кроя воздух мечом наискосок. Ацатан отступил, мягко улыбаясь, словно приглашая напористого товарища занять свое место. Увернулся раз, увернулся другой… Бой расшевелил Орода, подогрел вяло текущую кровь, пробудил злость. Косой сощурил глаза и перешел в атаку. Мгновенный напор ошеломил вожака, а точные уколы в грудь, под мышку, в руку, в ногу разъярили – косоглазый незнакомец играл с ним. Вместо того, чтобы разом покончить с главарем банды, он кружил вокруг, больно покусывая, пуская кровь помалу. И вожак ощутил страх.

Перемену настроения почуяли и сами молодчики-разбойнички – сперва они возбужденно ревели, приветствуя скорую победу вожака, но вот крики стали стихать. И снова поднялся рев – полувозмущенный, полувосхищенный. Никто из разбойников не давал клятву верности своему главарю, их вел тот, кто был сильнее. Так выбирали вожака стаи волки – с кого же еще брать пример лиходеям?

Ород, сам того не ведая, сделал верный ход – удерживая на длину клинка главаря, он показал разбойничкам, что не того они признавали первым среди равных. Косой дал им время подумать и передумать, то бишь созреть для нового выбора.

Вожак отпрыгнул, тяжело и хрипло дыша, и тогда Ород совершил молниеносный выпад, пронзая объемистое брюшко и накалывая печень. Выдернув меч, он небрежно обтер лезвие о грязноватый халат главаря, быстро отходившего к предкам. А сам даже не запыхался.

Молодчики молчали, переглядываясь и тужась понять, что же им делать теперь. Много времени на раздумья Ород им не дал. Указав мечом на повозку, он громко спросил:

– Так что же это такое?

Из толпы выступил толстяк в замызганном халате ханьского покроя – запахнутом на правую сторону.

– Я – Куджула, – сказал он, – а это, – толстяк всем телом повернулся к повозке, подле которой дрожали люди в странных одеждах, – кортеж одного царька с этих… как их… горы такие есть, шибко большие, говорят… А! Хималаи, во! И он там в царьках ходил, вон тот, что из кареты вывалился. А это свита его.

Ород замер, прокручивая в голове блестящую комбинацию.

– И он ехал к императору Поднебесной? – медленно уточнил он.

– Ну, да…

Косой зажмурился и покачал головой. На губах его заиграла слабая улыбочка.

– И что же вы хотите со всем этим сделать? – осведомился ацатан.

– Как что? – удивился Куджула. – Поделить на месте и свалить подальше! Тут вона, подарки императору имеются – бирюза кусками, нефрит…

Ород вздохнул.

– Нет, не зря я заколол этого кабана, – ткнул он сапогом тушу убитого вожака. – Дурак он был потому что, и вас за придурков держал. Слушайте все! – возвысил ацатан свой голос. – Если пойдете за мной и станете слушаться меня во всем, то уже в этом месяце вас оденут в шелка и накормят с золотых тарелок! Бирюза! – фыркнул он. – Надолго ли ее хватит, этой бирюзы? На три дня закатите ха-арошую гулянку, и все? А я вам предлагаю безбедную жизнь во дворце до самой весны, если не дольше!

Разбойнички взволнованно зашумели, мешая неверие с надеждами голодранцев.

– А чего делать-то? – спросил за всех Куджула.

– А ничего. Я поеду в этой повозке как горский царь, а вы последуете за мной как свита!

Разбойнички взревели. Теперь, когда им указали ясный путь, мнения раскололись – одни, самые безбашенные, восторженно вопили, вращая клинками, другие, кто побоязливей, хмурились и крякали, ожесточенно почесывая в затылках.

– Кто со мной? – воскликнул Ород. – Кто хочет целый год вкусно есть и сладко пить, спать с красавицами в теплых постелях и жить во дворце?!

– Мы! – взревело большинство. – Мы хотим!

– Одно условие! О нашей затее никто не должен знать, кроме нас, верных друг другу! Кто не с нами, тот враг нам, а врагам нельзя оставлять их жизни…

– Это мы мигом! – выкрикнул Куджула и всадил в своего соседа, выступавшего против нового вожака, кривой меч.

– Я за, я за! – в ужасе закричал длинный, как жердь, сомневающийся, но ставки были сделаны – копье вошло длинному в живот и вышло со спины.

Ород не успел сосчитать до пяти, а вокруг него столпились сплошь его сторонники. Противники бились в агонии.

– Переводчика, случаем, не сгубили? – вопросил ацатан.

– Живой он, – успокоил вожака Куджула. – Тиридат, волоки его сюда!

Названный Тиридатом притащил полузадохшегося старикана в тюрбане, обличьем – вылитый парфянин.

– Откуда родом? – поинтересовался Ород.

– Мардохмаг че аз Селохия шахр… – просипел старик-переводчик, прокашлялся и сказал на кушанском: – Из Селевкии мы. А звать меня Хоразом.

– Земляк, значит! Отлично… Так как звать этого князька с великих гор, Хораз?

– Он не князек, – ответил переводчик. – Он – гьялпо, то есть царь. А имя у него таково – Цзепе Сичун Зампо.

– Отныне будешь так величать меня, и обращаться будешь по имени… э-э… Цзепе Сичун… как там дальше? Зампо. Цзепе Сичун Зампо. Вот так. И мне надо привыкнуть, и свите моей. Всем ясно?

– Ага! – ответили разбойнички.

– Тогда так. Слуг этого гьялпо осторожненько передушить, чтоб одежку не попортить, – и переодевайтесь. Чего зря сидеть? Ехать пора! Император нас ждет не дождется!

Молодчики-разбойнички заревели в полном восторге и кинулись исполнять приказ вожака. Приказ гьялпо.

Глава 9,

в которой преторианцы делают зарядку

Полупустыня за Шачжоу полностью отвечала этому определению – она начиналась там, где вились сухие или высыхающие русла речек, шуршали заросли еще зеленых камышей, тянулись вверх рощи тополей. Обойдешь ту рощу – и видишь кусты, густо припорошенные пылью, а за ними уже стелятся щебневые поля, где камешки блестят черным и коричневым «лаком пустыни», и серые солончаки, по которым то реже, то гуще рассеяны бугры с кустами тамариска.

Иногда попадались давным-давно брошенные поля, плавно переходящие в голые блестящие глинистые поля, из плоскости которых прорастали руины – останки башен из сырцового кирпича, ограды, стены…

Один раз отряд наткнулся на целый лес мертвых деревьев – из твердой почвы с соленой коркой торчали пни или спиралью закрученные стволы с остатками толстых сучьев – корявые, растрескавшиеся и настолько пропитанные солью, что горели из рук вон плохо.

И все же дух Сергия был бодр, ибо его конь шагал не по дикой местности. Чтобы в этом убедиться, достаточно было повернуть голову к северу, к Ван ли Чан Чэн – «Великой стене в десять тысяч ли», которую ханьцы звали уменьшительно – Чанчэн.

Стена тянулась из-за горизонта и уходила за горизонт – высокий вал из утрамбованного грунта с редкой чередой башен. Большие сторожевые башни строили из кирпича и белили, окружали зубчатой стеной вовне, а с внутренней стороны вала к ним примыкал военный лагерь.

С дороги было видно, как по наружной стене башни, по зигзагу деревянных лестниц, бегают солдаты, тягая тяжелые дротики для катапульт наверху. Над башней торчал высокий шест, на котором трепался под ветром сигнальный флажок, а по валу бродил одинокий офицер, бдительно осматривающий песчаную насыпь с внешней стороны вала – песок специально выравнивали, чтобы сразу обнаружить следы проникновения врага. Империя стояла на страже завоеваний предков.

В тот же день «великолепная восьмерка» въехала в Северные ворота города Юймэнь. За Юймэнем, чье название переводилось как «Яшмовые ворота», открывался Хэсийский коридор – тысяча верст пути по цепочке оазисов, узкий проход между южными горами и пустыней Гоби, которую на века отгородила Чанчэн.

– Гляди-ка, – хмыкнул Эдик, – настоящие перекрестки!

– Да уж… – протянул Искандер. – Я и подзабыл уже, что, кроме синусоид, существуют еще и прямые углы…

Го Шу улыбнулся горделиво – улицы Юймэня отвергали привычную азиатскую кривизну и разбросанность, разделяя город на четкие квадраты, причем дома жались вплотную друг к другу, «подобно зубьям расчески». Цивилизация!

Главная улица привела от Северных ворот к южной стене, уже через пару кварталов разойдясь широкой рыночной площадью, забитой повозками. Лавки стояли рядами, вовсю шла торговля киноварью, лаком, патокой, зерном. Каретники гордо демонстрировали легкие двухколесные тележки, текстильщики до отказа набивали лавки грубыми изделиями из конопли, искусно выделанными коврами и войлочными покрышками для пола. А у входа на рынок важно восседал чиновник, побрякивая круглыми бронзовыми монетками с квадратными дырками посередине.

– Это у вас деньги такие? – полюбопытствовал Чанба.

– Они, – кивнул Лю Ху. – Называются «цянь».

Конфуцианец поежился, словно озяб – его одеяние, состоявшее из халата и шаровар, было уместно повсюду в Азии, в степях ее и горах, но Поднебесная диктовала иные моды.

Ханьцы мужского полу надевали на себя «ку»: нижнюю одежду, рубаху и штаны – широкие, с мотней, подпоясанные кушаком. Поверх «ку» натягивали «таоку», как бы чехол на штаны – две отдельные штанины, крепившиеся к поясу тесемками. Сей низ обертывался юбкой шан, крепившейся на талии поясом – матерчатым «ню» или кожаным «гэдай», а сбоку крепили «шоу» – цветные шнуры с нефритовыми украшениями, связанными в сетку. К поясу подвешивали нож, огниво, кольцо для стрельбы из лука, иглу…

Этот сложный наряд завершала распашная полукофта-полухалат «и».

И не дай бог запахнуть ее налево – вас тут же сочтут ничтожным варваром, ничего не смыслящим в культуре. Только направо!

Женщины одевались в том же стиле, разве что прически различались в этом «унисексе» – ханьцы вообще не стриглись, заплетая длинные косы, а их жены и подруги собирали волосы в узел, скрепляя его на темени шпильками.

Крикливые торговцы роились вокруг, как мухи, иногда уступая место гадателям и предсказателям будущего, без совета с коими не стоило начинать серьезных дел.

Отряд преторианцев проехал почти всю площадь и выбрался в тот ее угол, где возвышался помост эшафота. Палачи трудились вдумчиво, без спешки, не обращая внимания на любопытствующих бездельников. Они рубили ворам руки, беглым отсекали ступни, клеймили преступников, вырывали им ноздри, кастрировали – крики боли и ужаса сливались в неумолчный вой.

Ступенью ниже приводили в исполнение мягкие приговоры – сбривали бороды или отрезали косы, которые считались обязательными атрибутами мужчин.

Отряд выехал на улицу, и у одного из домов Лобанов заметил шест с красным флагом, посреди которого корячился желтый иероглиф. Лю Ху указал на него:

– Это знак питейного заведения. Видите иероглиф? Его значение – «вино». Там же можно и перекусить.

– Самое время! – оживился Гефестай.

Тзана хихикнула и легко, будто играя, покинула седло. Пошла рядом с конем, стряхивая пыль с его обвисшей гривы.

Вдоль стены заведения выступала коновязь, более двадцати унылых лошадей, оседланных и «припудренных» пылью, тянули воду из поилки. Преторианцы спешились и привязали поводья. Философы, кряхтя, последовали их примеру.

– Отметим прибытие, – крякнул сын Ярная, и переступил порог.

За порогом обнаружился просторный зал, темноватый и душный. Под потолком плавала сизая пелена чада, новые порции которого щедро поставляли сковороды и казаны, вмурованные в громоздкую печь. Наверное, зимой здесь тепло и приятно, но летом было жарковато.

Зал был полупуст, причем на одной его половине гуляла шумная компания в мешковатых халатах, а прочие скромно сидели в сторонке.

Тзана внезапно напряглась, ее лицо затвердело.

– Узнал? – процедила она.

Сергий присмотрелся и не сразу поверил, хотя моментально признал косоглазого.

– Наш Ород, что ли? – пробурчал Эдик.

– Он, – молвил Искандер. – Никаких шансов… Странно, почему они в чубах?

– В чем?

– То, что на этих отморозках надето, называется – чуба. Чубы в ходу у тибетцев… Но тут нет ни одного горца.

– Точно, – подтвердил Гефестай. – Половина – кушаны, ручаюсь. А вон те двое, наверняка, из парфян. И еще парочка – китайской наружности.

– Разберемся…

– Лю Ху, – негромко сказал Сергий, – вы не распорядитесь насчет питья?

– Конечно, конечно!

– И еды! – встревожено добавил кушан.

– А как же, драгоценный Гефестай…

Лобанов устроился за столом – так, чтобы хорошо видеть новую компанию Орода и не подставлять спину.

– Или уйти? – вымолвил Тиндарид, словно продолжая размышления.

– Если у них на уме драка и поножовщина, уход ничего не изменит. Догонят.

– Их тут человек двадцать…

– У Орода уже было под двадцать. Сам знаешь, где они теперь.

– Потасовка нам нужна меньше всего…

– Уж больно ты осторожен стал, – прищурился Эдик. – С каких это пор?

– С тех самых, Эд, когда понял, что смертен. Я, знаешь ли, не тороплюсь в мир иной, а помереть в кабацкой драке… Фи! Это так пошло.

– Перестаньте, – сказала Тзана с укоризной.

– Молчу, молчу…

Вернулся Лю Ху и привел хозяина – пузатого ханьца. Сергий молча выдал ему парфянскую тетрадрахму. Пузан радостно заулыбался, взвешивая серебряный кругляш на ладони, и мелко закивал, выслушивая заказ. Исполнение не заставило себя ждать – служки притащили блюда с рисом и плошки с пахучими соусами, затем внесли горячее – целую миску с кусочками мяса, перемешанного с непонятными травами и чем-то еще, то ли горохом, то ли мелкой фасолью.

Хозяин лично принес округлый сосудик с подогретым рисовым вином и фарфоровые чашечки. Поклонился и укатился к себе.

– Ну, – решительно сказал Гефестай, плеснув во все чашечки, – поехали!

Вино напомнило Сергию разбавленный коньяк. И тепло от него точно так же разливалось по жилам, расслабляя усталые мышцы.

Состав поданного жаркого он так и не определил, но было очень вкусно.

– Гош, – томно проговорил Эдик, – поклянись, что это не собачатина.

– Клянусь, драгоценный Эдик.

– И не кошатина?

– Ах, что вы! Как можно!

– Хм. Неужто крысятина?

– Отвяжись, – посоветовал Чанбе Гефестай, – и не морочь человеку голову.

Смежив и без того узкие глаза, конфуцианец высказался:

– Ах, драгоценные мастера, как же я рад, что вернулся на родину! Три долгих года, что я провел в стране Дацинь, тянулись бесконечно долго. Но вот что удивительно – ныне я начинаю скучать по той жизни. Да-да!

– И я, – поддакнул буддист. – Я ощущаю в душе болезненную раздвоенность, ибо за время отсутствия успел привыкнуть к жизни на Западе, к римским обычаям, к самому духу Великого Рима. Вам будет трудно понять меня, ибо вам не дано было заметить то, что бросалось в глаза на каждом шагу, за любым углом – необычайную, потрясающую свободу!

– Да будет тебе известно, Ваня, – вступил в разговор Гефестай, – что мы успели побывать в рабстве, так что волю мы тоже ценим…

– Нет-нет, – затряс головой И Ван, – вы не понимаете. Рабство существует повсюду, и в Поднебесной тоже хватает невольников, но не в этом дело. Я помню, как во время Сатурналий бродил по улицам и ужасался – мир перевернулся! Ибо рабы приказывали своим господам, а те им безропотно подчинялись. Да, я понимаю, что они исполняли обычай, что тогда был праздник, он минует и всё встанет на свои места. Всё так, но в Поднебесной такого не бывает вовсе. Никогда!

Лю Ху хмуро усмехнулся.

– Тут все рабы, – проскрипел он. – Все до единого. Даже благородные мужи находятся в неволе ритуалов и долга, верности и благих сил.

– Не соглашусь с тобой, почтенный Ху, – сказал Го Шу. – Ритуализированность жизни Хань, конечно, высока. Но! За пределами ритуала, вне чисто формального его исполнения, в Поднебесной существует огромная свобода, множество путей жизни, вер и учений. Нас тут трое философов, а могло быть сто!

– Поднебесная – это пирамида, которая никогда не рухнет, – стоял на своем Лю Ху, – ибо держится на прочнейших связях: сын подчиняется отцу, жена – мужу, младший – старшему, подчиненный – начальнику, раб – господину, подданные – императору…

– А император, – негромко добавил И Ван, – подчиняется вдовствующей государыне из рода Дэн…

– Что я слышу, – улыбнулся Сергий, поглядывая на компанию Орода, – неужто наша триада перестроилась?

Лю Ху покачал головой, грустно улыбаясь.

– Нет, драгоценный Сергий, – сказал он мягко. – Нас уже не переделать. Мы можем тосковать по утрате чужой свободы, но смиренно примем родной гнет и послушно склонимся перед высшей волей.

– Чихать хотели даосы и на гнет, и на высшую волю! – яростно выразился подвыпивший Го Шу. – Само наше учение требует полной независимости духа и тела! Притом ни Будда, ни Лао-Цзы не утверждали верховенство божественных сущностей. Какие уж там высшие силы – и перед Колесом Сансары, и перед Дао все равны. Вы поспрашивайте Вана, драгоценный Сергий, он вам расскажет, как тысячи его собратьев уходили в странствия, как они восставали целыми монастырями!

– А даосы, – светло улыбнулся И Ван, – создавали и создают свои горные коммуны…

Лобанов даже растерялся чуток. Принцип-кентурион впервые серьезно задумался, а прав ли он, простодушно, по-солдафонски затушевывая всю Азию одной краской, вымазывая Восток в общий цвет варварства. Ведь одно то, что он не знаком с ханьской культурой и не понимает ее, еще не причина отказывать жителям Поднебесной в цивилизованности. Скорее уж речь надо вести о его собственном варварстве, ибо незнание и безкультурье тождественны.

Вероятно, его ослепили серебряные аквилы, колышущиеся над стройными рядами римских легионеров, и мраморная облицовка великолепных зданий. Или он не хочет замечать теней и пятен, стыдливо отворачивается от зловонных куч фекалий, которые регулярно нагребают по переулкам Великого Рима, от распятых подростков, от права любого папаши угробить свое дитя, от публичных домов, битком набитых маленькими девочками и мальчиками, младенцами даже!

Так где же нашло приют варварство – на Западе или Востоке? И где полыхает светоч цивилизации – на восходе солнца или там, где оно заходит?..

– Возможно, что даосы и не ставят высоко долг, верность, ритуал, – продолжал скрипеть Лю Ху, – но именно эти добродетели суть устои государства. И какая же тут возможна перестройка? Во что перестраивать долг? В безответственность? А верность – в предательство? Вы можете не преклонять колена перед императором – это сочтут преступлением, хотя лично я воспринял бы его как мелкий проступок, как дань неутоленной гордыне. Однако призывать перемены – значит желать погибели всему! Поднебесная – это утес, а мы песчинки, слагающие его. Если мы отпадем, ветер унесет нас и затеряет в необозримой пустыне варварства. Поднебесная – это могучая река, а мы – капли вод ее. Выбрызнет нас на чужой берег – и капли высохнут под солнцем, не оставив ничего… Так стоит ли желать перемен ради пустоты и потери?

– Думаю, – спокойно сказал Лобанов, – что это мнение не окончательное. И вообще – не спешите с выводами!

Он уселся поудобнее, так, чтобы можно было легко вскочить – к их столу приближался кто-то из «новых ородовцев». Этот кто-то был обряжен в чубу – странное подобие халата, скроенного будто на толстяка-рекордсмена, да к тому же длиннорукого, как орангутанг. Ородовец подошел к преторианцам и оперся о стол, дабы сдержать равновесие. Собрав разбегающиеся глаза в кучку, он проговорил что-то на кушанском, нетвердо держа голову. Гефестай ухмыльнулся.

– Предлагает нам выпить за своего господина, – перевел он.

Сергий обшарил глазами стол напротив, отыскал Орода среди подвыпивших «гвардейцев», и громко окликнул:

– Эй, Косой! Снова ищешь приключений на свою задницу? Тебе мало показалось у Каменной башни? Жаждешь добавки? А ты уверен, что и на этот раз удастся смыться? Подумай перед тем, как Гефестай переведет мои слова твоим новым головорезикам.

Ород сильно побледнел, сжал губы. Дернул щекой. Но не сказал ни слова – хоть и не с первого раза, но преподанные уроки он усваивал. Однако в «стане врага» нашлось трое, мало-мальски разумеющих латынь. Набычившись, они перешагнули лавку и двинулись требовать сатисфакции.

– Смертей не учинять, – велел Сергий.

– Что ты, босс, – ухмыльнулся Эдик, – мы так только, в стиле «а-та-та!»

Средний из троицы казался толстым, но лишь на первый взгляд. На самом-то деле его чубу раздувало не излишками жира, а буграми мышц.

– Вы плохо говорить, – пророкотал он, – вы есть дерьмо, все!

– Ты сказать чушь, – подхватил Чанба. – Ты вонять, ergo, ты и быть дерьмо. Понимать меня?

«Бугор» набычился и бросился на Эдика. Чанба не стал уклоняться, напротив – ухватился за широченную полу чубы и рванул на себя, разворачиваясь на месте. «Бугор» по инерции пролетел оставшуюся пару шагов и врезался в стол, сметая на пол посуду.

– Твое счастье, – заметил Гефестай, – что мы уже поели.

«Бугор» приподнялся, хватаясь за воздух, и локоть кушана врезался в бычью шею «орудовца». Тот рухнул обратно.

Головорезы смолкли, усваивая неприятную информацию, а после подхватились все разом и кинулись по извечной стадной команде: «Наших бьют!»

Сергий переглянулся с Искандером, и кивнул. Вместе они осилили троих. Еще одного «подержал» Эдик, ухватывая за чубу и раскручивая. «Головорезик» хлопнулся на пол и покатился. Гефестай приобнял сразу двоих – левого едва не придушил и уронил, а правого отшвырнул к Сергию. Тот отпасовал обратно. Тогда сын Ярная могучим ударом послал «правого» по наступающим, сбивая с ног злобно визжавшего китайца в чубе. Визгун вякнул и упал, барахтаясь под телом сомлевшего «правого».

На Сергия навалилось сразу двое, и оба с кривыми ножами кукри, изогнутыми, как бумеранги. Одному Лобанов вывихнул руку, чтобы не баловался с режущими предметами, а второму засадил коленом в грудь, ломая ребра и вышибая дух.

– Пре-кра-тить! – проорал Косой, вскакивая на стол.

«Гвардейцы», злобно вращая глазами и трудно дыша, отошли, готовые броситься в атаку по первому слову.

– Какой талант у человека, – заметил Искандер, массируя трицепс, – так вышколить этих одноклеточных…

Ород выпрямился, не слезая со стола.

– Проваливайте отсюда, пока целы! – прорычал он.

– Только после вас, – парировал Эдик.

– Да ладно, Эд, – лениво пробасил Гефестай. – Лично я и сыт, да и размялся малость. Пошли, устроим конную прогулку, а то тут дышать уже нечем.

– Тут парфянский дух, – подхватил Чанба, уродуя великого поэта, – тут Парфией пахнет! И я тут был, рисовое винцо пил, усов не мочил, но кое-кому попало…

– Сашка, – негромко сказал Сергий, – займись лошадьми. Понял?

Искандер кивнул и первым двинулся к выходу. Подстраховывая товарища, Лобанов обратился к Ороду:

– Слышь, Косой, ты хоть объясни, в кого так вырядился.

Парфянин скривил полные губы, и выпихнул вперед тщедушного старикана. Тот поклонился, и пропел сладким голосом:

– Драгоценный незнакомец имеет счастие лицезреть гьялпо Цзепе Сичун Зампо, владетеля царства Лха-ла и долины «Семи счастливых драгоценностей»!

Косой приосанился, а Сергий усмехнулся и сказал:

– Ох, довыпендриваешься…

– Можешь идти, фромен, – процедил Ород.

– Пока-пока…

Преторианцы вышли, стараясь не поворачиваться спинами, и тут же раздалось ржание и фырканье – Искандер криками и плетью погнал лошадей ородовцев – сколько успел отвязать.

Преторианцы поспешили вскочить на своих коников и поскакали из города, прислушиваясь к тому, что творится у них за спиною. «Головорезики» выбегали по очереди, узнавали о постигших их неудобствах и добавляли свой голос к хору проклятий.

– Техника безопасности, – ухмыльнулся Гефестай.

– Быстрее уходим, – сказал Лю Ху озабоченно, – пока власти не прознали о наших выходках!

«Великолепная восьмерка» без потерь выбралась за стены Юймэня и бодро порысила на восток, одолевая первую милю коридора Хэси.

Весь тот день до самого вечера никто их не догонял, за спиной не клубилась пыль, и никто из окружения лже-гьялпо или суровых блюстителей порядка не показывался. И второй день прошел без происшествий, и третий.

Вечер четвертого дня застал Сергия и иже с ним в большом оазисе с неудобопроизносимым названием, в переводе означающем «Принесение Цветов Счастья». По сути, это было большое село – ханьские дома скучились по обеим берегам речки, стекавшей с гор на юге. Далеко она не утекала – разбиралась по арыкам, орошая поля и огородики.

Дома стояли без ограды, глинобитные и приземистые, с крышами из почерневшей соломы. Перед каждым лежали огромные кучи сухого гаоляна – на топливо и корм.

Ханьцы трудолюбиво копошились на полях и огородах, мальчики пасли ленивых буйволов, но основной пульс жизни бился вдоль главной улицы селения, по которой проходили караваны. Тут лавки и постоялые дворы стояли впритык, с обеих сторон.

Как раз с востока подошел караван из множества вьючных лошадей, и купцы неспешно обходили крикливых продавцов, следуя от лавки к лавке. Приценивались, морщились и отходили. Торгаши огорчались не сильно, ибо на востоке уже виднелся следующий караван, а с запада, догоняя преторианцев, следовала череда верблюдов.

«Принесение Цветов Счастья» не был обнесен крепостной стеной или хотя бы валом. Стоял открыто – земледельцам ничто не мешало прямо со двора шагать на пашню.

Объяснение тому, что жители чувствовали себя в безопасности, просматривалось за околицей – там высилась Чанчэн. В этих местах Великая стена представляла собой именно стену – опалубку из бревен, набитую утрамбованной землей и камнем. Напротив белой сторожевой башни расположился большой военный лагерь, откуда доносился ритмичный бой барабанов, а рядом громоздился гигантский склад-зернохранилище – его толстые каменные стены протягивались шагов на двести в длину, и на пятьдесят – в ширину. Зерном выдавали довольствие офицерам и простым воинам, стоящим на защите рубежей Поднебесной.

К военному лагерю от большого тракта ответвлялась подъездная дорога. Преторианцы как раз подъезжали к перекрестку, когда со стороны Чанчэн подскакали кавалеристы в черных халатах поверх кольчуг и в шлемах с пучками красных волокон. Они выехали на дорогу, перегородив ее и недвусмысленно опустив копья – проезд закрыт.

– Какая-то важная шишка на ровном месте проследовать изволит, – высказался Эдик – и оказался прав.

Вскоре в стороне военного лагеря заклубилась пыль и показалась повозка-двуколка. Позади возницы важно разлегся на подушках чиновник, придерживая секиру и две пики – вряд ли это было оружием, скорее уж статус-символами. По обе стороны повозки бежали слуги с флагами и что-то выкрикивали на выдохе.

Философы весьма проворно слезли с коней, выстроились рядком и согнулись в глубоком поклоне.

Чиновник не обратил на них внимания, но сердито нахмурился, отмечая непочтительность преторианцев. Сергий поймал взгляд колючих черных глаз и не отвел своих серых. Светло-коричневое лицо чиновника, то ли загорелое, то ли смуглое от природы, состояло из мелких черт, было совершенно круглым и будто приплюснутым.

Повозка развернулась и покатила к селению, конники пристроились сзади.

И только тогда разогнулся Лю Ху. Обернувшись к Сергию, он криво усмехнулся:

– Старые привычки возвращаются… Их не избыть, они в крови.

– Это был сам Чжан Дэн, – вымолвил Го Шу, – брат вдовствующей императрицы, он служит при дворе малым камердинером желтых ворот.

– И не только, – добавил И-Ван. – Кроме дворцовой должности, Дэн Чжан выпросил себе чин да-сынуна, одного из девяти сановников, ведающих казной и хлебом…

– И быстро стал одним из богатейших людей Поднебесной, – подхватил Лю Ху. – Их трое, братьев Дэн. Чжан – старший из них. Цзюэ Дэн – средний брат, он занимает пост начальника императорской канцелярии, а младший, Лян Дэн, пока довольствуется саном смотрителя храмов и ворот императорского дворца.

– Осмелюсь заметить, – сказал Го Шу, – что эти сведения, скорее всего, устарели. Мало ли что могло случиться за три года…

– Пожалуй, – согласился конфуцианец.

Тзана выехала вперед и покачала головой.

– Как у вас всё сложно, – сказала она, – как всё запутано и непонятно… Но мне нравится ваш язык – он такой забавный!

Лю Ху умиленно посмотрел на девушку снизу вверх.

– Боюсь, – сказал он со вздохом, – что настоящие сложности и путаницы еще впереди…

– Поехали, – заторопил друзей Сергий, – чего стоим?

– И правда… – засуетился И Ван.

Вскоре вся восьмерка въехала на главную улицу оазиса, проследовав ко второму по счету постоялому двору, где путников было поменьше, а места побольше.

Во дворе, прямо напротив входных ворот, дорогу перегораживала инби, «отражающая стена», невысокая, чуть выше колена.

– Зачем это? – удивилась Тзана. – Мешает же.

– Что ты, что ты, драгоценная Цана, – воскликнул И Ван, – куда ж без инби?

– Инби, – сказал Лю Ху назидательно, – не пропускает в дом злых демонов. Поскольку духи зла движутся строго прямолинейно, они натыкаются на инби, и стена отражает их вон!

– Здорово! – ухмыльнулся Чанба, но глянул на Сергия и тему демонических траекторий развивать не стал.

Постоялый двор оказался богатым, его окружала двухэтажная галерея на витых столбах, а комнаты для отдыха отгораживались складными ширмами. Стены внутри были покрыты сине-желтыми обоями, раскрашенными красными Драконами Счастья, а гладкий деревянный пол покрывали войлочные таримские кошмы. На столике, покрытом черным лаком, покоилась бронзовая жаровня в виде свернувшегося чудовища.

– Дороговато тут, – сказал Гефестай неодобрительно, – съехать бы.

Искандер, замерший у дверей, покачал головой и сказал негромко:

– Да нет, тут стоит и задержаться. Глядите! Только потихоньку…

Сергий подошел к ширме и выглянул. Во дворе он увидел парочку «головорезиков» в чубах, с кривыми кукри, заткнутыми за пояса.

– Догнали, значит…

– Не туда смотришь. Напротив, на галерее. Видишь?

– Ничего себе…

Лобанов ясно увидел давешнего сановника из могущественного рода Дэн, восседающего на толстом ковре. Перед ним в позе великого почтения склонился Ород Косой. Парфянин протягивал «малому камердинеру желтых ворот» открытый сундучок, а Дэн Чжан ковырялся в нем с благосклонной улыбкой.

– Обычно сановники такого высокого ранга, как Чжан, останавливаются в подорожных дворцах, – заметил Лю Ху, – но до этих мест устроители роскошного постоя еще не добрались…

– Так-так-так… – протянул принцип-кентурион. – Скверно… Лю Ху, не могли бы вы проявить… э-э… благосклонность?

Конфуцианец сложил ладони перед грудью.

– Надо бы послушать, о чем они там болтают.

Лю Ху выпучил, насколько это возможно, глаза, но перечить не стал.

Изображая монаха, погруженного в самосозерцание, он засеменил по галерее, огибая стражников с блестящими лаком щитами, как будто то были статуи. Задержавшись сбоку от входа в комнаты Дэн Чжана, конфуцианец сгорбился, умножая свои лета, и возвел очи горе. Долго вопрошать небеса ему не позволили – офицер приблизился к Лю Ху и в изысканных выражениях попросил того удалиться. До Сергия отгулом долетела часто повторяемая здесь фраза: «Десять тысяч лет жизни Сыну Неба Ань-ди!» И не хочешь, а запомнишь.

Лю Ху побрел обратно, покачивая головой, словно вторя мыслям о тщете всего сущего, постоял для виду перед входом в отведенные «восьмерке» комнаты, продолжая размышлять, и лишь потом вошел.

– Что скажешь, Лёха? – подскочил к нему Эдик.

Лицо «Лёхи» выразило серьезную озабоченность.

– Недостойный Ород, – сказал конфуцианец, – преподнес Дэн Чжану ларец с отборной бирюзой и нижайше просил чиновника представить его императору. Цзепе Сичун Зампо, гьялпо царства Лха-ла и долины Семи счастливых драгоценностей, желает покорнейше признать верховенство Сына Неба и преданно служить Августейшему владыке…

– Заигрался Ород, – нахмурился Гефестай.

– Не понимаю… – пробормотал Искандер. – Ни правил этой игры не понимаю, ни самой цели. Чего он, собственно, добивается? Как и прежде, нашей погибели? Или решил устроиться в тепленьком местечке, приткнуться под бочок императору?

– А что ему сказал Дэн Чжан? – поинтересовался Сергий.

– Малый камердинер желтых ворот высочайше дозволил Ороду сопровождать его в Лоян и обещал устроить при дворе…

– Учитесь, – сказал Эдик. – Умеет человек жить!

– Ага, – хмыкнул Гефестай, – не получилось шахиншаху задницу полизать, пристраивается лобзать афедрон Сына Неба… Может, хоть от нас отстанет?

– Жди! – фыркнул Чанба.

– Ладно, – подвел черту Лобанов, – отбой. Завтра рано вставать…

В снятой на ночь комнате кровать как таковая отсутствовала – ханьцы не отличали мебель, на которой сидят, от той, на которой лежат. Половину комнаты занимала огромная платформа-лежанка из бамбука. На ней были расставлены маленькие низенькие столики – рядом с расстеленными одеялами и кучей подушечек. Тут же помещались подставки для ног, опоры для спин, резные подголовники. Хочешь – спи, хочешь – медитируй.

– Прошу запомнить драгоценных спутников, – сказал Го Шу, – что сидеть на лежанке, вытянув ноги, считается крайне неприличным. Необходимо опускаться на колени…

– Да я так все отсижу! – возмутился Эдик.

– Потерпишь, – буркнул Искандер.

Благовоспитанных философов смущало присутствие Тзаны, и Сергий уложил девушку с краю, рядом с собой. Благо места хватило всем.

Ночью им никто не мешал спать, разве что разнородное скопище верблюдов, волов, лошадей и прочего тягла устраивало изредка концерты. Впрочем, усталость от долгого пути убаюкивала лучше всякой колыбельной или снотворного.

Дозорных было решено не выставлять – все равно без шума не вломишься, а мечи всегда под рукой… Или под подушкой.

Проблемы начались с утра.

Встали рано, наскоро позавтракали рисовыми булочками, но спускаться во двор поостереглись – там готовились к отъезду Дэн Чжан и его новый друг, Ород Косой, он же Цзепе Сичун Зампо.

Могущественный сановник пересаживался в огромную квадратную карету, влекомую шестеркой лошадей. Этот домик катился всего на одной оси, зато ободья колес поднимались в человеческий рост.

Карета Чжана медленно выехала на улицу, где ее обступил почетный эскорт, а следом двинулся экипаж лже-гьялпо – и кузов поскромней, и колеса поменьше, и сопровождающие попроще.

Неожиданно Ород выглянул в верхнее окошко кареты и приветливо помахал рукою преторианцам.

Эдик моментально погрозил парфянину кулаком.

– Вот наглец! – восхитился Искандер.

– Об одном жалею, – проворчал Гефестай, – что не поспел я, не прикончил косоглазого…

– Что-то мне подсказывает, – усмехнулся Лобанов, – что случай тебе еще представится. Едем!

«Великолепная восьмерка» протолкалась по главной улице между надменными верблюдами и зловредными мулами, лягавшими всех, кто приближался к ним сзади. Пришлось поработать плетьми, отгоняя брыкающихся полукровок. И вот она, околица. И широкий путь, где переплелись колеи, а песок перемолот копытами в пыль.

Справа горы, слева Чанчэн. Господи, подумал Сергий, когда же, наконец, кончится эта бесконечная дорога? Третий месяц стелятся перед ними бесконечные дали Азии, и нет им края, и не виден предел. Лю Ху понял его.

– Удивляюсь я вам, римляне, – сказал конфуцианец, погоняя коня. – Вечно вы спешите. Дальний путь для вас – как пробел между жизнью бывшей и будущей. Между тем, жизнь не кончается с началом дороги и не начинается по приезде. Она непрерывна с рождения и до смерти, зачем же откладывать бытие на потом?

– Эх, Лёха, – вздохнул Сергий. – Ты прав, как никогда, но натуру не переделать. Твоя жизнь, твои стремления направлены вовнутрь, в себя. Даже в тюрьме ты не прекратишь познавать новое, ибо твой мир – в тебе, в твоей голове, в твоем сердце. Как там Гоша говорил? Мудрецу не следует покидать свой дом и даже не стоит выглядывать во двор – у него и так всё есть, все свое он носит с собой и не потеряет нисколько, даже если останется гол.

А мы, Лёха, иные. Наш мир – вовне. Европа, Азия, Ливия, океаны – вот откуда мы берем новое. Мы жили в Риме и там находили предназначение. А ныне следуем в Лоян, чтобы там исполнить свой долг. И что нам делать в дороге? Отбиваться от преследователей? Но это всего лишь помехи, досадные задержки, удлиняющие и без того долгий путь. Хотя, спору нет, я увидел много нового…

Эдик, все это время прислушивавшийся к разговору, вставил глубокомысленное замечание:

– Как говорил мой дед Могамчери: «Новая еда – на день, новая одежда – на год, новые впечатления – на всю жизнь».

На следующий день в путь двинулись с утра, по холодку. Впрочем, период прохлады длился недолго – встало солнце, и воздух тут же начал прогреваться. А когда светило поднялось выше гор, показался Цзиньчен – «Золотой город».[42] Он занимал южный берег Хуанхэ, с юга упираясь в крутые горные склоны.

Великая Хуанхэ в этом месте еще не оправдывала имени «Желтая» – ее воды отливали голубизной. Пожелтеет она дальше к востоку, пересекая равнину. Цзиньчен располагался в конце Хэсийского коридора, далее дороги разбегались, уводя на север, восток и юг. «Золотой город» стоял на самом краю ханьского «Дикого Запада», где почва была скудна, а пустыня отбирала всю воду.

Отсюда начиналась другая Поднебесная – империя лесов и полей, зеленых холмов и прозрачных речек, огромных богатых городов и нищих убогих деревушек.

Сам Цзиньчен расцвечен был не в золотые, а в желтые тона – за стенами из сырцового кирпича жались друг к другу глинобитные дома, вездесущая пыль придавала общую рыжину улицам и стенам, одеждам людей и шкурам животных.

Городские ворота стояли открытыми, а рядом с караульней, в тени бамбукового навеса, восседал жирный стражник, занятый надуванием щёк.

Неожиданно он всполошился, разглядев новоприбывших. Живо вскочив, он шмыгнул в караулку, что при его габаритах выглядело забавно, и вскоре вернулся в сопровождении десятка бойцов. Они рысцой выбежали на улицу и окружили «великолепную восьмерку». Вернее, четверку – Сергия, Эдика, Искандера и Гефестая.

Стражники держали мечи дао наголо и были готовы пустить их в дело. Жирный отдал зычную команду, и из-за второй привратной башни выбежал еще один десяток воинов.

– Что это значит? – холодно спросил Лобанов.

Лю Ху визгливо передал его вопрос жирному, и тот прорявкал в ответ нечто очень краткое и решительное.

– Он говорит, – перевел бледный конфуцианец, – что этих четырех возмутителей спокойствия приказано арестовать…

– Да как можно… – возмутился Го Шу, торопливо шаря за пазухой в поисках грамоты, но стражники оттолкнули его без особых церемоний, и повели преторианцев, взяв тех в кольцо.

– Покажем им?.. – без особой уверенности спросил Чанба.

– Что мы им покажем? – со злостью спросил Лобанов. – Фокусы? Мы же циркачи! Топай и не дергайся, успеешь еще кровь пролить…

Вели их недолго – вокруг большого кубического здания, пристроенного к городской стене, за высокую ограду, во двор.

Здесь у четверки отобрали оружие – Сергий порадовался за целость штанов, куда Тзана зашила кушанские динары.

Хилые мастеровые, подгоняемые жирным стражником, мигом притащили деревянные колодки, размером с небольшой столик, и нацепили их на шеи «возмутителям спокойствия», скрепив доски бронзовыми шкворнями и нацепив замки.

Во дворе уже стояли двое бедолаг в колодках. Они качались на подгибавшихся ногах, клонили головы и горбили спины. Видать, долгое это наказание…

Пятеро стражников устроились в тени, наблюдая за колодниками без интереса, а «наказуемые» остались жариться на солнце.

У Сергия нестерпимо зачесался нос, по которому скатывалась струйка пота. Он загнул руку, пытаясь дотянуться, но у него это не получалось. Зато стражники развлекались вовсю – хлопая себя по ляжкам, они показывали пальцем на Лобанова и кисли от смеха.

– Босс, – подал голос Эдик, – давай я тебя спасу.

Лобанов пригнулся, и Чанба добросовестно почесал ему нос. Стражникам такая самодеятельность пришлась не по вкусу, они сердито закричали, лопоча по-своему. Тогда Искандер прокричал пожелание десяти тысяч лет жизни Сыну Неба, и бойцы в мелкокольчатых бронях вытянулись по стойке смирно.

– И что теперь делать? – угрюмо спросил Гефестай. – Так и будем их строить?

– О, сын Ярная, славный и могучий, – пропел Эдик, – врагов привыкший складывать до кучи! – и продолжил обычным тоном: – Тут тебе не Дакия полудикая. У ханьцев только на Чанчэн полмиллиона бойцов выставлено, понял? Не отмахаешься!

– Лично я надеюсь на Гошу с Лёхой, – сказал Искандер. – И на печать императора… Ах, Святая Деметра, как плохо не знать языка!

– Ничего, – утешил его Эдик, – посидим у них годик в яме, понемногу выучим. Глядишь, лет через пять болтать станем, как на родном. Если нам к тому времени языки не отчикают…

– Заткнулся бы, оптимист хренов… – пробурчал Гефестай. – И без тебя тошно. Верно, Серега?

– Вы как, стоять не устали еще? – откликнулся Лобанов.

– Мочи нет! – страдальчески скривился Чанба.

– Присели.

Преторианцы дружно опустились на корточки. Сидеть в таком положении было не очень удобно, колодки давили на плечи, но хоть ноги согнуты.

Стражники не сразу разглядели непорядок на подведомственной территории, а когда усмотрели «возмутителей» сидящими, то даже растерялись от подобной наглости. Один из бойцов привстал, крича что-то повелительное, но откуда преторианцам знать смысл приказа?

Боец, потеряв терпение, подхватил трезубец-цзи и двинулся к нарушителям. На ходу он придерживал ножны с прямым мечом, видать, числился в старших.

– Встали.

Хором кряхтя, четверка поднялась во весь рост, отвечая на гневный взгляд главного стражника полнейшей невозмутимостью. Боец потоптался, посопел, буркнул что-то для порядку и вразвалочку отправился обратно в тень, где его товарищи увлеченно играли в какую-то игру, переставляя камешки по разграфленной доске. Когда стражник добрел до своих, Сергий негромко скомандовал:

– Сели.

Гефестай украсился усмешечкой, Эдик и вовсе лучился, один лишь Искандер хранил на лице выражение покоя и отрешенности от земного.

Стражники, оторвавшись от игры, закричали старшему, тыча пальцами в преторианцев. Тот развернулся, и его смуглое лицо налилось кровью.

– Может, не стоит их доводить? – негромко поинтересовался Искандер.

– Ты предлагаешь торчать здесь, пока не хватит солнечный удар? – вопросил сын Ярная.

– Мы римляне или кто? – спросил Эдик с высокомерием истинного квирита.

– Встали.

Стражник шагал быстро и, видимо, лелеял дурные намерения. Перехватившись, он взял цзи обеими руками, и ударил Сергия наотмашь концом древка. Не получилось – принцип ушел молниеносным изгибом. Развернулся и ударил сам, ребром стопы перешибая трезубец на две половинки, словно продолжая традицию, начатую в Каменной башне.

Боец просто обалдел. И началась импровизация – Гефестай подхватил ту половинку упавшего цзи, что была с наконечником, и острием выломал замки на колодках Искандера.

Освободившись от колодок, Тиндарид проделал ту же операцию с Гефестаем.

Стражник стоял, переводя выпученные глаза с одного преторианца на другого, а двое местных колодников в ужасе закрыли глаза.

– Сашок, помоги Сережке! – крикнул кушан, потирая шею. – А я пока потренируюсь на этой «груше»…

Ханьский воин с гортанным криком бросился на Гефестая и нарвался на двойной удар – в солнечное сплетение и в шею. Четверо игроков сорвались с места, спеша наказать возмутителей, а Искандер в это время ломал замки на Сергиевых колодках. Эдик приплясывал рядом, еле сдерживая нетерпение.

Сергий освободился и швырнул обе доски по набегавшим стражникам. Удар тяжелой доской по голени – то еще удовольствие, и двое бойцов покатились по сцене театра военных действий, подвывая от боли. Еще двоих поделили между собой Гефестай и Лобанов, и даже прием убеждения выбрали одинаковый – подпрыгнув, они совершили мощный выпад сложенными ногами в грудь противникам. Те покатились, как куклы в полный рост.

– Уходим, пока эти не очухались!

– Серый, держи!

Лобанов принял ханьский меч – прямой и длинный, как сарматский «карта». То, что клинок зовется «цзянь», он узнал несколько позже.

Искандер с Эдиком живо повязали стражей, а тех, что были подбиты колодками, Сергий утихомирил дополнительно, сделав им простое и доступное внушение – одним пальцем ткнул в ключичную ямку, другим – за ухо. Стражи сомлели, Чанба и этих спеленал.

А Гефестай по очереди отнес всех пятерых в тенек и аккуратно сложил.

– Авантюра, – вздохнул Тиндарид.

– А что делать? – в тон ему спросил Эдик.

– Времени нет, – жестко сказал Сергий. – Это философы наши пускай думают, будто мы спешим Сына Неба ублажить, а мы тут по другому поводу. Пошли!

– То «сели», то «встали», – ворчал Чанба, притворяясь недовольным, – то «пошли»… Отдохнуть не даст!

– Можешь оставаться.

– А вот фиг тебе…

Засов на воротах открылся без усилий. За оградой было пусто и тихо, лишь откуда-то издалека доносились голоса, крики животных, звон, лязг, топот – обычная озвучка города.

– Пробиваемся за город? – деловито спросил Гефестай, покачивая половинкой цзи.

– Не смеши мои сандалики, – пробурчал Эдик.

– Двигаем на улицы, – решил Лобанов. – Попробуем выбраться на повозке. Если не получится, ночью спустимся со стены по веревке… Не хотелось бы.

– Высоты боишься? – спросил Эдик с невинным видом.

– Цыц!

Пройдя боковой улицей, они свернули на ту, что шла параллельно главной. Повозок хватало везде – и легких двуколок, и тяжелых четырехосников с тентами. Население Цзиньчена и гости «Золотого города» бродили толпами и орали, орали, орали, словно соревнуясь, у кого голос громче.

Улица была широка, но повозки, оставленные у стен, ужимали ширину, поэтому поток коней, мулов, воловьих упряжек, верблюдов и людей не стремился, а еле проталкивался.

– Пробка! – воскликнул Эдик.

– Не ори, не дома, – посоветовал ему Гефестай, – и дома не ори.

– Да тут все орут!

– Ты лучше наших высматривай.

Ни одной кареты Сергий не заметил, зато в изобилии имелись паланкины, обтянутые зеленой тканью – признак высокого сана.

Паланкины таскали на плечах то четверо носильщиков, то дюжина, а то и все тридцать два человека. Они двигались быстро, равномерно размахивая руками; каждые несколько минут носильщики останавливались по сигналу и перекладывали жерди на другое плечо.

Важных особ сопровождали телохранители, вооруженные хлыстами, высматривая тех, кто не успел посторониться. Еще несколько человек держали в руках цепи, в которые готовы были заковать любого, проявившего непочтительность. А чтобы на пути не скапливались зеваки, перед паланкином шли два глашатая в одеждах до пят, громко выкрикивая: «Разойдись!» Рядом семенили рабы, удерживая огромный красный зонт с написанными на нем титулами знатной личности, и огромный «веер скромности» – на тот случай, если личность захочет переодеться.

Интересно было наблюдать за пересечением путей сановников. Когда встречались два паланкина, то чиновник низшего ранга выходил из носилок, чтобы совершить предписанные традицией поклоны. Если же столоначальники достигли равного положения, то выходили оба, отвешивая низкие поклоны и прижимая руки к груди в знак почтения. Случалось, сановники шли на хитрость, дозволенную этикетом – дабы избежать сложной церемонии приветствия, они приказывали раскрывать «веер скромности» при виде другого паланкина. Дескать, это не я, и вообще я вас в первый раз вижу…

А уж что делалось с пешеходами, когда слышались удары медного гонга и доносились пронзительные крики глашатаев! Беспорядочная толчея мгновенно сменялась однонаправленным движением – люди прижимались к краям улицы, образуя страшную давку, и застывали в почтительной позе.

Издалека был виден ранг и разряд чиновника. Просторный шелковый или сатиновый халат с вышивками, высокие атласные ботинки, шапочка в виде согнутого под прямым углом куска кожи, закрепленная лентой под подбородком – это был типичный наряд представителя власти. Гражданские чиновники носили на халатах изображения птиц – белого журавля, золотого фазана, павлина, дикого гуся, а военные – изображения животных – единорога, льва, пантеры, тигра. Шапочки украшались павлиньими перьями трех степеней – с тремя, двумя и одним глазком. Иерархия строжайшая!

Сквозь толпу пробился очередной паланкин, и люди пришли в движение, сходясь и расходясь.

В этот момент Сергия подергали за рукав. Он обернулся и увидел китаянку в возрасте, с лицом сморщенным и скукоженным, как кожура на подсохшем яблоке. Китаянка радостно ощерила редкие зубы и поманила принципа за собой.

– Эдик! Искандер! – позвал Лобанов.

– Гефестай! – подхватил Чанба.

Сергий рассудил, что пожилая подданная императора династии Хань вряд ли вступала в общество юных друзей стражников, так что худа не будет, если последовать туда, куда эта ведьма его манит.

Китаянка протиснулась к ряду повозок и остановилась у той, что была покрыта тентом из тростниковых циновок. Когда в щель выглянуло миловидное лицо Тзаны, Сергий успокоился окончательно.

Оглянувшись, все четверо беглецов пролезли в фургон. Двое философов сидели там же и улыбались радостно-боязливо. И-Вана видно не было.

– Вас отпустили? – привязался Го Шу.

– Ага! – фыркнул Эдик. – Еще и извинились.

– Сами мы, – прогудел Гефестай.

Тзана горделиво улыбнулась – она и не сомневалась в любимом.

– Где лошади? – спросил Сергий. – И где Ваня?

– И Ван там же, где и кони – ждет за городом, на тракте в Чанъань.

– Ага…

Подумав, принцип сказал:

– Эта повозка нам не подходит, могут обыскать. Нужен паланкин.

– Паланкин?! – обомлел Лю Ху. – Но…

– Никаких «но»! – отрезал Лобанов. – Вылезаем и ищем паланкин.

Философам пришлось смириться. Все дружно отправились искать подходящие носилки.

Поиски не затянулись – прямо на центральной улице Цзиньчена, у ямыня – присутственного места – обнаружился роскошный паланкин самого тайшоу, правителя округа.

«Смена слагаемых» прошла быстро и слаженно – «Гоша» помахал перед носильщиками грамотой императора, те разом грохнулись на колени, отбивая поклон перед запечатленным именем Сына Неба, и «Лёхе» осталось лишь дать отмашку.

– Залезаем!

– То «сидим», то «встаем»… попытался издать ворчание Эдик, но Гефестай его так пихнул, что хитроумный внук Могамчери сразу оказался в паланкине. Туда же забрались остальные «цветноглазые», как ханьцы прозывали пришельцев с запада. Философы поспешали рядом, изображая глашатаев.

– Трогай!

Го Шу, шепотом причитая: «О моя земля, о мое небо!», затрубил, и шестнадцать носильщиков зашагали по улице. Толпа почтительно расступалась, освобождая дорогу. Не возникло проблем и у ворот – стражи вытянулись, приветствуя незримого правителя, и мигом разогнали толпу входивших в город – тай-шоу имел несомненный приоритет.

– Ф-фу! – выдохнул Искандер. – Неужто вырвались?

– Чует моя душа, – сказал Чанба, – что ты не в последний раз испытываешь облегчение…

Сергий откинулся на подушки, пытаясь расслабиться. Вырвались… Чертова Азия! Пользуясь случаем, он осмотрел меч. Клинок как клинок… А вот рукоять интересная – на ней выступали три валика в виде поперечных дисков. Вроде неудобно, но диски покрывал толстый слой шелковой ваты, сверху их обматывала ткань, перевязанная шнуром. В руке лежит хорошо, как влитая…

Паланкин остановился и медленно опустился на землю. Лобанов напрягся, посмотрел за полог и увидел выглядывавшего из зарослей И Вана. За буддистом поднимали головы два коня.

– Свои!

Принцип выскочил наружу, раздавая приказания:

– Гоша, отправляй этих обратно! Гефестай, Искандер, Леха! По коням!

Растерянные носильщики потащились обратно, а «великолепная восьмерка» поспешила на восток. В последний перегон: цель их уже не была отдалена немыслимым расстоянием. Лоян был рядом, и где-то там, в подземельях императорского дворца ждал их помощи римский консул. «Дождался бы!» – подумал Сергий – и погнал коня быстрей.

Глава 10,

в которой преторианцев принимают при дворе Сына Неба, а Гефестай испытывает «сердечный укол»

«Великолепная восьмерка» следовала по дороге в Чанъань, недавнюю столицу Поднебесной, оставленную императором после того, как вспыхнуло восстание «краснобровых». В ту пору пожары и погромы почти разрушили великий город, сгорел и дворец Сына Неба, великолепный Вэйян. И пришлось императору перебираться в Лоян, «Восточную Столицу».

Лоян быстро превратился в блестящую столицу, однако Чанъань остался главным торговым центром Поднебесной. Именно отсюда начинался путь, который полторы тысячи лет спустя назовут Великим Шелковым, именно к Чанъаню сходились семь императорских трактов, таких же, как тот, по которому ехали преторианцы. Это была прямая дорога, шагов двадцати в поперечнике, обсаженная соснами, и движение по ней было довольно оживленным – и впереди, и позади топали кони и мулы, грохотали тяжелые повозки и легкие двуколки. Зашуганные земледельцы жались к обочине, толкая перед собою тележки, а быстрее всех носились курьеры, обгоняя купцов и служилых людей.

И вот вдали замаячила восточная стена Чанъаня. Она прямой четкой линией тянулась с севера на юг, обозначая территорию «Ян» и положение солнца в зените.

Движение замедлилось – десятки караванов, сотни повозок, тысячи конных и пеших скопились под плакучими ивами вдоль крепостного рва. Голоса, топот, ржание сливались в прерывистый гул, озвучивая прибытие.

Могучая наклонная стена, сложенная из кирпича и утрамбованной земли, приблизилась вплотную. Огромные ворота были открыты. В них имелись три отдельных прохода, и в каждый могли одновременно въехать четыре повозки в ряд.

Сергий ехал верхом, но, даже не покидая седла, он ощущал дрожь земли от бесчисленных колес и копыт. За полутемным сводом ворот ему открылась одна из восьми главных улиц, устроенная в ханьской манере – проезжая часть была разделена на три полосы, причем средней, отделенной с обеих сторон валами высотой до пояса, мог пользоваться только император.

Дома и слева, и справа были украшены по фасаду резными карнизами, колоннами и пилястрами. Одни выходили прямо на улицу, другие скрывались за воротами с двумя невысокими прямоугольными башенками. Дома не поражали высотой, но иногда поднимались на три, а то и на пять этажей. Этажи постепенно уменьшались кверху, венчаясь маленькой пирамидальной крышей. Знаменитых изогнутых концов у кровель Сергий не обнаружил – время не пришло. И он постоянно ловил себя на некоем снисхождении к ханьцам, ощущая в душе гордыню превосходства. То же чувство выразил и Эдик.

– Нет, это не Рим, – сказал он, перефразируя известную присказку.

– Эт-точно, – поддержал друга Гефестай, косясь на философов – не слышат? А то обидятся еще…

Действительно, преторианцам было с чем сравнивать. Рим, одетый в камень и мрамор, выигрывал в сравнении с Чанъанем, где даже императорская полоса была присыпана белым песком, дома строились из дерева, а крыши покрывались когда круглой черепицей, а когда и соломой.

И все же Чанъань был очень большой. Расчерченный, как шахматная доска, на прямоугольники кварталов, он в лучшие свои времена давал кров полумиллиону человек. Ныне в его стенах проживало куда меньше народу – весь город чернел пепелищами, а на месте императорского дворца раскинулся необъятный пустырь, заросший кустарником.

Но огромные базары продолжали работать, напоминая торговые городки с улочками-проходами между гигантскими складами, между бесконечными рядами лавок, между постоялыми дворами и пыльными площадками, на которых формировались караваны. Жизнь тут прямо-таки бурлила, бронза, серебро и золото многажды пересыпались из кошелей в сундуки и обратно, а торговые гости шатались по городу, давая работу трактирщикам и «поющим женщинам» – жрицам любви. Было еще слишком рано, чтобы останавливаться на постой, поэтому Лобанов решил не задерживаться в Чанъане – вряд ли ханьские власти простят им бегство из-под стражи. Да и за само нападение на охранников «при исполнении» полагалась соответствующая мера наказания.

Контубернию здорово повезло, что они успели добраться до Чанъаня – курьер из «Золотого города», посланный с приказом «держать и не пущать», прибыл в одно время с преторианцами. Местный градоначальник выслал стражу ловить преступников, но лишь для очистки совести – в любом ином городе иностранцев поймали бы, особо не затрудняясь, только не в Чанъане, где пришельцев было едва ли не больше, чем аборигенов.

Искандер, Эдик и Гефестай остались охранять лошадей, а Сергий, вместе с Тзаной и Лю Ху отправился за пропитанием.

– Кун Цю сказал: «Пища – это Небо людей», – провозгласил конфуцианец.

– Гефестай подпишется под этим изречением, – улыбнулся Сергий.

Выбрав заведение почище, они вошли, окунаясь в волны ароматов.

– Рис, если он не варварский, а ханьский, то есть шлифованный, – наставлял Лю Ху, – можно залить соленым кипятком, настоять несколько минут, потом кипяток слить и дать рису высохнуть на солнце. После этого он хранится недолго, зато его можно замочить на час-другой в холодной воде – и он уже мягкий и вкусный, как вареный!

– Так и сделаем, – согласился Лобанов.

Поторговавшись, набрали в дорогу ломтиков сушеного мяса и маньтоу – приготовленных на пару несоленых хлебцев. Купил он и чая – это были шарики вроде пилюль, скатанные из чайных листьев, размолотых в порошок.

Накупив провизии, Сергий рассчитался с торговцем – под бдительным присмотром Лю Ху, и сказал, обращаясь к Тзане:

– Представляешь, они чай не заваривают, а варят, как суп… Тзана!

Но Тзаны в харчевне не наблюдалось. Подхватив покупки, Лобанов поспешил на улицу, откуда донеслись крики ярости. Испытывая нехорошее предчувствие, он выскочил за порог.

Тзана была неподалеку. Прислонившись к стене, она держала на дистанции четверых купцов – бактрийцев или согдийцев, багровых от отрицательных эмоций. Пятый лежал в пыли со вспоротым животом.

Сергий оставил мешок с провизией и шагнул на помощь девушке, обнажая цзянь. Конфуцианец вытащил кинжал.

– В чем дело? – резко спросил Лобанов, поигрывая мечом. Говорил он на латыни, надеясь, что Лю Ху переведет вопрос, но один из купцов был знаком с римской речью. С перекошенным от злобы лицом, он завопил, тыча пальцем в Тзану:

– Эта девка зарезала Забула! Я, Азрак, сын Гистана из Мараканды, свидетельствую – она ни за что ни про что убила моего земляка!

– А чего он полез ко мне? – ответила Тзана с ожесточением. – Я его дважды предупредила, чтоб не лез!

– О, верные сыны Авесты! – вскричал Азрак, обращаясь к товарищам по ремеслу и вере. – Вы слышали?! Эта девка…

– Угомонись, – сказал ему Сергий. – Во-первых, это не девка, а моя жена. Во-вторых, тебе было сказано – Забула предупредили. Он не внял совету? Что ж, так ему и надо! Умнее надо быть. Пошли, Тзана.

Девушка шагнула к Сергию боком, не отводя глаз от купцов, и правильно сделала. Горячие согдийские парни снова допустили промах – всем скопом кинулись на чету Лобановых.

Неласково улыбаясь, Тзана совершила молниеносный выпад, прокалывая Азраку ногу. Уходя от вертикального удара, она присела на одно колено, и поразила купца в живот. Тот хрюкнул и стал оседать в пыль.

Сергий отражал атаку «сынов Авесты» справа, Лю Ху «трудился» слева, заодно прикрывая Тзану. Одного «согдийского гостя», с козлиной бородкой и злючими глазками, они серьезно ранили, выводя из игры, у другого выбили меч. Купец запаниковал и бросился наутек. Лобанову ничего не стоило в этот момент прикончить согдийца, но он не стал убивать зря, а хорошенько врезал плоской стороной меча по его пухлой заднице. Согдиец выказал неслабую прыть, а последний из купцов сам бросил меч и резво отскочил в сторону, громко прося пощады.

Сергий молча поднял два оброненных клинка, отобрал у стонущего Азрака его акинак, и сказал «ходячим»:

– Забирайте этого и мотайте отсюда.

– Фирак, – простонал согдиец с козлиной бородкой, – помоги сыну Гистана… Я доковыляю сам.

Купцы доволокли Азрака до угла, и уже оттуда прокричали страшное проклятие зороастрийцев:

– Да погаснет огонь в твоем очаге!

– Вали, вали давай… – пробурчал Сергий, перекладывая мечи на руки Тзане. – Смотри, не порежься.

Девушка ласково улыбнулась в ответ. Втроем они двинулись к месту, где оставили коней, и там приключения продолжились.

Сергий успел рассовать по сумкам провиант и оседлать коня, как вдруг, откуда ни возьмись, налетела дюжина оборванцев – босых, но при мечах. Главарь, живописный голодранец в халате без рукавов, прокричал нечто в приказном порядке, и Го Шу торопливо перевел:

– Они требуют отдать им деньги и оружие…

Сергий, еще не остывший после разборки с купцами из Сугуды, выхватил меч и двинулся на босяков. За ним шагнули преторианцы и Тзана, следом скакнули Лю Ху с Го Шу, небрежно помахивая здоровенными цин-люями.

Дружный ответ наглецам был столь яростен, что даже не потребовал боя – оборванцы отступили к стене напротив, уразумев, что выбрали добычу не по зубам.

– Снять оружие, – холодно скомандовал Сергий.

Острие его клинка подрагивало у горла вожака, и тот не стал «дергать тигра за хвост» – медленно расстегнул перевязь, и бросил ножны на землю. Сверху упал цзянь.

Босяки один за другим разоружились, и прижались к стене, жалкие твари дрожащие.

– Деньги есть? – по-прежнему холодно спросил Лобанов.

Голодранцы торопливо пошарили в мешочках на поясе, и показали горсточки бронзовых монеток.

– Мелочь оставьте себе. Вон отсюда!

Го Шу начал переводить, но горе-грабители все и так поняли – их как ветром сдуло.

– Выбирайте оружие, ребята, – ухмыльнулся Сергий.

– Налетай, – потер ладони Эдик, – подешевело!

Теперь клинков хватало на всех, даже на миролюбца И Вана.

– Давайте поскорее покинем эту обитель мира и покоя, – проворчал Гефестай, взбираясь в седло. Все поддержали кушана.

Дорога плавно очертила полукруг и пошла вдоль берега реки Ло. Он был обитаем – то и дело появлялись рыбаки с ловчими бакланами, возникали кучки домиков на сваях, и надо всем витал запах жареной рыбы. Сновали челны торговцев – кто предлагал ткани, кто мебель, кто девочек, кто овощи. Крытые промасленной тканью черные барки с красными фонарями на верхушках мачт стояли у причала. Оттуда слышался звон струн, женский смех и пьяные голоса.

Внезапно философы заволновались, заговорили по-своему, узнавая родные места.

– Приехали! – воскликнул Го Шу.

– Добрались, – проскрипел Лю Ху.

– Окончен путь! – выдохнул И Ван. – О, Амитофу…

Показался Лоян. С севера к городу подступали отвесные склоны хребта, широкая спокойная река Ло пересекала Восточную Столицу, ветвясь зелеными каналами, отражающими пурпурные паруса лодок.

Суда, нагруженные зерном, ценной древесиной, отрезами ткани, брикетами чая и кувшинами вина, разгружались на южном берегу, у причалов Императорского дворца. Деревянные мосты раздвигались, когда под ними проходили большие трехмачтовые корабли.

Стены из утрамбованного лёсса охватывали столицу Поднебесной правильным четырехугольником, а вот привычного рва, повторяющего линии стен, не было. Всё остальное, включая монументальные ворота, имелось.

Лоян не подавлял размерами, он был даже меньше Чанъаня, зато куда пышнее.

Проезжая ворота, Сергий не чувствовал радости или облегчения. Смутно было на душе, все эмоции перекрывались ощущением опустошенности, а в голове крутилось: «Пункт назначения… Пункт назначения…»

– Станция «Лоян», – объявил Эдик, – конечная.

– Не спеши, – усмехнулся Искандер, – еще не куплен обратный билет…

Центральная улица нахлынула потоком галдежа и суеты.

Синие, красные, зеленые халаты создавали мешанину цвета, а ветер далеко разносил запахи специй, благовоний, мочи и фруктов. Протяжные голоса бродячих торговцев, стук лошадиных копыт, мычание волов, перезвон колокольчиков – всё это сливалось в один «концерт для города с оркестром». Взгляд, жадный до нового, метался между лошадьми в великолепных сбруях и всадницами в невообразимых шляпах, не задерживаясь на монахах, останавливался на лотках торговок с горками всякой всячины. Никаких телег с верблюдами и близко видно не было, зато хватало роскошных карет.

Радостные философы провели преторианцев к широчайшему проспекту, посыпанному белым песком и обсаженному фруктовыми деревьями – это была подъездная дорога ко дворцу императора. Проспект соединял берега Лохэ горбатым каменным мостом. С него открывался вид на императорский Парк Прекрасного Дракона – Чжолунъюань. Крытые галереи змеились вдоль берегов, переходя в мостики, ведущие к зеленым островкам, рассыпанным средь вод, словно изумрудно-нефритовые диски.

Помпезный и очень широкий мост упирался в помпезные и очень высокие Ворота Красной птицы, сооружение, которое настолько выдавалось над плоскостью крыш, что его «было видно за сорок ли». За воротами открывался пышный ансамбль из сорока павильонов, соединенных галереями и мостиками, утопающими в пышной зелени – это и был Наньгун, Южный дворец, резиденция Сына Неба.

Павильоны считались роскошными и богатыми, но только не на взгляд римлянина – половина дворцовых построек была сложена из глины, на каркасе из прутьев. Сверху их штукатурили и раскрашивали в яркие пурпурные и белые цвета.

Под навесами стояли стражники в парчовых куртках под бронзовыми доспехами, с мечами на кожаных поясах, с креплеными ротангом луками и колчанами, полными краснооперенных стрел. Стража не имела охоты пускать восьмерку, но грамота с печатью императора возымела свое действие – Лобанов сотоварищи попали в Наньгун.

Внешняя стража передала их с рук на руки внутренней охране. Лошадей увели конюшие, оружие сдали чжун-лану, ведавшему ночными стражами в Наньгуне.

За дворцовыми воротами скопились десятки паланкинов – выказывая почтение Сыну Неба, чиновники следовали далее на своих двоих, исключение делалось лишь для самых дряхлых и немощных.

Преторианцев и философов провели в просторный зал, где клубились серые мягкие дымки благовоний и смешивались с запахом древесины кассия, из которой был сооружен павильон. Но само здание настолько было перегружено резьбой, что затмевалось полированное дерево стен.

Столбы-колонны зеленели накладками из нефрита, блестели эмалью и позолотой, пол сиял мрамором, потолки пестрели ярким цветочным узором.

За окнами открывался внутренний двор – сливовые, персиковые и абрикосовые деревья были подрезаны в виде скульптур, еще дальше плескалось озеро, по нему плыла лодка, а в ней играл женский оркестр.

– Мы находимся в Чжуиньтан, – сказал Лю Ху с придыханием, – в Зале Жемчужной Прохлады.

– И что это значит? – поинтересовался Эдик.

– Прежде всего то, что император не забыл о своем желании насладиться вашим мастерством. Мы приняты при дворе и будем поселены со всеми удобствами.

– В баньку бы… – крякнул Гефестай.

– Баня – это да, – согласился Чанба.

Семеня, в зал вошел дежурный евнух в зеленом халате, волочащемся по полу. Кастрированный в раннем детстве, он не отвращал полуженственной пышностью, напротив, был высок, длинноног, а лицо имел скорее юношеское, чем бабье.

Через посредство Лю Ху евнух объяснил, что зовут его Лянь Вэньмо и что он имеет приказ разместить «достойнейших мастеров в Зале Парчовых Узоров».

Лю Ху вежливо поклонился за всех, отвечая любезным согласием. Лянь Вэньмо отвесил поклон, подгибая колени. Льстиво улыбнулся и засеменил прочь, приглашая следовать за собой.

– Что делать будем? – негромко и по-русски спросил Искандер.

– Выполнять задание и не забывать про Орода, – ответил Сергий. – Для начала надо убедиться, что консул жив…

– А заодно и отыскать его, – подхватил Эдик.

– Посла держат в дворцовой тюрьме… Держали, по крайней мере. Поселимся, осмотримся… Лю Ху, – сказал Лобанов, переходя на латынь, – это не дворец, а прямо город в городе!

– Да, – горделиво подтвердил конфуцианец, – Наньгун предоставляет Сыну Неба всё для пышной жизни, подобающей императору.

– Тут, смотрю, и конюшни свои, и кузни, и… Чего тут только нет! А тюрьма в Наньгуне есть?

– А как же!

– Небось, такая же роскошная, как павильоны?

– Ну, что вы, драгоценный Сергий. Преступники недостойны роскоши. Наказания и крепкие решетки – вот их удел.

– Тоже правильно… – Сергий показал на длинное приземистое строение, выкрашенное киноварью и покрытое черной черепицей. – Это, случайно, не тюрьма?

– Нет, нет, это хранилище для отборного зерна. А тюрьма отсюда далеко, она в северо-восточном углу Наньгуна и занимает место между Холодным дворцом и храмом Десяти тысяч начал. Иногда Сын Неба поднимается на второй этаж храма и появляется на Балконе благоприятных знаков, выходящем в тюремный двор, и оттуда наблюдает за исполнением наказаний.

– Лёха, – спросил Эдикус в своей неподражаемой манере, – что за Холодный дворец? С чего это он холодный?

– В Холодном дворце поселяют наложниц, которым император отказывает во внимании…

– Тоже правильно, – оценил Чанба. – Куда же их еще девать?

– Иных женщин, – приглушил голос Го Шу, – «провожают по воде»…

– Это как? – озадачился Чанба.

– Зашивают в мешок и бросают в реку.

– Суровые нравы…

Лянь Вэньмо изо всех сил прислушивался к разговору, однако ни слова понять не мог и сильно тому огорчался – разочарование было прямо-таки выписано на его гладком лице..

Циньсутан – Зал Парчовых Узоров – оказался кирпичным строением, поднятым на высокую каменную платформу, куда вели мраморные ступени. Вокруг всего здания шел навес на резных столбах.

В комнатах стояла приятная прохлада, ее поддерживали с помощью льда и вентиляции, а несколько каминов могли и согреть в промозглую погоду.

Едва преторианцы вошли, как следом явились служанки – вдесятером они притащили большие бронзовые лохани в форме огромных кувшинок, понизу украшенные листьями. Лохани были полны горячей воды, куда добавили коры сандалового дерева. Следующий десяток семенящих скромниц принес влажные полотенца и чистую одежду из сатина – штаны, рубахи, чулки. Отдельно разложили шелковые халаты и туфли из той же материи, мягкие и почти невесомые, несмотря на толстые подошвы.

Преторианцы с удовольствием вымылись и переоделись (к огорчению Эдика, Тзана перешла к водным процедурам за ширмочкой).

– Не могли уже нормальную баню построить, – брюзжал он. – Последний раз меня мыли в лоханке в ранней молодости.

– Да, – вздохнул Гефестай, – это не термы…

– Скажите спасибо, что хоть вода горячая, – сказал Искандер. – И есть во что переодеться.

Сергий выбрал серый халат с черным поясом. Одеяние не сковывало движений, хотя работать в нем было бы неудобно – уж очень широки рукава.

Философы тоже были рады и горды. Очень рады и очень горды – им выдали новые малиновые халаты, полагающиеся ученому сословию.

Лянь Вэньмо дождался, пока гости Наньгуна смоют с себя дорожную пыль и переоденутся, улыбнулся, как мог, широко, елейно и приторно – и сделал высокопарное объявление.

Сергий уловил лишь два слова: «Тань-цзы» – Сын Неба и «Тянься» – Поднебесная. Го Шу поклонился евнуху, и перевел:

– Император желает видеть ваше выступление завтра, в час змеи… Э-э… По-вашему, это за три часа до полудня.

Лобанов любезно поклонился евнуху, и ответил:

– Мы будем рады исполнить желание Сына Неба. Десять тысяч лет Священному Императору и наслаждений десяти тысяч царств!

Го Шу сделал перевод, и Лянь Вэньмо умаслился улыбкой, после чего удалился.

Лобанов отер лицо, словно удаляя налет елея и патоки.

– Искандер, – тихо позвал он, – надо прогуляться.

Тиндарид согласно кивнул и потуже затянул зеленый пояс на синем халате.

– Вы куда? – всполошился И Ван.

– Подышать свежим воздухом.

Сергий с Искандером вышли узким проходом между глинобитных стен, обогнули бамбуковую изгородь и зашагали по дорожке, окаймленной глициниями. Дальше тянулся крытый переход – решетчатые стенки под черной черепицей.

Галерея привела преторианцев к павильону, стена которого была расписана в стиле «цветущей груши». Пламя сиреневых фонариков освещало проход.

– Плохо, что без оружия, – сказал Тиндарид.

Лобанов только хмыкнул.

– Кто бы тебя пустил с оружием в обитель Сына Неба? – сказал он.

– Да я понимаю…

– А я стал куда лучше понимать наших философов…

– Да ну?

– Правда. Как они только терпели мои ксенофобские выходки, стыдно даже… Тут Восток, вот пусть и остается Востоком. Мерзостей здесь не больше, чем на Западе, хотя и не меньше, зато тут все свое, исконное. Рим срисовал свои колоннады у греков, а те позаимствовали культуру у Египта. А здесь…

– Ну, буддизм сюда пришел из Индии…

– Так то вера. Религия, она как поветрие, передается от человека к человеку…

Сергий на цыпочках вошел в шестиугольную комнату. Окон тут не было: свет дня сочился сквозь множество отверстий в форме пятилепестковых цветочных венчиков, прорезавших деревянные стены. Пробравшись между обтянутыми прозрачной тканью ширмами и раздвижными дверями, принцип снова вышел в галерею. С одной ее стороны были разбиты клумбы с ирисами, по другую отливал зеленью лотосовый пруд.

– Давай бегом, – предложил Сергий, – пока никто не видит.

– Давай! – согласился Искандер.

Друзья побежали, бесшумно скользя в шелковых туфлях. Стены у галереи были не сплошными, просто между резными столбами, поддерживающими крышу, тянулась ажурная оградка, не скрывающая пейзаж вокруг, в котором деревья и камни, ручейки и цветы – всё занимало свои места согласно строжайшим канонам. Правда, любоваться видами у Сергия времени не было. Он решал иную проблему – как достичь поставленной цели и при этом не попасться. Повсюду можно было видеть стражников – у каждого волосы стянуты платком, бронзовый доспех, широкие алые штаны, колчан на спине и меч дао на поясе. Воины хорошо вписывались в парковый ансамбль, не выбиваясь из общего колорита.

– Глянь, Сергей, – подал голос Тиндарид, – не тот ли это храм?

Лобанов пригляделся.

– Кажись, тот…

Священное здание покоилось на квадратном возвышении и представляло из себя пагоду – сложное переплетение стропил и балок, окрашенных золотым порошком, удерживало четыре яруса с крышами, выстланными сине-зеленой лакированной черепицей.

Сергий, крадучись, проник внутрь храма. Лестница наверх обнаружилась за толстыми деревянными колоннами и вывела «разведчиков» на второй этаж, такой же пустынный, как и первый. Двенадцать окон со всех сторон заливали пространство рассеянным светом, и лишь одно пятно чернело на сем лучезарном фоне – вход в коридор.

– За мной…

Лобанов миновал коридор, дойдя до двери, крепкой и основательной, запертой на два засова. За дверью обнаружился широкий балкон с точеными балясинами, он выходил в небольшой дворик, огороженный высокими каменными стенами. В стене напротив балкона были прорезаны двери, ведущие в приземистое, мощное здание с наклонными стенами. Это и была тюрьма.

Но Сергий не глядел в ту сторону, он жадно рассматривал троих мужчин, сгорбившихся под весом колодок. Среднего он узнал сразу – это был консул Публий Дасумий Рустик, хотя на свой бюст, выставленный в курии, он был вовсе не похож. Вместо упругой короткой стрижки – неопрятные лохмы, гладко выбритый упрямый подбородок скрыт бородою. Но этот гордый нос, этот чеканный профиль не могли скрыть никакие напасти.

– Живой… – выдохнул Искандер.

Сергий лишь кивнул, не отрывая взгляда от тюремщика, лениво бродящего по двору. Дождавшись, пока тот откроет дверь и окликнет кого-то внутри, Лобанов поднял руку и громко сказал:

– Сальве!

Надо было видеть, как вскинулись все трое, какой безумной надеждой вспыхнули их глаза! Бороды зашевелились, расползаясь улыбками, а колодки будто утратили вес под распрямившимися плечами.

Тюремщик стал оборачиваться на странный звук, и Сергий мгновенно присел, прячась за балюстрадой.

– Уходим! – шепнул Тиндарид.

– Да…

Уже покинув храм, топая по крытому переходу, Лобанов сказал задумчиво:

– Как же нам их оттуда достать? Сбросить лестницу? Не годится. Быстро подняться с колодкой на шее просто не получится…

– Вообще не получится. И как быть с тюремщиком?

– Помашем ему ручкой… Нет, надо нам сначала спуститься туда, прибить вертухая, освободить наших, а уже потом – наверх…

– Это даже не полдела, – вздохнул Тиндарид, – всего лишь четверть. Надо будет выбраться из дворца, а как?

– По реке?

– Годится как вариант. А потом?

– Одно я знаю точно – уже проделанный путь для нас закрыт. Как только ханьцы опомнятся и бросятся за нами в погоню, они пошлют сигнал. Видел башни на Чанчэн? Флажками и факелами ханьцы передадут весть о нас, и через сутки о побеге и похищении будут знать в Шачжоу. И тамошним начальникам останется не спеша организовать наш арест. А сил, чтобы перекрыть коридор Хэси, у них предостаточно.

– Ну и хорошо! Значит, обратно двинем по морю. Надоела мне эта скачка…

– Предпочитаешь качку?

– А что? Совершим морской круиз. В Кантоне[43] сейчас полно арабских кораблей, напросимся к ним пассажирами. А если будут против – захватим!

– Как говорит Эдик, поддерживаю и одобряю…

Поздно вечером контуберний разошелся по спальным местам. Сергий с Тзаной устроились на огромной кровати, занавешенной воздушной тканью. Сквозняк из открытого окна колыхал занавески, донося незнакомые запахи и крики ночных птиц. В императорском саду горело множество фонариков, и их отсветы переливались на занавеси струйчатым муаром.

– Ты почему не спишь? – прошептала Тзана.

– Неспокойно мне, – признался Лобанов. – Чувствую себя словно в ловушке. Весь этот дворец – ловушка. Весь этот город – западня. Вся страна! И попробуй теперь вырвись отсюда…

– Ты сможешь, я знаю. Обними меня. Крепче!

Скоро Сергий растерял тревоги, касаясь теплого, душистого, шелковистого, упругого… А после всего крепко заснул.

Тзана лежала рядом, смутно улыбаясь, а потом осторожно прижалась к его спине и закрыла глаза.

Ранним утром, в час дракона,[44] преторианцы стали готовиться к аудиенции. Вэньмо загоняли – евнух бегал по всему дворцу, отыскивая подходящий реквизит. К радости Сергия, Го Шу через императорского алхимика достал скляночку с горючей жидкостью – будет что выдувать! Эдик тоже возрадовался – ему вернули набор кинжалов-пугио.

И вот пробил час змеи. Весь контуберний организованно пошагал к Цяньданю – главному строению Южного дворца. На входе их обыскала стража. Главный стражник зловеще оскалился, углядев пугио, но Вэньмо шепнул ему пару слов. Стражи потребовали заменить кинжалы жезлами, и лишь затем, с великим сомнением, пропустили «циркачей» в Передний – тронный – зал. Это было обширное помещение, по периметру обставленное черными лакированными колоннами, капители которых изображали священных животных – золотые драконы перемежались красными фениксами. Сквозь сложные переплеты окон сочились лучи солнца и падали на черные блестящие плиты пола. У свободной стены стоял трон, поблизости, на алом ковре с вытканными золотой нитью драконами, в бронзовых треножниках горело сандаловое дерево.

Придворные выстроились вдоль трех стен – строго по рангу. Евнухи в длинных халатах чиновников соседствовали с евнухами в военных чинах – одетыми в парчу с фиолетовым подбоем, в черные доспехи на красных шнурах и отделанные золотом шлемы.

Тут же стояли и наложницы всех разрядов – они разглаживали рукава, поправляли украшения друг на друге, помещали под правильным углом мешочки с благовониями, прикрепленные к поясу.

Контуберний поместился неподалеку от этих красавиц с выщипанными и нарисованными бровями, жирноватых, белотелых, томно обмахивающихся веерами.

Эдик несильно пихнул в бок Лобанова, подбородком указывая на толпу, что стояла напротив. Сергий глянул и сразу узнал Орода. Лже-гьялпо стоял рядом с послами и приживалами – всякого рода князьками и царьками, подчинившими свои народы и племена власти императора Поднебесной.

– Никак мы не расстанемся, – шепнул Чанба.

– Да уж…

Тут распорядитель в белом халате прокричал что-то, и Лю Ху негромко перевел:

– Государь намеревается покинуть Зал Проникающего Света!

По рядам женщин и евнухов, пытавшихся хранить неподвижность, прокатилась волна нервных подергиваний. Многие тихо застонали, одна девушка упала в обморок, другая разрыдалась.

Неожиданно музыканты, застывшие в позах сидящих будд, ударили по бронзовым колокольчикам и звучащим камням. Боковые двери раздвинулись. Два служителя в парчовых одеяниях на желтой подкладке, удерживая створки двузубцами из позолоченного дерева, так и замерли.

Общий вздох пронесся по залу. Порог переступили слуги с горящими курильницами для благовоний и встали по обе стороны трона.

Прошло минут пять – вошли два евнуха с круглыми веерами на длинных ручках, знаками императорского достоинства. Так слуги Самого и появлялись – парами, пока тишину не разорвал пронзительный вопль. Лю Ху прошептал, сбиваясь на каждом слове:

– Божественный Сын Неба великой династии Хань!

Все упали на колени. Сергий опустился сам и проследил, чтобы все преторианцы исполнили ритуал малого поклона. В полнейшей тишине было слышно лишь шуршание атласа и шарканье шелковых подошв по ковру.

По команде распорядителя все встали, прежде чем вновь пасть на колени и приступить к выполнению большого поклона.

– Десять тысяч лет здоровья императору! – разнеслись голоса. – Десять тысяч лет здоровья императору!

Наконец Сергий поднял голову и увидел человека, занявшего трон – щуплого, затянутого в желтый халат, расшитый четверкой красных драконов с пятью когтями. Голову Сына Неба венчал венец из двенадцати рядов нефритовых шариков, а в руке он держал жуи – жезл из того же нефрита, камня, ханьцами просто обожествляемого.

Распорядитель объявил протяжным голосом, а Го Шу тут же выдал перевод:

– Цзепе Сичун Зампо, гьялпо царства Лха-ла и повелитель Долины Семи счастливых драгоценностей!

Ород вышел, сгибая колени. Не выдержал, пал и на карачках подполз к трону, громко проговаривая традиционную формулу подчинения. Губы императора Ань-ди шевельнулись в довольной усмешке. Ород глянул в толпу, и двое его головорезов быстренько поднесли подарок Сыну Неба – драгоценные доспехи из нефрита.

По залу пронесся выдох изумления. Разумеется, сражаться в таком доспехе было бы глупостью, да никто в них и не сражался – в нефритовые латы облачали покойника, если желали ему прямой дороги в рай.

Глаза Ань-ди заблестели, и он вымолвил пару любезностей. Ород, сгибаясь в нижайшем поклоне, скрылся в толпе.

– Всё, – прошептал И Ван. – Ород принят и обласкан.

Распорядитель опять что-то прокричал, Го Шу начал переводить:

– Великие мастера из далекой страны Дацинь… Ох! Это же нас! То есть вас…

Преторианцы вышли на середину зала и поклонились императору. Рядышком замер Го Шу. Даос в красках описал труд дальнего пути и преодоленные опасности, превознося до небес искусство римских циркачей.

Движением жуи император прервал Го Шу, наклонил голову, приветствуя гостей – неслыханная благосклонность! – и сказал пару слов.

Не выходя из низкого поклона, даос обратился к Сергию:

– Сын Неба изволит объявить начало представления!

– Прямо здесь? – приподнял брови Лобанов.

– Да!

– Ладно… Эдик, Гефестай, ваш выход.

– Оп-ля! – воскликнул Чанба, разбегаясь и делая сальто.

Гефестай скинул халат и отжался на руках. Сделал стойку, потом убрал одну руку.

Эдик между тем запалил в треножнике приготовленные факелы, и начал ими жонглировать. Перекидав их сыну Ярная, внук Могамчери стал подкидывать и ловить бронзовые жезлы – напрягшийся император подергивал жуи, будто собираясь подбросить скипетр.

Потешив толпу, парочка уступила место Искандеру. Начался иллюзион. После простых номеров – для разогрева – Тиндарид приказал поставить посреди зала два крепких стола, и вдвоем с Сергием возложил на них лакированный ящик – Вэньмо расстарался, отыскал в дворцовых запасниках. Вызвав Тзану, Искандер предложил девушке занять место внутри.

Сарматка легла в короб. Зловеще улыбаясь, Искандер сунул в щель посередине ящика позванивавшую медную пластину, и надавил на нее, словно передавливая тело Тзаны, перерубая его. «Расчленение» ему удалось..

В толпе кто-то вскрикнул, двое наложниц потеряли сознание. Когда же Тиндарид раздвинул половинки располовиненного ящика, и все увидели просвет, придворные подняли ропот.

Не дожидаясь, пока его схватят за убийство, Александрос вновь совместил две части ящика. В полнейшей тишине он покрыл короб блестящей тканью и громко воскликнул по-русски:

– Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов!

Тзана откинула ткань и покинула ящик, живая и здоровая. Этот простенький фокус произвел на ханьцев неизгладимое впечатление – половина придворных была в восторге, половина – в ужасе.

Внезапно Ород вышел из толпы и пронзительно закричал:

– Гуй! Гуй![45]

Толпа заволновалась, не зная, за кого принимать артистов – за смертных или за демонов. Ань-ди сжался на троне, и Сергий решил исправить положение.

Набрав полный рот горючки, он поднял факел и выдул столб пламени. Придворные закричали, но Го Шу вопил еще громче, доказывая, что злые демоны и огонь несовместимы, следовательно, императору представили живых людей. Толпа подуспокоилась. Чтобы закрепить успех, Сергий еще разок изобразил огнемет. И раскланялся.

Ань-ди подозвал распорядителя. Тот просеменил к трону, падая на четвереньки. Император выразил ему свое удовольствие и покинул трон. Все рухнули на колени, провожая Сына Неба.

Распорядитель приблизился к преторианцам и через посредничество Го Шу сообщил, что государь остался доволен и вознаграждает каждого мерой жемчуга, отрезами шелка и золотым слитком.

– Примите же волю государя, – закончил перевод даос, – безграничной славы и вечного света!

– Да будет так, – склонился Сергий.

Похвала императора возымела свое действие – когда преторианцы вернулись в отведенный им павильон, их ждал роскошный обед, причем все блюда были замысловато сервированы на тонком фарфоре, яшмовых блюдах, лакированных подносах и золотых чашах. Салат из вермишели и гороха маш; сычуаньская капуста с красным перцем; консервированные яйца; вырезка с ростками бамбука и грибами; жаркое сы-бао…

– Вот это я понимаю! – довольно сказал Гефестай, плотоядно потирая руки.

Прислуга в белых халатах залопотала нечто невразумительное, часто кланяясь и непрестанно улыбаясь.

Контуберний тут же приступил к трапезе, а общее мнение выразил Эдик, продекламировав:

– Спасибо нашим поварам за то, что вкусно варят нам!

Схомячив поданные от имени двора кушанья, компания расселась пищеварить.

Сергий оглянулся – поблизости философов видно не было – и сказал:

– Пусть Гоша с Лёхой и дальше пребывают в счастливом неведении, а нам пора выполнять задание.

– Я думаю… – внушительно начал Искандер, но договорить ему не дали.

Два ханьца внушительных размеров вошли и поклонились.

Сергий пожалел, что рядом нет Го Шу, но перевод не потребовался – один из китайцев сносно говорил на парфянском.

– Достойнейшая госпожа Давашфари призывает вас к себе, – растолковал Гефестай.

– Всех? – уточнил Лобанов.

– Всех, – подтвердил ханец. – Мы проводим.

– А кто такая госпожа Давашфари?

– Достойнейшая госпожа Давашфари – хуан гуйфэй, императорская наложница первого ранга и удельная принцесса.

– Ага… Ну, ладно, мы готовы.

Ханьцы поклонились и вышли в сад, преторианцы с Тзаной двинулись за ними.

– Вот, делать нам будто нечего, – бурчал Гефестай, – только и есть времени, что по императорским наложницам шляться… Слушайте, а это не провокация?

– Скоро узнаем, – сказал Искандер и поджал губы.

Пятерку провели в роскошный павильон. За анфиладой комнат открылся просторный балкон, устланный ковром с раскиданными по нему подушками. С балкона был хорошо виден берег Лохэ и сверкающая рябь на воде.

Достойнейшая сама вышла встречать гостей. Это была миниатюрная женщина с прелестным лицом, белокожим от природы. Да и черты его говорили об изрядной примеси европейских кровей.

На Давашфари были гранатовая юбка и кисейная рубаха цвета желтой хризантемы, что позволяло увидеть плечи и выглядывающую грудь. Длинный шарф из бледно-зеленого крепа свободно висел на локтях, ниспадая до полу. Волосы без каркаса и дополнительных прядей были свернуты на затылке с той небрежностью, которая выдает вкус и привычку нравиться. Скалывала этот черный шелковистый холм длинная булавка с жемчужиной с перепелиное яйцо.

– Сальве, – сказала Давашфари и серебристо рассмеялась, увидев выражения лиц преторианцев. Смех красил ее – придал блеска глазам, выдавая внутреннюю суть этой женщины – жизнерадостной и непосредственной.

– Достойнейшая знает латынь? – осведомился Лобанов.

– Не удивляйтесь, – улыбнулась хуан гуйфэй, – я почти что ваша землячка. Мой отец – ябгу[46] Герай, верная опора трона кушанского царя, а вот пра-пра-пра… был римским легионером. Его звали Максимус Октавий Тевкр, и он участвовал в битве при Каррах, когда парфяне победили жадного и неумелого Марка Красса. Девять тысяч римлян попали в плен, их поселили на задворках Парфии, в Антиохии-Маргиане. Среди них был и мой предок…

Тзана незаметно пихнула Сергия и глазами показала на Гефестая. Лобанов поразился – сын Ярная смотрел на Давашфари с видом верующего, узревшего явление бога. Кушан был растерян и счастлив, он не сводил глаз с лица хуан гуйфэй, на губах его то появлялась, то исчезала блаженная улыбка.

Сергий перевел взгляд на Тзану, и девушка кивнула: да, мол, это именно то, о чем ты подумал – коварный Амур истыкал Гефестая стрелами…

– Максимус не остался в Маргиане надолго, – продолжала Давашфари, – он и его друзья покинули город и ушли в Комеды, поступив на службу к кушанскому царю. И монарх не пожалел о своем решении – римляне расширили пределы его царства до Инда, до устьев Яксарта!

Многие из них, из поколения в поколение, не забывали родного языка и обычаев покинутой родины. Мою мать звали Аха, она из Пурушапуры…

– И я… – вымолвил Гефестай, густо краснея.

– Да?! – восхитилась Давашфари. – Как здорово! А как звали вашего почтенного отца?

– Ярнай, – затрудненно произнес кушан.

– А как зовут вас… можно мне сказать – тебя?

– Конечно! – бурно возрадовался сын Ярная, совершенно забыв представиться.

– Его зовут Гефестай, – сказал Искандер.

Названный истово закивал, и Давашфари весело рассмеялась, кокетливо поглядывая на сына Ярная, отчего тот воспарил, как минимум, к седьмому небу.

– А как достойнейшая оказалась здесь? – спросил Сергий, возвращая друга в юдоль земную.

Женщина вздохнула и продолжила свой рассказ:

– У моего отца много земель, но мало богатств. Слишком мало, чтобы устроить в этой жизни своих дочерей, а их у него пятеро. Я средняя. Отец решил показать меня при дворе императора Поднебесной, и Ань-ди остановил на дочери ябгу свое благосклонное внимание…

Последние слова Давашфари произнесла с явной иронией, и это было как бальзам на душу Гефестая.

– А когда я увидела вас во дворце, – вздохнула она, – то захотела обязательно повстречаться, увидеть вблизи, поговорить, порасспрашивать… Вы знаете, что поблизости есть еще трое римлян? Увы, они в тюрьме, и я ни с кем из них даже словом не смогла перемолвиться…

– И что? – спросил Сергий с осторожностью. – Им никак нельзя помочь выйти на свободу?

– Я пробовала, – тряхнула волосами Давашфари. – Император Ань-ди во всем слушается вдовствующую императрицу, и та пользуется этим – правит, как хочет, доверяя только своим братьям… Но мне удалось заручиться благосклонностью Сына Неба – он находит у меня жалость и утешение, а когда император успокаивается, я даю ему несколько советов… Раньше Ань-ди относился к моим словам настороженно, но я руководствовалась не корыстью, а простым здравым смыслом. Император раз поступил по-моему – и выиграл. Другой раз, третий… И проникся ко мне доверием. Освободить римлян я не смогла – этого не хочет императрица, она опасается дурного влияния Запада, где господствует Белый тигр… Ах, если бы вы только знали, как мне приходится сложно! Это такое опасное и трудное занятие – постоянно балансировать, как канатоходец, боясь навлечь на себя гнев Высочайшей или быть отвергнутой императором. И все же я кое-чего достигла – именно благодаря моим усилиям римлян не казнили до сих пор, удерживая в застенках, подвергая наказаниям, но не предавая смерти!

Давашфари улыбнулась Гефестаю, пристально посмотрела на Сергия, и проговорила:

– А почему бы вам не попробовать освободить соотечественников? Я внимательно наблюдала за вами – вы все люди смелые и решительные…

Лобанов осторожно проговорил:

– Да мы бы с удовольствием, но как покинуть дворец незаметно? Как выбраться за пределы Поднебесной целыми и невредимыми?

Искандер больно пнул ногой Сергия, и Давашфари заметила это.

– Твой друг не доверяет мне, – грустно заметила женщина.

Гефестай посмотрел на Тиндарида с таким гневом, что Давашфари поспешила успокоить его словами:

– Он имеет на это полное право, ведь вы совсем не знаете меня. Я ничем не рискую. Даже если ваша попытка провалится, я легко оправдаюсь перед императором, но вот вам оправдания не будет.

И все же я очень хотела бы заслужить ваше доверие. Поймите меня правильно – первый раз в жизни я вижу людей из Рима! Да я всё готова сделать для вас, и вовсе не из чувства долга, а чтобы утолить тоску по родине. Странно, да? Я никогда не видела Рима, но больше всего на свете хочу пройтись по его улицам, любуясь храмами, толкаясь в толпе римских граждан… Иногда я вижу Рим во сне – это очень странный город, и он совершенно не похож на истинную столицу империи, но то сладкое чувство, с каким я просыпаюсь, искупает всю непохожесть… Хотя откуда мне знать, похож он или нет. Рим велик?

– Велик, – улыбнулся Сергий.

– Больше Лояна?

– Куда больше! – внезапно разговорился Гефестай. – В Риме живет миллион человек! Это очень красивый город, там все дома… ну, почти все покрыты мрамором, и… и вообще!

Задохнувшись, он выпалил:

– О, Давашфари! Поедем в Рим вместе!

Сергий ожидал неудовольствия наложницы, возможно, сглаженного шуткой, но женщина лишь побледнела, поднося ладони к щекам. Глаза ее наполнились слезами.

– Я… я не знаю… – пролепетала она. – О, зачем ты мне это сказал… Отныне я потеряю покой!

– Прости! – взвыл Гефестай. – Но я звал тебя, желая не зла, а блага! Тебе… и мне. Ну, пусть только тебе, тебе одной!

– Ах, кто я для Рима? – всплеснула руками Давашфари. – Здесь я занимаю место на самой вершине, стою всего лишь на ступеньку ниже императрицы. Я обзавожусь связями, коплю богатства, укрепляю положение. Поднебесная – великое государство, а я оказываю влияние на его жизнь. Князья-ваны ищут со мной знакомства, и даже братья из рода Дэн опасаются враждовать с хуан гуйфэй… Да и не в моем желании или нежелании дело… Поймите, сам разговор о моем отъезде карается смертью, я – наложница Сына Неба!

– Мы поможем! – напирал сын Ярная.

Удельная принцесса, печально улыбаясь, только головой покачала – уж она знала, как велика власть императора, как длинны его руки.

Поглядывая на огорченного Гефестая, Сергий сказал:

– О, достойнейшая из достойных, ты сказала, что готова нам помочь…

– Да! – пылко ответила дочь ябгу. – Из дворца легче всего уйти в «пятицветной» повозке императора, под гром музыки и с почетным эскортом. Никто не посмеет остановить выезд, ни у кого не поднимется рука отворить дверцу и увидеть вместо Сына Неба римлян-беглецов. А однажды ночью нужно будет покинуть подорожный дворец и отправить пустую карету куда-нибудь на восток. На юге, в городе Фаньюй, большой порт, там всегда найдутся корабли, готовые отплыть с началом муссонов. Именно на таком и можно будет покинуть пределы Поднебесной. Ах, ну, пожалуйста! Поверьте мне!

Сергий переглянулся с Искандером, и тот пожал плечами. Дескать, ты у нас командир, тебе и решать.

– Хорошо, – твердо сказал Сергий. – Мы попробуем.

Давашфари расцвела, не пряча слез, а Тзана нежно поцеловала Лобанова – из солидарности.

Глава 11,

в которой накал страстей достигает максимума

1

Ород расставил своих людей в дневной дозор и вернулся в отведенные ему покои. Нужды особой в дозорах не было, дворцовая стража справлялась со своими обязанностями, да и оружие у свиты «гьялпо» отобрали, но нельзя позволять распускаться «головорезикам» – пусть всегда чувствуют ошейник, поводок и твердую руку хозяина, могущую и прикормить, и всыпать плетей.

Косой кутался в затканный львами халат цвета листьев ивы, надетый поверх светло-желтой шелковой рубахи, не выделяясь на фоне тысяч придворных приживал. Император и ему выделил щедрое содержание, но… Вот «головорезики» – те блаженствовали, они чувствовали себя как в раю, куда попали еще при жизни, и вовсю пользовались усладами и утехами Наньгуна. Однако Ороду было куда труднее. Ород пребывал в растерянности.

Его идея – проникнуть во дворец под видом гьялпо – удалась, хотя и возникла под влиянием момента, да просто с отчаяния. И что теперь? Что дальше?

Ород заходил по комнате, хмурясь и покусывая губу. В самом деле, как ему быть?

Остановившись у окна, за которым просматривался канал с горбатыми мостиками, Косой глубоко задумался.

Начнем сначала. Кто он, вообще, такой? Ацатан, коих в Парфии как собак нерезаных. И что ему светит в будущем? А ничего! Будь он сынком какого-нибудь Сурена или Михрана, тогда другое дело, а так… Да, посол Готарз что-то такое ему обещал, чуть ли не возведение во фратараки. Чушь! С какой стати царь царей станет наделять титулом и землями простого ацатана? Да ему и в голову такое не придет!

Это просто смешно – думать, будто батез и в самом деле станет выпрашивать у шахиншаха чинов и благ для бедного родственника! Если он и попадет на прием к Осро, то лишь для того, чтобы самому урвать от царских щедрот. Это же ясно…

И что из этого следует? А то! То самое! Как ни старайся, как ни исполняй приказ, как ни следуй долгу, все, что ему достанется в уплату за труды и потери, – это пустая похвала. А в качестве поощрения – задание похлеще прежнего, чтоб уж наверняка пропал живучий ацатан, да будет он поживой ночного дэва…

Ород глубоко вздохнул. Ох уж эти мысли… Они разъедают ему душу ядом змеи, ибо толкают на предательство. Хотя – почему? Ныне он неизмеримо далек и от Партавы,[47] и от ее шахиншаха. И разве он хоть что-то творит против земляков? Ни-че-го! И хватит уже толковать о долге. Он столько крови и пота пролил на службе царю царей, что уже не он кому-то там должен, а ему самому должны! Ему, ацатану из обедневшего рода!

Так что же, забыть о шахиншахе и поклониться Сыну Неба? А почему нет? Конечно, что и говорить, положение его шатко и непрочно. Он представляется гьялпо, и пока это сходит ему с рук. Пока! Стоит кому-нибудь отправиться в Лха-ла и разведать истинное положение дел, как всё рухнет – рухнет и погребет под обломками ацатана, навесившего на себя цацки гьялпо.

Правда, добраться до Лха-ла непросто. Даже отыскать крошечное царство среди твердынь Каракорума и Гималаев – задача сложная.

С другой стороны, кто заставляет ацатана-гьялпо сидеть на месте? Если уж он решил переметнуться к императору, то надо энергично и последовательно укреплять свое положение при дворе.

Для начала можно… нет, нужно выпросить у Сына Неба тысячу или две тысячи воинов, якобы для того, чтобы покорить соседнее с Лха-ла княжество. А на самом деле надо будет воцариться по-настоящему в самом Лха-ла и стать Ородом Первым… Ах, как звучит! Для надежности можно оставить небольшой гарнизон, чтобы держать подданных в узде. Или впрямь пойти войной на соседей гьялпо, расширить границы Лха-ла и вернуться в Лоян с гордым известием – ваш вассал резко увеличил число данников Священного Императора!

– Да-а… – медленно выговорил Ород. – Это должно сработать…

Конечно, в этом году войну затеять не удастся – зима скоро. В горах снега ложатся рано и держатся восемь месяцев кряду. Выступать в поход следует весной будущего года. Но сказать об этом императору необходимо уже сейчас. Чем скорее, тем лучше – пусть Сын Неба убедится, что приютил не очередного приживалу, а воина, человека верного – и полезного династии Хань.

Хм. Это все хорошо, только вот один вопрос остается нерешенным: а что же ему делать с проклятыми фроменами? Ох, и попили они его кровушки… Забыть о них? Память не позволит, слишком много унижений и обид претерпеть пришлось. Не-ет, забыть не получится… И не надо. В прямое столкновение с фроменами он вступать не будет, но удар нанесет. Из-за угла! Чужими руками!

Ород хихикнул. Необходимо так подставить фроменов, чтобы на них обрушился гнев императора. То-то потеха выйдет!

Можно даже помочь им добиться своего – пускай освобождают пленников. И вот в этот-то момент фроменов окружит стража… Ах, как сладко сие видение! А если стражу приведет он, верный гьялпо?! О-о…

Ород возбужденно забегал по комнате, но тут его мысли сбились – в дверях образовалась щелка, и боязливый толмач, просунув голову, пролепетал:

– Гьялпо Цзепе Сичун Зампо призывает к себе Высочайшая Госпожа, вдовствующая императрица…

– Что ей нужно? – нахмурился Ород.

– Высочайшая не изволит говорить…

– Ладно, ступай.

Косой ощутил беспокойство. Что потребовалось этой хитрющей бабе? Вдовушка ничего не делает зря…

Павильон вдовствующей императрицы находился в восточной части парка Прекрасного Дракона и назывался Залом Почитания добродетелей. Это было внушительное здание из дерева и дикого камня, крытое черной черепицей.

Дворец охраняли воины в черном. Их каменные лица не выражали ничего, и, чудилось, глаза не замечали окружающий мир. Но Орода они разглядели – скрещенные длинные мечи раздвинулись, открывая проход.

Косой прошмыгнул внутрь и обнаружил Высочайшую сидящей на троне – довольно простом сиденье, покрытом белым атласом, зато за спиной всевластной вдовы пурпурный феникс расправлял крылья, инкрустированные каменьями – символ Императрицы Матери Мира. Царя птиц поддерживали девять золотых драконов морских владык, заодно направляя и скрещивая солнечные лучи на троне.

Императрица сидела, развалясь, и, казалось, дремала или медитировала. Это была еще не старая женщина. Удержаться у власти ей помогло не одно лишь положение, но и редкие таланты. Соперники были жестоки – вдова проявляла запредельную жестокость. Враги убивали десятками, она сеяла смерть среди тысяч и тысяч. Ороду она напомнила зажмурившуюся тигрицу, а еще вернее – дракониху, кровожадную и коварную…

– Входи и садись… гьялпо, – произнесла дракониха, не поднимая век.

А Ород сразу же заволновался. Откуда эта заминка? Что-то стало известно? Что? Неужто его «головорезики» проговорились?! Или их разговорили дворцовые палачи? О, Анахита-Ардвичура…

– Взгляни, какая тонкая работа, – начала Высочайшая, протягивая Ороду удивительный нож с нефритовым лезвием и с рукоятью в виде корчащейся твари, которой клинок служил языком. – Эту изящную вещичку привезли из земли Фузан,[48] что лежит далеко за Восточным океаном. Там живут люди с красной кожей, не знающие колеса, но строящие пирамиды. И они тоже почитают нефрит…

Полюбовавшись изделием, вдова хлопнула в ладоши, отчего Ород сильно вздрогнул, и приказала принести подогретое рисовое вино. Старая служанка явилась мигом, опустилась на колени и протянула хозяйке черный лакированный поднос с двумя дымящимися чашами.

– Угощайся, – сказала вдова добродушно, – ощути и прочувствуй аромат.

Ацатан хлебнул вина, но ничего не ощутил – не до того было. Ацатана съедал страх.

Вдовствующая императрица неторопливо выпила половину чаши и задержала ее в руке, сказав:

– А покой ты ощущаешь, гьялпо?

– Покой? – пробормотал Ород. – Какой покой?

– Полный покой… – безмятежно сощурилась вдова. – Или тебя гнетет тайная тревога? Поведай мне о том, что лишает тебя наслаждения миром, облегчи душу…

– Ничто меня не гнетет, – пробурчал Косой, сжимая зубы.

Вдова ласково покивала.

– Давно хотела спросить, – продолжила он с прежним добродушием, – а как тебе Лоян? Понравился ли?

– Город как город… Большой.

– Сильно он изменился после твоего первого приезда?

Ород замер.

– Когда ж это ты посетил нас впервые, гьялпо? – притворно задумалась женщина на троне. – Четыре года назад? Или все пять? А дворец Сына Неба ничем новым не поразил твое воображение? По-моему, храм Божественного Дракона тогда еще не был построен…

– Если и изменился, – ответил Косой, холодея, – то в лучшую сторону.

– Пожалуй, – кивнула Высочайшая. – Да и тебя стало не узнать, гьялпо… Взгляни!

Она вытащила из-за трона тонкую деревянную дощечку, на которой был нарисован портрет молодого человека в сложном головном уборе. Ород его сразу узнал – художник изобразил Цзепе Сичун Зампо. Настоящего гьялпо.

– Придворный живописец всегда рисует высоких посетителей Сына Неба, – объяснила Высочайшая, любуясь портретом, – дабы император мог припомнить, когда надо, кого он принимал…

– И Сын Неба уже припомнил? – хрипло спросил Ород.

– Еще нет, – оживилась визави. – Портрет гьялпо всего один, я с трудом нашла его в дворцовой пинакотеке. Но показывать Сыну Неба не стала. Пока. Согласись, государь мог бы и не узнать тебя, сличив с портретом… Да и стоит ли расстраивать императора? Тем более, что он так хорошо тебя принял, вошел в положение…

– Не стоит, – процедил Ород. – Право, не стоит. А портрет… Он точно один?

– Да, вот этот. И художник, нарисовавший… э-э… тебя, уже умер.

– Не смею просить Высочайшую Госпожу, – медленно проговорил Косой, – чтобы она подарила мне эту забавную картинку, но, быть может, тай-хоу продаст его? К чему ей эта безделка? А мне она дорога как память…

– А сторгуемся ли? – усомнилась вдова.

– Сторгуемся, – заверил ее Ород. В эту минуту он понял всё, всё наперед. И суть происходящего, и то, что ему следует предпринять этой же ночью. – Я привез из Лха-ла два нефритовых панциря, два драгоценных доспеха усопшим. Один я преподнес Сыну Неба, а другой предназначен императрице…

Но мне не жалко сменять его на мой портрет. Разве этот обмен не выгоден? Деревяшку на древний нефрит!

– О выгоде говорить не будем, – мягко сказала Высочайшая, – но обмен вполне может состояться…

– Скажем, сегодня вечером? – дополнил ее Ород.

– Я предупрежу стражу, чтобы тебя пропустили.

– Договорились, Высочайшая! Я могу идти?

– Ступай… гьялпо.

Низко поклонившись, Косой вышел. Спускаясь по лестнице, он испытывал бешенство и холодную решимость. Обмен не состоится. Даже если вместо нефритового доспеха он и получит этот дурацкий портрет, то потеряет, а не приобретет, ибо тайна останется со вдовой. И что потом? Через день? Через месяц? Не вызовут ли его снова и не поделятся ли своими сомнениями – дескать, не знаю, скрывать ли и далее твой секрет… э-э… гьялпо, от Сына Неба или выложить владыке всю правду? А ему опять платить?! И до каких пор? О, Арамазда! Да разве этой богатейшей и знатнейшей женщине нужен нефритовый доспех? Она просто развлекается, играет с ним, получая удовольствие. А когда игра надоест, она просто укажет на ацатанагьялпо – и не с кого станет портреты писать…

Ород криво усмехнулся. Значит, надо сделать так, чтобы тайна упокоилась навечно. Вместе с императрицей. Мертвые надежно хранят секреты…

Покинув Зал Почитания добродетелей, Ород не стал возвращаться к себе, а побродил по парку, обдумывая детали убийства. Его изворотливый ум стал искать способы не запачкаться. Лучше всего кинжал… Причем, нанести роковой удар придется ему лично, ибо никого иного вечером у вдовы не ждут, а любопытства по поводу поздних визитов молодого мужчины не проявит никто – всем хорошо известны и похотливые привычки вдовы, и ее крутой нрав. Но как тогда избежать подозрений? Иначе говоря, на кого свалить вину?

И тут Косого осенило.

– Так, именно так! – сказал он свистящим шепотом.

Дрожа от злой радости, Ород поспешил к обиталищу преторианцев.

И снова удача – никто из проклятых фроменов не стоял в дозоре, их вообще не было на месте. Лишь троица философов сидела близ алтаря, негромко печалясь – ученая братия из академии Тайсюэ мощным хором обвинила триаду в измене устоям, в подверженности «тлетворному влиянию Запада», в извращении учений Кун Цю, Лао-цзы и Шакьямуни, в коварном принижении ведущей роли Божественного императора, в уравнивании Поднебесной империи с остальными государствами… Куда с подобным списком преступлений? Во дворец таких «злодеев» даже подметальщиками не возьмут…

– И вас фромены подставили? – прошептал Ород с ухмылочкой. – Так вам и надо!

Проникнув в павильон, он недолго искал требуемое – цирковой реквизит был разбросан по кровати-лежанке. И среди них те самые кинжалы, которыми жонглировал этот мелкий… как бишь его… Эдикус. Кинжалы-пугио, каждый с выдавленным названием на рукояти: «Legio II Augusta», Второй Августов легион. Ищи хоть по всей Поднебесной, а таких кинжалов не сыщешь!

Ород схватил кинжал и бросился к окну. Раздвинув решетки, он мягко выпрыгнул в парк.

– О, Мирта Палящий! – вымолвил Косой, содрогаясь от злобного торжества. – Одним ударом – пятерых!

2

Завечерело. В парке стало темно, и повсюду зажглись фонарики – внизу, в каменных фигурных светильнях, и вверху, протягиваясь гирляндами. Слабый и неверный свет – желтый, сиреневый, синий, красный, – создавал мешанину ярких пятен и глубоких теней, еще больше запутывая, еще плотнее окутывая вечной загадкой ночи.

Трепетный свет фонарей, тусклое сияние, сочащееся сквозь узоры оконных решеток, качающийся огонь факелов в руках стражников – все это набрасывало на парк волшебную сеть, словно плетенную из сгустков мрака, превращая павильоны и пагоды в иномирные хоромины.

Сергий, впрочем, не поддавался очарованию сумерек – он им пользовался. При таком освещении легко прокрасться в любое место дворца незамеченным и выбраться без потерь.

Сбор был назначен в комнате Лобанова. Следом за принципом явился Эдик – и с ходу пустился в объяснения:

– Попробовал я ту стену, что с севера. Там, между тюрьмой и пагодой, узкий проход, все кустами заросло. Влезть, в принципе, можно, но с балкона удобнее – и быстрее! Я у садовников лестницу спер и в храм оттащил, за колонны. С балкона ее спустим, и мигом всех вытащим! И, знаешь что? Не вся тюрьма – застенки. Там весь верхний этаж – склад, у них там ракеты хранятся. Чего ты на меня глазки пучишь? Ракеты! Для фейерверков, балда!

– Отставить разговорчики, – проворчал Сергий.

– И три наряда вне очереди, – съехидничал Чанба.

– Вот вернемся, – погрозил принцип, – я тебе устрою наряды…

Выяснить отношения до конца помешал Искандер. Он вошел бесшумно и присел на мягкий ковер.

– Что скажешь? – поднял голову Лобанов.

– Конюшни неподалеку от главных ворот, – доложил Тиндарид. – Они не закрываются особо и не охраняются – рядом привратная стража. Каретные сараи – там же. Императорская колесница – это целый поезд… Выход в город на ночь запирают, так что, если уходить с боем, будет нелегко.

– Каким еще боем? – проворчал Лобанов. – С гарнизоном Лояна? Такой перевес даже для Гефестая – перебор… Кстати, где он?

– У Давашфари, – усмехнулся Искандер. – Поразительно… Наш кушан влюбился…

– Втюрился, как мальчик! – авторитетно заявил Эдик. – А ты чего молчишь, босс? Где был, что видел?

– Цыц… Я осмотрел весь берег. Можно уйти на прогулочной барке, но скольких мы сможем посадить на весла? Четверых, от силы.

– Никаких шансов, – согласился Искандер. – Вряд ли консул с ликторами находятся в хорошей физической форме.

– Вот именно… А фарватер извилистый, много островков. Пока вырулишь… В общем, уходить по воде – не лучший вариант.

В этот момент послышались грузные шаги, задрожало пламя бронзовой жаровни в виде горы с двенадцатью вершинами, отделанными золотом и сердоликом.

– Явился, – буркнул Эдик, – не запылился…

В комнату шагнул Гефестай, возбужденный и встрепанный. Следом – Тзана.

– Обсуждаете? – спросил кушан весело. – А я – вот… – он сунул руку за пазуху и вытащил отрез голубого шелка, размашисто исписанный зелеными иероглифами. – Императорская подорожная! С нею нам везде обеспечен сервис по классу «экстра»!

– Отлично, – оценил Лобанов. – Попробуем сегодня перед рассветом. Как твои успехи, Тзанка?

Девушка улыбнулась.

– Меня весь день таскали в паланкине, – сказала она, – и я осмотрела местность. От нас ближе всего городские ворота Кайянмэнь, за ними начинается большая дорога на юг.

– Ясненько… Ну, что? Все готовы?

– Всегда готовы! – отсалютовал Эдик.

– Тогда отбой. Надо выспаться перед дальней дорогой…

Тзана не позволила Сергию заснуть сразу – девушка потребовала любви. Принцип с удовольствием исполнил ее желание, после чего откинулся на подушки, блаженно улыбаясь и унимая дыхание.

– Я сейчас… – шепнула Тзана, выскальзывая из его объятий.

Светильня обрисовала ее тело в желтых и черных тонах. Зашелестел халат, скрывая чудесное виденье, и легкие шажки озвучили уход.

Лобанов закрыл глаза, настраиваясь на сон, но взбудораженный мозг не хотел цепенеть – мысли крутились и вертелись, крючками ассоциаций цепляя образ за образом.

Побег из тюрьмы, побег из дворца, побег из города, побег из страны… Из чужой тюрьмы, чужого дворца, чужого города, чужой, черт ее возьми, страны! Они затеяли почти немыслимое дело. Как уйти от преследования в густонаселенной империи, подчиненной Сыну Неба? Бегство на юг – это ведь целое путешествие, неделю они проведут в дороге. И как – уходя от погони! А император всесилен, Ань-ди может бросить на поиски целую армию. И, как бы они ни спешили, как бы ни летели, пришпоривая коней, весть о них, переданная с башни на башню азбукой огня и флажков, обгонит отряд, разнося грозные приказы. Перегородить дороги! Выставить караулы! Обыскать каждый дом, прочесать каждое поле!

– Куда, куда стремитесь вы, безумцы? – пробормотал Сергий строчку из Горация. А где Тзана?

Тревожная мысль совпала с осторожным стуком в дверь. Лобанов мягко вскочил, накидывая халат, и впустил незваного гостя – тщедушного старичка с умильной улыбочкой.

– Чего надо? – поинтересовался Сергий.

Старикан поклонился и протянул ему пояс от халатика Тзаны.

– Где она, сморчок поганый? – медленно проговорил Лобанов.

Старпёр улыбнулся с хитростью и сказал:

– Я покажу путь!

Сергий мигом натянул штаны, обулся и бросил:

– Веди!

Старикан канул в ночь, выходя на дорожку, выложенную кирпичом. Лобанов зашагал следом. В душе у него копился холод и разверзалась пустота. Не дай бог…

В полутьме, осиянный фонариками, Сергию открылся Зал Почитания добродетелей, резиденция вдовствующей императрицы, вздорной старушенции с повадками Салтычихи.

– Сюда, пожалуйста! – пропел провожатый, обходя дворец кругом и выбираясь к черному ходу. Отворив маленькую дверь, он угодливо склонился: – Заходите, вас ждут!

С полным ощущением того, что он лезет в мышеловку, Лобанов вошел, попадая в личные покои вдовы. Здесь не спали – ярко горели светильни, источая благовония. Легкий сквознячок колыхал пламя, отсветы гуляли и, казалось, пурпурные крылья огромного феникса вздрагивали, готовясь сделать взмах.

В спину пахнуло ветром от захлопнувшейся двери. Сергий резко обернулся. Дверь закрывалась лишь изнутри, на крепкий засов, но кто-то очень спешил снаружи, подбивая клинья. «Попался?..»

Лобанов шагнул, оглядываясь, тихо позвал:

– Тзана!

Тишина в ответ. Сергий прошел в центр зала, обходя трон, и увидел, что сиденье занято – безвольно свесившись набок, в нем сидела Высочайшая. Сидела неподвижно – в ее сердце по рукоятку всадили нож. Кинжал-пугио!

Тоска, отчаяние, злость – все разом разошлось у Сергия по душе. И ему ни секунды не было оставлено на обдумывание и противодействие – за тонкими стенами разнесся истошный крик, повторяющий одно и то же слово. Вероятно, его значение было – «Убили!»[49]

Лобанов развернулся, думая взять короткий разбег и выпрыгнуть в окно, вышибая хлипкую раму, но тут двери с треском распахнулись, и в зал хлынули стражники с алебардами наперевес. Они мигом окружили принципа, а следом ворвался Чжан Дэн. Бросившись к сестре, он взвыл и закричал что-то, не понятое Сергием, злое и ненавидящее.

– Да не виноват я! – заорал принцип, ясно понимая, что никто его не поймет, а если и уразумеет, то не поверит.

Разъяренный Чжан Дэн отдал приказ, и стража вывела Лобанова на улицу, пресекая любое неосторожное движение – острия мечей мигом изорвали его халат.

Под усиленным конвоем Сергия доставили к его же временному обиталищу. Стражи в черном вломились в павильон, откуда понеслись крики возмущенных философов. Грохот разлетавшейся мебели и рев не на шутку разозленного Гефестая дал понять, что преторианцы не обрадовались ночным гостям. Но сила солому ломит, и вскоре троица соединилась с командиром.

– Они что, взбесились? – воскликнул Эдик.

– Только не говори, – взмолился Гефестай, – что Давашфари…

Сергий мотнул головой.

– Нас подставили, – устало объяснил он. – Кто-то зарезал императрицу-вдову, зарезал твоим ножом, Эдик…

– Вот и славно, – залучился сын Ярная, не шибко понимая, что говорит.

– …А меня привели на место преступления, поманив поясом Тзаны… Она не появлялась?

– Нет, – вздохнул Искандер.

Дольше им говорить не дали – тычками алебард стражники погнали четверку по аллее.

Тут на помощь выскочили три философа. Вся триада вопила, осыпая стражу проклятиями. Го Шу что-то страстно доказывал Чжан Дэну, хватая того за рукава, доказать не смог и неумело ударил по лицу. Чжан от неожиданности упал, а Лю Ху, вдохновившись героическим примером, бросился к нему, размахивая цин-люем. Стража скрутила ученых шутя, и погнала уже не четырех, а семерых преступников.

Го Шу бежал рядом с Сергием и криком кричал, доведенный до белого каления:

– Да что же это такое?! Мы верой и правдой… Мы через все напасти, исполнили долг сполна, и что в награду?! Нас осмеяли, нас опозорили, унизили и оскорбили, лишили всего, добытого нашим умом и усердием! Но нет, им мало этой несправедливости, они устраивают другую, еще более чудовищную! Платят за ваше искусство чернейшей неблагодарностью! Да я никогда не поверю, что Сергий или Эдик способны убить пожилую женщину, пусть даже такую подлую, как госпожа Дэн!

Стражник так пихнул даоса, что тот едва не упал и смолк, яростно щеря мелкие зубы. «Допекли философов…» – подумал Лобанов.

Все время, пока их гнали в ночь, он лихорадочно соображал, что делать. Освободиться и убежать – это у них получилось бы, но как бросить ученых? Да и что толку в бегстве, если римляне так и останутся гнить в этом проклятом городе – проклятой столице проклятой страны!

Их гнали бегом и пригнали к воротам тюрьмы. Скрипучие створки раскрылись, грубые руки, наловчившиеся вязать и этапировать, повлекли новых узников в подвал.

По сводчатому коридору Сергий добрался до последней камеры, воняющей мочой и прелью. Тюремщики заставили его встать на четвереньки и протиснуться через маленькую дверцу в бамбуковой решетке. Чьи-то руки подхватили его с другой стороны и помогли подняться. В трепещущем свете факелов Лобанов разглядел консула.

– Сальвэ, – выдохнул он.

– С новосельем! – поздравил его Публий Дасумий Рустик, не растерявший юмора.

Встреча прервалась злобным рычанием Гефестая, с трудом переползшего из коридора в темницу через узкий лаз – тюремщики вгоняли его вовнутрь пинками. Искандер, Эдик, Го Шу, И Ван, Лю Ху… Все здесь.

Тюремщики захлопнули дверцу и ушли, оставив гореть чадящий факел, воткнутый в держак на стене.

– Что будет? – прошептал И Ван. – О, Амитофу…

– Убили Высочайшую Госпожу, – уныло ответил Лю Ху. – Император возрадуется, избавившись от необходимости делить власть, и будет доволен, что не надо искать виновников – мы уже тут. Завтра нас предадут изощренным пыткам – станут лить на спину и грудь кипящее масло вместе с расплавленным свинцом, так, что плоть станет отваливаться по кусочку… Станут поджаривать в медном котле… А потом казнят – разрубят пополам на площади, и будет нам долгожданное избавление…

– Перебьются, – оборвал его Лобанов.

Выпрямившись, он обернулся к консулу, и представился, выбросив руку в салюте:

– Принцип-кентурион претории Сергий Корнелий Роксолан! У меня приказ императора – освободить тебя и твоих товарищей из плена. Собирайся, сиятельный, пора домой!

Часть вторая

«Путь Зеленого дракона[50]»

Глава 12,

в которой Эдик устраивает салют

1

– Так вот какова истинная цель! – вскричал Го Шу. – О том, что под масками бродячих фокусников прячутся воины, я догадывался давно, но не знал, что за вашими действиями скрываются такой долг и такая честь!

– Вот истинно благородные мужи! – проскрипел Лю Ху.

– О да! – поддакнул И Ван.

– Как вас нахваливают, принцип, – ухмыльнулся консул.

– Не слушайте их, сиятельный, – улыбнулся в ответ Сергий, – мы всего лишь выполняли задание. Кстати, будет нелишним перезнакомиться…

После того, как все сокамерники были представлены друг другу, Лю Ху осторожно заметил:

– А не кажется ли вам, драгоценный Сергий, что ваш призыв уходить домой несколько… э-э… несвоевременен? Позвольте вам заметить – мы в тюрьме!

– Да неужто? – усмехнулся Лобанов. – И что это меняет?

Он едва сдерживался, чтобы не нагрубить – тревога за Тзану была так велика, что почти материализовалась, сочась по жилам ледяным конденсатом непокоя.

– У нас был план, – солидно сказал Эдик, – прорваться сюда, в тюрьму, освободить консула с ликторами и сматываться. И я пока не вижу причин менять его!

– Первый пункт плана исполнен, – ухмыльнулся Искандер, – в тюрьму мы прорвались…

На лицо Сергия падал лунный свет, лучиком прорываясь сквозь узкое окошко. Внезапно холодное сияние сменилось тенью, и до ушей Лобанова донесся тихий и невозможно родной голос:

– Сергий, я здесь!

– Тзаночка! Живая!

– Да что мне сделается… Меня люди Орода схватили, – пожаловалась Тзана, – и заперли, а я убежала!

– И слава богу! Там тюремщиков, что, не видать?

– Да нет, есть один… Вон, валяется. Пришлось убить. А больше тут никого нет. Во дворце страшная суматоха – все бегают, кричат, одних арестовывают, другие вырываются, молят о пощаде… Как с ума все посходили!

– Понятно… Тзаночка, отвори нам дверь! Сможешь?

– Я попробую!

– А мы пока тут… Гефестай, Эдик! Своротите-ка мне эту решетку.

– Это мы мигом, – важно сказал Чанба и быстро предупредил кушана: – Чур, я вверху!

– Да бей уж…

Оба с криком ударили пятками по толстому стволу бамбука. Эдик подпрыгнул, ломая верхушку, а Гефестай с места вышиб низ, заодно выворачивая кирпичи.

– И еще разок!

В коридор улетел второй измочаленный ствол.

– С вещами на выход! – объявил Чанба.

Сергий помог покинуть камеру впечатленным ханьцам и римлянам, последним выбрался сам. Коридор был пуст и тих. Эдик неожиданно подхватил факел и кинулся под арку, где светлела лестница, ведущая на второй этаж.

– Ты куда?

– Щас я!

Чанба обернулся быстро. Ссыпался по лестнице уже без факела, но разноцветные отсветы, блещущие в квадрате лаза, светили ему – и с громовым шипением.

– Бежим! – крикнул Эдик. – Я им фейерверк устроил!

– Дать бы тебе!.. – осерчал Лобанов, но тут тюрьма заходила ходуном, и принцип бросился к выходу. Толстая дверь открылась ему навстречу, а слепящие сполохи обрисовали в проеме обольстительный силуэт Тзаны – девушка стояла, закинув голову вверх, и зачарованно следила за пиршеством огня.

Спасатели и спасенные высыпали во двор. Пробивая крышу, в небо с треском уходили ракеты, рассыпая искры и комочки пламени. Лопаясь в вышине, заряды рассыпали снопы зеленых звездочек, высвечивая пагоду и пригашивая звезды небесные.

– Ворота открывай! – закричал Искандер Эдику, пытаясь дать пинка поджигателю, но тот живо отпрыгнул.

– Чего ты?! Красиво же! И вообще – отвлекающий маневр!

– Привлекающий, балбес!

Чанба поспешно отворил тяжелую створку ворот, и в это время грохнуло по-настоящему.

Черепичную крышу вздуло и раскидало, ночь стала днем – два громадных столба пламени выбросило наружу со страшным грохотом. Буйство «летучего огня» расходилось буквой «V» – один разрывчатый хвост окатил Холодный дворец, а другой ударил по пагоде. Пестрые вспышки изъязвили сухое дерево, ракеты влетали в окна и рвались внутри, множа очаги возгорания.

Над развороченным зданием тюрьмы всплыло плотное облако светящегося дыма, а потом словно чудовищным молотом ударило по земле – еще один столб пламени вскрутился, разрывая в клочки дымную тучу, и множество огненных дуг прочертило небо, сливаясь с оранжевым заревом, разнося над Наньгуном брызги сверкающей зелени и рдеющего багрянца.

Полыхал Холодный дворец – брошенные наложницы с визгом покидали отведенные им комнаты и разбегались по парку. Пагода пылала, как исполинский факел.

Не успел Сергий отбежать от тюремных ворот шагов на двадцать, как огромная башня в сто локтей высоты просела, выбрасывая метелки искр, стала крениться, медленно склоняясь в сторону от тюрьмы, и рухнула на павильон Очищающей Мудрости. Разваливая здание и разваливаясь сама с громом и треском, пагода запалила колоссальный костер, нагоняя такого жару, что листва деревьев моментально скручивалась и начинала дымиться, после чего растения вспыхивали чадящими фугасами, добавляя неразберихи общей суете.

– Уходим! – заорал Сергий.

– Без Давашфари не уйду! – заревел Гефестай.

– Чего стоишь тогда?! Бегом! Сиятельный, Гоша, Лёха! За мной!

– Всё по плану! – крикнул Эдик.

Тзана понеслась впереди Лобанова, потом обернулась и ухватила его за руку. Так они и побежали дальше, пока не примчались к жилищу Давашфари. Сама хуан-гуйфэй стояла на террасе, зачарованно глядя в небеса, где клубилось пламя и дым всех мыслимых расцветок.

– Дава, это я! – трубно взревел Гефестай.

Давашфари бросилась к нему.

– Что это?!

– Это мы!

– Вас отпустили?

– Не, мы сами! Я за тобой! Не поедешь сама – выкраду!

Давашфари колебалась ровно одно мгновение, после чего заявила:

– Я с места не сдвинусь без моего приданого! Я не хочу приехать в Рим нищей!

– Собирайся тогда! – радостно вострубил сын Ярная.

– Да я собралась еще днем! Тащите всё вниз, а я потороплю тай-пу, смотрителя императорских экипажей!

– Действуй, милая!

Хуан-гуйфэй кинулась бежать к каретным сараям дворца, а мужчины занялись сборами. Сергий, вбегая в павильон, обернулся и только головой покачал – дворец напоминал корабль в момент крушения. Убийство тай-хоу и «фейерверк» все перевернули с ног на голову. Братья Дэн судорожно искали дружеского участия и помощи, а приближенный к императору евнух Ли Жунь учинил грандиозную расправу, тщательно выпалывая приспешников вдовствующей императрицы, перетряхивая все чиновничество – от рядового секретаря мен-ши до обоих чэн-сян, канцлеров правой и левой руки.

Император не слезал с трона, он без устали шлепал личной золотой печатью, удостоверяя новые назначения и радуясь стечению обстоятельств.

Придворные метались, воя дурными голосами, стражники бестолково суетились, то пробегая, то застывая на месте, и не получая ровно никаких приказов от командования – одних военачальников разжаловали, иным и вовсе поднесли шелковые шнуры для ритуального удушения, а те, кого возвели в высокие чины, сами бегали по парку, отыскивая подчиненных. Хаос.

И в этом хаосе совершенно некому было заниматься такими мелочными заботами, как тушение пожаров или поимка беглых преступников. Вот и надо было успеть затеряться в темноте, пока не погас огонь, пока разлаженная машина угнетения снова не набрала обороты.

Багаж Давашфари содержался в больших покрытых красным лаком ларях. Преторианцы с ликторами живо перетаскали их на террасу, а когда Гефестай приволок последний сундук, по аллее прокатилась императорская «пятицветная колесница» – предназначенное для торжественных выездов сооружение, сверкающее золотом и самоцветами. Оно состояло из вереницы повозок, сцепленных крючьями. Полсотни возниц в желтых куртках и сиреневых штанах, стянутых лиловыми поясами, суетились, со страхом поглядывая на пламя пожаров. Головы их покрывали черные платки, сбруи десятков лошадей усыпали драгоценные камни. Возницы тонко кричали и мелко кланялись.

– Грузим! – скомандовал Лобанов, с радостью замечая, что их парфянские кони тоже следуют в упряжках. Лошади ответили ему приветственным ржанием.

Перекидать лари было делом минутным.

– По вагонам! – завопил Эдик.

Беглецы заняли места в двух последних повозках, и кучера защелкали кнутами, погоняя императорский поезд, ослабляя поводья так, что оглобли и оси немилосердно заскрипели.

Давашфари ехала в одной карете с Гефестаем, Сергий с Тзаной сидели напротив. Хуан-гуйфэй сотрясала нервная дрожь, кушан ласково успокаивал ее.

– Эт-то Малая Повозка, – выдавила Давашфари, – т-тут всего шестьдесят возниц… И совсем мало сопровождения…

– Нам хватит, – успокоил ее Сергий.

– Плавали – знаем… – пророкотал Гефестай, осклабясь до ушей.

Малая Повозка двигалась довольно-таки быстро. Походящий на огромного змея поезд вывернул к воротам, и Сергий, подглядывавший в щелку, облегченно выдохнул – вся стража пала на колени, провожая императорский экипаж.

Мужчины в желтых парчовых одеяниях шагали впереди поезда. Они размахивали полотнищами, где золотым порошком было начертано что-то вроде «Проход воспрещен», и громко кричали, подавая сигнал к отбытию малого императорского сопровождения.

«Пятицветная колесница» мягко прокатилась по проспекту и свернула в боковую улицу. Народу хватало – всяк желал углядеть пламя над Наньгуном. Завидя Малую Повозку, жители Лояна хлопались о землю, провожая Сына Неба, или разбегались в стороны.

Без приключений и происшествий поезд добрался до ворот Кайанмэнь и вытянулся за стены Восточной Столицы.

– Сейчас будет Чантин, – сказала Давашфари ясным от ужаса голосом, – это особый павильон в десяти ли от города, где провожающие расстаются с отъезжающими и устраивают прощальные пиры…

– Ну, пир – это чуть позднее, – улыбнулся Сергий. – Вот что… Если мы сойдем у Чантина, это не вызовет больших подозрений у возниц?

– Конечно же, нет! Это в обычае. Лучше всего отцепить от Малой Повозки две наши платформы…

– А остальной состав услать на запад! – подхватил Лобанов.

– Да! – с трудом засмеялась Давашфари.

Когда показался павильон Чантина, Малая Повозка сотряслась пару раз, притормаживая, и остановилась, качаясь и скрипя. Кони возбужденно фыркали после пробежки.

– Выходим! – скомандовал Лобанов.

Темнота стояла полнейшая. Луна лишь добавляла путаницы, замешивая свет с тенью в неразличимое мельтешение.

Гефестай в одиночку разъял крючья, отцепляя последние платформы, запряг парфянцев, и Давашфари, низко поклонившись Малой Повозке, прокричала строгий приказ – следовать в Чанъань, да побыстрее.

Возницы согласно залопотали, почтительно прощаясь с любимой наложницей императора, и тронулись.

Музыканты забили в барабаны, забряцали в золотые цимбалы, задудели в длинные рога, бамбуковые флейты и многорядные свистульки из персикового дерева, исполняя торжественную мелодию «Отбытие Сына Неба».

Два воина вознесли стяги императорских Ворот, они ехали в сопровождении четырех сменщиков и все, как приближенные государя, были в желтых одеяниях.

Двадцать четыре евнуха несли веера на длинных ручках, украшенные перьями священного фазана, за ними качались четыре маленьких веера из расписного шелка и двенадцать больших, квадратных, а также два огромных желтых зонта.

Гремя, трубя, скрипя, Малая Повозка плавно покатилась на запад.

Две отцепленные платформы двинулись на юг.

2

Ород бесился от беспокойства всю безумную ночь и ужасный день. Он то сидел в темной комнате, тупо уставившись перед собой, то начинал бегать из угла в угол, а иногда, набравшись смелости, выходил на террасу. Вид отсюда был ужасающий – едва ли не десяток дворцов сгорел в пламени ночного пожара, их окружали гари, порой сливавшиеся между собой. Солнце палило, но не было тени – от деревьев оставались пеньки и груды золы. Садовницы в бледно-розовых и цвета голубой орхидеи куртках уже принялись за работу – они разгребали землю и копали ямы. Скоро со всей округи свезут деревья, чтобы укоренить их в парке Прекрасного Дракона.

Трупы убрали еще до рассвета. Десятки мертвецов валялись по всему парку, и нельзя было пройти по дорожке, чтобы не споткнуться об коченеющее тело. Братьев Дэн нашли у реки, куда те рванули, надеясь покинуть дворец по реке. Там их и зарубили – новая власть расчищала место для собственных фаворитов…

Снова решившись выйти, Косой шагнул на террасу. По ступенькам к нему уже поднимались дворцовые слуги, чтобы доложить о кончине вдовствующей императрицы. Всем и без того было известно об убийстве тай-хоу, но ритуал – прежде всего.

Вестники были одеты в белые траурные одежды и несли знамя царства Хань, а на головах у них развевались от ветра траурные ленты. За ними поднялись четверо носильщиков с пустым паланкином, и Ород впервые за долгое время расслабился – его зловещая тайна не раскрыта, он один знает, от чьей руки сгинула Высочайшая. Был еще, правда, старикан-толмач – его тело нашли ранним утром…

Ород уселся в паланкин, и носильщики быстрым шагом двинулись к Поминальному дворцу Высокочтимой Усопшей, достопочтенной вдовствующей императрицы.

В главном зале дворца было полно народу. Ород протолкался через толпу, ловя гневные взгляды, бросаемые украдкой на него, варвара-выскочку. Правда, глаза тут же трусливо опускались долу, ибо мало кто из придворных ведал о своем статусе после суровой чистки.

Властительница судеб, посадившая на трон подряд двух своих сыновей, сначала одного, потом другого, нынче покоилась в саркофаге из камфарного дерева, почти не видная под слоем погребальной утвари из золота, серебра, нефрита, агата, коралла.

Вокруг саркофага были благоприятным образом расставлены красные гробы со слугами – им была высочайше пожалована милость повеситься на шнуре белого шелка, а теперь они обрамляли тело Высочайшей Госпожи, как звезды обрамляют Луну.

Ород поймал себя на том, что улыбается, оглядывая желтое, словно костяное лицо тай-хоу, и согнал улыбку с лица. Но болезненный интерес остался. Косой разглядывал убранство и резьбу саркофага, всматривался в плотно сомкнутые губы убитой, в разгладившийся лоб, почти скрытый под венцом, во впалые щеки. Он словно ждал, когда же Высочайшая пошевелится и откроет глаза, сядет и спросит с недоброй усмешечкой: «Что это вы тут делаете?»

Ород отвел взгляд, одновременно прогоняя сгустившийся морок. Внезапно он похолодел, подумав: а если это неприкаянная душа вдовы мстит ему из-за грани миров?!

Косой торопливо зашептал молитвы, призывая фравашей, духов-покровителей. Да не оставит его Арамазда милостью своей, да не лишит огня и света…

А если оставит? Может же такое случиться? Жрецы-мазданиты пугают грешников бесконечным наказанием в «Жилище Лжи»… Но он туда не попадет! Он же не творил зла никому из почитающих Арамазду… А если он угодит в тутошний ад Хуанцюнь, что значит «Желтый источник»? Говорят, он находится где-то в Сычуани, среди мрачных скал и представляет собой десятиэтажное сооружение, похожее на ханьский суд-ямынь. Его обслуживают писцы, чиновники и палачи, одетые в халаты, подбитые тигровой шкурой – это служит признаком их свирепости. Ему суждено попасть во второе отделение ада – для воров и убийц, где его грешное тело будут волочить по льду до тех пор, пока оно не станет совершенно плоским…

Кто-то легонько потрогал Орода за рукав. Резко обернувшись, ацатан-гьялпо узрел императорского посланника, облаченного в желтый с белым халат.

– Достопочтенного гьялпо просят явиться в зал Драгоценной Торжественности, – прошелестел тот, сгибаясь в поклоне.

– Кто? – по привычке спросил Ород, но посланник лишь заново поклонился.

Пришлось Косому идти. Зал Драгоценной Торжественности был замкнут двумя выстроенными квадратами по двадцать пять всадников каждый: двадцать копьеносцев, четыре арбалетчика и один лучник. Два младших военачальника, оба толстые, вооруженные палашами с зазубренными лезвиями, прохаживались взад и вперед. Тут же фыркали их кони с заплетенными гривами и хвостами, всадники сопровождения удерживали копья с бунчуками из волос яка, символизирующих победу. Завидя Орода, оба военачальника резко прогнулись в поясе, отвешивая поклон, и парфянин поневоле утешился.

В самом зале, прохладном и гулком, было пусто. Лишь у окна сидел в кресле полноватый человек в длинном зеленом халате. Ород узнал евнуха Ли Жуня – нынешнего фаворита императора и его вернейшего слугу.

– Да будет милостиво к вам Вечно Синее Небо, мой драгоценный Цзепе Сичун Зампо, – ласково сказал евнух. Голос его был ниже женского, немного выше мужского, с особым тембром, ни на какой другой не похожим.

Ород низко поклонился, пригибая колени, и глухо проговорил:

– Гун[51] может приказывать.

Ли Жунь польщено улыбнулся.

– Я еще не возведен в гуны, – мягко сказал он, – но вот вы можете выслужиться вплоть до ранга цзы…

Ород перестал дышать. Стать цзы?! Заработать титул четвертой степени? Прожить всю свою жизнь в богатстве и почете? О, Ардвичура-Анахита!

– Что я должен сделать?

– Помните ли тех римлян, которых вы первый признали гуями?

– О, да!

– Так вот, мой драгоценный гьялпо, римляне бежали, воспользовавшись пожаром.

– К-как бежали? Может…э-э… а не могли ли они и сами сгореть?

– Подвалы не сгорели, мой драгоценный гьялпо. Их камера пуста, а решетка выломана. Исчезла и Малая Колесница императора… Так вот, если вы по-прежнему верны Сыну Неба…

– Да я… – задохнулся Ород. – Приказывайте! Все исполню!

– Император дарует вам титул наня,[52] мой драгоценный гьялпо, и отдает в подчинение тех воинов, которых вы видели у входа. Если же вы догоните римлян и уничтожите их, всех до единого, вас возведут еще выше…

Ород растянулся на полу, и воскликнул:

– Исполню все в точности! Десять тысяч лет жизни Священному императору Ань-ди!

Ли Жунь торжественно надел Косому на палец символ власти наня – яшмовое кольцо.

– Ступайте, мой драгоценный нань, и поскорее возвращайтесь, вас ждут великие дела.

Полусотня ханьцев и «головорезики» в общем строю – итого под началом Орода оказалось три ляна по ханьскому счету, семьдесят пять бойцов. Оба командира были в звании ци-ду-вэев[53] и заглядывали Косому в рот, а уж Каджула с Тиридатом, самые авторитетные среди разбойничков, прямо раздувались от гордости. Дворцовая жизнь лишила их всяких сомнений насчет Орода, когда же их предводителя, коему они поверили в пустыне, возвели в нани, они и сами будто очистились от грязи, поднявшись на целую ступень.

Пожалуй, никто из «головорезиков» не стремился очутиться вне закона, просто так уж жизнь сложилась. Неурожайный год. Влезли в долги. Сборщики налогов обобрали до нитки. И что делать? Дохнуть с голоду? Или брать в руки тесак и выходить на дорогу отбирать у богатеньких то, чего лишили тебя? Были и такие, что помирали, позволяя детям своим пухнуть с голоду, а вот некоторые из тех, что подались в разбойнички, выжили. Кто-то, награбив вдосталь, возвращался в деревню, а самые закоренелые пошли до конца. Чем их могло одарить будущее? Публичной казнью? Или мучительной смертью от ран? А вот им повезло, они выбрали Орода. Сначала косоглазый сам назвал себя гьялпо, а нынче, вон, волею императора произведен в нани! И они за ним, прицепом, выбрались на светлый путь…

Ород сразу взялся за дело – разослал гонцов ко всем воротам Лояна и узнал, что Малая Повозка покинула город через южный выход.

Теперь оставалось скакать по следам императорской колесницы и выспрашивать у местных жителей, в какую сторону та путь держит.

За Чунтином, на перекрестке, пахари, что брели со стороны Чанъаня, хором рассказали, что видели Малую Повозку, следующую на запад. Тупые земледелы, они бы и так все выложили, что знали, однако новоиспеченному наню было просто приятно раскручивать шелковый свиток с грозным указом императора – «всячески содействовать подателю сего, не перечить, но исполнять приказы с тщанием». Ханьцам стоило увидеть документ с печатью Сына Неба, как они сразу хлопались на колени и были готовы на все. И в этот момент всеобщей угодливости Ород будто вырастал, прибавлял себе значимости, попадая в незримую тень императора.

Косой горячил коня, одолевая милю за милей. Его маленькое, но грозное воинство поспешало за ним.

«Скоро все закончится, – убеждал себя Ород, – тяжелый поезд не мог уйти далеко, и с дороги ему не свернуть…» Догоним, перебьем всех подряд и вернемся с победой. И закатим пир! Ах, какая жизнь начнется…

– Вижу! – заорал вдруг Каджула, вытягивая руку с плетью. – Повозку вижу! Вона, впереди!

И впрямь, перепахав колесами и копытами желтый песок дороги, далеко впереди двигалась Малая Повозка. Дорога делала поворот, и поезд изгибался, вторя пути.

– Окружить и остановить! – отдал Ород приказ.

Два ляна бросились галопом, обходя Малую Повозку с флангов, «головорезики» прибавили коням прыти, не сходя с тракта.

Сопровождающие колесницу воины, среди которых были и копейщики, и меченосцы, сначала попытались оказать сопротивление нападающим, но волшебная сила свитка с императорской грамотой принудила убрать оружие и склонить головы.

– Стрелки! – крикнул Ород. – Приготовиться! Каджула, отворяй дверцы!

Лучники с суровыми лицами натянули луки, выцеливая врагов императора. Каджула спешился, опасливо подобрался к последней карете, и резко распахнул дверцу.

– Никого!

Разбойник кинулся к следующей платформе, отворяя дверцу с разгону.

– И тут пусто!

Потрясенные и перепуганные возницы загомонили разом.

– Ти-хо! Каджула, глянь в первой повозке!

Разбойничек бегом побежал в голову поезда, отворяя по пути дверцы. Малая Колесница была пуста. Ород, разочарованный и разгневанный, не знал поначалу, что предпринять. Мелькнула даже мысль вернуться и соврать императору – беглецы, дескать, настигнуты, все понесли заслуженную кару…

Один из ци-ду-вэев подбежал и низко поклонился:

– Достопочтенный нань, возницы утверждают, что у Чантина две крайние повозки были отцеплены и проследовали на юг.

Ород сразу успокоился. Досадно, конечно, что погоня затянется до самого вечера, но что делать… Потерпим, дольше терпели. Он ведет за собой три ляна воинов, а фроменов сколько? Десяток? И что значат силенки десятка против его силищи? Семеро на одного!

– По коням! – скомандовал Косой. – За мной!

Все три ляна быстро разобрались, и повернули обратно. Вскоре пыль осела, топот копыт стал почти неразличим. Бледные возницы переговорили между собой и направили Малую Повозку в ту же сторону, причитая и воздыхая. Накажут ли их за невольное прегрешение или простят великодушно? Погонят из дворца или они отделаются плетьми? На всё воля Сына Неба…

Глава 13,

в которой преторианцы примеряют новые одежды

Две кареты, запряженные шестерками, бодро катились на юг. Лошади из императорских конюшен были хороши, сами экипажи прочны и легки, поэтому Сергий бросил переживать – скорость передвижения выдерживалась, за два дня отряд отмахал полтыщи ли. А парфянских коней больше не запрягали – животины ходили под седлом. Преторианцы и ликторы, скачущие верхом, изображали почетный эскорт.

Впрочем, Гефестай не удалялся, в основном, держался поблизости от предмета обожания, гарцуя в горделивых позах. Давашфари, очень оживленная, не опускала занавесочек на окнах кареты – все выглядывала, любовалась видами, а на первом плане прямил спину, каменел лицом сын Ярная.

Справа потянулись горы Шижэньшань. Дорога пролегала через довольно зажиточные деревни. Селения тянулись чередой, иногда соседствуя без видимой границы – околица одной деревни смыкалась с околицей следующей.

От дороги к горам уходили лоскутья полей, там копошились сотни земледельцев – мотыжили, тяпали, копали, не разгибая спин. Чтобы хоть как-то облегчить труд, землепашцы обрабатывали каждое поле силами восьми семей.

– Клянусь Юпитером, – проворчал консул, проезжая рядом с Сергием, – лучше родиться римским рабом, чем ханьским землепашцем. Выходят в поле, когда звезды еще не погасли, и уходят, когда борозды уже не увидишь. Работают как проклятые, но мало что видят у себя на столе – поборы тут страшные. А эти, видать, прибились к богатею, вроде нашего латифундиста. Таких тут называют «сильный дом». Они так богаты, что могут, закрыв ворота, открывать собственные рынки! И «сильный дом» защищает своих от неподъемных налогов, становясь еще сильнее. В Лояне с ними не связываются…

– Восток – дело тонкое, – глубокомысленно сказал Лобанов.

– Это точно…

– Как себя чувствуешь, сиятельный? Бледный ты какой-то.

– Побледнеешь тут… Ничего, это слабость. Раньше мне только и оставалось сил, что выстоять во дворе и вернуться, а теперь… Я уже второй день в пути! Устал, конечно, но это пустяки – незарешеченное солнце, чистая вода и свежий ветер вернут былое здоровье.

– Тебе бы, сиятельный, – вставил слово Искандер, – подлечиться да подкрепиться…

– Да побритша… – проворчал Гай, с остервенением вычесывая бороду.

– Да помыться… – вздохнул Квинт.

Консул помотал головой, не пряча счастливой улыбки.

– Главное – мы свободны! – с силою сказал он. – Помнишь тот день, Сергий, когда ты впервые появился на балконе и окликнул нас? Вот уж никогда не думал, что буду счастлив, завидя принцепса претории! Но это было именно счастье…

– Не спрашиваю, трудно ли пришлось, – по тебе видно, консул.

– Был консул, – усмехнулся Публий, – а стал консуляр. Жалко потерянный год. Хуже всего было не просто свободу утратить, а потерять ее зря – я ведь ничего не добился своим посольством. Только испортил всё. Уязвлен был высокомерным презрением Сына Неба, не смог вытерпеть унизительный ритуал, и вот результат… Со мной было двенадцать парней. Четверых убили степняки, один свалился в пропасть, еще пятеро погибли в тюрьме. Такой вот счет…

– Это война, консул. Скрытая, тайная война. А на войне всегда есть убитые и раненые.

– Выходит, что в этой тайной войне парфяне нас снова обыграли?

– Выходит, так. Но стоит ли вести счет одним потерям? Разве ты ничего не приобрел? Нынче ты, сиятельный, больше всех в Риме знаешь о ханьцах. И язык их ведом тебе, и обычаи. Придет время – и отправим сюда новое посольство. Только морем, по суше Парфию не обойти.

– Может, и так… Ну-ка, принцип, подъедем к Давашфари. Видишь – платочком машет.

Подъехавшим римлянам хуан-гуйфэй сладко улыбнулась и громко сказала, пересиливая стук и скрип колес:

– Мне все еще очень стыдно за то, что нагрузила вас своими вещами. Скоро мы подъедем к городу Наньян… Я вот что придумала – надо остановиться и переодеться. Всем!

– Зачем? – не понял Сергий.

– Увидите… Увидишь!

– Давашфари плохого не посоветует! – тут же встрял Гефестай.

– Молчи уж, – проворчал подъехавший Эдик, – жертва Киприды и Амура…

Повозки остановились, съехав на обочину, в тень плакучих ив, полощущих ветви в вырытом канале.

Давашфари решительно указала на один из ларей, и мужчины сгрузили его на землю. Дочь ябгу откинула крышку. В ларе были аккуратно сложены цветастые халаты из шелка.

– Вы, наверное, считаете, – проворчала она, – что я лишь о себе думала… Примерь, Сергий! Лето к концу пошло, поэтому надень вот этот, цвета созревших хлебов.

Лобанов послушно натянул дорогой желтый халат с длинными рукавами, с вышитым на нем цилинем-единорогом – отличие чиновника высшего ранга.

Консулу достался халат с изображением белого журавля.

Затем Давашфари выдала Лобанову высокие атласные ботинки на толстой белой подошве и фетровую шапочку с рубиновым шариком и павлиньим пером с тремя глазками. Пояс его халата имел четыре кусочка агата, инкрустированных рубинами.

– Шапочки надвигайте на глаза, – строго инструктировала хуан-гуйфэй, – чтобы никто не увидел их цвета. А все остальное на вас – как броня, она защитит лучше бронзы и стали, ибо погонит перед вами волны великого почтения. Хватило бы и одного пера, ибо трехглазые перья выдаются или родичам императора, или сановникам за особые заслуги. И запомните: вы очень важные люди и сопровождаете меня в поездке… м-м… скажем, я отправилась в даосский храм на далеком юге. Понимаете? В этой стране чем знатней человек, тем он меньше вызывает подозрений.

Стража остановит любого простолюдина, но важного сановника пропустит с поклоном. Короче, доверьтесь мне и подыгрывайте!

– Понял, Гефестай? – строго спросил Эдик. – Ну что ты опять уставился на удельную принцессу? Давашфари, да разжалуй ты его в конюхи, все равно толку с него, как с козла – молока…

– Поговори мне еще, – сказал сын Ярная, продолжая умильно улыбаться, – выпороть велю.

– Во наглый! – возмутился Чанба.

Тзана весело рассмеялась, а Сергий махнул рукой: «Вперед!»

Результат переодевания Лобанов ощутил в самом скором времени – все пешие встречные низко кланялись ему, а те, кто ехал верхом, живо спрыгивали на землю и тоже сгибались в малом поклоне, складывая руки перед грудью и маша ими в знак почтения.

Показался город Наньян – третьестепенный провинциальный городишко, обнесенный прямоугольником стен.

– Может, лучше его объехать? – усомнился Искандер.

– Именно это и будет подозрительно, – сказал Сергий. – Давашфари права, нужно действовать по принципу: «Наглость – второе счастье». Слушайте, парни, надо бы как-то оповестить о нашем прибытии. А то крадемся, как тати нощные.

– Эдик! – рявкнул Гефестай. – Дуй в трубу!

Чанба спорить не стал – подхватил с сиденья возницы длинный рог и затрубил.

– Это что было? – сморщился сын Ярная. – Приступ насморка у слона?

– Скорее, понос, – тихо подсказал Искандер.

– Молчите, презренные, – бодро сказал Эдик, – раз нету слуха. А ну, носы вверх! Въезжаем.

Отряд миновал городские ворота и выехал на главную улицу.

Народу было мало, словно всех разогнали на сельхозработы, но те, кто попадались навстречу, мгновенно сгибались в фигуры почтения.

Лю Ху приблизился к карете, выслушивая Давашфари, и пронзительным голосом вскричал:

– Удельная принцесса желает видеть градоначальника!

По толпе разошелся ропот, люди расступились, и в образовавшемся проходе Сергий увидел поспешавшего ханьца в мятом зеленом халате. Завидев целый отряд важных господ, ханец оробел. Цезарь в своей деревне, он терялся перед блеском столичных гостей.

Лю Ху заговорил надменно и властно:

– Госпожа Давашфари, достопочтенная хуан-гуйфэй, исполняет волю Сына Неба и направляется в горы, к храму, дабы поклониться святыням…

– Так, – подтвердил И Ван, теребя нефритовые четки. – О, Амитофу…

Консул негромкой скороговоркой переводил сказанное для Лобанова.

– Десять тысяч лет здоровья Священному Императору! – воскликнул градоначальник, падая на колени.

Го Шу покинул седло и торжественно развернул шелковый свиток, размалеванный иероглифами. Внизу грамоты краснел оттиск императорской печати. Завидя высочайшее повеление, грохнулась на колени вся толпа.

– Госпожа Давашфари, – продолжил Лю Ху с прежним высокомерием, – желает знать, не поступали ли новые известия с севера? Не прибывал ли гонец?

– Был, был гонец! – с жаром воскликнул градоначальник.

Тут занавески на окне кареты раздвинулись, и жителям Наньяна было явлено капризное холодное лицо хуан-гуйфэй.

– Далеко ли ужасные злодеи из страны Дацинь? – вопросила она. – Думают ли власти, как покончить с этим несчастьем, обрушившимся на нас? О-о, – простонала Давашфари, – какая это была ужасная ночь! Повсюду ревет огонь, кричат глупые придворные, а сколько крови пролилось на шелка Высочайшей Госпожи! Мне эта страшная картина будет сниться всю жизнь…

– О, достойнейшая из достойных! – подполз к ней градоначальник. – Рад сообщить, что Сын Неба послал в погоню за злодеями верного наня Цзепе Сицун Цампо, с ним его люди и воины дворцовой охраны…

– И это всё?! – округлила глаза Давашфари. – О-о! Поедем скорее, драгоценный бяо-ци-цзян-цзюнь,[54] – добавила она с легкой мольбой в голосе, глядя на Сергия. Лобанов молча поклонился, прижимая ладонь к сердцу.

– О, достойнейшая из достойных! – взвыл градоначальник. – Как мне хоть узнать этих злодеев? Как не ошибиться?

– Злодеев не много, – благосклонно отвечала Давашфари, – человек семьдесят. Причем половина из них в доспехах дворцовой стражи, отобранной во время того ужасного пожара. А главного злодея вы узнаете легко – у него сильно косят глаза.

– Моя благодарность не знает границ, драгоценнейшая госпожа!

– Служите достойно, – томно произнесла Давашфари, – и не забудьте послать за мной гонца, если случится бой с лиходеями. Сможете одолеть их, сможете одержать победу – обещаю замолвить за вас словечко. Сын Неба благоволит к тем, кто верен и стоек. Возможно, вам будут пожалованы Пурпурные или Желтые поводья…

– О-о-о! – градоначальник закатил глаза в совершеннейшем экстазе.

– Трогайте, драгоценный бяо-ци-цзян-цзюнь, – измолвила Давашфари, и Сергий дал отмашку.

Эдик прилежно затрубил в рог, изображая предсмертный хрип дракона, и кортеж хуан-гуйфэй тронулся. Проехав весь город, беглецы покинули его через южные ворота.

– Пронесло, – коротко сказал Искандер.

– Ты имеешь в виду игру на трубе? – поинтересовался Гефестай.

– Я имею в виду нас. Маскарад мог и не сработать.

– В Поднебесной? – фыркнул консул. – Здесь все люди расставлены строго по полочкам, как посуда у справной хозяйки. Вся жизнь ханьцев расписана и предопределена, подчинена строжайшим правилам, регулируется законом, обычаем и тремя учениями. А выше всех вознесен принцип «сяо» – младший подчиняется старшему, жена – мужу, сын – отцу, нижестоящий – вышестоящему, подданные – императору. Почтение и послушание у ханьцев в крови… Взгляните на наших философов! Го Шу и Лю Ху с И Ваном три года провели вне клетки, и здешние отторгли их, как вкусивших зла свободы.

Даос с конфуцианцем уныло закивали.

– Так что Давашфари молодец, – заключил консул, – она все учла и обратила здешние правила нам на пользу.

– Давашфари – умница! – ласково пророкотал Гефестай. – И красавица…

За занавесочками насмешливо фыркнули.

Через неширокую речку Хуайхэ отряд переправился в тихом месте, где прозрачная вода разливалась по галечному дну. Старый мост давно сгорел, а на строительство нового власти всё не могли собрать денег. Тужились-тужились, и поставили крепкие быки из камня. Осталось сделать настил, но, видать, временный объезд через брод потихоньку приобретал статус постоянного.

Эдик Чанба, пребывавший в задумчивости, неожиданно хмыкнул и покачал головой.

– Ты чего? – поинтересовался Гефестай, деля свое внимание между другом и каретой.

– Да так, вспомнил… Как наш Косой взлетел! Взорлил как! Знаешь, я даже какую-то гордость испытываю – это ж мы его досюда загнали, выдрессировали в погонях. Да-а… Растет человек… Вот только чего это Сын Неба пожадничал так? Чего так мало людей дал этому… как его… наню? Жалко, что ли?

– У Ань-ди сейчас иные заботы, – усмехнулся Искандер. – Померла тай-хоу, и вся власть ему одному досталась. Представляю, какая там нынче грызня идет… Приверженцев вдовы от кормушки оттаскивают, новых и жадных мордой тычут, прикармливают. Баланс интересов нарушен, всё шатается. В принципе, Сын Неба должен быть благодарен убийце за дарованное самодержавие… Если, конечно, это не он сам тюкнул старушку! В любом случае, ему надо сохранить лицо…

– Меня другое волнует, – негромко сказал Сергий, поглядывая на Гефестая, – скоро ли Сын Неба вспомнит о любимой наложнице… И сколько он пошлет войска, когда узнает, что Давашфари не пропала, а бежала…

– Узнаем все во благовремении, – вздохнул Тиндарид.

Минули вторые сутки после отъезда из Наньяна, когда на дороге показался одинокий всадник в желтом халате. Это был гонец.

Он бы так и проскакал мимо, но преторианцы перегородили ему дорогу, а Го Шу с удовольствием развернул свиток с императорской печатью.

Посланник мигом осадил коня, спрыгнул и пал ниц. Давашфари окликнула его, спросив, не к ней ли он послан. Получив положительный ответ, принцесса соизволила выйти из кареты и стоя выслушала гонца. Тот, волнуясь и заикаясь, передал последние известия:

– Пожаловали лиходеи к вечеру после вашего убытия, о достойнейшая. И вел их косоглазый главарь. Он потрясал свитком, якобы переданным ему самим Сыном Неба – десять тысяч лет здоровья Священному Императору! – и потребовал услужения и повиновения. Правитель города не ответил на столь дерзостные речи, а послал воинов захватить вожака злодеев. Была битва, чужаки пытались скрыться, но ополчившиеся жители округи преследовали их, уничтожив полтора десятка опытнейших воинов, опасных и коварных. А вот оставшимся удалось уйти. Они движутся на юг, я опередил их всего на полдня пути, неся скорбную весть – правитель Наньяна пал на поле боя среди других храбрецов…

Давашфари выслушала гонца с каменным лицом, после чего одарила парня отрезом шелка и отослала прочь.

– Наших врагов стало меньше, – заметила она с неласковой усмешкой.

– Но они не исчезли вовсе, – сказал Сергий.

– А посему последуем далее… – с пафосом начал Эдик. – Э! Э-э! Консул!

Лобанов и Гай Лабеон бросились одновременно, подхватывая Публия, падающего с седла.

– В карету его, быстро! – распорядилась Давашфари, открывая дверцу.

Консула аккуратно уложили на мягкие подушки, и принцесса потрогала лоб римлянина.

– Горячий, как кан[55] зимою! – воскликнула она.

– Вот гадство… – пробормотал Эдик.

– Тюрьма, – мрачно сказал Гефестай. – Это тебе не санаторий…

Искандер осмотрел консула и покачал головой.

– Я бы поставил диагноз ОРВИ, – проговорил он озабоченно и перевел взгляд на Лобанова: – В таком состоянии мы его до моря не довезем.

Принцип-кентурион задумался, прикидывая варианты, и тогда слово взял Го Шу.

– Если мне дозволено будет дать совет, – проговорил он смиренно, – то я бы указал путь к горам, где живет мой старый друг Чжугэ Лян. Он врач, и…

– Показывай дорогу, Гоша! – перебил его Сергий.

Кавалькада свернула с тракта. По узкой дорожке между сельхозугодьями отряд выбрался к лесу на пологих склонах гор. Деревья прикрыли беглецов от солнца, спрятали от чужих глаз.

До самого обеда повозки и всадники плутали, отыскивая вход в «Тихий дол Девятой реки» – таким был адрес Чжугэ Ляна. Нашли, выехали на узкую дорогу и двинулись по ней вверх, пока не оказались в неширокой долине, вход в которую загораживал большой дом в три этажа, выстроенный из бревен. Всю видимую часть стропил и перекрытий покрывала богатая резьба. Наружные лестницы для входа на верхние этажи тоже были декорированы с избытком.

Дом был построен в форме буквы «L», и крыша одной из комнат первого этажа использовалась в качестве балкона, а с каждой стороны помещения дополнялись пристройками с односкатными кровлями.

Дом стоял не сам по себе, а занимал место в левом углу усадьбы, где громоздилась пара амбаров на столбах и сторожевая вышка. Пройти к главному зданию можно было, минуя два двора и ворота в высокой глинобитной стене, крытой черепицей. Такая вот усадьба-крепость, иначе в глухих местах не проживешь, а то, что вокруг глухомань, доказательств не требовало.

Го Шу первым подскакал к воротам – и заколотил кнутовищем по доскам с облезлой краской.

– Чжугэ Лян! – прокричал он срывающимся голосом. – Чжугэ Лян!

Из-за стены донесся басистый лай собак, после чего молодой голос громко задал вопрос. Сергий понял так, что в усадьбе интересовались тем, кто к ним заявился и с какой целью.

Го Шу завопил, давая объяснения, и тогда ворота колыхнулись. Одна створка, жутко скрипя, распахнулась. Сергий увидел молодого, даже юного ханьца в потрепанных синих штанах и того же цвета куртке. Ханец был круглолиц и ушаст, блестящие черные волосы туго стягивались в короткую жесткую косичку.

– Это Ши Юэ, – радостно сообщил даос, оборачиваясь к Лобанову, – сынок моего драгоценного друга!

Тут из-за воротного столба выглянул еще один парень – точная копия круглолицего, и Го Шу уже с меньшей уверенностью сказал:

– А это – Юнь Чен. Наверное…

Близнецы весело расхохотались и убедили даоса, что все наоборот, но тот лишь рукой махнул – какая разница? Все равно не разобрать, кто есть кто…

Лю Ху сказал что-то, показывая на карету. Братья посерьезнели. Впустив всех во двор, они быстро запахнули створку ворот, задвинули громадный засов и бросились к главному дому, выкликая отца.

Осматриваться Сергию не довелось: надо было вытащить погрузневшего консула из кареты и нести к дому. Единственное, что заметил Лобанов, это относительный порядок во дворах и красивую беседку в маленьком садике.

Консул смотрел на все снизу вверх, но вряд ли адекватно воспринимал окружающее – худо было консулу.

Сергий с Искандером и обоими ликторами занес Публия Дасумия в дом. Здесь тоже было чистенько, хотя и заметно, что женская рука не касалась утвари и обстановки – порядок был чисто мужским, холодным и строгим, без выдумки, без тех чисто женских ухищрений, что и создают ощущение уюта, а определенный многочисленными строгими правилами.

На полированных деревянных полах лежали мягкие войлочные ковры и тростниковые маты, кровать во внутренней комнате была тщательно украшена деревянными накладками из лучших сортов дерева, а раздвижные рамы окон прикрывались прекрасными драпировками с вышитыми на них танцующими журавлями, символами благополучия.

Давашфари засуетилась вокруг, создавая консулу удобства – пристраивая подушечки, прикрывая легким покрывалом. Публий неожиданно пришел в себя и сокрушенно пробормотал:

– Эх, как я не вовремя…

– Всё в порядке, сиятельный, – твердо сказал Лобанов. – Меня послали, чтобы спасти вас, и я задание выполню. Врач мне в этом поможет…

– Да-да, – мелко закивал Го Шу, – Лян очень хороший врач!

– Кто звал меня?

Сергий удивленно обернулся на голос, задавший вопрос на чистой латыни, и увидел крепкого ханьца с блестящей лысиной в венчике седых волос и с бородкой, похожей на косичку.

Приглядевшись к Давашфари, ханец сильно удивился, но ничего не сказал, лишь отвесил глубокий поклон хуан-гуйфэй, выражая почтение.

Лю Ху выступил вперед и тоже поклонился хозяину дома.

– Как ваше драгоценное имя? – спросил он скрипучим голосом.

– Мое ничтожное имя – Лян.

– Сколько маленьких сыновей у вашего почтенного родителя?

– У него всего один грязный поросенок.

– Где ваша драгоценная супруга?

– Моя ничтожная жена отправилась к предкам в позапрошлом году.

– Как чувствуют себя ваши драгоценные сыновья?

– Мои собачьи сыновья живы и здоровы…

Внезапно Го Шу совершил этический подвиг – он прервал течение обрядности, заявив:

– Драгоценный Лян, у нас нет времени для любезного обхождения. Наш друг опасно болен, ему надо помочь.

Врач сморщил лицо в улыбке и шагнул к постели больного.

– И учти, – добавил даос, – все мы объявлены преступниками… Ты подвергаешь свой дом и семью опасности, помогая нам.

Врач небрежно отмахнулся.

– Я лечу не преступника, – сказал надменно, – а страждущего!

Чжугэ Лян долго осматривал консула, щупал его, слушал хрипы в груди, различал пульс. Усевшись после осмотра в позу задумчивости, он посидел немного – и хлопнул в ладоши. Сыновья подлетели и встали по стойке «смирно». Отец передал им указания, и те убежали.

– Что скажешь? – осторожно спросил Сергий на латыни.

– Будем лечить, – ответил врач с лукавой усмешкой. – Болезнь была не опасна, но ныне она сильно запущена.

– Этого человека долгое время держали в тюрьме.

– Тогда понятно…

– А вот мне любопытно, доктор, – сказал Чанба, – где это вы так здорово по-нашему говорить научились?

– У-у-у… – протянул Лян. – То дела давние. Уж больно я непоседлив был, всё искал чего-то, то лекарей знающих, то лекарства редкие. Я уходил в плавание, добираясь до Фузан. Долго бродил по горам, забираясь в самые потаенные долины Гималаев, спускался на жаркие равнины Индии… А потом с острова Сыченбу,[56] вместе с греческими купцами, добрался до славного города Лисянь. Вы его зовете Александрией. Там я прожил года четыре или больше, почти все время проводя в Мусейоне – зачитывался тамошними книжными сокровищами, беседовал с мудрецами, делился опытом с врачами. Время было преинтереснейшее… Я бы и дольше задержался в Лисяне, да тоска по родине одолела. А вернувшись, я встретил женщину, которую полюбил.

От нее у меня остались лишь воспоминания и два сына… которые понемногу осваивают трудную науку врачевания, что сродни искусству.

В это время вернулись Юнь Чен и Ши Юэ, они тащили по два больших подноса, заставленных баночками и скляночками. Одни из сосудов дымились, по стенкам других стекали капли.

Врач приступил к делу. Сначала он заставил консула выпить чашу с густым, резко пахнущим настоем, после чего скормил ему пару пилюль, слепленных из порошка, куда входила и цветочная пыльца, и толченая кожица, срезанная с ноздрей убитого тигра, и редкий минерал, и… Короче, состав был очень сложным.

«Напоив и накормив» пациента, Лян натер ему спину густо-зеленой мазью, от коей тянуло болотным духом, перевернул – и намазал грудь жгучей розоватой кашицей. Прикрыл размазанное снадобье тряпицей, и укрыл консула теплым одеялом из меха лисы.

Неведомые зелья оказали волшебное действие – бледное лицо Публия порозовело, и сиятельный заснул.

Чжугэ Лян сделал знак хранить тишину и поманил всех за собой, оставив Давашфари дежурить у постели. Гефестай выпучил глаза от подобной вольности, но женщина лишь улыбнулась, поклонилась Ляну и присела на краешек кана – сторожить сон больного и просто быть рядом.

Сергий почти успокоился. Он и в будущем-то верил китайской медицине, а в эти времена лучшей и вовсе не знали. Оставался один-единственный вопрос: как долго протянется ожидание? Как скоро выздоровеет больной? Они-то могут немного подождать, но хватит ли терпения у Орода…

Чем дольше они в Поднебесной, тем опасней для них любая задержка – рано или поздно император устроит все свои дела, укрепит вертикаль власти и прикажет: «А подать сюда лиходеев из Дацинь! А найти мне беглую наложницу!» А уж когда на них устроят настоящую облаву, скрыться будет почти невозможно… Но не отправляться же в путь с расхворавшимся консулом! Тут и здоровому-то едва сил хватает, а уж подхватившему заразу… Что ж поделать, будем лечить…

Прошло три дня. Тишина и покой царили в долине Девятой реки, только деревья шелестели в рощицах, разбросанных меж зеленых склонов, да птицы доносили свои заполошные крики.

Жизнь в усадьбе Ляна текла размеренно и спокойно, под стать окружающей природе. Порой подъезжала повозка из близлежащего городка и доставляла очередного болезного. Чжугэ Лян делал осмотр, ставил диагноз и назначал лечение. С одних он брал плату, от прочих отмахивался – ступайте, мол, и не болейте.

Можно сказать, доктор Лян был счастливым человеком. Однако нарисованные журавли означали благополучие кажущееся.

Врачеватель тосковал об умершей жене, ему недоставало общения с умными и образованными людьми. Все его таланты и знания, опыт и навык требовали обратной связи – Чжугэ Лян был достоин сидеть в кругу избранных учеников и делиться с ними накопленным. Пока же все его умения растрачивались впустую – на ожиревших чиновников и их истеричных жен, на землепашцев, скрученных ревматизмом, на их простуженных детей.

Как врач Чжугэ Лян пользовался огромным уважением и почетом. Однако как ученый он пропадал в этой глуши.

Ранним утром четвертого дня Сергий, умывшись из ручья, прогуливался по садику. Это был настоящий вертоград – Лян высаживал в саду целебные травы. А за деревьями, у стены, размещались крепкие клетки, плетенные из лозы. Из одних доносился противный скребущий звук – там проживали громадные черные скорпионы из пустыни Гоби. В других доктор держал ядовитейших змей.

Скорпионы использовались для приготовления зелий, лечащих неврозы и падучую болезнь, а змеиный яд входил в состав мазей от болей в спине и суставах.

Внезапно послышались быстрые шаги, и в садике появился Чжугэ Лян. Он был встревожен.

– Что случилось, доктор? – насторожился Лобанов.

Доктор нервно-зябко потер ладони.

– Ко мне явился один больной, который оказался совершенно здоровым, – сказал он. – Он жаловался на боль в ноге, но постоянно путал, в какой именно. И он больше поглядывал по сторонам… Одно из двух – либо это посланец разбойников, решивших ограбить усадьбу, либо разведчик этого вашего… Орода, да?

– Да, – кивнул Сергий. – Как здоровье консула? Сможет ли он перенести дорогу?

– Ему бы полежать еще хоть пару деньков… Но ничего страшного не случится, если консул проведет эти дни в пути. Лишь бы не забывал принимать снадобье…

– Понятно… Тогда готовьте его в дорогу. И сами готовьтесь. Если вы нас не выдадите Ороду, он вас не пожалует.

– Я не привык выдавать своих пациентов, – улыбнулся Лян, – а тем более друзей.

Они разошлись. Сергий отправился собирать свое невеликое воинство. Возможно, доктор ошибся, и мнимый больной не имеет отношения к Ороду. И что с того? Задерживаться здесь в любом случае опасно, чем скорее они покинут эти места, тем целее будут.

Преторианцы с ликторами и философами выбрались на балкон, с которого открывался вид на устье долины, обращенное к востоку. Было заметно, что Чжугэ Лян не числился в наивных Айболитах – у балюстрады, на тяжелых крестовинах, ждали своего часа две маленькие катапульты. Рядом с каждой лежала горка увесистых камней, оббитых под шары.

– Эдик, – сказал Лобанов, – полезай на вышку и бди. Если что заметишь, маши красной тряпкой.

– Есть!

– Брысь отсюда… Искандер, будешь крепить оборону тут, на балконе. Лю Ху, поможешь ему.

Тиндарид с конфуцианцем серьезно кивнули.

– Гефестай и Го Шу, на вас южная стена. Берите луки, запасайтесь стрелами.

– А меня куда? – спросила Тзана.

– Будешь охранять Давашфари.

Девушка нахмурилась, зато лицо Гефестая расплылось в довольной улыбке и пропала складка меж бровей.

– Ладно… – буркнула Тзана и удалилась, дразняще покачивая бедрами.

Штурм начался неожиданно. Эдик неистово замахал красным полотнищем, и тут же из лесу повалили всадники, побежали пешие, волоча за собою длинные лестницы.

– Заряжай! – крикнули на балконе. – Пуск!

Два ядра просвистели по-над дворами. Одно сшибло ветку с дерева, а другое втесалось в грудь нападавшему, сбрасывая с коня бездыханное тело.

Заорал Гефестай, обстреливая южную стену, над которой качались концы двух лестниц. Кто-то из штурмующих полез через узкую черепичную кровлю, и стрела, посланная Лю Ху, остановила его намерение. Труп упал во двор.

Второй следовал тем же путем, но этого сын Ярная снимать не стал, позволил спрыгнуть внутрь стены, где на него набросились все три собаки, очень злые и не любящие чужаков.

Еще два ядра нашли свои цели: одно убило лошадь, другое – всадника.

Нападающие дрогнули, но тут к ним подоспела подмога – десяток лучников выстроились в ряд и стали обстреливать постройки усадьбы зажигательными стрелами.

Их длинные древки впивались в дерево стен, плюхая порцию смолы и серы. Бревна, может, и устояли бы, но соломенная крыша… Хватило одной стрелы, вонзившейся в почерневший сноп, чтобы потянулась сизая полоса дыма. Вспыхнул огонь, пробегая вверх, сползая вниз, охватывая все большее пространство. Пламя заревело, загудело, жадно пожирая солому и напуская жар.

– Оставляем передний двор! – заорал Сергий. – Все отходим на задний!

Пятерых штурмовиков удалось подстрелить, двоих – до смерти, но следом через восточную стену перемахнул сразу десяток. Ородовцы отворили ворота, и внутрь хлынула вся банда – разбойнички-«головорезики» неслись бок о бок с дворцовыми стражниками.

Сергий отбежал от стен дома, спасаясь от невыносимого накала, и столкнулся с Ляном, волочащим две плетеные клетки.

– Помогите перебросить через стену!

Лобанов зашвырнул одну клетку, потом другую.

– А что там? – поинтересовался он.

– Мои змейки!

Истошные вопли укушенных донеслись из-за стены, подтверждая убийственную силу «снарядов».

– Уходим! Уходим! – закричал доктор.

– Уходите вы, – сделал Лобанов контрпредложение, – а мы прикроем!

Тиндарид, стоявший рядом, кивнул, не оборачиваясь и продолжая выцеливать из лука самых неудачливых ородовцев.

– Я с вами! – сказал Лян, как отрезал.

Показавшемуся из-за угла Го Шу он прокричал:

– Главное, книги мои, книги заберите! Юнь Чен покажет! И снадобья – я там уложил два тюка! Хорошо?

Го Шу прокричал ответ, и Сергий по губам догадался: «Обязательно!»

Момент для отступления был выбран подходящий – практически вся банда Орода собралась во внешнем дворе, с криками и воплями штурмуя стену двора внутреннего, и никого вовне стен опасаться не приходилось.

Выхода в долину из усадьбы, такого, чтобы могли проехать квадратные кареты, не существовало. В западной стене имелся лишь узкий проход, через который можно было провести лошадь.

Отряд, увеличившийся в численности за счет сыновей Чжугэ Ляна, вывел за стену оседланных, подсменных и навьюченных лошадей – табун в сорок голов.

Едва успев махнуть на прощанье Тзане, Лобанов вернулся к своим.

– На всякий случай запомните, – сказал доктор, накладывая стрелу на лук, – выше по долине есть утес красного камня, слева по ходу. За ним – ущелье. Оно выведет вас в лес у подножия гор…

– Вот вы и выведете, – оборвал Ляна Сергий. – Ребятки, стреляем навесом!

Шесть стрел, еще шесть стрел, и еще ушли по косой вверх, там опрокинулись и понеслись вниз. Три пронзительных крика взвились, перебарывая даже слитный рев десятков глоток.

Искандер молча хлопнул ладонью о ладонь Сергия. Лян сбегал в садик и притащил два короба со скорпионами.

– Осторожно, – прокряхтел он, – клетки старые, сухие, трещат уже…

Искандер с Лобановым закинули оба «террариума» во двор. Поднявшийся вой свидетельствовал о попадании…

– Отходим, – решил Лобанов. – Эти сволочи скоро вышибут ворота…

– Пожалуй, – кивнул Лю Ху, выпуская стрелу. Зазевавшийся разбойничек схлопотал подарок…

«Наши» отступили, обходя пылающий дом стороной. Кони стояли оседланными и дожидались хозяев, нервно переступая копытами, фыркая, задирая головы.

Сергий успокоил своего и взлетел в седло.

Именно в этот момент стены дома сложились внутрь, здание с грохотом схлопнулось, подняв тучу искр. Гул пламени перешел в грохочущий рев.

– Всё, уходим!

Сергий пропустил впереди себя Искандера с доктором, философов и покинул горящую усадьбу последним. Сомнения в безопасности отхода его посещали, но оказалось, что зря – над долиной стелилась плотная пелена дыма. Искандер с Ляном быстро растворились в ней, скользя серыми тенями.

Сергию навстречу шевельнулась еще одна тень, четвертая, и обрисовалась Тзаной.

– Ты почему здесь?

– Тебя ждала!

– Рысью отсюда!

Выше долина сужалась, дым сюда не доставал. Вскоре слева вздыбился утес, похожий сбоку на секиру. Он был красный, словно выкрашенный киноварью.

– Сворачиваем!

Кони развернулись, выбрасывая комья земли из-под копыт, и понеслись по узкой расщелине. Сырые каменные стены уходили вверх как по отвесу, ужимая синюю полоску неба. После полоса разошлась пошире, расщелина перешла в ущелье, дно которого было усеяно глыбами камня, покрытыми мхом.

Сделав два поворота, ущелье вывело отряд в густой лес. Из-за ближних деревьев выехал Гефестай.

– А мы вас заждались уже, – сообщил он, улыбаясь.

– Как там консул? – поинтересовался Сергий.

– Бодр и весел!

– Поехали тогда.

Отставшие и прикрывавшие отход соединились с «основными силами». Отряд двинулся через лес – по каменному крошеву осыпей, по руслу ручья, чтобы меньше оставлять следов.

За лесом обнаружились поля гаоляна. Метелки вымахали выше роста человека: хорошо скрывали лошадей и даже всадников.

На тракт выезжать не стали, двинулись по ухабистой грунтовке, проложенной между лесом и полем. На юг.

Глава 14,

в которой преторианцы делают пересадку

Ближе к берегам Янцзы воздух стал влажным, одежда отсыревала, и солнце не могло высушить ткань. Мокрые пятна удалял лишь жар костра.

Приближение великой реки узнавалось и по другим приметам – теперь дорога или петляла меж озер и болот, или одолевала их по насыпанным дамбам.

И вышла к порту Ханьян.

Городишко сей был мелковат, его даже крепостная стена не огораживала. Жили тут перевозом – десятки барок-плоскодонок и сампанов сновали с северного берега к южному и обратно. Везли все – людей, коров, сено, горшки, зерно, лошадей.

Сергий не стал рисковать – прошла уйма времени, и посланные из Лояна гонцы давно бы добрались до Ханьяна, даже если бы двигались неспешным шагом. А римляне, как-никак, беглые преступники. Давашфари и вовсе оскорбительница Божественности и Величия…

Лобанов решил сходить на разведку, взяв с обою Го Шу и Лю Ху. Напялив на голову вислую соломенную шляпу, он сильно сутулился и загребал ногами. Даос и конфуцианец плелись рядом.

Конные стражники попадались на каждой улице, но поди пойми, по какому они тут делу…

– Пойдемте к реке, – тихо скомандовал Лобанов. Философы кивнули.

Сергий так низко клонил голову, что лишь запах тинистой влаги поведал ему о близости Янцзы.

Купцы и земледельцы толпились у пристани, ругаясь с лодочниками, стражники равнодушно слонялись в толпе, угодливо расступавшейся перед ними.

Принцип-кентурион остановил взгляд на вместительной барке. Если другие плавсредства преодолевали водную преграду с помощью весел, то барка двигалась на гужевой тяге – прочный канат, связывающий ее с обоими берегами, перетягивался упряжками волов – в ту или в другую сторону.

Нет, покачал головой Лобанов, это судно «на привязи» не годилось – попробуй-ка незаметно на нем устройся целым отрядом, да еще с табуном лошадей. Но не вплавь же одолевать великую реку!

Го Шу легонько толкнул принципа и подбородком указал на судно оригинальной конструкции – это был катамаран из двух барок, сплоченных дощатым настилом – хоть стадо коров перевози на нем. Хоть табун лошадей…

Сергий достал из кошеля два кушанских динара и протянул их Го Шу.

– Договоритесь с перевозчиками, – сказал он. – Пусть они поднимутся по реке и пристанут к берегу в безопасном месте, где мы и сядем. Поманите их сперва одной монетой и пообещайте, что отдадите другую на том берегу.

– Да за такую цену они сумеют унять любые страхи, – уверил его Лю Ху.

Конфуцианец оказался прав – на предложение философов перевозчики закивали так, что, казалось, у них головы оторвутся.

Вскоре катамаран неспешно двинулся вверх по течению, толкаемый веслами и шестами, медленно пропадая в тумане, а Лобанов выскользнул из города. В рощице его поджидал Эдик.

– Ну, как?

– Все в порядке, и даже лучше, – ответил принцип, вскакивая на коня. – За мной!

Вывести отряд к берегу западней Ханьяна было делом непростым – весь путь вился мимо болот, по топким перемычкам меж маленьких озер. Но вот и река. И катамаран, медленно подходящий к берегу.

Сергий завел своего коня на палубу последним. Перевозчик закрыл дверцы в ограждении, махнул рукой гребцам. Те дружно окунули весла в мутную воду, и катамаран поплыл. В его правый борт била волна, течение сносило судно, а из реки то и дело выныривали пресноводные дельфины.

Был полдень, но солнце не смогло разогнать туман. Зато ветер смог – мощное дуновение сдуло белесую пелену, открывая всю долину, холмистую и зеленую. У северного берега, ниже по течению, из воды вырастали скалы, дальше лепились дома рыбаков, поднятые на сваях.

– Янцзы как граница, – негромко проговорил Го Шу. Даос стоял, сгорбившись, и смотрел на колыхание вод.

– Переживаешь? – спросил его Лобанов.

– Да, – просто сказал Го Шу. – Я вполне понимаю своих бывших соратников, они не зря подвергли нас осмеянию и позору. Мы действительно прониклись духом запада, духом вольницы. Мы изменились, сами не ведая того. Я помню, как вы спорили с нами, и как мы защищали правила и устои жития, которое, однако, перестало быть нашим. Понял я это поздно, уже здесь. Признаться, я, как, впрочем, и Лю Ху, был в смятении, ибо не находил себе места в той строгой и упорядоченной жизни, которая текла в Поднебесной извечно. А мы трое оказались вырванными из нее на целых три года! И уже не смогли вписаться обратно. Нет, не в этом дело… Мы не хотели более занимать отведенное нам место! Нас раздражала иерархия, мы перестали видеть смысл в системе отношений ханьцев. То, что раньше казалось нам гармоничным, предстало иным – надуманным, искусственно усложненным и запутанным.

Почему, спрашивал я себя, тай-хоу устанавливает свои законы для всех? Разве справедливо то, что она творила, возводя в Сыновья Неба собственных сыновей? По какому праву? Где польза и смысл в безраздельном владычестве братьев Дэн? Отчего одним можно все, а другим – ничего?

– Мой драгоценный Го Шу, – мягко сказал Сергий, – вы задаете правильные вопросы, желая странного. Но стоит ли так превозносить Запад? И вы, и мы видели всякое. Да, Рим – оплот цивилизации, но несвободы и несправедливости и там предостаточно. Что вам сказать? Тутошнюю систему я понимаю с трудом – и не принимаю вовсе, но она самая устойчивая и работающая. Рухнула Эллада, и Рим рухнет, а Поднебесная останется неизменной на тысячи лет.

– С этим спорить не буду, – слабо улыбнулся Го Шу. – Просто я примеряю ваши обычаи и нравы на себя лично, не толкуя суть их широко и всеобъемлюще. И нахожу, что способен не только привыкнуть к ним, руководствоваться ими. Я прекрасно знаю, что Рим не идеален, но… Как вам объяснить? Сколько раз я пытался втиснуть тамошние реалии в здешние постулаты, и у меня это плохо выходило. Боюсь, вам просто не понять, что значили для нас те три года. Свободно заходить в роскошнейшие термы, где любой мог купаться или париться, а после знакомиться с новыми книгами или наблюдать, как голые женщины играют в мяч… Выбирать – самим выбирать! – важных чиновников…

– А вот эту отрыжку демократии я бы не счел достоинством, ибо выборы – везде и всегда! – предполагали не столько волеизъявление народа, сколько взяточничество, подкуп и обман, возвышение дураков, самых наглых и беспринципных, готовых идти по головам и трупам.

– Все равно… И я со смущением чувствую, что буду рад вернуться на земли Дацинь, где жизнь не скована на века нерушимыми обычаями и канонами, где великие перемены – правило. У вас интересно жить, ибо нельзя быть уверенным в завтрашнем дне, нельзя загадывать на год вперед. Рим – это столько всего нового, неизвестного здесь…

Сергий вздохнул.

– Вернуться будет непросто…

– Не ищите широких путей. Не берите то, что дешево. Не стремитесь к тому, что дается легко. Ибо не получите удовлетворения, но будете разочарованы…

Южный берег приблизился вплотную. Катамаран снесло течением настолько, что удалось пристать к причалу. Стражи не было видно ни вблизи, ни поодаль. Ниже по берегу трудилась воловья упряжка, тянущая за влажный канат тяжелую барку.

– Сходим, и в темпе!

Разгрузка катамарана заняла много времени, последним на палубе задержался Эдик, что-то высматривающий на реке.

– Тебе что, особое приглашение нужно? – сердито спросил Гефестай. – Или ты наших друзей решил дождаться?

– А чего их ждать? – хмыкнул Чанба. – Вон они! Плывут сюда.

– Что?!

Сергий обратил взгляд на реку. Барка, влекомая волами, находилась далеко, на середине реки, и разглядеть, кто на ней переправляется, было, мягко говоря, сложно.

– Ты уверен, что это Ород?

– Морды их отсюда не увидишь, но это их стяг полощется. Вон, видишь? Желтый такой, клинышком! Я его еще в усадьбе заметил. Это они, точно тебе говорю!

Сергий думал недолго. Смерив расстояние, уже пройденное баркой, он приказал Гефестаю:

– Руби канат!

Сыну Ярная скажи только… Мигом выхватив меч, кушан рассек лохматый трос.

Толстый конец отбросило в воду, волы от неожиданности присели.

Несомая сильным течением, барка стала сплавляться вниз, одновременно притягиваясь к северному берегу. К скалам.

Судно не мчалось на всех парусах, но и силы одной реки было достаточно для того, чтобы основательно приложиться бортом о камни.

Сергий рассмотрел, как накренилась барка, блестя мокрым днищем, а после медленно погрузилась кормой.

– Всё, уходим! – крикнул Лобанов.

Провожаемый благодарным лопотаньем перевозчиков, получивших второй золотой динар, отряд порысил по дороге, петляющей между холмов.

Холмы постепенно выросли в высоту, сменяясь лесистыми горами, заросшими криптомерией и бамбуком. Юг!

И снова Го Шу взял на себя обязанности проводника, обещая провести беглецов к даосскому храму, где у него был то ли старый друг, то ли далекий родич.

Кавалькада покинула утоптанный тракт и двинулась в горы по неширокой тропе, вьющейся по сырым долинам, по солнечным склонам. Вверх и вниз, вверх-вниз. И вот на одной из вершин показался храм, похожий на низкую, словно приплюснутую пагоду в три яруса, с наклонными стенами, выбеленными известкой.

– Мы попали на церемонию посвящения, – оживился Го Шу, прислушиваясь к рокоту барабанов.

Беглецы оставили лошадей во дворе храма на попечение мальчиков-служек и тихонько вошли в храм. В нем царила полутьма, которую тянуло назвать полусветом. Посередине стоял человек с опущенной головой и безучастным выражением глаз, а жрец, ходивший рядом, держал в руках свиток из бамбуковых плашек и считывал с них текст громким и монотонным голосом. Барабаны и гонги аккомпанировали ему.

– «Явись, снизойди, владыка духов, – шепотом переводил Го Шу. – Сойдите и вы, посланцы царства теней, сойдите и рассейте полчища демонов, носящихся в воздухе. Сойди и ты к нам, сын Нефритового императора, ставший великим монархом через десять воплощений. Явись сюда со своим золотым эликсиром жизни, от которого и звезды блещут ярче, и земля полнится радостью. Ждем тебя, чтобы ты одним своим появлением разогнал демонов, насылающих на людей болезни, чуму и мор. Взмахни своим золотым мечом и разруби на куски эти злобные существа. Приди со своими призрачными войсками, с быстротой молнии, подобно духу, с грохотом влекущему колесницу, приди и не задерживайся. Явись, явись и вселись в этого человека, готового исполнить твои повеления!» – даос вздохнул и добавил, словно извиняясь: – Мой собрат отошел далеко в сторону от учения Лао-Цзы, но… может, и в этом скрыто свое Дао?..

Удары гонга гулко отдавались по всему храму, и вот посвящаемый начал слегка пошевеливаться. Голос заклинателя зазвучал еще громче, а удары музыкантов участились.

Посвящаемый стал раскачиваться. Заклинания гремели, звуча как приказания. Жрец, грубоватой наружности человек с бегающими огоньками в глазах и лицом, искаженным нервной гримасой, повелевал – и ему подчинялись.

Посвящаемый воспылал страстью и энергией. С дикими жестами и безумными гримасами он запрыгал и заскакал по храму. Удары в гонг почти слились, а голос заклинателя перешел в крик.

И вот, в полном изнеможении, посвящаемый рухнул на пол. Жрец тоже устал – он тяжело дышал, утирая пот со лба. И улыбался с оттенком гордости – получилось-таки! Нефритовый император должен быть доволен…

Го Шу почтительно приветствовал жреца, и тот сразу оживился, обратился к даосу, не чинясь, как к равному и своему.

Го Шу говорил долго, изредка кланяясь, но консул свел его многоглаголание к простому переводу:

– Проводника просит философ, – сказал Публий. – И правильно – прямая дорога для нас опасна, лучше пойти глухой окольной тропой…

– Согласен, – кивнул Лобанов и поинтересовался: – Как чувствуешь себя, сиятельный?

– Слабость, – честно признался консул, – так что воин из меня никудышный. Пока. Но хворь ушла – дышится легко, нет противной мути в голове… Век буду обязан нашему доктору!

«Наш доктор» в это время скромно стоял у консула за спиной. Он весело фыркнул и сказал:

– Выздоровеете – и забудете! Да и ни к чему помнить о болезни, даже о лечении вспоминать не надо. Держите настрой только на здоровье, чтобы тело слушалось духа.

Тут Го Шу залопотал изысканные благодарности, и Сергий понял, что переговоры прошли успешно. Жрец вызвал пожилого служителя в чиненом-перечиненом халате, и сказал, что это Сюнь Синь, всю жизнь проведший в горах, знающий все тропки.

– Ступайте за ним, – заключил жрец, – и проскользнете незаметной тенью, спуститесь с гор, как тающий туман…

Жрец хотел дать свое благословение, но тут начались события. Дверь в храм с грохотом распахнулась, и внутрь ввалились вооруженные молодцы не то в чалмах, не то в шлемах. Кто-то за их спинами прокричал команду нетерпеливо и зло. Сергий узнал голос Орода и мгновенно выхватил меч. Го Шу застонал в отчаянии, И Ван запричитал: «О, Амитофу! О, Амитофу!» Преторианцы выстроились в ряд, с левого фланга встали ликторы, с правого – бравые сыновья Чжугэ Ляна.

Еще мгновенье, и скрестились бы мечи, и пролилась бы кровь, но тут главный жрец бросился между правыми и виноватыми, убегающими и догоняющими, вздымая руки и гневно крича.

Знающих язык рядом с Сергием не оказалось, да и время было не то, чтобы заниматься переводами, поэтому смысл отповеди остался для него неясным. Зато напавшие, дрогнув, опустили клинки. Злобные оскалы сменились выражениями неуверенности.

Сергий, напряженный и сконцентрированный, четко различил в воинстве Орода две силы, равнодействующей которых выступал парфянин. «Головорезики» находились в меньшинстве и не слишком прислушивались к речениям жреца, а вот воины-ханьцы, коих было побольше, даже рты пораскрывали, внимая даосу.

Жрец воздел руки, совершая угрожающие пассы, толкуя о наказании за грехи, нагоняя волну ужаса и пробуждая в загрубелых душах покаяние.

Сергий и сам застыл соляным столбом, боясь малейшим движением разрушить нагнетаемые чары. А чары действовали – у воинов расслаблялись лица, с них сходили маски ожесточения, опускались руки, клонились головы.

Неизвестно, чем бы все кончилось, но тут через толпу протолкался разъяренный Ород – и с ходу заколол жреца. Хрип и бульканье были слышны на весь храм. И начался ад.

Воины-ханьцы взревели как один и набросились на «головорезиков». Рубящие и колющие удары их мечей и секир сеяли смерть направо и налево. Разбойники после секундного замешательства дали отпор. Под гулкими сводами храма крики и вопли, лязг оружия и глухие звуки падения усиливались множественными эхо и теснились, угнетая слух.

Искандер и Сергий одновременно бросились на Орода, но Тиндариду помешало мертвое тело жреца, а Лобанов поскользнулся в луже крови. А вот новоиспеченный нань не сплоховал – Косой буквально ввинтился в толпу сражающихся и канул среди оскаленных морд и обагренных клинков.

К Сергию подскочили Чжугэ Лян и Сюнь Синь.

– Уходить надо! – выдохнул доктор.

– Уходить, уходить! – пролопотал проводник, и потянул Лобанова за рукав, тыча рукою в темный угол, где обнаружилась дверь.

Жрецы прикрыли их отход, хором выкрикивая священные формулы. Первыми из храма выскочили ликторы и проводник, последними – преторианцы с философами.

За дверью обнаружился дворик, обнесенный высокой каменной стеной. Здесь даосы уединялись для медитации.

Сюнь Синь рысью пересек дворик и проскочил на заднюю часть храма, где сгрудились хозяйственные постройки. Круто свернув к конюшням, проводник замахал руками мальчикам-служкам – те торопливо отворили ворота.

Спешно седлая коней, недовольных тем, что их отрывают от кормушек, беглецы повели скакунов, таща за поводья, и покинули храм через задние ворота, за которыми даосы возделывали огородики.

Сюнь Синь выбрал для себя самую невзрачную лошадь из табуна и даже не потребовал седла – то ли обет давал, то ли привычен был.

Легкой пробежкой, раздраженно фыркая и мотая головами, кони проследовали по тропе, скрывавшейся за деревьями, и канули в лес.

Однако шум боя и душераздирающие вопли долго еще нарушали тишину, пугая птиц и настораживая Вечно Синее Небо.

Леса и горы тянулись нескончаемо. Солнышко пригревало все сильнее, растительность цвела все пышнее – начинались настоящие джунгли. Камфорные деревья и бегонии всё туже переплетались лианами, дикий банан выступал в роли подлеска.

Ночью у костра не было душно, но незнакомые ароматы наплывали из темноты и будоражили кровь, огромные бабочки летели на огонь, а из чащи доносились дикие крики обезьян и птиц. Южная необузданная природа обступала крошечный людской мирок, будто готовясь поглотить его без остатка, растворить в зеленом аду. Однако и люди не сдавались – оставив за спиною не одно пекло, они были готовы к худшему.

Утром Сюнь Синь поднял всех задолго до рассвета и повел караван почти на ощупь – плотный туман забивал все прогалы между деревьями, глуша звуки и путая глаза.

Встало солнце, рассеивая влажную завесу. Открылся путь, широкий – телега проедет. Проводник объяснил, что это слоновья тропа. Здешние селяне возделывают рис на делянках в узкой долине, а со склонов тягают стволы деревьев – не сами, конечно. Здешние слоны хоть и мелки, но таскать бревна им под силу.

Ближе к полудню Сергий расслышал звуки погони – топот лошадей достиг его ушей, топот и крики всадников.

– Уходим!

– Блин! – рассердился Эдик. – Достали уже!

Отряд прибавил ходу и вскоре выбрался на обширную лесосеку. По неровному склону бродили слоны. Восседающие на них погонщики издавали резкие крики, приказывая животным. Умные гиганты послушно упирались лбами в деревья и валили их, выворачивая с корнями, оголяя скалистый грунт под тонким слоем красной почвы.

Десяток лесорубов тотчас же накидывалась на ствол, отделяя комель с корнями, обрубая сучья и тонкую верхушку. Поодаль слон поддевал готовое бревно бивнями, помогая себе хоботом.

Го Шу и Лю Ху, не сговариваясь, закричали на лесорубов, указывая на север. Растерзанный вид философов и их блуждающие взгляды пугали мирных селян, и смысл криков лучше до них доходил.

– Молодцы, философы! – осклабился консул. – Говорят, надо остановить разбойников с севера, убийц и людоедов!

Селяне переполошились, вскрикивая недоверчиво, но халаты высокопоставленных лиц империи вкупе с грамотой Сына Неба возымели свое действие – все кинулись исполнять веления важных сановников, защищающих хуан-гуйфэй…

Слонов направили к деревьям, обступавшим тропу. Животины уткнулись лбами в кольчатые стволы пальм и принялись заваливать проезд, валя деревья поперек пути. Другие лесные великаны подхватывали ошкуренные бревна и укладывали их поверх импровизированной баррикады.

Так что, когда значительно поредевшая банда Орода вынеслась из-за поворота, «головорезикам» пришлось резко осаживать коней. А слоны, понукаемые воплями погонщиков, грузно понеслись на банду Косого. Рабочие слоны не умеют воевать, но сам вид трубящих гигантов кого угодно мог напугать до смерти. С криками ужаса «головорезики» понеслись по склону вниз и угодили на рисовые чеки, где лошади вязли в топком месиве. Сюнь Синь пропал в сутолоке боя, и Сергий не стал искать его.

– Уходим! – крикнул он.

– Их меньше тридцати! – завопил Эдик. – Давайте перебьем!

– Тебе что, подвигов мало? За мной!

Чанба вздохнул с огорчением и сказал, себе в утешение:

– Как говорил мой дед Могамчери: «Тигр не стыдится убегать от охотника, но он остается тигром…»

– Слышь, ты, усатый-полосатый? – окликнул его Гефестай. – Прибавь ходу. Море зовет!

Остаток пути к крайнему югу Поднебесной прошел без происшествий. Никто не догонял отряд, и Сергий впервые за всю неделю расслабился. Беглецы решили умыться, почиститься, а Давашфари набралась решимости и переоделась в шафранное платье с подбоем цвета туши и накидку из фиолетовой парчи с киноварной подкладкой. Пояс и вовсе был произведением искусства – мастерицы расписали его изображениями зимних гор, замерзших рек, птиц, летящих над оголенными деревьями, и глубокой пещеры, где богини вод в легких одеяниях разыгрывали партию в го.

– На твой пояс глянешь, – пошутил Гефестай, – и сразу такая прохлада!

Давашфари ласково улыбнулась сыну Ярная.

А путь посуху близился к концу. Горы начали терять в высоте, полого опадая к невеликой равнине, и вот на востоке блеснула синяя каемка. Море!

Город-порт Фаньюй выглядел экзотично даже для Поднебесной – его беленые наклонные стены с редкими башнями так и просились на полотно, а купы перистых пальм приятно оттеняли желтовато-белую кладку.

Стражи у городских врат не препятствовали въезду, а даже вытянулись «на караул», завидя столь важных персон, чьи халаты, хоть и запыленные, и измазанные сажей ночных костров да травяным соком, все-таки внушали почтение, доходившее до поклонения. Сергий нарадоваться не мог на присутствие Давашфари, чья выдумка избавила отряд от многих не нужных им встреч и прочих опасностей долгого пути.

Главная улица Фаньюя вела прямо в порт. Моря отсюда видно не было: причалы тянулись вдоль берега реки Сицзян, чье глубокое русло выводило корабли прямо на морской простор.

У причалов теснились сотни кораблей – от маленьких, юрких сампанов до торговых ша-чуаней о двух или трех мачтах, прозванных джонками. Много было крутобоких арабских судов, дожидавшихся зимних муссонов, а в военной гавани корабли стояли борт к борту. Больше всего было чжань-сяней – боевых джонок – и мын-чунов, кораблей прикрытия. Если чжань-сянь можно было сравнить с триремой, то мын-чун тянул на либурну. А у самого причала едва помещался громадный лоу-чуань – «башенный корабль», гордость ханьского военного флота. Между его двумя мачтами возвышалась настоящая крепость в три этажа, с амбразурами, прикрытыми деревянными щитами, откуда велась стрельба из тяжелых арбалетов. Над верхней площадкой выглядывали метательные рычаги катапульт и полоскались заостренные желтые стяги.

– Надо искать императорский ша-чуань, – нервно заоглядывалась Давашфари. – Его кормчий мигом подчинится велению Сына Неба.

– Правильно, – одобрил консул. – Отобрать корабль у арабов будет непросто, да и шум поднимется. А к воякам лучше и не заглядывать – худо придется всем…

Отряд не спеша проехался вдоль пристани, распугивая грузчиков и мореходов, и остановился напротив трехмачтовой джонки, по размерам не уступающей триреме. Круглым глазом, намалеванным на скуле, она еще напоминала римские или эллинские корабли, но на этом сходство кончалось – нос был широкий и квадратный, с нарисованной спереди тигриной мордой, на корме, такой же угловатой и коробчатой, возвышалась надстройка. Средняя мачта была в обхват у основания и не крепилась ни штагами, ни вантами.

Тяжелые паруса из бамбуковых циновок удерживались горизонтальными рейкáми – по семь рейков на мачту, что придавало джонке некую «перепончатокрылость».

– Эй, на палубе! – крикнула Давашфари.

Крикнула она на ханьском, но Сергий ее понял без труда. Человек восемь команды вразвалочку приблизились к бортам – и разом брякнулись на колени, разглядев, кто именно их окликает.

– Мы реквизируем этот корабль, – холодно сообщила удельная принцесса. – Можете сходить на берег.

Экипаж сошел по трапу в совершеннейшей растерянности, и Го Шу их добил, развернув свиток с императорской печатью. Мореходы снова хлопнулись на колени.

– Кто ходил в Индию? – спросил консул.

– Я, господин, – пробубнил, не разгибаясь, седобородый кормчий.

– И я, – откликнулся еще один моряк, попузатее и помоложе.

– Вы можете остаться. Остальные свободны.

Ее лакированные лари перенесли на борт первыми, затем пришла очередь медицинского груза Чжугэ Ляна. По приказу удельной принцессы мореходы сбегали в ближайшие харчевни и потратили ее же деньги, натащив кучу снеди, закатив на борт огромные кувшины с чистой водой из горных ключей.

– Отдать концы! – скомандовал Эдик.

И никто из преторианцев не шуганул хитроумного ехидного Чанбу – всех трясло от радостного нетерпения.

Ша-чуань медленно отвалил от причала. Кормчий, не зная, как ему командовать столь важными господами, обратился к ним с почтительной просьбой поднять паруса.

Господа навалились, и рейки́ с жесткими парусами поползли вверх, занимая свое положение. Верхний реёк поднимался двумя фалами, которые накручивались шпилем и крепились на кнехт.

– К развороту!

Теперь надо было потянуть за два браса нижний реёк, разворачивая плоскость ветрила. Джонка стала описывать плавную дугу, выплывая по течению реки вниз.

– Смотрите! – закричал Эдик, показывая на берег.

На пристань вылетели остатки армии Орода, поднимая суету и переполох. После минутной заминки «головорезики» спешились и бросились к лоу-чуаню. Подействовал ли на моряков императорский свиток, или «свита» наня действовала более доступными средствами, осталось неясным, но когда джонка уже отплыла на приличное расстояние, Сергий заметил, как мачты лоу-чуаня одеваются парусами – по двенадцать парусов на каждую.

– Погоня нам обеспечена, – усмехнулся консул, глядевший в ту же сторону. – Во всяком случае, гонки.

– Это ж до чего надо нас ненавидеть… – покачал головой Искандер.

– Ничего, – успокоил его Эдик, – прорвемся!

Солнце поднялось в зенит, когда их джонка, окрещенная «Чжэнь-дань» – «Восточная заря» – вышла в открытое море.

На секунду Сергий почувствовал состояние невесомости – настолько легко стало на душе. Они вырвались! Да, конечно, их ждет долгая и полная опасностей Морская дорога, но это будет обратный путь. Путь домой.

Глава 15,

в которой преторианцы не сходятся характерами с пиратами

Ша-чуань оказался великолепным средством передвижения по водам, хотя какого-нибудь эллина-морехода он привел бы в полуобморочное состояние. Начать с того, что у джонки отсутствовал киль – корабль являлся плоскодонкой, разве что в днище был встроен длинный брус лунчу – «кость дракона» – дабы смягчать удары в момент причаливания. Зато имелся самый настоящий навесной руль, удерживаемый тросами, и самые настоящие переборки, делящие корпус на отсеки. Так что, хоть мореходность корабля и находилась под вопросом, живучесть его была на высоте.

Сергий облазил весь «Чжэнь-дань» – от круто загнутого носа до оконечности кормы, где торчала невысокая бизань-мачта с прямоугольным парусом, смахивавшим на веер. Кормовая надстройка была довольно-таки вместительна, делясь на тесные каюты и закутки для снасти.

Но самое интересное открытие совершил Эдик – в трюме он обнаружил аккуратно сколоченные из бамбука и принайтованные ящики. В ящиках покоились кожаные мешочки, тщательно переложенные мягким войлоком. Одни мешочки были туго набиты рулонами прекрасного шелка, в других хранилась не менее прекрасная посуда из фарфора. Джонка везла богатейший груз!

– Вот здорово! – вопил Чанба. – Мало, что корабль угнали, да еще и с такой добычей! Босс, тут на всех хватит!

– А ты говорила, что вернешься нищей… – ласково попенял Гефестай своей Давашфари.

– Еще надо суметь вернуться… – вздохнула дочь ябгу.

И Ван осторожно вытащил один из рулончиков шелка и прочитал надпись на бирке:

– «Кусок гладкой ткани, из владений Жэньчен уезда Каньфу, ширина два чи и два цуня, вес двадцать пять лян, цена шестьсот восемнадцать монет[57]». Хороший шелк!

– А то! – гордо хмыкнул Эдик.

Лобанов выбрался из трюма на палубу и осмотрелся. Кругом блестело и переливалось на солнце море. Джонка шла мимо берегов острова Хайнань, огибая его с востока.

Впрочем, близость этого последнего оплота империи Хань не вызывала у принципа особого беспокойства. Чаще он смотрел на север – там, у самого небоската, темнело маленькое пятнышко. Таким виделся лоу-чуань, кинувшийся за ними в погоню.

Сергий мог лишь догадываться, почему Ород решился на это. Ведь тот уже вырвался из грязи в нани!

Зачем же ввязываться в авантюру, для чего удаляться от императорского двора? Что, Ород стал вдруг жутко принципиальным типом и не может соврать Сыну Неба, как он разгромил римлян, как примерно наказал убийц? Да и кто его будет проверять? Махнут рукой – и всё. До того ли императору? У Ань-ди под седалищем нежданно-негаданно оказалась вся Поднебесная, будет ли он расстраиваться из-за непойманных убийц, преподнесших ему такой подарок?

Неужто косоглазый парфянин действительно ненавидит Сергия Корнелия Роксолана? Да так, что готов все бросить, лишь бы испить сладкого вина мести? Ну, и дурак. Как был дураком, так им и остался. Хотя… Возможно, Ород просто погорячился. Увидал лоу-чуань, впечатлился его мощью – и решил по-быстрому догнать римлян и всех перевешать…

Одного не учел хитроумный парфянин – лоу-чуань, конечно, велик, вот только джонка маневренней и ходче. Идя в бакштаг, когда ветер дует в борт, «Чжэнь-дань» выдавала узлов тринадцать, если не больше. Тяжелому лоу-чуаню не догнать. Опять-таки, не всё тут просто.

Будь нынче зима, Сергию не пришлось бы тревожиться вовсе – стойкий муссон, задувавший с северо-востока, гнал бы и гнал корабль по волнам до самого Египта. Но сейчас лето на перепаде в осень, и ждать попутного ветра пришлось бы до декабря.

Приходилось приноравливаться – то западный ветер ловить, то восточный, то вообще паруса убирать, когда задувало с юга. Тогда всех свободных от вахты вежливо приглашали сесть на весла.

Весла тоже были «не как у людей». Весла-юло работали по принципу гребного винта или ласт – их широкие лопасти соединялись с веретенами, а те – с вальками. Конечно, большой скорости таким макаром не наберешь, но и на месте стоять не будешь.

Кормчий, а звали его Юй Цзи, быстро освоился и уже на второй день покрикивал на «важных господ». А те и не чванились: сказали им умерить парусность – умеряют, велели руль вправо заложить – закладывают. Не ропщут, не брюзжат, не хнычут. Чем не команда?

…Вечер подкрался незаметно. На темнеющем небе повисли облачка, растянутые жгутиками. И вдруг они вспыхнули, подпаленные уходящим солнцем; алыми, багрово-оранжевыми нитями расшили зеленоватое небо, переливаясь всеми оттенками кармина и пурпура. Море зеркально окрасилось цветами неба, зарябило золотом, впитывая затаенный жар. Коснувшись горизонта, светило побагровело, ужалось в овал, словно с натугой продавливая «воображаемую линию», и упала тьма.

Прошло время и наступила очередь Луны светить. Море сделалось гравюрным – черные тени мельтешили вперемежку с серебряными бликами. Закрапал дождик, в бледном отсвете озарилось заблудшее облачко, и в небе над джонкой заискрилась белая лунная радуга.

– Здорово! – выдохнула Тзана. – А я думала, их не бывает!

Сергий прищурился и различил разные цвета в провешенной дуге.

– Бывает… – протянул он. – Ты чего спать не ложишься?

– А ты?

– А мы с нашим кормчим по звездам двинем – он на руле, я на подхвате.

– Меня разбудишь только.

«Утром!» – подумал Лобанов, сказав вслух:

– Ладно…

Кормчий выбрал звезду и держал на нее. Луна скользила над морем, окрашивая небосклон в серо-синие тона. Голубые пенные валики тянулись рядом с ша-чуанем, прозрачными лессировками накладываясь друг на друга. Нежно мерцали воздушные пузырьки, а ночесветки под водою словно состязались с яркими звездами тропического неба. Маленькие рачки до того напоминали раскаленные угольки, что невольно оторопь брала – как же они не тухнут, в воде-то?!

К полуночи Сергий сменился, а Юй Цзи задремал у руля, доверив его ликторам. Изредка он просыпался, моргал сонно, отыскивая нужные звезды в небе, сверял курс и, успокоенный, снова погружался в сон.

К утру третьего дня за кормой остались почти пять сотен миль. Кормчий направлял ша-чуань строго на юг, куда указывал компас – намагниченная рыбка, плавающая на пробковой лодочке в круглой чаше.

Теперь на западе пролегли земли будущего Вьетнама, где пока что шло в рост государство Чампа, основанное индийскими колонистами.

Но как раз землю Сергий не видел: «Чжэнь-дань» старательно держался открытого моря. Кормчий правил туда, куда ходил не раз – к острову Ява, до которого было то ли десять дней пути, то ли все двадцать – это уж как повезет с ветрами и течениями. Юй Цзи дело знал туго – раз муссоны не дуют, надо спуститься ближе к экватору, чтобы паруса наполнил «вечный ветер» – пассат. А Ява как раз по пути – чего ж не зайти, не размяться?

Пока что Сергию сотоварищи везло – третье утро подряд Лобанов шарил глазами по северному горизонту и ощущал тихую радость – ничто не омрачало окоем, лоу-чуань пропал из виду.

На полпути к Яве неожиданно похолодало, и с рассвета джонка плыла в густом тумане. Кормчий немного занервничал, он то и дело застывал в неподвижности, напряженно прислушиваясь, но до ушей не доносилось ни единого звука – ни шума прибоя, ни скрипа и плеска встречного корабля.

Потом подул ветер и рассеял сырую пелену, распахивая голубой простор моря. У Сергия сперва упало настроение – он заметил паруса вдалеке, но тут же успокоился: к лоу-чуаню приближавшиеся кораблики не имели никакого касательства. Вытягиваясь в длину локтей на сорок-пятьдесят, кораблики были очень узкими. Чтобы не перевернуться, они опирались на поплавки-балансиры, удерживаемые за бортом на жердях-аутригерах.

– «Летучие проа»! – узнал обводы судов всезнающий Искандер. – Видишь, какие у них паруса?

На каждом из проа стояло по паре тонких мачт, вытянутых вверх буквами «V», между которыми натягивались треугольные паруса – вершиной вниз.

– И что только не плавает по морям, – пренебрежительно высказался Эдик. – Ох уж эти мне варвары…

Однако кормчего появление проа взволновало и растревожило. Он залопотал, делая выразительные жесты, и Го Шу сделал перевод:

– Юй Цзи говорит: «Эти южные варвары могут быть опасны, они часто промышляют пиратством!»

– Ага… – глубокомысленно измолвил Лобанов и почесал за ухом. – А спроси-ка его, Гоша, имеется ли на нашем славном корабле что-нибудь из оружия?

Даос задал кормчему вопрос, и тот закивал головой, подзывая Сергия. Юй Цзи провел его в самый нос, где спустился под палубу, отворив люк. Лобанов с Го Шу спустились следом. Кормчий продолжил говорить, даос – переводить.

– Наш кормчий уверяет, что тут собрано по десять пучков огненных стрел, – Го Шу показал на длинные оперенные древки, к которым, вместо наконечников, были приделаны пороховые ракеты. – А вот здесь, в ларях, находятся снаряды. С начинкой.

– С начинкой?

Го Шу осторожно взял в руки круглый керамический сосуд, спросил о чем-то Юй Цзи, и сказал:

– Этот снаряд зажигает все, что горит. В нем находится… как сказать по-вашему… горючее земляное масло.

– Понятно, – кивнул Лобанов. – А в этих что? Я смотрю, у них даже дырок для фитилей нет…

– О, это очень действенное оружие! – оживился даос. – Осторожней, у них тонкая оболочка… Тут внутри известь тонкого помола, мышьяк и порох. Когда снаряд разбивается о палубу вражеского корабля, поднимается белая туча, и противник вынужден не дышать, чтобы не наглотаться опасной отравы, и не открывать глаз, дабы их не выело едкой пылью. И пока не осядет ядовитый прах, враг беспомощен – он не может стрелять, потому что не видит, куда целиться, и не может спастись, ибо не знает, откуда ждать удара…

– И нам останется перестрелять их со всеми удобствами, – договорил Сергий. – Что ж, неплохо. Эдик! Гефестай! – две головы показались на фоне неба. – Хватайте корзины и грузите боеприпас, будем крепить обороноспособность…

Ша-чуань продолжал следовать прежним курсом, а «летучие проа» понемногу обгоняли его, словно охватывая с обеих сторон – два кораблика с правого борта, два – с левого. Уже стали заметны полуголые команды, и тут глазастый Чанба разглядел среди полураздетых южных варваров полуодетых варваров с севера.

– Там бойцы Орода! – закричал он. – Я их вижу! Их по двое, по трое на этих ваших проа… Вон, видите? Гаденыш, еще и мечом грозит! Видите, такой, в тюрбане?

– Похоже, наши заклятые друзья сговорились с местными пиратами, и отправили их на перехват, – усмехнулся Искандер. – Никаких шансов!

– Гефестай, – сказал Лобанов, – вы с Сашкой берите луки…

Ликторы подошли ближе.

– Мы тоже неплохо обращаемша с луком, – заявил Гай. – Правда, Квинт?

Квинт кивнул.

– Тогда вы и Лю Ху стреляете с левого борта, а Гефестай с Искандером и Го Шу – с правого. Эдик! Будешь поджигать фитили.

– А я? – нахмурилась Тзана.

– И тебе факел в руки, неугомонная моя!

Проа были еще далеко, но для ракет – в самый раз.

– Поджигай!

Заискрили фитили, загудели спущенные тетивы. Тяжелые стрелы полетели по дуге вверх, грозя плюхнуться в воду с недолетом, но тут яростно зашипели ракеты, распуская за собою дымные хвосты, и ринулись по крутой дуге на неприятеля. Две ракеты угодили по проа, обжигая пиратов и воспламеняя циновки палубы. Одна пробила парус и канула в волны, а другая воткнулась в поплавок. Пираты завопили, заметались в страхе – огненные драконы напали! – а тут им новая порция ракет. Из четырех попала лишь одна, но воющее пламя, дымные шлейфы стрел, пролетающих мимо, наносили куда больший урон – пираты и сами начали выть от ужаса, некоторые до того теряли самообладание, что выпрыгивали в море и отплывали прочь.

Приставленные к пиратам «головорезики» с бранью накинулись на мореходов, приводя их в чувство пинками и тычками. Тут же вспыхнула драка, и одного из «ородовцев» свалили за борт. В общем, абордаж срывался.

Между тем, проа приблизились настолько, что могучий Гефестай смог добросить до них «вразумляющие» снаряды. Эдик поджег фитиль на «зажигалке», и сын Ярная совершил мощный бросок. Глиняный кругляш раскололся от удара о борт, и расплескал чадящее пламя. Следом отправился еще один снаряд. Судя по молодецкому хэканью, метанием занялись и ликторы.

И лишь теперь, когда три из четырех проа загорелись, пираты оказали противодействие. Команды разделились – одни суматошно гасили пламя, другие обстреливали ша-чуань, вскоре перейдя к дротикам и копьям – так близко сошлись корабли.

Гай уцелел просто чудом – наконечник стрелы распорол ему мочку уха, а вот молодому помощнику кормчего, имени которого преторианцы так и не узнали, не повезло – копье прикололо его к мачте.

– Трави гадов! – взревел Лобанов.

Пригибаясь, Гефестай подхватил «химическое оружие» и запустил по пиратам два снаряда.

Над ближней проа вспухли белые клубы ядовитой пыли, и в то же мгновение пираты взвыли хором от жуткой рези в глазах. Вой их длился недолго – стоило глоткам вдохнуть распыленной щелочи, как морских разбойников стало наизнанку выворачивать от жуткого кашля.

– Стрелять на поражение! – скомандовал Лобанов, не ощущая особой жалости к пострадавшим. – Гефестай, обработай вон ту!

Сын Ярная зашвырнул бомбочку, куда указано, а постом и консул проявил инициативу – разбежался и бросил снаряд в дальнюю проа.

– Попал, сиятельный!

Ветер сдул язвящее облако, развеял его над волнами, но тут же восклубились новые заряды извести, мышьяка и пороха. Дьявольская смесь!

Пираты корчились, метались, сшибаясь и падая. Самые умные промывали глаза морской водой, это помогало, но щипало так, что слезы у несчастных лились ручьями. А чем промоешь горло?! И морские разбойнички вкупе с «головорезиками» сгибались в дугу, выхаркивая известь и кровь.

Ликторы и преторианцы отстреливали врагов, как в тире – неторопливо, выбивая первыми посланцев Орода. Нашлось занятие и Тзане – уничтожать противника. Враги были беспомощны, но позыва к милосердию Лобанов не испытал – эти люди, что извивались на палубах проа, были убийцами и мучителями. Так пусть на себе ощутят муку, пусть испробуют смерть, которую они рады были уготовить своим жертвам.

С севера задул несильный ветер. Страданий пиратских он не унял, ибо не мог сдуть налипшую взвесь. Подгоняемые ветром, но не управляемые, проа медленно расплывались в стороны. Парочку «летучих» развернуло бортом, и даже балансиры не смогли удержать их – одна из проа перевернулась, хлопая по воде парусами из пальмовых циновок.

– Ну, блин, мы и дали… – выразился Гефестай.

– А пусть не лезут, – пробурчал Эдик.

Тзана огорченно вздохнула:

– Я успела застрелить только троих, – пожаловалась она и попыталась оправдаться: – Эта проа – она почти набок легла, и бортом их прикрыло…

– Не расстраивайся, – усмехнулся Сергий кривовато, – что-то мне подсказывает – этот бой не последний.

А ша-чуань, словно радуясь попутному ветру, бодро бежал на юг, оставляя за кормой летучие проа и истерзанных пиратов.

Незаметно тропические воды вывели «Чжэнь-дань» к экватору. Сергий подумал и праздновать это событие не стал – обычаи его «родного» времени могли не соотноситься с античными традициями.

Юй Цзи твердой рукой вел ша-чуань к острову Ява, где жили индийские переселенцы.

Вот тоже хорошая тема для размышлений – колонизация, подумал Лобанов. Так ли уж плох колониализм, как его малюют? Ведь всегда происходит одно и то же – более развитый народ направляет переселенцев на земли народов отсталых.

Колонисты несут с собой привычную им культуру и сильно подстегивают прогресс аборигенов, приучая тех к нормам цивилизации. Ускоряется развитие, дикие, враждующие между собою племена поневоле приучаются мыслить категориями единого этноса, они начинают пользоваться такими технологиями, до которых сами вряд ли доперли бы и через века.

Правда, подумал Лобанов, в колониальной практике должно соблюдаться обязательное правило – не истреблять местное население. А то и факел цивилизации некому будет передать. Тут, правда, сразу родятся сомнения – будет ли соблюден баланс между новым и старым? Исконным и внешним? Европейцы высадились на дивных островах Полинезии, где искоренили людоедские обычаи – и занесли сифилис. А заодно и комаров. Разрушили величественные храмы ацтеков с инками и понастроили на могучих фундаментах пирамид свои церквушки, проповедуя среди выживших аборигенов кротость и смирение.

Естественно, туземцы станут сопротивляться колонизаторам. Плевать они хотели на «миссию белого человека»! Опять-таки, а стоит ли одобрения борьба за независимость, против «колониального гнета»?

Сергий вспомнил, чем кончилось освобождение Африки – полудикие племена, которых колонизаторы держали в узде, стоило им дорваться до свободы, начали воевать друг с другом, вырезая миллионы. И обрекая «свободных» соплеменников на голод и нищету, ибо «угнетатели» ушли. Значит, некому стало заставлять работать ленивых «угнетенных», можно валяться в тени убогих лачуг и ничего не делать. Или выпрашивать подачки у бывших колонизаторов. И прожирать их. Строить дворцы для вождей и диктаторов. Закупать танки, чтобы истребить соседнее племя мумба-юмба за то, что оно не мумба-юмба. Варвары «третьего мира»…

И ведь ни одна черная сволочь, изгнавшая белых сволочей из бывших колоний, ни разу не задумалась о том, как бы дороги проложить, больницы завести, канализацию починить. Как будто белые, уходя, унесли цивилизацию с собой! А что? Похоже, что так и было. Ведь цивилизация требует непрестанного труда, за ее благами надо постоянно ухаживать, следить, починять. Получать образование. Повышать профессиональный уровень.

«Не-е, – решают жертвы колониального режима, – не нужна нам такая эксплуатация. Лучше мы дури накуримся и пойдем палить из „калашей“, проклиная колониальное прошлое…»

А в этом времени разве не то же самое происходит? Вон как даки сопротивлялись пришествию римлян! Зачем им всякие термы с библиотеками, дороги и водопроводы? Лучше они будут брынзу делать, а блага цивилизации зимою добывать – за Дунаем, у богатеньких римлян.

Не любит варвар напрягаться, не хочет думать хорошо. Конечно, каменный дом лучше шалаша, зато хижину выстроить куда проще. Вино вкусное, так это ж сколько труда вбить надо, за виноградниками ухаживая! Куда легче пивка сварить.

И варвары всегда в большинстве. Грязные, вшивые, заросшие, вонючие, они наседают на цивилизованные народы, выбравшие труд и знание, идут в набеги на работящих соседей. От них загораживаются лимесами и Великой стеной, а варвары всё рыщут, всё выискивают лазейки, мечтая дорваться до богатств, накопленных поколениями работяг, отобрать и поделить…

Лобанов оглядел лазурное море и усмехнулся, покачал головой. Ну и мысли… Это все Юй Цзи виноват. На Средней Яве вот уже сорок третий год существует индийская колония Калинга, первое государство на островах, которые позже назовут Индонезией. Позже – это когда голландцы захватят весь этот могучий архипелаг и объявят его своей колонией…

А пока что отряд переселенцев из Восточной Индии высадился на берегу «земли Явадвипы», отстраивая дома и укрепления, порт и храм Шивы.

Что интересно, аборигены не противились пришельцам, не поднимались на борьбу. Вероятно, причина была в том, что индийцы вели себя мирно, не устраивали бесчинств.

Местные жители испокон века возделывали рис, устраивая савахи – террасы на склонах гор. Часто эти горы были огнедышащими, но земледельцы упрямо держались за свои наделы, обильно сдобренные вулканическим пеплом – где еще можно было снимать такие урожаи? Яванцы даже выработали свою философию – нримо – почитая постоянство, спокойно воспринимая любое событие, упрямо веря: всё, что ни есть – благо. И их убогая, монотонно-размеренная жизнь подтверждала сие кредо.

Приплыли с запада чужаки? Понастроили поселков? Значит, во благо! Ведь тут же стали появляться купцы – арабские, индийские, китайские, эллинские. Понавозили столько небывалых вещей, что у яванцев прямо дух захватывало. Например, топоры, но не из камня, а из чудесного вещества под названием «бронза». Или, скажем, прекрасные сосуды, не пропускающие воду. Опять-таки, не из пустотелого бамбука сделанные, не сшитые из вонючих кож. Яванцы выменивали на рис горшки из глазурованной керамики, а самые богатые из индийских колонистов покупали фарфоровую посуду.

… Остров Ява поднимался из-за горизонта постепенно – сначала возникли горы, потом предгорья, потом завиднелся белесый прибой, что разграничивал зеленые берега и мутные теплые воды.

– Слушай, Юй Цзи, – спросил Сергий. – А может, не стоит сюда заходить? Шли бы дальше на запад…

Го Шу старательно перевел, и кормчий отрицательно помотал головой, заговорив внушительно и весомо. Даос выслушал доводы капитана, и передал их Лобанову.

– Почтенный Юй Цзи утверждает, что нам никак нельзя выходить в Западный океан, ибо кончается свежая вода и скоро нечего будет есть. Необходимо запастись рисом и всем прочим.

– Понятненько, – кивнул Сергий, – вопрос снят.

Юй Цзи поклонился в ответ на слова Лобанова, и добавил еще пару фраз.

– Почтенный Юй Цзи говорит, – переводил Го Шу, – что Калингой правят варманы. Это такой титул… Что-то вроде царя. Ныне на престол вступил Деваварман, и надо бы поднести ему подарок – тогда не возникнет проблем…

– Сунем этому взяточнику мешочек шелка, – предложил Искандер, – или два мешочка…

– И три халата сверху, – добавила Давашфари, прислушиваясь к разговору.

– Годится, – кивнул Сергий. – Кстати… Го Шу, передай нашему кормчему, что он может сойти на берег в Калинге, если захочет. Мы ему заплатим, а зимой он дождется кораблей с родины и сможет вернуться обратно.

Переговорив с Юй Цзи, Го Шу сказал:

– Почтенный Юй Цзи спрашивает: «Вы хотите следовать до самой Индии?»

Лобанов покачал головой.

– Дальше, Юй Цзи. Мы будем плыть и плыть, до самого конца, до того берега океана, где начинаются земли страны Дацинь.

Узкие глаза кормщика загорелись мрачным огнем решимости, он сказал несколько отрывистых слов и поклонился.

– Почтенный Юй Цзи мечтал бы совершить сие великое плавание и увидеть воочию противоположный берег Западного океана…

– Пусть исполнится его мечта!

Ша-чуань медленно вошел в бухту «столицы» Калинги, еще не имеющей своего названия – поселение звали просто «город». Это было скопище деревянных домов или бамбуковых хижин, одинаково крытых пальмовыми листьями, то пожухлыми, то свеже-зелеными. Невысокая крепостная стена, сложенная из бревен, обносила город, замыкаясь в неправильный овал. Башен было всего две, обе фланкировали городские ворота, выходящие к порту – трем-четырем молам из срубов, заполненных камнем.

Из порта как раз выходил индийский боевой корабль видеша, распрямлявший на паре мачт треугольные паруса. Сбоку у него, как у летучих проа, имелся балансир, укрепленный на трех деревянных кронштейнах.

Ша-чуань разминулся с видешей на встречных курсах и приблизился к молу. Полуголые индусы приняли брошенные с борта канаты и ловко накрутили их на столбы. Прибыли.

Ворота города стояли открытыми. Оттуда к причалам спускалась небольшая процессия, во главе которой важно шествовал человек в длинных одеяниях, расшитых золотом, и увенчанный подобием короны.

– Деваварман, – опознал его Гефестай. – Больше некому. Плавали – знаем…

– Как же этот надутый индюк потеет, – сморщился Эдик.

– Пошли взятку давать, – сказал Сергий.

Юй Цзи вынес из трюма два мешочка с шелком, Давашфари аккуратно сложила три роскошных халата.

– «Бэушные», – удовлетворился Чанба, – мы их уже носили.

Преторианцы с ликторами и консулом сошли на берег, остальные топтались на палубе.

Подойдя к варману поближе, Сергий с поклоном протянул царьку халаты, а Гефестай с Искандером подали тару с шелковой тканью.

Глазки у вармана, толстенького смуглого индийца с пышными усами, загорелись от жадности, а полные губы разошлись в довольной улыбке.

Он приветливо покивал римлянам и заговорил, сопровождая свою речь широкими жестами.

Подошли Го Шу и Юй Цзи. Кормчий перевел слова вармана даосу, а тот перетолковал их для римлян. Деваварман высочайше дозволял прибывшим покупать и продавать в городе всё, что они пожелают, выражая свое стремление к дружбе и сотрудничеству во имя мира и прогресса.

Две группы – гости и хозяева – раскланялись и разошлись, вполне довольные друг другом.

Отряд воинов, несущих на плечах мечи кханда, утопал следом за варманом. Головы бойцов были обмотаны многослойными чалмами – своеобразные шлемы.

Стольный град показался Сергию грязным и неустроенным – кривые пыльные улицы разделяли дома, и можно было себе представить, какие потоки мути и слякоти несутся по ним в сезон дождей.

Улица, ведущая от ворот, была главной и представляла собой сплошной ряд лавок, где полуголые торгаши орали, наперебой предлагая кораллы, хризолиты, разноцветные пояса в локоть шириною, грубое стекло, сурьму, мирро…

Первым делом римляне прислушались к голосу Гефестая и посетили харчевню, где отведали вкуснейший наси горенг – жареный рис с креветками, и наси кунинг – рис с кусочками курятины. Он был зеленоватым от сантаны, соуса из кокосового сока.

Закупив рис и мясо, корзины с фруктами, воду в обрубках толстых бамбуковых стволов, римляне перетащили покупки на борт ша-чуаня. Прихватив немного шелка для совершения бартерных сделок, команда снова вернулась в торговые ряды, вызвав у продавцов взрыв энтузиазма. Но товарно-денежные отношения Лобанов направил в одно русло – оборонительное. Мелкий, кривоногий яванец с красными от бетеля зубами, торговал огромными щитами из кожи яванского носорога. Сергий купил сразу десять. Щиты были тяжелые, и пользоваться ими в бою было почти невозможно, но стоило их укрепить вдоль бортов, прикрыв защитников корабля. Лобанов подозревал, что Ород не оставит их в покое. Ша-чуань можно было и потерять из виду, однако к югу от экватора существовал лишь один пункт назначения, куда следовало держать курс – Калинга. Так что вряд ли лоу-чуань промахнется. Хотя есть надежда, что Ород разочаровался и повернул обратно. Квёлая надежда, полудохлая…

У лавки оружейника принцип задержался, прицениваясь к крису – занятному мечу с пламевидным клинком в пять волн, что символизировало пять первоэлементов. Рукоять была богато отделана, изображая ракшаса – злого демона, сверкавшего рубинами глазниц.

Щелкнув по клинку, Сергий услыхал ясный звон – сталь была хороша.

– Для коллекции? – ухмыльнулся сын Ярная.

– А что? – прикинул Лобанов. – Египетский кепеш у меня уже есть. И дакийская махайра. И цзянь при мне!

– Я тоже возьму, – решил консул, и выбрал длинный крис в семь волн с рукоятью в виде Гаруды – царя птиц.

– Все на борт! – распорядился Сергий. – Чем быстрее выйдем, тем скорее придем.

За воротами города их поджидали стражники, десятка полтора, все с кхандами, и бритый наголо жрец. На индуса он был непохож, видать, из местных в священство выбился.

Жрец первым взял слово и заговорил нараспев, то указывая в небо, то простирая руки к грубоватому изваянию Шивы.

– Не понимаю! – сердито сказал Лобанов.

Жрец смешно выпятил губу, соображая, и произнес несколько слов на койне.

– Командир, – сказал Искандер насмешливо, – этот тип зовется Си Тегухом, отцом Хибака. Он – рату, жрец тутошний, и тоже падок до шелка. Дать?

– По шее! – подсказал Эдик.

– Какой ты неприветливый, – усмехнулся Лобанов. – Скажи ему, Сашка, что стяжательство есть грех, и что священнослужителю более подобает строгая простота и всяческое воздержание.

Тиндарид перевел сказанное. Жрец-рату выслушал и очень разозлился. Прошипев пару проклятий, призвав на головы римлян разнообразные кары, он завел высоким, противным голосом:

– Нет ничего выше Господа Шивы, нет ничего меньше его, нет ничего больше его. Он один стоит как дерево на небе. Содержащийся во всех лицах, во всех головах, во всех шеях, обитающий внутри всяких существ, всепроникающий – он, владыка, вездесущий Шива! Те, кто знает это, становятся бессмертными, а другим достается лишь горе!

После этих слов разгневанный Си Тегух сделал знак воинам, и те выхватили мечи, грозно насупили брови, шагнули на римлян.

– Строимся «клином», – процедил Лобанов.

К принципу примкнули ликторы и преторианцы. Сергий был на острие «клина», консул занял место на левом фланге.

Уже готовые броситься на прорыв, они замешкались – с борта ша-чуаня донесся гневный крик Тзаны.

Девушка сжимала в руках большой лук, пристраивая «громовую стрелу». Рядом встала Давашфари, вооруженная тем же манером. Между ними суетился Го Шу с факелом в руке.

– Щиты сплотить, – скомандовал Лобанов.

Индийцы были уже готовы броситься на римлян, жрец потирал руки за спинами воинов, как вдруг над портом разнеслось пронзительное шипение, и две ракеты сорвались с тетивы, чертя чадные шлейфы дыма.

Одна стрела вонзилась жрецу в заднее место, изогнув Си Тегуха дугою. Подняв тонкий поросячий визг, жрец кинулся прочь, неуклюже переставляя ноги.

Вторая стрела ударила по стражникам – сбив с ног одного, ракета отрикошетила, закрутилась и взорвалась. Взвыв дурными голосами, воины бросились в стороны, спасаясь от гнева Шивы, ставшего на сторону чужаков.

– Бегом! – гаркнул Сергий.

Римляне, пыхтя под тяжелыми щитами, кинулись к ша-чуаню. Моментом перебросав груз на палубу, они перекинули туда же швартовы и перепрыгнули на борт сами. Рывками поползли вверх жесткие паруса, заработали весла-юло.

Волнение за стенами города было заметно, но никто не выбегал на пристань, не стрелял и даже не грозил уходящему кораблю. Видимо, римлян записали в ракшасы.

Еще до вечера «Чжэнь-дань» обогнул Яву с севера, входя в пролив и минуя мрачный конус вулкана Кракатау, который лениво курился, дожидаясь своего часа.

Необозримый океан открылся перед экипажем шачуаня. Арабы называли его Китайским, сами ханьцы нарекли Западным.

А ближе к вечеру, когда село солнце, на востоке тускло заалело отражение парусов. Лоу-чуань взял след.

Глава 16,

в которой кому-то везет, а кому-то не очень

1

Совсем недавно Сергий упивался простором моря, а ныне изведал истинный размах далей – ша-чуань вышел в открытый океан.

Это сразу почувствовали все на борту – исчезла толкотня морских волн, теперь от горизонта до горизонта катились на запад океанские валы. Широко развертывая перед беглецами свои склоны, величаво, медленно и грозно вздымая пенистые гребни, они шли и шли, эти бесконечные гряды водяных гор, мерно и плавно вознося «Чжэнь-дань» поближе к лазурным небесам и опуская рядом с голубой пучиной.

Океан словно дышал, баюкая на себе хлипкую джонку, утлую скорлупку, затерявшуюся среди ветров и течений. И – океан жил своей жизнью.

Уже на второй день плавания ша-чуань попал в плотный косяк рыбы. Большая синяя акула сверкнула своим белым брюхом, скользя под кормой, на которой Эдик и Чжугэ Лян изображали помощников кормчего.

А ближе к полудню корабль нагнали дельфины. Они проходили огромной стаей – сплошной массив черных блестящих спин. Куда ни глянь, всюду выскакивают эти крутолобые симпатичные существа, играя с ша-чуанем в пятнашки. И у кого только язык повернулся назвать их «морскими свиньями»?

Целые стаи летучих рыб вырывались из воды, трепеща длинными грудными плавниками. Порой они проносились над палубой, этакие большеглазые жирные селедки, похожие на огромных стрекоз, и врезались в парус – вахтенным вменялось в обязанность собирать дармовой улов и сдавать дежурному коку. В жареном виде летучки напоминали форель.

После обеда показалось стадо китов. Добродушные великаны, блестя на солнце, сопели и пыхтели. Курс стада пересекался с тем, на который легла джонка, но киты и не подумали сворачивать – перли и перли, расталкивая воду громадными, лоснящимися черными лбами. Буквально у самого борта вожак нырнул, широченная иссиня-черная спина не спеша скользнула под днище и погрузилась в голубую толщу. Прочие киты ухнули следом.

Постоянно мелькали вокруг корифены – яркие, они переливались в воде сине-зеленой чешуей, плавники сверкали золотом. Корифены азартно гонялись за летучими рыбами, а насытившись, поворачивались на бок, разгонялись и выскакивали из воды высоко в воздух, чтобы затем шлепнуться в воду плашмя. Весу в каждой рыбине было с пуд, так что брызги летели фонтаном. Тут же следовал новый прыжок, еще и еще, с волны на волну – рыба играла, притом играла и в прямом смысле этого слова тоже. Однако игривость корифены тут же пропадала, стоило ее поймать на ужин – тогда она кусалась. Однажды Эдик промешкал, вытягивая добычу из воды, и рыбина как следует его тяпнула. Чанба долго потом ходил с завязанным пальцем ноги и прихрамывал. А не зевай!

Однажды, когда Сергий стоял на руле, океан к югу от джонки закипел: косяк корифен пронизывал волны, словно позолоченные торпеды выпустили залпом. Рыбы неслись, как безумные, больше по воздуху, чем по воде, вспенивая голубые валы, а следом зигзагом мелькало черное тело акулы-молота, больше похожее на совершенный механизм.

Корифены дунули на север, акулища, лоснясь спиной, красиво изогнулась и рванула вдогонку.

Впрочем, акул на ша-чуане никто особо не пугался, даже несмотря на зловещие россказни Эдика. А вот кальмары страх вызывали.

Юй Цзи просто бледнел, когда в ночную вахту на поверхность всплывал огромный кальмар с мерцающими, точно фосфор, чудовищными зелеными глазами. Головоногие появлялись и днем – вода у борта могла вдруг забурлить, запениться, и в воздухе будто большие колеса принимались вращаться. При этом корифены сразу бросались наутек.

А порой океан хвалился своими сокровищами, как ребенок коллекцией марок, показывая существа, никому на корабле не ведомые. То всплывет рыба толстая, с темной спиной и белым брюхом, с тонким хвостом и множеством шипов. Или появятся бурые, с тонкими рылами, с большими плавниками около головы и огромными серповидными хвостами…

…Сергий зажмурился, вдыхая полной грудью. Если бы не проклятая закорючка на горизонте, то вырастающая в размерах, то тающая, отмечающая лоу-чуань, весь океан был бы их!

Пути открыты, кругом безбрежный простор, сам небосвод словно излучает мир и приволье – и с каждой милей близится берег, который если и не родной им, то по крайней мере свой.

Однако лоу-чуань упорно кривил ровную линию горизонта, будто напоминая: мементо мори…

Лобанов усмехнулся – счастье никогда не бывает полным, хоть одну занозу, да получишь. Чтобы она саднила и мешала жить, всякий раз подтверждая старую истину: полное совершенство – не для смертных.

И все равно соленые брызги и чистая синева будто омывали души и тела – и ему, и его спутникам. Посреди океана даже большие проблемы приобретали свой истинный размер – сущей мелочи, житейских пустяков. И эта отметина на горизонте, знак человеческой злобы, ненависти, алчности, не столько тревожила, сколько раздражала, как хорошую хозяйку – невымытая тарелка. Океан велик, но плыть по нему в любую сторону не получится. Их курс – на северо-восток, к индийским берегам, и Ороду не обязательно наблюдать их корму на горизонте. Даже если однажды Косой проснется и не обнаружит признаков джонки на краю видимого океана, он все равно не потеряет след. Завтра или послезавтра, но «приятная встреча» состоится…

– Что ты там высматриваешь? – послышался сзади ласковый голос Тзаны, и гладкие руки девушки обняли Сергия за шею.

– Да ерунду всякую, – засмеялся Лобанов.

– Боги, – сказала Тзана назидательно, – даруют победу тем, в ком есть любовь, и обходят своей милостью ненавидящих.

– Твои бы слова – да богу в уши, – вздохнул принцип.

2

С голубым цветом в этом мире был перебор – океан лазури разливался вокруг, катился с востока плавными валами, а вверху пронзительно синело небо, бирюзовой шторкой задергивая мир богов.

Ород Косой несколько успокоился со вчерашнего дня, но нетерпение его росло и нервы натягивались.

Неудачу с пиратами он пережил, хотя до сих пор воспоминания о провале доводило его до корчей.

Целую неделю он метался по палубе, по каюте, прикидывая, не потерял ли след, не зря ли громада лоу-чуаня расталкивает синие волны? И вот – удача! Проклятые фромены попались. Вон они, пупырышком выделяются на западе. Но как же медлителен лоу-чуань!

Зато какая мощь, какая необоримость.

Ород прошелся по верхней площадке огромной трехэтажной надстройки. Это была настоящая деревянная крепость, рубленная из ели. Она занимала почти всю палубу лоу-чуаня, оставляя узкие проходы вдоль бортов, а также корму и нос, откуда «росли» высокие мачты.

В каждом из этажей имелся ряд узких окон, запираемых щитами. Нынче щиты были подняты, пропуская вовнутрь свет и воздух. Но, если потребуется, их можно захлопнуть. И снова открыть, чтобы из тяжелых станковых арбалетов, напоминающих фроменские «скорпионы», обстрелять вражеский корабль.

На верхней площадке тоже есть чем угостить неприятеля – четыре катапульты дожидаются своего часа. Вот снаряды, а вот жаровни, где перед боем разводят огонь – прокаливать ядра или поджигать горшки с зажигательной смесью.

Ород боязливо подошел к самому краю, огражденному зубчатым парапетом – близость пучины пугала его. Он до дрожи боялся моря. Горные пропасти его не страшили, но эта бездна, эта ужасающая пучина… Каких кошмарных чудовищ скрывает обливная голубизна? Какой овеществленный ужас подымается с мрачных глубин? Нет, океан – не для кочевника!

Зачем-то он потрогал гладко оструганное бревно с громадным бронзовым наконечником, смахивающим на клык. Это не простое бревнышко, оно тут наподобие фроменского мостика-«корвуса». Только «корвус» затем нужен, чтобы упасть на палубу чужого корабля, закогтиться, и пускай бойцы с ревом ринутся на абордаж, а у ханьцев все наоборот – не любят они абордажных драк. И эти бревнышки, длиною в тридцать локтей, поднятые по три с каждого борта, именно для того и приспособлены, чтобы грянуть о палубу неприятеля и удерживать корабль на дистанции, не позволяя врагу броситься в бой. Зато со своей стороны можно вести обстрел, находясь в наилучшем положении – свысока, под защитой стен… Стреляй себе да стреляй.

Ород оскалился. Когда же наступит этот долгожданный, выстраданный момент?! Когда он испустит стон удовольствия, поражая проклятых фроменов?!

Глава 17,

из которой становится ясно, чем похищение по-синхальски отличается от похищения по-римски

Ветер упруго наседал с правого борта, выгибая жесткие паруса – ша-чуань шел с небольшим креном, зато вода так и журчала, расступаясь перед затупленным носом.

Солнце, воздух и океан сделали свое дело – Сергий и его команда загорели снаружи и совершенно успокоились внутри. Не было больше спешки, не от кого стало убегать, да и не числили они больше себя в беглецах – римляне возвращались домой, а ханьцы надеялись найти для себя новый дом.

В пути все передружились – драгоценное чувство товарищества испытывал каждый, ибо за плечами были опасности и тревоги, угрозы, пережитые, переборенные сообща. Они собрались вместе не по своей воле, судьба свела их по неизреченной, замысловатой логике провидения.

Сергий иной раз приходил в полнейшее изумление, наблюдая сцены корабельной жизни. Римский консул болтал с Чжугэ Ляном о драконах, мирно попивая чаек; сыновья доктора сидели втроем с Эдиком, обучая преторианца азам плетения снастей; Искандер вел нескончаемые беседы с «триадой», Тзана обучала кормчего латыни, ликторы ей подсказывали, а Гефестай по собственному желанию не отлучался от своей ненаглядной Давашфари.

Подобное состояние душ выглядело небывалым, тутошние реалии чрезвычайно редко сводили вместе представителей, по сути, различных цивилизаций. Запад с Востоком вместе…

На закате тринадцатого дня Сергий сменился с вахты и прошел на нос, где маячила одинокая фигура Юй Цзи. Благодушествуя, Лобанов брякнул:

– Как жизнь?

– Я радоваться, – выговорил кормчий. С трудом, но выговорил.

Изумленный Сергий нескоро пришел в себя, а когда вернулся туда, откуда вышел, сказал уважительно:

– А ты хороший ученик! И чему ты радуешься?

Юй Цзи покивал, напряженно вслушиваясь в чужую речь. Лицо его разгладилось, просветлело.

– Я мечтать, – измолвил он, – я хотеть. Очень-очень. Переплыть… это… – кормщик обвел рукою гаснущие горизонты.

– Океан, – подсказал Лобанов.

– Вспомнить! Да-да! Океан… Я хотеть… видеть, ходить, трогать… там! – Юй Цзи указал на запад. – Хотеть познавать… знать, сказать… нет… говорить люди там.

– Говорить с людьми.

– Да-да! Говорить с людьми… Я радоваться – мир большой, очень большой!

– Эт-точно… Я радоваться тоже.

А вокруг пластался океан, бесконечный и безмятежный. Он катил свои валы, как делал это миллиард лет назад, и будет катить еще миллиард зим и весен. Что ему искорка человеческой жизни? Вон, целая скорлупка с этими искорками, окрещенная «Чжэнь-дань», плывет над глубинами. Что стоит задуть искорки, затушить и принять в лоно пучины? А те все тлеют, все длят мгновения своих жизней, не задумываясь о тщете всего сущего, и о вечности, с которой сольются миг спустя…

К концу второй недели плавания показалась земля. Это была Синхаладвипа или просто Синхала. Арабы выговаривали так – Серендиб. Ханьцы – Сыченбу. А будущие европейцы исковеркают слово на свой манер, произнося «Цейлон».

Отвыкший от красот суши, Лобанов жадно вглядывался в желтую полосу пляжа за пенной белизной прибойных волн, в гибкие силуэты перистых пальм, клонящихся навстречу океану. С суши донеслись ароматы прели и тяжкий дух невиданных цветов, запахи горьковатые и сладкие, терпкие и будоражащие.

Ша-чуань осторожно обогнул коралловый островок, скалящий над волнами ноздреватые бугры, красные от водорослей, и вошел в укромную бухту. Дугою вдоль пляжа шла пристань, ее причалы выдавались, как редкие зубчики на расческе. По меркам времени – большой порт, однако кораблей в бухте насчитывалось всего три, не считая «Чжэнь-дань».

– Зима приходить, – сказал кормчий, – появляться много корабли! Зима еще не приходить. Рано.

Название города-порта он еле выговорил – Махатиттха.

Джонка подошла к причалу, и Гефестай ловко перепрыгнул через борт, прихватывая с собой носовой швартов. А тут и местный народ появился, набежал толпой коричневых от загара босяков и в десять рук поймал причальный канат с кормы.

Портовый городишко скрывался за лесополосой из кокосовых пальм, протягиваясь к берегу длинными, приземистыми сооружениями – то ли складами, то ли еще чем-то – с хозяйственным уклоном.

– Еда брать, – высказался Юй Цзи, – вода брать. Деньги давать, корабль уходить.

– Плавали – знаем! – веско заметил сын Ярная.

На берег сошли обе девушки, все преторианцы, кроме Эдика, оставленного за старшего, и консул. Каждый мужчина волок с собой две амфоры, девушки – по одной. Гефестай сперва воспротивился – как это его разлюбезная Давашфари будет воду таскать?! Однако дочь ябгу выросла крепкой девицей, и отмахнулась от своего опекуна. Команду «заготовителей» повел Юй Цзи.

Сергий направился по утоптанной дорожке через кокосовую рощу и вышел в начало пыльной улицы Махатиттхи, упирающейся в площадь, посередине которой рос огромный баньян. Дерево выпустило столько воздушных корней, что те образовали целую рощу, поддерживая пышную крону колоннадами кривоватых стволов.

Местные жители шатались по площади, с любопытством поглядывая на прибывших, а в тени баньяна сидели старики, равнодушно взирая на суету.

Юй Цзи растолковал местным, что нужно путешественникам, и те указали дорогу к источнику. Вода выходила из-под земли в скалах за городком, стекая журчащей струей. Оставалось подставлять горлышки амфор, а после тащить весьма емкие сосуды.

После второй ходки Сергий заметил кое-какие изменения на площади – там появилось много разряженных коней и не менее разряженных всадников. Юй Цзи потолкался в толпе, взбудораженной сверх меры, и узнал, что это сам Махаллака Нага явился, синхальцы звали его попросту – Махалуна. Тут Сергий едва не запутался в похожих фонемах, ибо Махалуна являлся маханой, то бишь престолонаследником синхальского раджи Гаджабахуки-гамани из династии Ламбакарна. Махана был в порту проездом, следуя в Анурадху, столицу благословенного острова.

Пользуясь случаем, Сергий задержался в тени, сгрузив с плеча тяжелую амфору, и досмотрел до конца, как Махаллака Нага покидает дом местного ваниджи, богатого купца. Насколько ваниджа прогибался, отклячивая жирный зад, настолько принц-махана задирал нос, являя собой пример надменности и глупого высокомерия. Махалуна был полноват, его сытое смуглое тело выпирало складками и колыхалось при ходьбе, а на отечное лицо с капризно выпяченной губой и плоским, словно расплющенным носом нельзя было смотреть без легкого содрогания.

Махана тоже заметил пришельцев с востока, следующих на запад, но свое благосклонное внимание уделил исключительно пришелицам. Тзана и Давашфари как раз пересекали площадь, грациозно волоча амфоры – удельная принцесса несла свой груз, уперев кувшин в изгиб бедра, что притягивало мужские взгляды. Махалуна даже облизнулся и раздул широкие ноздри, на коих выступили бисеринки пота, после чего заторопился, подгоняя свиту, и с трудом влез на коня, буквально увешанного золотом и драгоценными каменьями. Блестело и сверкало все – узда, седло, налобник, а попона была расшита жемчугом.

Пышная процессия тронулась, следуя своим путем, и вскоре покинула Махатиттху. Оживленная толпа медленно разошлась, обсуждая происшествие, всколыхнувшее размеренное течение будней, и смакуя детали. Провинциальное бытие не баловало местных зрелищами, а тут такое!

Отдохнув, Лобанов подхватил амфоры и понес их дальше, передав на борт Эдику, изображающему очень деловитого суперкарго, обеспокоенного нехваткой припасов.

– Амфор маловато, – заметил Чанба с озабоченностью. – Придется набрать в дорогу зеленых кокосов.

– Наберем, домовитый ты наш, – проворчал Искандер, передавая сначала один кувшин, потом другой. – Смотри, не пролей!

– Да ладно… Один-два кувшина не в счет. Что стоит водоносам сбегать лишний раз?

– Ты у меня сейчас сам поскачешь!

Сергий подхватил последнюю пустую амфору, радуясь, что руки будет оттягивать всего один сосуд, а не два, и двинулся не торопясь к источнику. Воткнул амфору острым концом в песок, и струя гулко забила о донышко.

– Сергий! – донесся крик Гефестая. – Дава пропала! И Тзаны нет!

Куда только делась сергиева лень!

– За мной! – рявкнул он и ринулся к порту. Гефестай почесал следом, нащупывая рукоять меча на поясе.

На бегу Лобанов собрал всех «заготовителей» – местные шарахались от него в испуге. Юй Цзи, огорченно цокая языком, пошел в народ выпытывать, кто видел пропавших девушек, как вдруг на дороге показался богато украшенный конь. В седле сидела Тзана и махала Сергию рукой.

– Это махана! – расслышал он крик сарматки. – Они на нас напали в роще, посадили на коней и повезли! Своего я сбросила, а Давашфари осталась у них!

– Убью! – взревел Гефестай.

Привести в бешенство кушана было трудно, но уж если кому удавалось подобное, то это было последней удачей в жизни такого умельца…

– Ищем коней! – скомандовал Лобанов.

Найти конюшню было несложно. Никто, однако, не спешил доверить незнакомцам коней напрокат. Гефестай, доведенный до белого каления, смотался на ша-чуань, вернулся с мешочком шелка и сунул его владельцу конюшни, тому самому купцу-ванидже, что давеча махану привечал. Следом за кушаном поспешал перепуганный И Ван.

Минуту спустя растерянный синхалец переводил взгляд с шелка на уводимых коней и обратно – чужаки показались ему подозрительно щедрыми, но набежавшие соседи с восторгом щупали чудесную ткань, хором успокаивая купца, пока тот не поверил собственному счастью.

А преторианцы с консулом и Тзаной, ведомые бывалым Юй Цзи на пару с неусидчивым И Ваном, понеслись по дороге на Анарадху.

Дорога не поражала шириной и была довольно разбитой – всю ее пересекали борозды, прорытые дождевыми потоками, а в колеях блестела красная жижа. По сторонам выстроились величественные талипотовые пальмы, а там, где их строй прерывался, восставали к небу деревья, снизу доверху окрученные лианами ротанга.

В первый день догнать похитителей не удалось – махана менял лошадей в каждой деревне. Те, кто бросился за ним в погоню, такой привилегией не пользовались. Так что, как ни рвался Гефестай «догнать и перебить», а пришлось искать ночлег в маленьком запущенном храме, оккупированном обезьянами. С визгливыми криками приматы разбежались, вскакивая на деревья, и стали с безопасной высоты скалиться и швыряться объедками.

– Бандерлоги недоделанные, – ворчал Искандер, – Каа на вас нету…

Сергий сидел поближе к костру и думал, что огонь не отогнал тьму – он ее лишь раздвинул, сгустив по краю светового пятна. Великанские деревья угадывались по смутным теням, то и дело взблескивали глаза обитателей джунглей. Крики, шорохи, осторожные шаги, шелест доносились непрерывно или находили волнами, не стихая ни на минуту – жизнь в ночном лесу бурлила и кипела. Кто-то кого-то ел, кто-то от кого-то спасался, кто-то с кем-то спаривался. Запахи прели и гниющих фруктов, мокрой шерсти и растертых листьев били в нос, доносимые теплым влажным ветром – джунгли не давали людям покоя, атакуя мозг через обоняние, отгоняя дрему и лишая сна.

– И давно ты в претории? – полюбопытствовал консул, подбрасывая корягу в огонь – Три года, – ответил Лобанов. – Три года кого-то ловим, кого-то спасаем… Никак не набегаемся.

– Ты недоволен?

– Как сказать, сиятельный… Не мальчик уже, чтобы скакать и биться, не спрашивая себя: а что дальше? Что мне, так и скакать всю жизнь? Я, знаешь ли, горизонтальную плоскость уже хорошо освоил, пора бы и вверх податься, расти начать…

– И чего ты хочешь?

– Не знаю… Вернее, знаю – во всадники мечу, а после и в сенаторы неплохо бы выдвинуться. Но с чего начать – не знаю. Ты-то с чего начинал?

– Я-то? – усмехнулся консул. – Ты не забывай, принцип, что моя дорожка на самый верх была твоей короче, и намного. Я принадлежу к знатному роду и начал путь с трибуна-латиклавия. Три года прослужил на границе с германцами, а потом дакийские войны начались, на парфян пошли… Так вот и шел. Тебе придется куда трудней – прорасти в Сенат с самых низов… Это задачка та еще! Но и ее люди решали. Мой тебе совет – не покидай преторию. Будешь верно служить императору – и получишь кольцо всадника. А дальше… Всё от тебя зависит. Рим жесток и крут, он не всякому благоволит. А ты не стелись перед ним, не раболепствуй – хватай удачу за шкирку, за горло! Душу вынимай из ветреной Фортуны! И сбудется любая мечта…

– Уговорил, сиятельный… – улыбнулся Сергий. – Ладно, спать пора.

С часок поворочавшись, Лобанов уснул. Поднялся он перед рассветом, разбуженный треском сухой ветки. Протерев глаза, принцип приподнялся и успел заметить, как в темном прогале между деревьев загорелись два зеленых глаза. Тигр? Медведь? А, может, питон?

Глаза мигнули и пропали, не дав разгадки.

– Подъем, – буркнул Роксолан.

Консул встал первым.

– Припасов не взяли, – посетовал он.

Гефестай задумчиво почесал грудь.

– Сашка, – спросил он, – ты случайно не знаешь, обезьян едят?

– Ты ее слови сначала… Поищи лучше личинок.

– Спасибо, сам кушай.

– Ничего, – утешил их консул, – у голодных прыти больше.

– По коням!

Ближе к полудню отряд выехал к большому каналу, протянувшемуся на мили. Это был именно канал – прямой, глубокий, обложенный каменными глыбами. Канал вливался в каскад водохранилищ, тоже превеликих размеров. А затем показалась Анурадхапура. Это был огромный город, куда больше и Рима, и Чанъаня. С четырех сторон его прикрывали стены с башнями, и каждая из этих стен протягивалась на шестнадцать миль.

За зубцами клубилась пышная зелень и блестела черепица крыш, но куда выше поднимались дагобы, вздымаясь на двести локтей.

В каждой из крепостных стен имелись ворота. Отряд въехал в город через Западные.

На улицах города было людно, в толпе на каждом шагу попадались монахи, приветствующие И Вана, собрата по вере.

– Что скажешь, Ваня? – спросил Сергий. – Бывал здесь?

– В молодости посещал здешние монастыри…

– К чему нам монастыри? – завелся Гефестай, но И Ван не сник, как обычно, под напором более сильного.

– Послушай лучше, – парировал он. – Махана скрылся за стенами дворца, а дворец раджи находится во внутреннем городе, там же, где и монастыри. Рядом с дворцом стоит Абхаягири, его выстроили для монахов, изгнанных из Махавшары за ересь…

– При чем тут это? – возвысил голос Гефестай.

– А при том! – не сдавался расхрабрившийся И Ван. – В монастыре Абхаягири проживают несколько тысяч монахов, и туда подается вода – для питья и омовения. Чтобы ее хватило, выкопано несколько огромных водохранилищ, самое большое из них – Эт Покуна – подводит воду к монастырю и, отдельно, во дворец, по подземному каналу…

– Ага! – смекнул консул. – И широк тот канал?

– Ну-у… Локтя четыре будет. Только там решетки…

– Выломаю! – пообещал Гефестай, загораясь. – Веди нас, Ванька!

Взбодрившись, И Ван направил коня вдоль по улице.

Вокруг поднимались дома в один-два этажа, по тяжелым аркадам проходил водопровод, подпитывая живительной влагой сады и парки. Улицы были распланированы грамотно, как в Лояне или в Антиохии, и порою на них выходили не только лавки, но и больницы, гостиницы, школы.

За громадой Медного дворца, выстроенного в девять этажей, открылся внутренний город.

– Припрячьте оружие, а ты, Тзана, прикрой лицо и грудь, – распорядился И Ван. – Я поведу вас в монастырь Абхаягири как гостей и посланцев.

Сергий напустил на себя выражение кротости и покорности судьбе. Консул глянул на него, попытался повторить его мимику, и фыркнул, морщась и передергиваясь.

– Это ненадолго, сиятельный, – смиренно заметил Лобанов.

Публий снова фыркнул и сжал губы.

Стража в воротах заупрямилась было, но И Ван все бубнил и бубнил, занудно взывая к Просветленному, и воины сдались. Отступили в стороны и отвели копья, подозрительно зыркая на странных паломников.

Могучим усилием воли Гефестаю удалось-таки изобразить на лице отрешенность от земного.

– Ом мани падме хум… – басил он себе под нос. – Ом-м… Ом-м…

Во внутреннем городе монахов было еще больше. Могучие купола огромных дагоб отбрасывали округлые тени, осеняя храмы и дворцы.

Монастырь Абхаягири был заключен в великолепную ограду из каменных слонов, высеченных в полный рост. Стройные ряды исполинов стояли, задрав хоботы, и словно возносили хвалу Просветленному.

Удивительной компании, составленной из ханьцев и римлян, никто в монастыре не удивился. Приняли их радушно – младшие монахи увели коней, а «пилигримов» проводили к кельям, выстроенным в стиле панкаваса и сгруппированным по пять комнат, огороженных общей стеной. В центре находилась главная комната, где хранилась библиотека и проживал гуру, а по углам имелись еще четыре помещения, каждое на троих учеников.

Устроены монахи были с комфортом, недостижимым даже в Риме – в кельи подавалась и холодная очищенная, и горячая вода, имелся туалет, действовала канализация. Вскоре явился служка, еле удерживающий поднос с грудой фруктов. Поклонившись, он поставил угощение на низенький столик в углу.

– Да-а… – протянул консул, оглядывая оштукатуренные стены. – Неплохо устроились твои собратья, И Ван…

Буддист скромно потупился.

– И где тут канал? – приступил к делу Гефестай. – Показывай!

И Ван вздохнул. Сергий прекрасно его понимал – не лежала у буддиста душа к насилию. Однако «Ване» хватило ума понять – ненасильственным путем Давашфари от бесчестья, а то и от смерти не уберечь. Как бы он ни спорил с римлянами, а идеи гуманизма давали-таки всходы в его душе. От этого трещала такая ясная и понятная, милая сердцу вселенная, взращенная годами медитаций, устоявшаяся в богословских дискуссиях… и до того неживая, сухая, бумажная, что порою страх брал И Вана – а если то, чему он посвятил полжизни, просто выдумано?!

Римляне же иные, они постоянно сомневаются, не доверяя догмам и авторитетам. Ранее это приводило И Вана в изумление, в ужас, а теперь он понимает главное: философия того же Сергия или Искандера потому кажется ему переменчивой, что она живая, она растет и развивается вместе с человеком-носителем знания. Верно сказал Тиндарид: «Устоявшееся учение – это муть, грязнившая воду и осевшая илом на дно. Истинное учение подобно отстоянной воде, текучей и изменчивой».

– О чем задумался, Ванек? – ласково осведомился Гефестай.

Встрепенувшись, И Ван решительно сказал:

– Идемте.

Покинув келью, он вышел во двор, где в тени деревьев бодхи сидели молодые монахи, вызубривая священные тексты, и тихонько прошел за угол странноприимного дома, углубляясь в пальмовую рощу. Обойдя сравнительно невысокую дагобу, сложенную из кирпича, он вывел отряд спасателей к толстой, покатой стене, за которой Сергию открылось водохранилище Эт Покуна. Спокойное зеркало чистой воды покрывало площадь шести олимпийских бассейнов.

И Ван забрался на стену-плотину, огляделся и тихонько сказал:

– Удача! В сухой сезон вместилище обмелело, и подводный водовод открылся наполовину – можно проплыть во дворец на лодке… А вон и лодка! – он показал на тростниковые лодчонки чистильщиков, в чьи обязанности входил сбор мусора, вроде дохлых птиц или занесенных ветром листьев.

– Как на заказ, – буркнул Гефестай.

– Вперед! – сказал консул, решив что пора поруководить.

Сергий благоразумно промолчал, не желая спорить о субординации. В конце концов, кто он – и кто консул, пусть даже консуляр? То-то и оно… Лобанов глубоко вдохнул, пытаясь снять напряжение – все тело сводило, как пружину. Каждую минуту стража могла заметить их и поднять тревогу. И как бы их теплая компашка ни была сильна и умела, но сразиться с целой армией… Нет, это слишком.

Две лодочки-поплавка приняли на борт всю «аварийную команду», но почти не погрузились под воду. Четыре узких весла дружно загребли, толкая плавсредства к черному полукругу – входу в подводный канал, перекрытому бронзовой решеткой.

Гефестай решительно разделся и сиганул в воду. Ухватился за граненые прутья, напрягся… Вздулись чудовищные мышцы спины, и решетка жалобно завизжала, прутья гнулись и выворачивались из кладки. С коротким звоном решетка отошла от стены – настолько, что позволяла проплыть.

– Вы шуруйте, – проговорил Гефестай сдавленным голосом, – а я придержу…

– Геракл ты наш, – проворчал Искандер, быстро загребая веслом.

– Да куда тому Гераклу, – фыркнул сын Ярная, пропуская лодки и притягивая решетку за собой, – брехливые у тебя предки были, вот что. Видал я того Геракла в мраморе – один жир! Плавали – знаем…

– А сам-то! Толстопуз!

– Тише ты! Разорался тут, худоба…

Сергий в перепалку не вмешивался, понимал – друзья снимают стресс. Если изредка не поругаться, накопленный негатив накопится, превзойдет критическую массу, и – взрыв…

– И Ван, – голос консула гулко разнесся под сырыми кирпичными сводами, – а куда выходит этот… водопровод?

– Точно не скажу, но мне рассказывали, что вода из монастыря орошает дворцовый сад.

– Это большой плюс, – оценил Лобанов. – Верно, сиятельный?

– Посмотрим, – сказал консул уклончиво.

Вскоре спасатели приплыли к выходному отверстию, перекрытому бронзовыми воротцами, к общему удивлению и удовольствию – не запертыми.

За воротцами обнаружилась каменная цистерна, чей свод поддерживался массивными колоннами, а свет проникал сквозь широкие колодцы. Впрочем, карабкаться наверх не пришлось – сбоку, у стены шли узенькие ступеньки, ведущие к низкой полукруглой дверце.

Сергий открыл ее первым и опасливо выглянул наружу. Действительно сад… Множество деревьев росло вокруг, разделенных зелеными лужайками или пышными кустами. На одних ветках наливались неведомые Лобанову плоды, на других распускались цветы – природа готовилась то ли ко второму, то ли к третьему урожаю. За глянцевой зеленью угадывались стены дворца.

– Пошли!

Все выбрались по очереди, дошагали до высокой стены и двинулись вдоль нее, высматривая дверь или окно. Ни того, ни другого они не обнаружили, зато встретили здоровенного белого тигра, лениво валяющегося на травке. Рядом лежал перевернутый таз.

– Мурчика покормили! – нервно хихикнул Искандер. – Никаких шансов…

Тигр поглядел на них озадаченно, видимо, не понимая, зачем добыча сама пришла к нему в лапы. Полосатый поднялся, зевнул, клацая зубами, потянулся и неспешно двинулся навстречу спасателям.

– Будем резать, – деловито спросил Тиндарид, – или будем бить?

– Можно почесать за ушком, – предложил свой вариант Сергий. – Или дернуть за хвост.

– Никаких шансов…

Неожиданно тигр изменил свои намерения. Повернув голову, он рыкнул, как показалось принципу, в недоумении. Затем развернулся и направился к стене.

И только тут Сергий догадался глянуть на верх стены. А там, неустойчиво качаясь на краю, стояла Давашфари в растерзанном платье. Ее распущенные волосы были тяжелы, их почти не трепыхал ветерок. Принцесса нервно оглядывалась, не решаясь прыгать вниз, но и устоять долго на узеньком карнизе она тоже не могла.

– Гефестай, – спокойно сказал Сергий, – только не кричи…

– Дава… – охнул кушан. – Дава! Стой! Не двигайся!

Принцесса вздрогнула, расслышав родной голос, на мгновенье расцвела улыбкой – и потеряла равновесие.

Тигр в это самое время встал на задние лапы и потянулся, прогибаясь, царапая стену выпущенными когтями, словно пытаясь дотянуться до Давашфари. А девушка уже начинала неотвратимое падение…

– Гефестай! – вопль разнесся по саду, и кушан рванулся на зов.

В три гигантских скачка долетев до стены, он поймал возлюбленную, крякая от натуги. Тигр испуганно отскочил и скрылся в кустах, нервно подергивая хвостом.

– Давашфари! – радостно орал Гефестай.

– О, Гефестай…

– За тобой гнались? – нетерпеливо спросил консул.

– Да, я от них убежала… Не совсем.

Давашфари показала пальчиком на стену, за которой возникла сначала одна голова в шлеме, потом другая, потом сразу десяток.

– Бегом отсюда! Они нас перестреляют, как куропаток!

– Обратно нельзя, там открытое место!

– А куда?!

– За мной!

Спасатели и спасенная юркнули в тень деревьев, и в ту же секунду пышную крону пронизали шелестящие стрелы.

– Ищем выход!

Снова вспугнув тигра, Сергий выбежал к небольшому навесу, под которым пряталась квадратная дверь, обитая полосками бронзы.

– Да тут вообще нет выхода!

– А это что, по-твоему?

– Это вход!

Гефестай, опустив, наконец, свое сокровище на землю, набросился на дверь. Сергий ему помог, и, под ударами закаленных пяток дверь разломилась пополам и влетела внутрь. Куда?

Лобанов снова был первым. Он проник под невысокие своды подвала, и остолбенел. Немаленькое помещение было заставлено сундуками. Лучи солнца, пройдя через бойницы, упирались в эту тару, полную злата-серебра и каменьев. Мрачными сгустками синевы гляделись сапфиры, кроваво калились рубины, изумруды испускали налитую зелень, а крупные, отборные жемчужины, снизанные в бесконечные бусы, светились матово, словно растворяя в себе бледные отблески солнца. Золото выступало фоном, желтым и маслянистым, жарко горя и просясь в руки.

– Это сокровищница раджи! – воскликнула Давашфари.

– Попала иглой[58] – кивнул консул несколько заторможенно.

Сергий переглянулся с Искандером, и оба кивнули. Вытряхнув из походных мешков остатки припасов, они стали горстями наполнять их драгоценными камешками, иногда прихватывая тяжкое злато.

Консул подумал-подумал, и тоже принялся затаривать свой мешок.

– Это будет компенсация! – сказал он.

– Не жадничаем! – прикрикнул Лобанов. – Не забываем, где мы есть!

В это время из сада донеслись крики и рев тигра. Видимо, воинов раджи полосатый не боялся. Оборвавшийся вопль доказывал это со всей очевидностью – одним верным слугой стало меньше.

– Уходим! – крикнул Сергий. – Вон дверь!

– Ты что? Там дворец!

– Знаю! По каналу нам тоже не уйти! А там и внутренние стены, и внешние…

– Я понял! Есть идея?

Вместо ответа Сергий спросил Давашфари:

– А где принц?

– У себя, – криво усмехнулась принцесса. – Последний раз я видела его воющим и скрюченным – я врезала ему хорошенько между ног…

– Это правильно! – горячо одобрил Гефестай.

– Проводишь? – не отступал Лобанов.

– Попробую.

– Вперед!

Сын Ярная понесся впереди, выставив могутное плечо, и высадил дверь на счет «раз». Створка слетела с петель и с грохотом ударилась о стену – этот звук слился с победными кликами воинов, врывающихся в сокровищницу из сада. Перед дверью стояли дюжие охранники, но вынесшиеся на них преторианцы казались демонами-ракшасами. Бой был кратким.

– Уходим!

Сергий понесся вперед, рядом с ним бежал Юй Цзи.

– Я видеть бадакарику, – выкрикнул кормщик, – он есть хранитель скоровищница… цы. Бадакарика очень-очень злиться!

– Позлится и перестанет.

– Сюда! – крикнула Давашфари, показывая на вход в галерею.

Оттуда выскочили двое стражников – выскочили и растерялись при виде целого отряда вооруженных людей, неведомо как проникших во дворец и творящих безобразия. Одного смахнул ногой Гефестай, другой получил такой удар от Сергия, что его припечатало к стенке.

– Вперед!

Бежать им пришлось недолго. Вскоре галерея вывела отряд в белокаменный зал, куда выходили высокие позолоченные двери.

– Это здесь!

– Искандер, за мной! – скомандовал Лобанов. – Остальные держат оборону!

Ворвавшись в позолоченные двери, Сергий сразу увидел бледного, стонущего махану, лежавшего на кровати под балдахином. Вокруг него суетилась целая толпа слуг и служанок, лекарей и знахарок. Увидав римлян, вся эта свора порскнула в стороны.

Подскочив к кровати, Лобанов ухватил махану за шкирку и стащил на пол.

– Вставай! – рявкнул он, пиная махану для острастки. – Чего разлегся?

Махаллака Нага кое-как поднялся на трясущиеся ноги. Лицо его искажалось от ужаса – видать, принц ожидал смерти неминучей.

– Топай давай!

За дверями Сергий велел И-Вану перевести для Махалуны следующее: если махана настроен остаться живым и здоровым, то он должен будет приказать своим людям и страже дворца не приближаться к ним.

– Да, да! – пролепетал махана.

– А для пущей гарантии ты пойдешь с нами, – добавил Лобанов. – В порту мы тебя отпустим.

Выслушав перевод, Махалуна перекосился от переживаний.

– Не будешь чужих девушек лапать, жирная задница! – прорычал Гефестай, едва сдерживаясь, чтобы не вмазать по трясущимся губам маханы.

– Пошли отсюда! Я веду принца, Публий с Искандером страхуют меня, остальные охраняют девушек!

Так они и двинулись. Весь дворец гудел, как улей, куда лез медведь. Раз десять на спасателей, переквалифицировавшихся в похитителей, накатывали стражники и тут же смирели, слыша вопли маханы, приказывающего остановиться и не приближаться. Воины играли желваками, их пальцы, сжимающие рукояти мечей и древки копий, белели, но делать было нечего – волнистое лезвие криса недвусмысленно прижималось к тройному подбородку принца.

Отступление продолжалось до самого двора. Стражники медленно следовали за похитителями, держа дистанцию.

– Прикажи подать коней! – велел Лобанов.

Махана сначала выпучил глаза, затем выслушал перевод и провопил указание. Слуги бросились исполнять повеление маханы, и вскоре во дворе загарцевали гнедые кони, их атласная кожа так и переливалась на свету.

– Поедешь со мной, моя радость! – успокоил махану Лобанов, закидывая на коня сначала грузного принца, легшего как тюк, а затем забираясь в седло сам. Скакуна Сергий выбрал самого крупного – этот двоих выдержит.

– Вперед! Держимся кучней! И не зеваем!

Так они и поехали, оставив за спиною сначала внутренний город, а потом и Западные ворота Анурадхи.

Обратная дорога заняла меньше времени – сменных лошадей предоставляли по первому требованию. Глубокой ночью похитители выехали к порту.

– Где вы были?! – провопил с борта Эдик.

– С якоря сниматься! – распорядился Сергий, не слушая Чанбу.

– Давашфари с вами хоть? – крикнул Квинт.

– Тут я! – подала голос дочь ябгу, и ликтор малость успокоился.

Погрузившись, римляне дали пинка махане, и тот слетел по трапу на причал. А ша-чуань медленно выходил в море.

Уже с рейда Сергий разглядел сотню факелов, чей свет метался по берегу, выхватывая из темноты блеск доспехов и лезвий. Успели…

«Чжэнь-дань» взял курс на юг, в полной темноте разминувшись с огромным кораблем, идущим на север. Обводы судна не были ясно видны, но дрожащий свет фонарей выбивался из окон, расположенных в три этажа – словно большой дом набрался смелости и отправился в плаванье, изменив твердой земле. Это плыл лоу-чуань.

Глава 18,

из которой доносятся звуки последнего и решительного боя

Весь путь от ханьских берегов не задували сильные ветра, все бури благополучно проносило мимо джонки. Океан долго терпел, играя корабликом, пока не решил, что хватит церемонии разводить, пора и пошалить малость. И наслал с юго-запада густую облачную массу, зловеще озаряемую снизу пересветами молний.

Добрая сила ветра растеряла всю попутную благость, злобствующий воздух задувал все сильнее, нагоняя клубы рваных облаков и затемняя небо.

Скрип дерева сделался надрывен, свист ветра перешел в унылый вой.

– Спустить паруса! – надрывался Юй Цзи. – Все, все долой!

Поглядывая на горизонт, линия которого непрерывно подсвечивалась зарницами, Сергий энергично работал рукояткой брашпиля, наматывая фал. Неподалеку пыхтел Эдик, затягивая узел покрепче.

– Чань Бо! – крикнул кормщик. – Крепить лучше! А то срывать и уносить!

Эдик закрепил на совесть. И тут же налетел шквал. Громовым ревом покрыв шум волн, ветер навалился на ша-чуань, почти опрокидывая корабль набок, и Чанба сам чуть не свалился. Ухватившись за снасти, он повис и заработал первую порцию крутящейся пены.

Ветер рычал, вздыбленный океан вертел джонку, сливая раскаты падающих валов в непрерывный гром.

– Привязаться! – заорал Сергий. – Всем!

«Чжэнь-дань» то взметывало на косматый гребень исполински громадной водяной горы, то низвергало в провал волн, меж гладких скатов колышущейся пучины, как с обрыва в темное, сырое ущелье.

Кормчий что-то кричал Сергию, тыча рукой назад, но бешеная сила бури убивала все звуки. Лобанов, намертво вцепившись в гудящие фалы, прямые и твердые, как палки, повернул голову назад. На корме, сквозь взмахи хвостов летящей пены, виднелся раскоряченный силуэт Гефестая. То и дело слепящие вспышки молний выхватывали его фигуру, заливая корабль мертвенным светом. Вот оно! Застилая мятущиеся перуны, вздыбился гигантский вал, уж никак не меньше сорока локтей в высоту. Косматая вершина чудовищной волны завернулась вперед, будто разглядывая палубу сверху, и рухнула. Сергий вцепился в стонущий канат, ша-чуань высоко вскинул корму, вставая на нос, и скатился по темному, бурлящему склону.

Рушащаяся масса пены закрутилась, загуляла по палубе, перекатываясь через нос, и ша-чуань выпрямился, заплясал в такт громадным водяным горбам.

– Так держать! – донеслось сквозь бурю хриплое отрывистое восклицание.

Ша-чуань метало меж водяных холмов и провалов волн, и всё, что в данный момент было позволено команде, так это терпеть, ждать и надеяться.

Буря уходила к югу, унося джонку за собой. Всю ночь стихийный беспредел крутил, вертел кораблем, как хотел. Шторм стал стихать лишь под утро.

…Сергий разлепил глаза – серый полумрак, затмивший яркое небо, синел понемногу, пропуская свет солнца. Дикая пляска гребней волн тоже унималась – неслыханное, оглушительное неистовство бури выдыхалось, стихало ее грозное дыхание.

И вот умчались темные тучи, яркий свет залил океан, возвращая невинное голубое небо.

Сергий чувствовал в теле разбитость и страшное утомление – долгими часами приходилось напрягаться только для того, чтобы устоять, чтобы тебя не оторвало и не сбросило в воду.

Юй Цзи бродил по ша-чуаню хмурый и невеселый. Волны изрядно поозоровали, прихватив с собою кое-что из корабельного имущества, но главная неприятность гнездилась ниже.

– Хотеть наблюдать? – спросил Лобанова кормчий.

– Хотеть.

– Ходить за мной…

Они спустились в трюм, где плескалась вода, поднимаясь до колена. За переборкой, ближе к носу, вода стояла по пояс.

– Обшивка разошлась? – спросил Сергий.

Юй Цзи подумал и кивнул.

– Не будь тут переборок, мы бы и вовсе бульки пустили… Ну, что? Будем вычерпывать?

– Так не надо, – покачал головой Юй Цзи, – опять наливаться. Надо плавать к берегу, чинить.

– Знать бы, куда плыть…

– Моя смотреть – ша-чуань оттащило по югу… на юг. Далеко! Надо ходить север… на север, да.

– На север так на север.

Поднявшись на палубу, Сергий обнаружил, что все в сборе.

– Мы не утонем? – спросила Тзана.

– Да протянем еще маленько, – улыбнулся Лобанов.

– Хорошо хоть, груз не пострадает, – бодро сказал Эдик. – В том отсеке фарфор, он не мокнет…

– Зато мы можем пострадать, – перебил его Искандер. – Мало того, что нас оттащило к югу, так еще и ход потерян.

Сергий кивнул. Приняв на борт воду, ша-чуань приобрел сильный дифферент на нос, и теперь постоянно зарывался в волны, тараня валы и тормозя.

– А что к северу?

– А это смотря куда нас закинуло – или Африканский Рог, или Аравия.

– Ладно, держим на север, а там видно будет…

На третий день впереди показалась земля. Это был остров Диоскурида. Предприимчивые индусы потихоньку осваивали его берега, прозывая остров Сукхаджарадвипой. Арабы переиначили это слово, выговаривая «Сокотра».

Погрузневший ша-чуань медленно приблизился к суше. Впереди стлался белый сверкавший песок, над ним клонили кольчатые стволы пальмы с растрепанными кронами. Еще дальше деревья, лохматые панданусы и колючий кустарник сливались в лес, густели, забирались зеленым каракулем на горы, самая высокая вершина которых белела известковыми скалами.

Ша-чуань доплелся до берега и приткнулся к сухому и твердому в закутке за красными скалами. Земля…

Спрыгнувший на песок Гефестай обмотал швартов вокруг пальмового ствола.

Следом спрыгнул Сергий. Он прошелся до леса. Спугнутый, сорвался с места мускусный кот.

– Страшнее кошки зверя нет, – пробормотал Лобанов.

Кот сердито зафыркал в зарослях алоэ – развесистого, с мясистыми листьями, хоть ешь его.

– Будем отплывать, – сказал Юй Цзи, – я надавить много соку алоэ. Лучше здесь… лучше, чем здесь, нигде не находить!

– Сперва надо течи заделать, ты сам говорил.

– Я говорить – надо, – важно подтвердил кормщик. – Я искать там… где люди жить из страны Чола.

– Он имеет в виду индийцев, – подсказал Искандер, подойдя. – Где-то на берегу должно быть их селение. Знать бы, где…

Подошел Эдик, осмотрелся с видом завоевателя и предложил:

– А давайте повыше заберемся, оттуда видно будет.

– И что бы мы без твоих советов делали, Чань Бо, – проворчал Тиндарид.

– Молчал бы уж… Лисянь!

– Балбес, Лисянем они Александрию прозывают.

– Да какая разница – Александрия, Александр…

– Ладно, – прекратил прения сторон Лобанов, – пошли глянем.

Обходя голый песчаный холм, они наткнулись на странное дерево. Локтей восемь в высоту, оно имело гладкий ствол и крону зонтиком. Арабы называли его «дамм-аль-ахавейн» – Кровь двух братьев, а местные – ариб. На стволе ариба были заметны аккуратные надрезы, из которых выделялся красный, словно кровь, густой сок.

– Ай-ай… – зацокал Юй Цзи языком в непритворном огорчении. – Сокровище само расти, никто не брать…

Сергий с друзьями вышел к скалам, подножия которых густо заросли тариму – деревьями с толстым, мясистым, темно-серым стволом и небольшой верхушкой. В высоту тариму вымахивали локтей на шесть-семь, и все были обмотаны плетьми дикого фасолевого дерева.

А сразу за скалами тянулись ряды финиковых пальм, между которыми паслись мелкие, величиной с крупную кошку, козы.

Неожиданно донеслись голоса. Сергий раздвинул редкую завесь ветвей и вышел на узенькую улочку, зажатую двумя рядами домов, сложенных из обломков коралла и покрытых пальмовыми листьями. Позади жилищ распахивались круглые каменные загоны для овец, а у входных проемов, прикрытых дырявыми покрывалами, сидели индийские поселенцы в подобиях саронгов.

Узрев светлокожих пришельцев, они обомлели.

– Мир-дружба! – бодро приветствовал их Эдик.

Юй Цзи выступил вперед и солидно заговорил, делая руками плавные жесты. Местные немного успокоились и подали голоса, сначала робкие, но быстро окрепшие.

Голые мальчишки, получив указание, унеслись и вскоре вернулись, волоча с собою грубо напиленные доски. Кормчий выбрал с десяток, и тут же расплатился синхальскими кахапанами – квадратными кусочками серебра, клеймеными изображениями льва. Местные радостно залопотали, а отряд вернулся на берег.

Пора было приступать к починке. С помощью канатов и блоков ша-чуань накренили так, чтобы пробоина выступила над водой, и взялись за дело.

Возни хватило на весь день, заканчивали уже при свете факелов, ибо сияния лохматых звезд хватало лишь для вздохов на скамейке.

– Утром надо вода убирать, – радостно заключил Юй Цзи. – И плыть!

Сергий сошел на берег и зашагал по теплому песку. Это было приятно – ступать босыми ногами, и чувствовать, как песчаные струйки продавливаются сквозь пальцы.

Усевшись достаточно далеко, у мангровых зарослей, чтобы только не слышать недовольного бурчания Эдика, чья очередь подошла стоять в дозоре, Сергий уставился в темный океан, сливающийся с черной ночью.

Приблизившуюся Тзану он узнал по шагам. Девушка опустилась на песок за его спиной и обняла, прижалась. Ладони Тзаны заскользили по его телу.

– Ты давно не любил меня… – послышался горячий шепот.

Лобанов вытянул руку и коснулся шелковистой кожи подруги. Повернулся, ища губами девичью грудь и мягко прикусывая отвердевший сосок. Тзана застонала. Остальное видели звезды, но они ничего никому не сказали…

Утро наступило ясное, солнце просвечивало неглубокую воду, где лениво крутились дельфины. Бросая черные тени на вычурные кораллы, «интеллектуалы моря» нежились на отмелях или, перевернувшись кверху брюхом, чесали спины о камни.

На голых скалах, вырастающих из бирюзовой воды, орали белые чайки и расхаживали орланы – как чабаны среди отары овец.

Белый пляж читался словно книга – вот крупные расписные линии, следы от ласт и панцирей черепах; вот прописью крабьи норки с запятыми, расставленными песчаными блохами.

– Всё! – раздался глухой крик Чанбы. – Мы всё вычерпали!

– А подтирать? – сурово вопросил Юй Цзи.

– Мы подтерли! – возвысила голос Давашфари. – Отстань, Гефестай! Что мне теперь, и тряпку в руки взять нельзя?

– Все на борт! – весело скомандовал Сергий. – Опоздавших не берем!

Легкий ветерок пригладил листья пальм и дунул в паруса. Ша-чуань мягко отвалил, шурша днищем по песку. Поплыл, словно подвешенный в прозрачной воде бухточки.

Ветер задул сильнее, выводя «Чжэнь-дань» на простор. Джонка направилась к западу, плавно огибая Диоскуриду. Плеск воды подействовал на Сергия умиротворяюще. И тут из-за скалистого мыса показался лоу-чуань.

Зловещий корабль выплывал постепенно – вот высунулся тупой обрезанный нос, вот кривоватая мачта, оттянутая штагами и вантами – ломали они ее, что ли? Вот мрачная надстройка-крепость…

Рев десятков глоток раздался с палубы лоу-чуаня, и за окнами-бойницами замельтешили силуэты воинов. Закопошилась команда и на верхней площадке, откуда потянулись дымки жаровен. Донесся множественный скрип взводимых катапульт.

Лобанов угрюмо следил за приготовлениями своего давнего врага. Достал-таки. Догнал. Ладно…

– К бою, – спокойно сказал Сергий, и все, кто был на палубе, включая миролюбца И Вана, кинулись по своим местам.

Чжугэ Лян с сыновьями и Давашфари развернули маленький госпиталь в центральном трюме. Искандер, скрепя сердце, передал доктору свою драгоценность – набор хирургических инструментов.

– Надеюсь, – вздохнул он, – не пригодится…

Гефестай, мрачно улыбаясь, укладывал остатки зажигательных снарядов, а Лю Ху старательно раздувал огонь в бронзовой жаровне.

Остальные, облачившись в разномастные доспехи, отложили на время мечи и взялись за огромные щиты, обитые кожей носорога – надо было установить их вдоль правого борта. Хоть какая-то защита…

Сергий заталкивал край щита между фальшбортом и примкнутым к нему брусом, думая о вещах очень приземленных. Ему хотелось сбегать до ветру. Пожалуй, то, что Лобанову приспичило, помогло сохранять твердость духа. Ведь было ясно, что шансов на победу у экипажа «Чжэнь-дань» очень и очень мало.

Ша-чуань и лоу-чуань сойдутся бортами, и десятки самострелов обрушат на джонку тяжелые дротики. Полсотни бойцов станут метить в них из луков и швыряться копьями. А что он может противопоставить этой немалой силе? Их всего десять человек.

Сергий задумался. У него было время, мало, но было. Лоу-чуань медленно шел на сближение, от него не уйти, не скрыться. Да и сколько можно бегать?

– Ты хотел войны, косоглазый? – тихо проговорил Лобанов. – Ну, так ты ее получишь.

Искандер, покачав втиснутый на место щит, удовлетворенно кивнул – держится.

– Думки есть? – хладнокровно спросил он Сергия.

Лобанов поскреб щетинистый подбородок.

– Ты заметил, – сказал он, – что у Орода людей меньше стало? Или мне это кажется?

– Я не приглядывался, но на лоу-чуане не больше полусотни. Мне так кажется. Матросня не в счет.

Лобанов кивнул, соглашаясь. Внимательно осмотрев надвигавшийся лоу-чуань, он остановил взгляд на вытянутых вверх длинных бревнах с наконечниками-клювами.

– Похоже на корвусы, – медленно проговорил принцип.

– Похоже, – сказал за его спиной консул, – но это не корвусы. Серы заставляют эти бревнышки падать на палубу вражеского корабля и с их помощью удерживают его на безопасной дистанции…

– И расстреливают в упор, – договорил Лобанов.

– Попал иглой…

– Вот что я вам скажу… – вздохнул принцип. – Обороняясь, мы продержимся недолго – нас просто перебьют. Палуба джонки у них будет как на ладони. Кое-кого мы снимем, конечно, но… Короче. Лучший способ обороны – это нападение!

– Хорошо сказано, – оценил консул. – Есть план?

Сергий подозвал всех и выложил свою думку. Общее мнение выразил Гефестай:

– Мне нравится! Кстати, на арене у меня было погоняло «Портос»… Так что… Один за всех!

– И все за одного! – грянуло трио Сергия, Искандера и Эдика.

– Ждорово! – осклабился беззубый Гай.

– Самое то! – согласился Квинт.

А Публий Дасумий Рустик осклабился и стукнул себя в грудь.

– Консул слушает твои приказы, принцип!

– Пойдешь с Гаем и Квинтом.

Ликторы ухмыльнулись в унисон – надежда победить подлого врага вернула им азарт, а уж злости было не занимать.

– Луки к бою! – прозвучала команда.

Первыми выстрелили Тзана и Гефестай. Стрела кушана завязла в ханьском щите, а вот сарматке повезло – ее «мишень» задергалась, хватаясь за пробитое горло, и перевалилась через борт в море.

– Один-ноль! – осклабился Эдик, и тут же шмыгнул под защиту бортовых щитов – ханьские стрелы заколотили градом по палубе.

– Паруса убирать! – приказал Юй Цзи.

Ползком кормчий приблизился к шпилю и принялся наматывать фал. Квинт и близнецы занялись тем же. Паруса зашуршали, опускаясь и складываясь.

– Берегись! – крикнул Лобанов, выглядывая из-за щита.

Лоу-чуань подошел совсем близко, всего шагов пятнадцать отделяло борта кораблей, и вот клювастые бревна дрогнули, стали медленно клониться в сторону ша-чуаня. Они падали вразнобой, но быстро набирали скорость, и вот грянули, разбивая фальшборт, с грохотом вколачиваясь в палубу джонки.

– Па-ашли! – гаркнул Сергий.

– Бар-ра! – заревел консул, подхватывая заплечный мешок с зажигательными снарядами.

– Бар-ра! – вострубил Гефестай, хватая большой щит.

– Бар-ра! – завопил Эдик, воинственно размахивая сергиевым крисом.

Разбившись по трое, защитники джонки кинулись к бревнам, должным удержать их на расстоянии.

Первыми по круглым гладким «абордажным мостикам» пробежали Гефестай, Квинт и Лю Ху – они держали перед собою большие двуручные щиты, удерживая с их помощью баланс. За ними поспешали «поджигатели» с боезапасом и факелами, а замыкающими шли меченосцы.

Экипаж лоу-чуаня пребывал в замешательстве первые секунды – римляне дрались не по правилам! – но вскоре они опомнились и началась стрельба.

Лю Ху не повезло – дротик пробил его щит, удачно пройдя под мышкой, но равновесие было потеряно.

Взмахнув руками, конфуцианец уронил щит и едва не упал сам, но успел ухватиться за бревно снизу, вопя: «Вперед, вперед! Бей!»

Искандер и Эдик, следующие за Лю Ху, осторожно переступили через сплетенные руки товарища, и добежали до борта лоу-чуаня. Эдик на бегу помахивал горящим факелом, как канатоходец веером.

– Поджигай! – крикнул Тиндарид.

Сверху, из окна, высунулась озверелая морда ханьца с копьем. Искандер воткнул один меч в стену надстройки, дабы удержаться, а другой вонзил копейщику в подбородок – острие нашло мозг и погасило зловредную деятельность.

– О-па! – Эдик подтянулся и уселся на «подоконник», одну за другой забросил «зажигалки» и метнул следом факел. Фухнуло чадящее пламя, повалил дым. Кто-то закричал по-заячьи.

– Ух ты… – удивленно охнул Чанба, глядя на оперение стрелы, вошедшей ему в бок, и перевалился на боевую палубу.

Искандер, рыча от ярости, запрыгнул следом и скрестил мечи с двумя ханьцами в мелкокольчатых латах. Один с ходу лишился головы, другой продержался дольше – секунд пять.

– Эдик! Живой?!

– Да как тебе сказать…

Гефестаю тоже досталось – сразу два дрота вонзилось в его щит, но кушан устоял, приседая от натуги и перебарывая силу инерции.

– Вр-решь, – рычал он, – не возьмешь… Бар-ра!

Добежав до надстройки лоу-чуаня, он перехватился за щит, и ударил острым краем ханьца, торчащего в окне-бойнице. Ханец замахивался алебардой, но ребро щита перебило ему горло.

– Бар-ра!

Юй Цзи, нагруженный двумя мешками через плечо, семенил сзади, хватаясь за воздух. Гефестай протянул ему руку, кормчий ухватился за нее.

– Спина! – завопил Юй Цзи, в ужасе тараща глаза.

Гефестай не сплоховал – резко пригнулся, и бежавший на него ханец с мечом едва не вывалился за борт. Юй Цзи ткнул его факелом в лицо. Ханец завопил, роняя меч, и Гефестаю осталось нанести бойцу травму, не совместимую с жизнью.

– Кидай бомбы! – заорал Сергий, поспешая третьим.

Гефестай сноровисто принял мешки и раскидал бомбы-зажигалки по боевой палубе.

– Факел!

– Я кидать!

Факел закувыркался, падая в лужу горючей жидкости, и пламя жадно охватило пол, полезло на стену, лизнуло низкий потолок.

– Порядок!

На палубу по лестнице сверху ссыпались пятеро с мечами и при щитах. Гефестай, сопя от усилий, развернул тяжелый станковый стреломет и ударил по запорному рычагу.

Коротко гуднув, тяжелый дротик, больше похожий на обрубок копья, пригвоздил к стене сразу двоих, нанизав их, как жуков на булавку.

Юй Цзи подхватил алебарду и бросился на толстого ханьца, скалящего зубы под круглым шлемом. Ханец отпрянул, поскользнулся в луже горящего топлива и шлепнулся в огонь. Тут же подскочив, он завизжал от боли, но долго визжать кормщик ему не позволил – пробил острием алебарды кожаный доспех, ломая ребра и всаживая сталь в трепещущее сердце.

– Я убивать!

– Молодец! – похвалил его Сергий мимоходом, кидаясь на еще одного защитничка лоу-чуаня. Бой был недолог.

– Как там консул?

Гефестай выглянул в окно.

– Он уже на борту!

– Порядок!

Консул шел замыкающим в своей тройке. Гай, отшвырнув щит, подпрыгнул, хватаясь за лоток стреломета, торчащего из бойницы на второй палубе, подтянулся и забросил себя в широкое окно.

– Бар-ра! – донесся его клич.

Квинту пришлось туго – в окне перед ним нарисовались сразу двое воинов, и он не придумал ничего лучше, чем с размаху треснуть их мешком с бомбами. Горшки раскололись, из дыр в мешке хлынула горючая жидкость, и Квинт тут же ткнул факелом. Облитые ханьцы заголосили, сами превращаясь в факелы. Их первым желанием стало выброситься в море, но консул не позволил им этого – одного сера остановил меч, а второй просто не помещался в бойнице. Отпрянув, он скрылся, подвывая, и Квинт тут же подбросил топлива – огонь полыхнул, жадно набрасываясь на сухое дерево.

– Бар-ра! Наверх! Не щадить никого!

Сергий расслышал эту команду консула и хищно улыбнулся. Пощады не будет, это точно. Ород не с теми связался!

– Наверх! – скомандовал Лобанов. – Гефестай!

– Сейчас!

Вырвав у спрыгнувшего сверху ханьца его алебарду, сын Ярная долбанул воина древком, отбрасывая к стене, где того уделал Сергий.

– Наверх!

С криком «Бар-ра!» кушан понесся наверх, с ходу втыкая оружие в очередного ретивого ханьца и сбрасывая ногой мертвеющее тело.

На второй палубе их встретили судовые ратники, разбившиеся на три пары. Потом их стало меньше на одного – стрела, пущенная Тзаной, удалила жизнь из сера, выставившегося в бойнице.

Оголив мечи, ханьцы набросились на преторианцев. Эти оказались опытными рубаками. Двоих римляне закололи, а остальные не сдавались, мастерски уходя от ударов и атакуя сами.

Покончить с рубаками помог консул и его ликторы – объявившись в узком проходе, связывающем палубу вдоль, они кинулись на помощь своим, и тут уж ханьцам пришел конец.

За окном мелькнула тень, и Лобанов краем глаза успел разобрать, что это падает человек в ханьских доспехах, со стрелой в груди. «Молодчина, Тзана!»

– Наверх! – крикнул консул, скаля крепкие зубы.

– Ищем Косого! – дополнил Сергий.

– Вперед!

Гефестай с ликторами заревел:

– Бар-ра-а!

Ханьцы сами угодили в расставленную ловушку – огонь бушевал почти по всей нижней палубе, человек сорок всё еще могли оказать сопротивление, но хваленые самострелы оказались бесполезными, ибо враг находился не на палубе ша-чуаня, а в самой надстройке, отжимая ханьцев наверх. Тем более ни к чему были метательные орудия на верхней площадке – они могли закинуть ядра за пятьсот шагов, но ша-чуань находился почти у самого борта.

Переступив труп ханьца, Сергий подошел к бойнице и помахал Тзане.

– Рубят? – прогудел Гефестай, отпыхиваясь.

– Рубят…

Внизу сыновья Чжугэ Ляна и Го Шу с И-Ваном вовсю работали топорами, освобождая ша-чуань от мертвой хватки. Одно бревно уже провисло, оставив обрубок с бронзовым «клювом» вбитым в палубу джонки, два других поддавались, потрескивая на прогибах волны.

К Сергию пробился консул, и закричал:

– Надо уходить! Всех нам не перебить, но можем и сами тут остаться – надстройка вот-вот рухнет!

Лобанов выглянул еще разок, бросив взгляд вниз. Из бойниц нижней боевой палубы вырывались языки пламени, уже не гудящего, а ревущего, с треском пожирающего бревна и доски. Вот лоу-чуань слегка качнулся – это «Чжэнь-дань» освободился от захвата, и снизу тотчас же донесся грохот рушащихся стен.

– Уходим! Где Искандер? Сашка-а!

– Тут мы!

Появился Тиндарид, выпачканный в саже и крови. Одной рукой он поддерживал поникшего Эдика, в другой сжимал меч.

– Надо уходить!

– Понял…

– Прыг-скок? – слабым голосом спросил Чанба.

– Именно! «Солдатиком»!

Палуба под ногами сотряслась, пол резко перекосился. Гефестай не удержался и грохнулся на спину, ожесточенно бранясь.

– Прыгаем!

Лобанов выглянул в окно. Как бы на эти сволочные бревна не угодить… Чадный дым поднимался густыми клубами, застя голубые волны. Что ж, это даже хорошо – ханьцам будет сложно прицеливаться…

– Чего ждем?! Искандер – пошел! Эдик, давай я тебя скину!

– Нет уж, я сам…

– Гефестай, твоя очередь! Поможешь Чань Бо!

Кушан сиганул в окно могучей ласточкой.

– Публий! Давай! Квинт! Юй Цзи!

Сергий выпрыгнул последним, чувствуя, как печет палуба даже сквозь подошвы сандалий.

Теплая вода приняла его в свои влажные объятья. Вынырнув, Лобанов глянул на лоу-чуань, порадовался бушующему пожару и поплыл к джонке.

Сверху ему протянулись руки. Подтянувшись, он вцепился в крепкую пятерню Гая, влез на борт и сразу перекатился за щит. Но прилетела одна-единственная стрела, да и та завязла в парусе.

Ша-чуань постепенно относило ветром и течением прочь от лоу-чуаня, и это было бы опасно – ханьцы могли забросать джонку тяжелыми ядрами с верхней площадки, однако стремительная атака римлян изменила соотношение сил.

С моря донесся тяжкий грохот. Лобанов выглянул в просвет между щитами и увидел, как надстройка лоу-чуаня плавно оседает, как тучей пепла и снопами искр расходится нижняя палуба, как разваливаются стены палубы средней, как изламывается верхняя, кренясь и опрокидываясь в море. Десятка два ханьцев в кольчугах съехали по ней в воду, как с горки.

– Хана басурманам, – сказал Искандер с удовлетворением. – В латах им не выплыть!

Сергий молча кивнул, завороженно следя за тем, как лоу-чуань превращается в гигантскую жаровню. Перегорели штаги и ванты, удерживающие переднюю мачту, и та рухнула, ложась поверх груды обломков, еще недавно представлявших собой грозную надстройку-крепость.

А пламя бушевало, всё набирая и набирая силу. Колоссальный погребальный костер пылал на спокойных волнах, клоня черную тучу дыма в сторону от Диоскуриды. Вспыхнула задняя мачта и тоже стала медленно клониться. Но это не было падением – лопался корпус самого лоу-чуаня, прогорающий посередине.

Громовой треск – и корабль распался надвое. Два пожара, размножась делением, медленно закружились в последнем танце.

На голубой воде четко выделялись темные катышки голов, но Сергий не поручился бы, что многие выживут, добравшись до берега – мористее приближались черные плавники акул, почуявших добычу. Вот один катышек булькнул, как поплавок, за ним другой, третий…

– Приятного им аппетита, – пожелал Гефестай, тиская Давашфари.

– Так им и надо! – мстительно сказала Тзана.

– Собакам – собачья смерть, – подвел итог Искандер.

Консул оглядел экипаж и потряс головой.

– Друзья, – сказал он дрогнувшим голосом, – у меня нет слов!

– Да чего там, – донесся страдающий голос Эдика. – С викторией нас!

Юй Цзи уковылял на корму и оттуда радостно завопил:

– Паруса ставить! Я держать курс в Дацинь!

Покалеченный, но непобежденный ша-чуань набрал ход. До самого вечера облако гари омрачало южный горизонт, но потом сгинуло и оно.

Глава 19,

в которой сбывается мечта Давашфари

Все отболело, отошло в область тошных воспоминаний. На ночь ша-чуань пристал к аравийскому берегу, пустынному и сухому – одни лишь песчаные дюны кругом, невысокие, поросшие осокой.

Стемнело, но ночь не принесла с собою мрак душевный – все кончилось, даже океан остался за кормой. Волны сгладились, уже не мерные и плавные складки пучины качали корабль, не могучие и грозные валы, накатывающие из бесконечности и пропадавшие в ней же, а суетливые волнешки, шарахающиеся у входа в Эритрейское море.

Сергий шагал по пляжу, бездумный и впервые за много месяцев беспечный. Всё. Больше они не убегают и не догоняют, они просто возвращаются домой. Точка.

Лобанов перевел взгляд на море. Оно светилось. Волны еще вдалеке начинали искриться, вспыхивать мириадами разноцветных огоньков, а уж когда воды достигали кромки прибоя, снопы живого, переливчатого света взрывали темноту огненным неистовством.

Пройдешься после наката волны по песку, а вокруг ступней ширятся сияющие ореолы.

Сергий поднял голову вверх, упираясь взглядом в созвездие. Осталось всего два моря переплыть, и – конец пути, замкнется великая петля. Подумать только – они пересекли всю Азию, туда и обратно! Офигеть…

– А вы думали? – гордо хмыкнул Сергий и зашлепал обратно к кораблю. Обрамляя его следы, медленно тухли петли тусклого свечения.

С раннего утра Юй Цзи провел корабль опасной узостью, которую арабы прозвали «Ворота рыданий» – Баб эль-Мандеб. Говорящее название…

Луна, торчащая рогами вверх, побледнела и словно растаяла в выцветшем небе, африканский и аравийский берега стали расходиться, оба грубые, мрачные, черные, бесплодные и безрадостные.

С левого борта потянулась прибрежная равнина Египта, безжизненная и плоская, с буграми дымящихся под ветром песков, пока не отошла в закатную сторону и растворилась в мутных испарениях. Раскинулись во все стороны Лазурные Воды – такое название дали египтяне Эритрейскому морю.

Дальше к северу стало интереснее глядеть за борт. Вдалеке проплывал пустынный берег, мертвый и скучный, кое-где встопорщенный раскидистыми зонтами одиноких акаций. Вдоль песчаной кромки суши тянулись подводные рифы, отмеченные белой пеной – плоскодонный ша-чуань шел между ними и землею. Здесь лазурное море принимало цвет изумруда, становилось кристально-прозрачным и почти не колебалось, а за бортом, в мелкой нефритовой воде, переливались радугами подводные сады невероятной, волшебной красоты. На выступах рифов висели высокие розоватые бокалы, большие лиловые шары, соцветия снежно-белых чаш и гребнистых куполов, просвечивающих багрянцем клубней, усеянных порами.

Сине-зеленая глубина выходила на отмель, и на глаза выплывали сказочные каменные кусты и деревца. Их небесно-голубые, ярко-алые, молочно-белые и сине-фиолетовые ветви сплетались в причудливые кружева и развертывались узорчатыми арабесками. Великолепие ярких и чистых красок было неисчерпаемо, а разнообразие форм поражало богатством и буйством. Подводная красота могла бы показаться кричащей, чрезмерной, не будь она естественной.

– А рыбы! – восклицал консул. – Рыбы каковы! О-о… Юпитер и Фортуна!

Да уж, обитатели рифов не отставали от кораллов, отличаясь от их закаменелых форм только живостью движений, то суетливых, то плавно-размеренных. Вот ярко-алая рыбешка в белую крапинку. Вот лимонно-желтая в черно-синюю полоску. Вот пурпурные, оранжевые, зеленые, голубые, белые и черные рыбешки, рыбы и рыбины, вроде мурены, пятнистой, аки леопард.

Вдруг поверху скользнула тень, и в поле зрения Сергия оказалась синяя акула в десять локтей длиною, с острым рылом, изящным телом и большими холодными глазами. Поганая рыба почти не шевелила хвостом, небрежно догоняя ходкий ша-чуань. Жаберные щели открывались плавно и спокойно – акула будто зевала, расслабленно и мирно, но круглый глаз смотрел зло, с ледяной равнодушной жестокостью. Попадись ей только на зубок…

Неприятная «тень моря» замутила воспоминания, породила в Лобанове смутную тревогу и опасения, оснований для коих, вроде бы, и не существовало.

– Вот сволочь зубастая… – проворчал он.

Ничего… Это просто отходят последние страхи, выветриваются из души, отравляя нечистой эманацией думы. Пройдет…

Процветающий порт Береника, расположенный в красивом заливе у входа в канал Амнис-Траянас, встретил ша-чуань шумом и гамом, криками верблюдов и бранью отвязных мореходов.

– Как сладостен напев родных речений! – ухмыльнулся Эдик, не поднимаясь с мягкой скатки каната.

А в дымке уже проступали стройные колоннады и арки, зеленым плюмажем трепетали пальмы.

К «Чжэнь-даню» подплыл десятивесельный миопарон, на палубе которого топталась целая свора чиновников, жадных до чужого добра.

– Чей корабль? – резко спросил надменный магистрат, завернутый в пожелтевшую от пота тогу.

– Мой, – спокойно ответил консул, опираясь о планширь.

– Мой – это чей?

– Я – римский гражданин, – по-прежнему спокойно звучал ответ. – Публий Дасумий Рустик, сенатор и консуляр. Принцепс Адриан посылал меня в страну серов, ныне я возвращаюсь в Рим. Еще будут вопросы?

Чиновники на глазах усохли и завяли…

Устье канала, прорытого между морем и Нилом, впечатляло, распахиваясь на ширину сотни шагов. Вода нестерпимо сверкала под солнцем, а оба берега укатывались ровными пустошами на север и на юг.

Северный ветер помогал ша-чуаню двигаться шустрее, и вскоре доски корабля окунулись в мутный Нил, вынесший корабль через Канобское устье во Внутреннее море. «Наше море», как говаривали заносчивые римляне. И попробуй поспорь с ними, когда земли империи окружили этот водоем со всех сторон. Римляне выжили с его берегов всех конкурентов, и ныне квириты полновластно хозяйничали на суше и на море! И правильно делают, – подумал Сергий с улыбкой.

Ближе к вечеру показалась Александрия. Колоссальный маяк на Фаросе уже изливал свет, призывая мореходов и указывая безопасный путь между скалами и рифами.

В сентябрьские иды, в разгар Римских игр, ша-чуань отшвартовался в Царской гавани.

Сергий заметил, как рвался консул сойти на берег, дабы сыскать цирюльника, обзавестись нормальной туникой и тогой и вернуть хотя бы внешность истинного квирита, изголодавшегося по всему римскому, родному и полузабытому в чужой дали. Однако Публий задержался и сказал:

– Что будем делать с драгоценным грузом?

Сергий подумал, и сказал:

– Я предлагаю продать его, а выручку поделить поровну.

Ликторы радостно переглянулись – они-то консульского звания не имели, и что им светило по возвращении? Полунищая жизнь на последнем этаже задрипанной инсулы?

Консул кивнул.

– Ты прав, принцип. Тогда и я внесу свой вклад.

С этими словами Публий достал заветный мешочек, затаренный (Эдик говорил: «Затыренный») драгоценными каменьями синхальского раджи.

Гефестай крякнул.

– Вот это по-нашему, – сказал он и добавил свой мешок.

Искандер с друзьями повторил его широкий жест.

– И мое приданое, – решительно заявила Давашфари, – его тоже надо посчитать! И поделить.

Гефестай посмотрел на нее влюбленными глазами, а взволнованный Юй Цзи сказал:

– Никогда, за вся моя жизнь, я не иметь столько товарищи и друзья!

– Моя твоя понимай! – ухмыльнулся Чанба.

Юй Цзи с «Чань Бо», как люди, расположенные к купле-продаже, каждый божий день таскали на рынок фарфор и шелк. Товар их пользовался бешеным спросом, за него платили золотом, не скупясь, ибо он того стоил.

Через неделю трюмы ша-чуаня опустели, зато золото и каменья, превращенные в векселя, приятно грели души римлян и ханьцев, породнившихся за долгий и опасный путь.

Чжугэ Лян по старой памяти устроился в Мусейон, где нашел старых знакомцев. Там же устроились трое философов, поселившись в общей экседре, уютном пансионате для ученых, выстроенном еще при Птолемее Сотере. Юй Цзи купил дом на Канопской и подумывал заделаться купцом да ходить за товаром… Нет-нет, не к далеким ханьским берегам, где его ждет мучительная казнь, а в Индию. Или к берегам Ливии…

Ликторы весь день бродили по городу, мечтая вслух о том, как они вернутся, как прикупят землицы, да с хорошим домиком, да с десятком умелых рабов…

Там и жениться пора придет, детей завести, жить-поживать, да добра наживать.

А консул с преторианцами нетерпеливо поджидал прибытия правительственной квинквиремы, которая доставит их в Рим.

Пока же они, в подражание Квинту с Гаем, шлялись по улицам Александрии, благо денег хватало. «Не зря съездили!» – говорил Эдик.

На пиршество, посвященное Юпитеру, они не попали, но застали самый конец Римских игр. Празднество они наблюдали словно вчуже, заново привыкая к обычаям империи.

После полудня прибыла квинквирема с гордым «SPQR», значащемся на парусе. Отплытие было назначено на утро.

Пользуясь последним «выходным», весь экипаж «Чжэнь-даня» завалился в хорошую харчевню, где погулял на славу, отмечая скорые проводы, но не прощаясь навсегда.

После гулянки Искандер отправился в Библиотеку, Гефестай с Давашфари ушли вместе, а Сергий решил проветриться.

Дромос, центральная улица Александрии, была полна народу, но Лобанов выделял из толпы лишь девушек, любуясь знойными личиками египтянок, чеканными мордашками эллинок, а еще тут прогуливались девицы из Рима, Иудеи, Аравии, Нубии… Было на что посмотреть.

Дошагав до квартала Ракотис, Сергий прошелся до Серапейона и поплутал меж его бесконечных колоннад, вспоминая охоту на Зухоса и любовь Неферит.

Неожиданно ушей его коснулись частые шаги. Резко обернувшись, Лобанов увидел человека, закутанного в плащ – одни глаза светились из-под накидки.

Сергий красноречиво положил ладонь на рукоять цзяня. Человек в плаще выхватил гладиус.

Резкое движение или порыв ветра, гуляющего среди колонн, смахнул накидку с лица неожиданного противника, и Лобанов увидел знакомые злые глаза, косящие так, что взгляд разъезжался.

– Ород! Ты, что ли? Ну, и живуч же ты, сволочь мелкая!

Косой ощерился, поигрывая мечом.

– Вот мы и встретились, проклятый фромен! – глухо произнес он.

– И почему ты такой дурак? – вздохнул Лобанов. – Ань-ди возвел тебя в нани, ну и жил бы себе при дворе, полизывал бы регулярно задницу Сыну Неба и забот бы не знал. Зачем ты погнался за нами?

– Я. Ненавижу. Вас. Всех! – раздельно отчеканил Ород и бросился на Сергия, выписывая мечом кренделя.

Лобанов потихоньку отступал, отбивая бешеные атаки и не позволяя себе увлечься. Звон и лязг то убыстрялся, частя, то переходил в жестяной скрежет, когда клинки скрещивались и расцеплялись.

– Ненависть, – внушал Косому принцип, – это перегной страха. Перестань бояться, и ненависть твоя глупая пройдет! Хочешь, я оставлю тебе жизнь, и ты начнешь всё сначала? Или вернешься в Серику? Дослужишься до цзы…

– Проклятый… – выдохнул Ород. – Фромен!

– Ну, не хочешь, как хочешь, – холодно сказал Сергий и сделал неуловимое глазом движение. Отбить хитрый удар Косой не смог бы, даже если бы захотел – длины короткого гладия недоставало. А вот длинный цзянь легко, с противным чмокающим звуком, вошел в тело парфянина на треть.

Ород застыл, роняя меч и глядя выпученными глазами на окровавленный цзянь в руке Лобанова.

– Пр-р… – выдавил он. – Фр-р…

Косой рухнул на колени, пошатался, серея лицом, и вытянулся на плитах. Из-под тела медленно натекла вязкая черная жижица, пропитывая полу плаща.

– Peractum est,[59] – пробормотал Лобанов, отступая на шаг.

– Сергий!

Среди колонн заметалось дробное эхо, и к принцепсу выбежала Тзана.

– С тобой все в порядке? – выдохнула она. – Кто это?

Лобанов молча, носком ноги перевернул мертвое тело лицом вверх.

– Косоглазый! Вот ведь дрянь!

– А упорная какая…

– Пошли отсюда. Нашел где гулять! Тут самое дно.

– А сама-то?

– Мне можно, меня не тронут.

– Я бы тронул…

– Тебе можно, а если кто другой осмелится… Пусть только попробует.

– Пошли, Тзаночка, – ласково пропел Сергий, – пошли, моя амазоночка.

И они пошли.

До Остии квинквирема добралась к полудню. Консул, жадно разглядывая наплывающие стены, храмы, маяк, спросил Сергия:

– Скажи, принцип, что я могу сделать для вас? Забыть то, что вы для меня сделали, я не смогу, а отдариться деньгами… Хм. Такое не заведено между друзьями.

Лобанов усмехнулся.

– Ну, уж если тебя обуяла охота творить благие деяния и хлопотать за нас… – протянул он. – Тогда устрой нам римское гражданство, что ли. Довольно нам бегать вдоль и поперек, пора и вверх двинуть.

– Устрою! – твердо сказал консул.

Портовые хлопоты и городская суета остались в памяти Сергия неразличимым фоном. Так длилось до тех самых пор, пока они не вышли на Палатин и не оказались у ворот своего домуса. Четверо преторианцев, Тзана и Давашфари.

Решетчатые ворота были заперты, но уже было слышно недовольное ворчание Киклопа, поспешающего из парка, и урчание его «леопардиков».

Эдик кровожадно улыбнулся.

– Первым делом, – сказал он, – покормим зверушек луцепорятиной…

– Поддерживаю и одобряю, – кивнул Тиндарид.

– О, Гефестай! – воскликнула Давашфари. – Как же я счастлива! Я увидела Рим!

– А сейчас, – подхватил сын Ярная, – ты увидишь нашу скромную хибарку…

Косматый германец выбрался из кустов и тут же расплылся в радостной улыбке.

– Привет, Киклопик! – запрыгала Тзана. – Я вернулась! Мы все вернулись! Здорово, правда?

Примечания

1

Ханьская, или Поднебесная, империя – Китай. 873-й год от основания Рима – это 120-й год от Р. Х.

2

Римляне делили сутки на 24 часа, как и мы, расчленяя их на ночные и дневные. День начинался приблизительно в 6 утра (Hora prima, 1-й час дня) и продолжался – по-нашему – до 6 вечера (Hora duodecima, 12-й час). Длительность часа зависела от времени года – зимой час удлинялся, летом – укорачивался.

Китайцы разделяли сутки на 12 двойных часов, каждому присваивая название того или иного животного. Так, промежуток между 23 часами и 1 часом посвящался мыши, с часу ночи до 3 часов длился час быка, и так далее. Двойной час делился на 8 кэ, а каждая «кэ» – на 15 хуби, продолжительностью около минуты каждая.

3

Ликторы – почетные сопровождающие. Ликторы осуществляли парадные и охранные функции. Разным чинам и санам полагалось разное количество ликторов: весталка довольствовалась одним, эдил – двумя. Императору полагались 24 ликтора, консулу – 12.

4

Серика – Страна Шёлка, так римляне называли Ханьскую империю, то есть Китай. Senatus populus que Romanus (SPQR) – «Сенат и народ римский» – официальное название римского государства (китайцы именовали Римскую империю Дацинь – Великой страной Цинь). Парфия – мощная держава, чья территория довольно точно вписывается в границы современного Ирана. По сути, весь центр Евразии, от Атлантики до Тихого был в то время поделен между четырьмя великими державами – Римом, Парфией, Кушанским царством и Ханьской империей.

5

Белый тигр – покровитель запада в мистической китайской географии. «Путь Белого тигра» – дорога с запада на восток.

6

Клиенты – первоначально свободные плебеи, которым патрицианский род предоставлял участок земли для обработки с обязанностью заботиться о покровителе (патроне) и его защищать. Ко времени действия романа клиенты – это городская беднота, находившаяся в зависимости от богачей и охотно продававшая им свои голоса на выборах.

7

Декурия – десяток. Рабов в богатых домах было столько, что их разделяли по «бригадам»-декуриям.

8

Сестерций – основная денежная единица Рима, бронзовая монета, равная по стоимости двум бронзовым дупондиям или четырем медным ассам. Один асс соответствовал двум семиссам или четырем квадрантам. В свою очередь, четыре сестерция приравнивались одному серебряному денарию, а двадцать пять денариев были тождественны одному золотому денарию, или ауреусу.

9

Антиохия – город на сирийском побережье, третий по величине после Рима и Александрии. Ныне – турецкая Антакья. Евфрат парфяне называли Фуратом. Ктесифон – столица Парфии (сами парфяне выговаривали название своего стольного града так – Тизбон). Селевкия (по-парфянски – Селохия), родной город Искандера, располагалась напротив Ктесифона, через реку.

10

Батез – в современных понятиях – лорд.

11

Фромены – так парфяне называли римлян.

12

Ацатан – «свободный», самый низкий титул, что-то вроде «шевалье». Марцбан – генерал-губернатор. Фратарак – князь.

13

Арамазда – парфянская форма имени бога добра Ахурамазды. Анахита – богиня плодородия.

14

Ли – ханьская мера длины, приблизительно 0,5 км.

15

Акинак – короткий (0,5 метра) меч, распространенный у парфян и сарматов. Приспособлен и рубить, и колоть. Гладиус, или гладий, – римский меч той же длины, что и акинак.

16

Иды – середина месяца. Ноны – 7-й день марта, мая, июля и октября, 5-й день прочих месяцев.

17

SPQR – Senatus Populus Que Romanus (лат.) – Сенат и народ римский – официальное наименование римского государства.

18

Ныне Стромболи.

19

Тартар – глубочайшая бездна. По верованиям эллинов, была настолько же удалена от поверхности земли, насколько земля удалена от неба.

20

Ханьцы по несколько раз меняли свои имена. Лю Ху было «детским» именем императора. Взойдя на престол, он взял «посмертное» имя Ань-ди.

21

Эрехтейон – храм, посвященный Афине и Посейдону.

22

Внутреннее море – ныне Средиземное. Архипелаг – это многочисленные острова между Элладой и Малой Азией – Делос, Родос, Парос, Самос и т. д. Ликийское море римляне располагали напротив берегов Ликии (современная юго-западная Турция).

23

Локоть – мера длины, 52 см.

24

Цереалии – праздник в честь Цереры (с 12 по 19 апреля). Виналии посвящены Юпитеру и Венере (23 апреля). Флоралии праздновались с 28 апреля по 3 мая – славили богиню Флору.

25

Тессеры – непронумерованные бронзовые билеты, по которым зрителей пропускали в цирки и амфитеатры. Читателя может удивить, что Эдикус употребляет современные выражения и его понимают, но латынь была языком весьма развитым. Было слово «контролер» – contrarotulator, было слово «билет» – tabella, просто значения они носили отличные от тех, к которым мы привыкли.

26

Хайре! – эллинское приветствие, означающее «Радуйся!». На прощание, если ожидалась долгая разлука, говорили «Гелиайне!» («Будь здоров!»).

27

Койне – всеобщий эллинский язык, ставший международным в эпоху Александра Македонского.

28

Объединенные эллинско-сирийско-парфянско-арамейско-финикийские боги и богини.

29

Восточный океан – Тихий.

30

В консулы избирали летом – ровно на один год. Избранный вступал в должность, начиная с январских календ, а когда выходил срок и он слагал с себя полномочия, ему оставалось почетное звание консуляра – бывшего консула.

31

Мидия – древняя область на западе Парфии. Маргиана – северо-западный край парфянского государства. По реке Окс (Амударья) Маргиана граничила с Кушанским царством.

32

«Рояль» на латынь можно перевести так – «claviarium», но вот суть выражения про музыкальный инструмент в кустарнике не понять ни римлянину, ни ханьцу.

33

Окс, или Акес, – ныне Амударья.

34

У сарматов не было принято клясться в вечной любви. Мужчина и женщина, собираясь жить вместе, говорили друг другу: «Навсегда».

35

Талими – он же Тарамата. Ныне город Термез.

36

Контуберний – наименьшее подразделение в легионе, состояло из восьми воинов, проживавших в одной палатке и подкреплявшихся из одного котла.

37

В данном случае речь идет о Пяндже.

38

Комедские горы – Памир, Индийские – Гиндукуш.

39

Ныне – Дуньхуан.

40

Вань Ли Чан Чэн – «Стена в 10 000 ли», Великая Китайская стена. 1 ли – приблизительно полкилометра.

41

Западный край – ныне Восточный Туркестан.

42

Ныне Ланьчжоу.

43

Кантон – ныне Гуанчжоу. Однако Искандер ошибался – в те времена Кантон называли Фаньюй. Арабы говорили – Синийя.

44

Час дракона длился с 7 до 9 часов утра. Час змеи – с 9 до 11.

45

Гуй – демон, дух зла. По верованиям ханьцев, демоны боялись громких звуков, света и пламени.

46

Ябгу – кушанский князь.

47

Партава – так называли свою страну сами парфяне-парны. Интересен перевод этого названия: его примерное значение – Украина (от слова «парта» – край, окраина).

48

Есть основания полагать, что землей Фузан древние китайцы именовали Центральную Америку, куда доплывали их корабли.

49

Тай-хоу действительно умерла в 121-м году от Р. Х. Обстоятельства ее смерти неизвестны…

50

Зеленый дракон – покровитель Востока. Путь Зеленого дракона лежит с востока на запад.

51

Гун – почетный титул 1-й степени, его удостаивались лишь три высших сановника.

52

Нань – титул пятой степени, приблизительно тождественен барону.

53

Ци-ду-вэй – средний чин в кавалерии.

54

Бяо-ци-цзян-цзюнь – «военачальник пегого коня», высшее воинское звание.

55

Кан – общая лежанка из кирпича, зимою по ней пропускается тепло от печи.

56

Сыченбу – Цейлон.

57

То есть ширина равна 70,5 см при весе 926 граммов. Дорого ли это – 618 монет? Месячное жалованье офицера составляло 900 монет, коня можно было купить за 200.

58

Попасть иглой – римское выражение, идентичное нашему «В точку!».

59

Peractum est (лат.) – Получи свое.

Content

Валерий Большаков
Консул

Пролог

Часть первая «Путь Белого тигра»

Глава 1, в которой преторианцы собираются в цирк

Глава 2, в которой Сергий делает первый шаг по дороге в десять тысяч ли

Глава 3, в которой преторианцы постигают восточную премудрость

Глава 4, в которой появляется таинственный спаситель

Глава 5, в которой Сергий встречает «Али-Бабу с сорока разбойниками» и прячется в кувшине

Глава 6, из которой становится ясно, что Запад есть Запад, а Восток есть Восток

Глава 7, в которой Сергий убеждается, что выше гор могут быть только горы

Глава 8, в которой контуберний пересекает границу Поднебесной

Глава 9, в которой преторианцы делают зарядку

Глава 10, в которой преторианцев принимают при дворе Сына Неба, а Гефестай испытывает «сердечный укол»

Глава 11, в которой накал страстей достигает максимума

Часть вторая «Путь Зеленого дракона»

Глава 12, в которой Эдик устраивает салют

Глава 13, в которой преторианцы примеряют новые одежды

Глава 14, в которой преторианцы делают пересадку

Глава 15, в которой преторианцы не сходятся характерами с пиратами

Глава 16, в которой кому-то везет, а кому-то не очень

Глава 17, из которой становится ясно, чем похищение по-синхальски отличается от похищения по-римски

Глава 18, из которой доносятся звуки последнего и решительного боя

Глава 19, в которой сбывается мечта Давашфари

Примечания