Виктория Хислоп

Остров. Тайна Софии

Моей матери Мэри

Особая благодарность:

Музею острова Спиналонга;

Профессору дерматологии Ричарду Гроувзу, Империал Колледж;

Доктору Диане Локвуд, Лондонская школа гигиены и тропической медицины;

Ассоциации LEPRA

Островок Спиналонга, расположенный неподалеку от северного побережья Крита, с 1903 по 1957 год был крупнейшей греческой колонией для больных лепрой (проказой).

Плака, 1953

По узким улочкам Плаки пронесся прохладный осенний ветер, и она поежилась. Казалось, что тело и мысли онемели, но боль от этого не исчезла. Последние несколько десятков метров до пристани она опиралась на руку спутника и со стороны, наверное, напоминала дряхлую развалину, которой каждый шаг дается с трудом. Однако ее боль не была физической: у нее по-прежнему было крепкое тело женщины, которая всю жизнь провела на чистом воздухе Крита, кожа – свежей, а глаза – такими же яркими, как у любой другой жительницы острова.

Маленькая лодка, проседая под грузом коробок и тюков, стояла на приколе у берега. Мужчина спустился и, одной рукой взявшись за борт, протянул вторую женщине. Когда она уселась, он заботливо укутал ее плечи одеялом. Теперь единственным признаком того, что она была не просто еще одним бесформенным тюком, служили длинные пряди темных волос, трепещущие на ветру. Не говоря ни слова, мужчина осторожно отвязал лодку, и она отошла от берега. Он проделывал этот путь каждый день, но нынешняя поездка отличалась от обычного плавания: началось короткое путешествие навстречу новой жизни на Спиналонге. Путешествие в один конец…

ЧАСТЬ 1

Глава первая

Плака, 2001

В воздухе мелькнул развязавшийся канат, окропив обнаженные ноги молодой женщины каплями морской воды. Вскоре они высохли под жаркими лучами солнца – на небе не было ни единого облачка, – и девушка увидела, что ее кожа покрылась налетом соли, напоминающим татуировку в виде геометрических узоров. Девушку звали Алексис, и она была единственной пассажиркой небольшой видавшей виды моторной лодки, которая в эту минуту медленно отходила от пирса. Лодке предстоял недолгий путь на необитаемый остров посреди моря, и при мысли о мужчинах и женщинах, которые преодолели этот путь до нее, Алексис поежилась.

Спиналонга. Она покрутила это слово на языке, словно оно было косточкой от оливки. Остров лежал прямо по курсу, и, пока катер приближался к мощным стенам венецианской крепости, возвышающейся на берегу, Алексис вдруг ощутила, как тесно переплелись в этом месте прошлое и настоящее. Здесь несложно было уловить дыхание истории, причем дыхание теплое и живое. Обитатели этой крепости были реальными, а не призрачными, как во всех тех старинных дворцах и развалинах, в которых она побывала за последние недели, месяцы и годы.

Алексис могла бы провести еще день-другой среди руин дворца в Кноссе, пытаясь по немногочисленным уцелевшим осколкам истории представить, какой была здесь жизнь четыре тысячелетия назад. Однако в последнее время ее не покидало ощущение, что это прошлое было настолько далеким, что ее воображение просто неспособно туда проникнуть, – а главное, ей это было неинтересно. Несмотря на то что у Алексис была научная степень по археологии и должность в музее, она чувствовала, что интерес к древним цивилизациям в ней неуклонно угасает. Ее отец был известным ученым, увлеченным своей работой, и она так и не смогла преодолеть детской уверенности, что, пойдя по его стопам, сможет разделить подобный энтузиазм. Для такого человека, как Маркус Филдинг, древность цивилизации была изюминкой, которая разжигала его любопытство, но для его двадцатипятилетней дочери какой-нибудь вол, мимо которого она прошла этим утром, был намного более реальным и важным, чем Минотавр, якобы обитавший некогда в легендарном критском лабиринте.

Впрочем, будущая карьера сейчас не слишком волновала ее: гораздо более острым стал для нее вопрос, как быть с Эдом. В течение всего отпуска, пока они жарились под августовским критским солнцем, Алексис не покидало чувство, что под их когда-то многообещающим романом медленно подводится черта. Их отношения расцвели в разреженном микрокосме университета, но, перенесенные во внешний мир, сразу как-то увяли – и теперь, три года спустя после начала их романа, напоминали Алексис чахлый росток, который не выдержал пересадки из теплицы в открытый грунт.

Эд был очень красив, и это было не просто ее мнением, а неоспоримым фактом. Но иногда Алексис раздражала даже его внешность: вне всякого сомнения, она стала одной из основных причин частенько проскальзывающей в словах молодого человека заносчивости и его невероятного самомнения. Наверное, они сошлись по принципу «противоположности притягиваются»: у Алексис была бледная кожа, темные волосы и почти черные глаза, а голубоглазый блондин Эд мог сойти за эталон истинного арийца. Иногда Алексис казалось, что привычка Эда к самодисциплине и порядку передается и ей, хотя она всегда задыхалась в узких рамках – тогда как Эд, наоборот, терпеть не мог неопределенности.

В последнее время Алексис выводили из себя и многие другие качества Эда, которые всем миром воспринимались как сугубо положительные и выигрышные. Скажем, ее бесила его непоколебимая уверенность в себе. Эта уверенность возникла оттого, что он всегда, буквально с самого рождения, точно знал, каким будет его будущее: надежное положение в юридической фирме, неуклонное восхождение по служебной лестнице и полная комфорта жизнь в домах, расположенных в престижных районах. Алексис же была уверена только в одном, и постепенно эта уверенность в ней крепла: они с Эдом не пара. С приближением конца отпуска она все больше задумывалась о будущем, но для Эда места в нем не было. Даже в быту они были несовместимы: например, она выдавливала зубную пасту из начала тюбика, а он из конца. Но подобные мелочи Алексис готова была терпеть – в отличие от Эда. Его отношение к ее неряшливости происходило от жизненной позиции в целом, и Алексис давно решила, что его постоянное стремление разложить все по полочкам обязательно обернется желанием переделать ее под себя. Девушка пыталась заставить себя уважать потребность Эда в порядке, но ей очень не нравилось молчаливое неодобрение, с которым он взирал на ее слегка хаотический образ жизни. Она вспомнила, что в детстве намного уютнее ощущала себя в темном, погруженном в беспорядок кабинете отца, нежели в родительской спальне со строго функциональной обстановкой и стенами подобранных матерью светлых расцветок, от которых ее неизменно бросало в дрожь.

В их романе все всегда происходило так, как хотел Эд. Он явно относился к числу баловней судьбы: не прилагая особых усилий, учился лучше всех в классе, да и вообще был лидером и прирожденным победителем. Впрочем, Алексис полагала, что, столкнувшись с действительно серьезными трудностями, Эд может и не выдержать удара. Он считал весь мир своим домом, но девушка все больше понимала, что ей в этом доме места нет. Смогла бы она отказаться от независимости ради жизни с ним – пусть даже рассудок подсказывал ей, что это было бы правильным решением? И можно ли назвать разумным человека, который отказывается от дома в престижном Кенсингтоне ради неряшливой съемной квартиры в Крауч-Энд? Молодой человек был убежден, что осенью Алексис переедет жить к нему, но ей пришло время задуматься над тем, какой смысл в этом переезде, если они не собираются пожениться. А также решить, является ли Эд мужчиной, от которого она хотела бы родить детей. Эти вопросы уже несколько недель, если не месяцев, не давали Алексис покоя, и она понимала, что рано или поздно ей все равно придется ответить на них. Эд так много говорил сам и направлял столько усилий на надлежащую организацию их отдыха, что от его внимания просто ускользало то, что спутница его с каждым днем становилась все молчаливее.

Как же отличался этот отпуск от странствий по греческим островам, в которые Алексис как-то отправилась вместе с друзьями студенческих лет! Тогда они были свободны и ничем не обременены, и решение, что делать сегодня или завтра, остаться на этом острове или отправиться на следующий, на каком пляже поваляться или в какой бар зайти, принималось спонтанно, под влиянием порыва – часто они просто бросали монетку. Нынешней Алексис сложно было поверить, что жизнь может быть настолько беззаботной: теперешняя поездка проходила для нее под знаком конфликтов, споров и постоянного критического разбора собственных поступков. Впрочем, все началось еще задолго до того, как они с Эдом ступили на землю Крита.

«Ну как можно в двадцать пять лет быть так безнадежно неуверенной в будущем? – спрашивала она себя, укладывая вещи для поездки. – Я живу в квартире, которая мне не принадлежит, занимаюсь тем, что мне не нравится, и собираюсь поехать в отпуск с мужчиной, к которому почти ничего не испытываю. Когда же моя жизнь повернула не туда?»

В двадцать пять лет, нынешнем возрасте Алексис, ее мать София уже несколько лет как была замужем и успела родить двоих детей. Девушка не раз задавалась вопросом, какие обстоятельства заставили мать так рано повзрослеть и остепениться, тогда как Алексис до сих пор ощущала себя подростком. Быть может, узнай она больше о взглядах матери на жизнь, это научило бы ее принимать решения.

София крайне неохотно рассказывала о своем прошлом, и со временем эта скрытность воздвигла невидимую стену между ними. Алексис всегда забавляло то, что ее родители настойчиво поощряли в ней интерес к изучению прошлого и при этом не позволяли изучать прошлое собственной семьи. Ощущение, что София что-то скрывает от своих детей, создавало в семье настороженную атмосферу. Казалось, София Филдинг не только глубоко закопала свои корни, но и сама зарылась в землю над ними, никого туда не подпуская.

К прошлому матери Алексис вела только одна ниточка: выцветшая свадебная фотография, которая, сколько девочка себя помнила, стояла на тумбочке рядом с кроватью Софии. Серебряная узорчатая рамка фотокарточки от регулярной протирки полиролью сделалась совсем тоненькой. В раннем детстве Алексис любила прыгать на большом пружинном родительском ложе, и изображение улыбающихся, напряженно замерших новобрачных летало вверх-вниз перед ее глазами. Она много раз расспрашивала мать о красивой женщине в кружевах и мужчине с чеканным лицом и волосами цвета платины, запечатленных на фото, – спрашивала, как их зовут, почему у мужчины седина и где они сейчас. Но София всегда отвечала очень кратко: по ее словам, их звали тетя Мария и дядя Николаос, они жили на Крите, но уже умерли. В детстве эти ответы полностью удовлетворяли Алексис, однако теперь ей очень хотелось узнать об этих людях побольше. Если не считать фотопортретов ее самой и ее младшего брата Ника, никаких других снимков во всем просторном доме не было, и это автоматически делало свадебную фотографию загадочной и таинственной. Несомненно, люди, изображенные на ней, очень много значили для Софии в детстве, однако она всегда говорила о них крайне неохотно – вернее, попросту отказывалась что-либо говорить. Превратившись в подростка, Алексис стала уважать нежелание матери распространяться о своем прошлом: в те годы она и сама инстинктивно старалась ограничить общение с родителями и их вмешательство в свою жизнь. Но все это ушло в небытие вместе с юностью.

За день до отъезда Алексис побывала у родителей – в просторном доме в викторианском стиле, расположенном на тихой улочке Бэттерси. В их семье существовал обычай – перед возвращением Алексис или Ника в университет по окончании очередных студенческих каникул всем вместе посетить местную греческую таверну. Но на этот раз у Алексис были и другие основания навестить родительский дом. Ей хотелось посоветоваться с матерью по поводу отношений с Эдом, а также – что было не менее важно – задать несколько вопросов касательно ее прошлого. Поэтому она пришла почти на час раньше условленного времени, настроенная пробить броню материнской скрытности (или хотя бы попытаться это сделать).

Войдя в дом, она швырнула тяжелый рюкзак на выложенный плиткой пол и бросила ключ от входной двери на потемневший от времени вычурный латунный поднос на тумбочке в прихожей. Ключ громко звякнул о металл. Алексис сделала это намеренно: она знала, что больше всего на свете мать не любит, когда ее застают врасплох. Затем тишину дома нарушил возглас:

– Мама, привет!

По всей видимости, София была на втором этаже. Алексис взбежала по лестнице и вошла в спальню родителей, успев привычно поразиться царящему там порядку. На уголке зеркала аккуратно висели бусы матери, а на туалетном столике как по линейке выстроились духи. Да и вообще, все вещи находились на своих местах и в комнате не было ровным счетом ничего, что могло бы рассказать о характере или прошлом Софии – только фотография в рамке, как всегда, стоящая на тумбочке рядом с кроватью. Несмотря на то что Маркус тоже спал в этой комнате, его влияние, побежденное потребностью Софии в порядке, здесь абсолютно не чувствовалось. У каждого из обитателей этого дома был собственный уголок, и остальные не имели права устанавливать в нем свои порядки.

Педантичный минимализм спальни отражал характер Софии, а в кабинете Маркуса царил совсем иной дух. Пол здесь был заставлен внушительными стопками книг, которые иногда заваливались, и толстые тома разлетались по комнате. Чтобы пробраться к рабочему столу Маркуса, приходилось ступать по книгам. Отцу Алексис безумно нравилось работать в этом запущенном храме книги: обстановка в комнате напоминала ему об археологических раскопках, на которых каждый камешек обычно тщательно помечался, – хотя постороннему наблюдателю такое место могло показаться нагромождением никому не нужного хлама. В кабинете неизменно было тепло, и Алексис любила тихонько заходить сюда и читать, удобно устроившись в мягком кожаном кресле, из которого вечно торчала набивка, но которое, тем не менее, было для нее самым уютным и привлекательным местом в доме.

Несмотря на то что Алексис с братом много лет назад оставили отчий дом, их комнаты оставались такими же, какими были в детстве. В спальне Алексис стены по-прежнему были выкрашены в несколько угнетающий багровый цвет, который она сама выбрала, будучи угрюмым пятнадцатилетним подростком. Покрывало на кровати, ковер и гардероб были розовато-лиловыми. Алексис считала, что этот цвет – цвет приступов гнева и мигрени – неплохо сочетается со стенами, да так оно, в общем-то, и было. Родителям с самого начала не нравилась расцветка комнаты, и в последние годы Алексис разделяла их мнение – хотя в свое время сама подбирала все материалы. Рано или поздно родители должны были отделать все внутренние помещения заново, но в доме, в котором интерьер интересовал всех в последнюю очередь, это могло произойти и через десять лет, и через двадцать. Впрочем, цвет стен в комнате Ника уже давно не имел особого значения – они почти полностью были закрыты плакатами с изображениями игроков лондонского «Арсенала», групп, играющих в стиле хэви-металл-рок, и блондинок с невероятными бюстами. Гостиная была для Алексис и Ника общей территорией, но чаще всего здесь находился Ник: наверное, за свое детство и юность он провел на диване перед телевизором не менее миллиона часов.

Разумеется, кухня также была местом общего пользования. Ее центром был круглый сосновый стол родом из семидесятых годов – первый предмет мебели, совместно приобретенный Софией и Маркусом. Общение в доме чаще всего проходило за этим столом – здесь обитатели дома беседовали, играли в игры или вели жаркие споры, словом, занимались тем, что, вопреки всем расхождениям между ними, делало их семьей.

– Здравствуй, – приветствовала София отражение дочери в зеркале, не переставая расчесывать короткие мелированные волосы и одновременно пересматривать содержимое небольшой шкатулки с украшениями. – Я почти готова, – добавила она, вдевая в уши коралловые серьги в тон блузке.

Алексис не знала и не могла знать, что семейный ритуал всегда вызывал у матери неприятные чувства. Она старательно делала вид, что радуется, но от одной лишь мысли о скором отъезде дочери у нее в животе словно завязывался тугой узел. Казалось, способность Софии скрывать свои чувства возрастала пропорционально силе подавляемых чувств.

Женщина вгляделась в зеркале в лицо дочери, остановившейся за спиной, и испытала настоящее потрясение: Алексис совсем не была похожа на девочку-подростка, которую она всегда себе представляла. Из зеркала серьезно, вопросительно смотрела совсем взрослая женщина.

– Привет, мам, – тихо сказала Алексис. – Папа скоро придет?

– Вот-вот должен быть. Он знает, что завтра тебе рано вставать, и обещал не опаздывать.

Взяв в руки хорошо знакомую фотографию, Алексис сделала глубокий вдох. Ей было уже двадцать пять, но чтобы заставить себя ступить на неизведанную территорию материнского прошлого, ей надо было долго собираться с духом. Было ощущение, что она собирается тайком нырнуть под полицейское ограждение вокруг места преступления. Больше всего ей хотелось знать, что думает мать по поводу ее отношений с Эдом. Сама София вышла замуж, когда ей не было еще и двадцати, и Алексис сомневалась, что мать одобрит ее намерение отказаться от надежного Союза с таким человеком, как Эд. А возможно, все как раз наоборот и София считает Эда – если она вообще задумывалась над этим – неподходящей парой для дочери.

Алексис мысленно произнесла вопрос, который собиралась задать. Как мать в столь раннем возрасте пришла к убеждению, что человек, за которого она собирается выйти, именно тот, кто ей нужен? Почему она решила, что на протяжении последующих пятидесяти и даже более лет будет счастлива с ним? Или она никогда не задавалась подобными вопросами?

Когда слова уже готовы были сорваться с языка Алексис, она вдруг передумала, решив, что София может, как обычно, отказаться говорить на эту тему. Тем не менее один вопрос надо было задать в любом случае.

– Можно… – начала Алексис. – Можно мне побывать там, где ты выросла?

Если не считать имени, явственно указывавшего на греческие корни, единственным внешним признаком, который связывал ее с родственниками по материнской линии, были темно-карие глаза. И Алексис попыталась пустить их в дело – встретилась с матерью взглядом и долго не отводила его.

– В конце мы собираемся заехать на Крит, и было бы глупо упустить такую возможность, – продолжала она.

София была очень сдержанным человеком: она мало улыбалась, редко выказывала свои чувства, почти никогда не обнимала детей. Наверное, поэтому после слов дочери ее охватило желание найти предлог для отказа. Однако что-то ее остановило. Маркус не раз говорил ей, что Алексис навсегда останется их ребенком, но от матери она рано или поздно отдалится. София всегда энергично не соглашалась с этим замечанием, но в глубине души признавала его справедливость. И теперь, видя перед собой взрослую, независимую женщину, она окончательно убедилась в правоте мужа. Вместо того чтобы решительно сменить тему, как она делала всегда, когда разговор касался ее прошлого, София молчала, неожиданно для себя испытав прилив теплых чувств: желание дочери узнать побольше о своих корнях было вполне естественным, и даже более того.

– Да, наверное… – нерешительно проговорила она. – Наверное, можно.

Изумленная Алексис задержала дыхание, боясь, что мать может вдруг передумать.

София уже более уверенно продолжала:

– Тебе и впрямь выпала замечательная возможность побольше узнать о своих корнях. Я дам тебе письмо для Фотини Даварас, она хорошо знала моих родных. Наверное, она уже довольно старая, но зато прожила в деревне, поблизости от которой я родилась, всю жизнь. Она замужем за хозяином местной таверны, так что тебя там хорошо встретят.

Алексис буквально светилась от радости.

– Спасибо, мамочка! – воскликнула она. – Кстати, а где находится эта деревня? Скажем, относительно Ханьи?

– Она расположена на восток от Ираклиона, примерно в двух часах езды, – ответила София. – Так что поездка от Ханьи займет у вас четыре или пять часов – почти полдня. Уже должен прийти папа, поэтому я напишу Фотини позже, когда мы вернемся из таверны. Кроме того, надо будет показать тебе на карте, где находится Плака.

Раздался громкий стук в дверь. Это означало, что домой вернулся Маркус – он ездил в университетскую библиотеку. Посреди коридора стоял его пухлый кожаный портфель. Он был сильно затерт, почти все швы на нем разошлись, и из них торчали бумаги. Маркус носил очки, но производил впечатление настоящего медведя. У него были густые седые волосы, а весил он, вероятно, столько же, сколько его жена и дочь вместе взятые. Когда он увидел Алексис, сбегающую по лестнице, его лицо осветила радостная улыбка. Алексис оттолкнулась от предпоследней ступеньки и, взлетев, очутилась прямо в объятиях отца – как она это делала всегда, начиная с трехлетнего возраста.

– Папа! – воскликнула она.

Но даже это простое приветствие было, пожалуй, излишним.

– Золотая моя девочка… – проговорил Маркус, обнимая ее так крепко и одновременно нежно, как это могут делать лишь отцы очень крупного телосложения.

Вскоре они отправились в ресторан, расположенный в пяти минутах ходьбы от дома. Таверна «Лукакис» стояла в ряду роскошных кафе, чрезмерно дорогих кондитерских и модных ресторанчиков в стиле «фьюжен», но выделялась среди них своим постоянством. Она открылась еще до того, как Филдинги приобрели по соседству дом, а за время ее существования неподалеку успело возникнуть и уйти в небытие более сотни магазинов, ресторанов и забегаловок. Хозяин таверны Григорис поприветствовал Алексис с родителями как старых друзей. Их посещения были настоящими ритуалами, поэтому он знал, что будут заказывать его посетители, еще до того, как они расселись. Как обычно, Маркус, София и Алексис вежливо выслушали рассказ об особых блюдах этого дня, после чего Григорис, по очереди повернувшись к каждому из них, торжественно произнес:

– Блюдо дня, мусака, стифадо, каламири,[1] бутылка «рецины» и большая бутылка газированной воды.

Они кивнули и дружно рассмеялись, когда хозяин с деланно недовольным видом отвернулся, якобы обиженный тем, что они не приемлют новых блюд.

Говорила в основном Алексис – кстати, это она заказала мусаку. Она рассказала об их с Эдом планах на отпуск, а отец, заказавший каламири, время от времени вставлял замечания, рекомендуя посетить то или иное место археологических раскопок.

– Но, папа, ты же знаешь, что Эда не очень интересуют развалины! – хмуро заявила Алексис.

– Да знаю я, знаю, – спокойно ответил Маркус. – Но побывать на Крите и не увидеть дворца в Кноссе может только невежда. Это все равно что поехать в Париж и не удосужиться посетить Лувр. И это должен понимать даже Эд.

Они все отлично знали, как снисходительно Эд относится к понятию «высокая культура», и всякий раз, когда разговор касался приятеля Алексис, в голосе Маркуса начинали звучать легкие нотки пренебрежения. И не то чтобы ему не нравился Эд – его отношение даже нельзя было назвать неодобрением. Эд принадлежал именно к тому типу мужчины, которого каждый отец хотел бы заполучить в зятья, тем не менее когда Маркус представлял будущее дочери с ним, то каждый раз испытывал нечто вроде разочарования. София же, наоборот, буквально обожала Эда. Он был воплощением всего того, о чем она мечтала для дочери: респектабельности, надежности, уверенности в себе и в будущем… У Эда было даже нечто вроде фамильного древа: по его словам, кто-то из его предков принадлежал к английской аристократии, хотя Алексис считала это утверждение весьма сомнительным.

Вечер прошел просто замечательно. В последние несколько месяцев Алексис с родителями практически не виделась, поэтому не знала последних новостей, в частности о личной жизни Ника. Брат Алексис жил в Манчестере и учился в аспирантуре. Взрослеть он явно не собирался, и семью не переставала поражать запутанность его отношений с противоположным полом.

Затем Алексис с отцом заговорили о последних интересных случаях в археологии, и София поймала себя на том, что ее мысли вернулись к их первому приходу в этот ресторанчик. Тогда Григорис положил на стул Алексис целую стопку подушек, чтобы девочка могла достать до стола. К рождению Ника таверна уже успела разжиться высоким табуретом, и со временем дети полюбили яркий вкус тарамасалаты, паштета из икры, и соуса цацики, которые подавали официанты на крошечных тарелочках.

На протяжении почти двух десятков лет в этом ресторанчике под аккомпанемент играющих по кругу греческих мелодий отмечались практически все важные события их жизни…

София вспомнила, что Алексис давно уже не ребенок, и принялась обдумывать письмо в Плаку, которое предстояло написать. Она достаточно регулярно обменивалась с Фотини письмами – в частности, четверть века назад подробно описала рождение своего первого ребенка. Спустя несколько недель с Крита прислали крошечное, замечательно расшитое платьице, в которое София одела новорожденную дочь на крещение – несколько в нарушение традиций, но взять нужный детский наряд было негде. Некоторое время назад обмен письмами приостановился, но София была уверена, что если бы с Фотини что-то случилось, то ее муж обязательно сообщил бы об этом. София задумалась, как может теперь выглядеть Плака, и прогнала из мыслей непрошеный образ маленькой деревушки, застроенной шумными пивными с английским пивом. Она всем сердцем надеялась, что Алексис увидит Плаку такой, какой она была в день отъезда Софии в Англию.

С приближением ночи волнение Алексис от мысли, что она сможет лучше узнать прошлое своей семьи, все росло. Она знала, что отпуск наверняка обострит их с Эдом противоречия, но ради посещения родных мест матери можно было вытерпеть что угодно. Они с матерью нежно улыбнулись друг другу, и Маркус подумал, что времена, когда он исполнял роль посредника и третейского судьи между Софией и дочерью, похоже, близятся к концу. От этой мысли на его душе стало тепло: в конце концов, он был в обществе двух женщин, которых любил больше всего на свете.

Они доели, из вежливости выпив половину бутылочки раки, которую хозяин таверны по традиции выставил в качестве угощения, и вышли на улицу. Алексис заранее предупредила, что останется ночевать у родителей, и теперь с нетерпением ожидала возвращения в свою старую комнату. Проспав несколько часов в кровати из своего детства, она должна была рано утром встать, сесть на подземку и поехать в аэропорт Хитроу. И хотя девушка так и не спросила у матери совета относительно Эда, она была очень довольна вечером. Сейчас ей казалось более важным то, что она с согласия матери и даже при ее содействии побывает на родине Софии, и все тревоги по поводу более отдаленного будущего на время отошли на задний план.

По возвращении домой Алексис заварила Софии кофе, и та уселась за кухонный стол писать к Фотини. До того как запечатать конверт и передать его дочери, она переписывала письмо трижды, и все это время в кухне стояла полная тишина: София подошла к задаче со всей серьезностью. Алексис чувствовала, что если заговорит, то чары могут развеяться, а настроение матери – измениться.

Письмо Софии пролежало две с половиной недели во внутреннем кармане сумки Алексис, рядом с паспортом. По сути оно тоже было чем-то вроде паспорта, который должен был дать доступ к прошлому матери. Конверт вместе с ней преодолел путь от Афин до Крита и даже выдержал сильный шторм во время плавания на пароме от Пароса до Санторини. Они с Эдом приехали на Крит несколько дней назад и быстро сняли комнатку на набережной в Ханье – это было несложно, так как пик сезона прошел и большинство отдыхающих разъехалось.

До окончания отпуска оставалось совсем немного времени, и Эд, посетивший дворец в Кноссе и археологический музей в Ираклионе с таким видом, словно он делает Алексис одолжение, хотел только одного: провести эти несколько дней на пляже.

Однако у Алексис были другие планы.

– Завтра я еду в гости к старой подруге матери, – объявила она. Они сидели в таверне рядом с гаванью и ждали, пока принесут заказ. – Она живет за Ираклионом, поэтому меня не будет почти весь день.

До этого она ни разу не говорила о своем намерении побывать в Плаке, поэтому ожидала реакции Эда с некоторой тревогой.

– Отлично! – саркастически воскликнул он, после чего пренебрежительно добавил: – Само собой, ты берешь машину?

– Да, беру, если ты не против. До этого места сто пятьдесят миль, и на автобусе ехать очень долго.

– Что ж, надо понимать, выбора у меня нет? Разумеется, у меня нет и желания ехать с тобой.

От гнева глаза Эда сверкнули, словно сапфиры, но уже спустя несколько секунд он, опустив голову, погрузился в чтение меню. Алексис знала, что он будет дуться весь день, однако ничего другого ей не оставалось. Намного тяжелее она восприняла то, что Эд не проявил ни малейшего интереса к ее плану, хотя и этого вполне можно было ожидать. Он даже не спросил, как зовут женщину, которую она собирается навестить.

На следующее утро, как только солнце поднялось над холмами, окружавшими город, Алексис осторожно выбралась из постели и вышла на улицу.

Когда девушка просматривала в путеводителе по Криту раздел, посвященный Плаке, то неожиданно обратила внимание на нечто такое, о чем мать не сказала ни слова. В море, прямо напротив деревни, был какой-то остров, и хотя ему отводилось лишь несколько строк, информация показалась Алексис весьма любопытной.

Спиналонга. Этот небольшой остров, часть которого занимает венецианская крепость, в восемнадцатом столетии был захвачен турками. Большинство турок оставили Крит после провозглашения его независимости в 1898 году, однако местные жители отказались покинуть свои дома и выгодную контрабандную торговлю, процветавшую на Спиналонге. Они ушли с острова лишь в 1903 году, когда там была основана колония больных проказой. В 1941 году Крит захватили немцы, и он оставался в их руках до 1945 года, однако Спиналонгу из-за лепрозория они обходили стороной. В 1957 году жители покинули остров.

Похоже, что в прошлом основным занятием жителей Плаки было снабжение обитателей лепрозория всем необходимым для жизни, и Алексис удивило, что мать об этом не упомянула. Усевшись за руль взятого напрокат «Синкеченто», она сказала себе, что попытается найти время, чтобы побывать на острове. Разложив подробную карту Крита на пустующем пассажирском сиденье, девушка обратила внимание, что очертаниями остров похож на вялое животное, спящее на спине.

Проехав Ираклион, она попала на гладкую и прямую прибрежную дорогу, ведущую в сторону Спиналонги. Окрестности городков Херсонику и Малья представляли сплошную полосу суперсовременных отелей и пансионатов. Время от времени Алексис замечала дорожный указатель, который сообщал о каких-нибудь древних развалинах, расположенных совсем близко от очередного отеля, но ни разу не свернула с дороги: сегодня целью ее путешествия было поселение, процветавшее в двадцатом веке, – но не до нашей эры, как все эти осколки минойской цивилизации, а после Рождества Христова.

Сначала вдоль дороги непрерывной чередой тянулись оливковые рощи, затем холмы сменились прибрежными равнинами, а оливковые деревья – огромными плантациями краснеющих помидоров и поспевающего винограда. Сверившись с картой, Алексис свернула с главного шоссе и поехала в сторону Плаки. Дорога быстро сузилась, и она вынуждена была снизить скорость: время от времени ей приходилось объезжать груды скальной породы, осыпавшейся с невысоких гор, или ждать, пока дорогу перейдет очередная коза, сердито глядящая на нее сатанинскими глазами. Затем дорога поползла в гору, начались серпантины, и после очередного, особенно крутого виража Алексис, взвизгнув покрышками по гравию, остановила машину. Внизу сверкали ослепительно голубые воды залива Мирабелло, окруженные побережьем почти идеально симметричной формы, а в том месте, где правая и левая дуги соединялись, в море совсем рядом с берегом виднелось нечто вроде холмика. Издали казалось, что островок соединен с Критом, но на карте было заметно, что Спиналонгу (несомненно, это была она) отделяет от берега узкая полоска воды. Островок с гордым видом стоял посреди окружающих красот, на одном его конце можно было разглядеть остатки венецианской крепости, а за ней едва различимую сеточку из прямых линий – улицы поселка. В путеводителе говорилось, что сейчас на острове никто не живет: люди обитали здесь на протяжении многих тысячелетий, но менее полувека назад по какой-то причине покинули это место.

Алексис двинулась дальше. Несколько миль, оставшиеся до Плаки, она ехала очень медленно. Стекла малолитражки «Фиат-Синкеченто», которую они с Эдом взяли напрокат, когда прибыли на Крит, были опущены, и в салон врывался теплый ветерок, благоухающий тимьяном. Когда Алексис наконец затормозила на тихой центральной площади деревушки, было уже два часа дня. Ее ладони, сжимавшие пластиковый руль, были мокрыми от пота, и девушка обратила внимание, что левое плечо, на которое почти всю дорогу светило жаркое критское солнце, успело обгореть.

Судя по всему, она прибыла в греческую деревушку в самое неподходящее время – единственными живыми существами, которых можно было заметить в окрестностях центральной площади, были развалившиеся в тени собаки и коты. Впрочем, здесь наверняка обитали и люди: под деревом стоял чей-то мопед, а на лавке лежали открытая пачка сигарет и доска для игры в нарды с расставленными фишками. В воздухе стоял неумолчный треск цикад, который, как знала Алексис, не прекращался и в сумерках, после прихода долгожданной прохлады. Вероятно, деревня выглядела в точности так, как в семидесятых годах, когда здесь жила мать Алексис: здешней жизни просто незачем было меняться.

Девушка заранее решила, что попытается побывать на Спиналонге еще до встречи с Фотини Даварас. Она получала огромное удовольствие от чувства свободы и независимости, кроме того, ей пришло в голову, что было бы невежливо отправляться на остров вскоре после прихода в дом подруги матери. Алексис понимала, что ей придется сегодня же вернуться в Ханью, но пока что можно было просто наслаждаться поездкой, а заодно решить простенькую задачу по логистике: надо позвонить Эду и найти место, где перекусить.

Она решила поверить путеводителю на слово («Зайдите в бар местной рыбацкой деревушки Плака, где за несколько тысяч драхм несложно найти рыбака, который согласится отвезти вас на остров»): перешла площадь и, отведя в сторону разноцветье липких пластмассовых лент, закрывавших вход в деревенский бар – по крайней мере, так его называли в путеводителе, – вошла. По-видимому, ленты были повешены на входе с целью не пускать в помещение мух, а также создать в нем мягкий полумрак. Вглядевшись, Алексис увидела женщину, сидевшую за столиком. Она сделала несколько шагов вперед, и женщина сразу встала и зашла за стойку.

В горле Алексис пересохло от жары и пыли.

– Неро, палакало, – неуверенно проговорила она.

Женщина протиснулась мимо ряда гигантских стеклянных чанов с оливками и бара, в котором стояло несколько полупустых бутылок с прозрачным густым оузо, греческой виноградной водкой, открыла холодильник и достала запотевшую бутылку с минеральной водой. Она аккуратно налила воду в высокий бокал, бросила туда толстый ломтик лимона и передала бокал Алексис, после чего вытерла руки об огромный цветастый передник, охватывавший ее пышные бедра, и с акцентом спросила:

– Англичанка?

Алексис кивнула – в конце концов, в ее жилах была половина английской крови. Чтобы озвучить свое следующее желание, ей хватило одного слова:

– Спиналонга?

Женщина развернулась и вышла в дверь, расположенную за стойкой. До Алексис донесся ее приглушенный голос:

– Герасимо! Герасимо!

Послышался звук шагов по деревянной лестнице, и в бар вошел пожилой мужчина с сонными глазами – его явно вырвали из традиционного послеобеденного сна. Женщина стала что-то ему рассказывать, но единственным словом, которое разобрала Алексис, было «драхма» – оно прозвучало несколько раз. Было понятно, что именно втолковывали мужчине: ему представилась возможность заработать хорошие деньги. Он молча стоял и моргал, внимая наставлениям.

Затем женщина повернулась к Алексис и, взяв блокнот, нацарапала на чистом листке какие-то цифры и рисунок. Плохое знание греческого отнюдь не помешало Алексис понять, что ей хотят сказать: женщина просила за плавание на Спиналонгу и назад с двухчасовым пребыванием на острове двадцать тысяч драхм, то есть около тридцати пяти фунтов. Поездка выходила далеко не такой дешевой, как надеялась Алексис, но торговаться вряд ли стоило – кроме того, у нее просто не было на это времени. Поэтому она кивнула и улыбнулась пожилому рыбаку, который мрачно кивнул в ответ. В этот миг она вдруг поняла, что Герасимо молчит не потому, что не хочет говорить: он был немым.

Дорога до пристани и невзрачной моторной лодки Герасимо не заняла много времени. Они молча шли мимо спящих собак и домов с закрытыми ставнями. Деревушка по-прежнему не подавала признаков жизни – слышался только тихий стук их обуви по земле и неумолчное стрекотание цикад. Даже море было абсолютно гладким и спокойным.

Пока они пересекали полукилометровый пролив между деревушкой и островом, Герасимо несколько раз улыбнулся ей, но не более того. Кожа на его лице была темной и морщинистой, как у любого критского рыбака, который провел много лет в неспокойном море, по ночам боролся со стихией, а при свете дня латал сети под палящими лучами южного солнца. Несомненно, Герасимо было больше шестидесяти лет. Алексис даже предположила, что его возраст приближается к восьмидесяти. Ей вдруг подумалось, что можно было бы попытаться определить его годы по количеству морщин, как высчитывают возраст дуба по числу годовых колец на срезе. Лицо рыбака не выдавало абсолютно никаких чувств – ни грусти, ни страдания, ни радости. Лишь спокойствие старости и невозмутимость человека, многое повидавшего на своем веку. Наверное, он воспринимал туристов, наводнивших Крит в последние десятилетия, как очередных завоевателей: до них остров захватывали турки, а в середине двадцатого века и немцы, и почти все они не удосуживались хоть как-то выучить греческий. Алексис мысленно выругала себя за то, что не попросила мать обучить ее хотя бы самым нужным фразам, – она не сомневалась, что София говорит по-гречески свободно. Сама Алексис знала лишь несколько слов, и одним из них – эфхаристо – воспользовалась, чтобы поблагодарить Герасимо, когда он подал ей руку, помогая сесть в лодку. В ответ старик молча дотронулся до полы своей видавшей виды соломенной шляпы.

Когда лодка коснулась причала на Спиналонге, Алексис взяла фотоаппарат и две двухлитровые пластиковые бутылки с водой, которые ей почти насильно вручила женщина в кафе, и опять-таки с помощью Герасимо выбралась на пирс. Она обратила внимание, что рыбак не заглушил мотор, – судя по всему, он собирался вернуться в деревню. С помощью жестов он подтвердил, что приплывет через два часа, после чего медленно развернул лодку и направился в сторону Плаки. Алексис с минуту постояла на пустынном берегу, провожая его взглядом.

Она поняла, что осталась одна на необитаемом острове, и по ее телу пробежала дрожь. Как она выберется отсюда, если Герасимо забудет о ней? Сколько времени пройдет, прежде чем Эд найдет ее? Сможет ли она вплавь преодолеть полкилометра, отделяющие Спиналонгу от берега Крита?

Алексис никогда еще не была в таком безграничном одиночестве – до этого она вряд ли когда-либо отдалялась от людей более чем на несколько десятков метров, и если не считать сна, то ей не приходилось проводить без общения больше пары часов. Она вдруг со всей ясностью ощутила, насколько зависима от человечества, но попыталась собраться, сказав себе, что пара часов в одиночестве – просто мелочь по сравнению с пожизненной изоляцией от общества, на которую обрекались прежние обитатели Спиналонги.

Над ней буквально нависали массивные каменные стены венецианской крепости. Как же она обойдет это на вид непреодолимое препятствие? Но потом девушка заметила, что в месте, где стена закруглялась, есть небольшое входное отверстие высотой чуть больше человеческого роста. Приблизившись, она увидела, что темная дыра посреди сплошной каменной поверхности представляет собой начало длинного туннеля, ведущего неизвестно куда, – окончание его невозможно было увидеть за изгибом стен. За спиной Алексис блестело почти неподвижное море, а впереди тянулась в обе стороны сплошная стена, и оставалось только двинуться в темный, порождающий клаустрофобию проход. Однако после того как девушка преодолела пару десятков метров, полутьма вновь сменилась ярким послеполуденным солнцем, а вид крепости волшебным образом изменился. Зачарованная, Алексис застыла на месте.

Она стояла в начале длинной улицы, по обе стороны которой тянулись небольшие двухэтажные здания. На первый взгляд они не отличались от домов в любом другом населенном пункте Крита, но стоило присмотреться, и в глаза бросалось, что эти здания понемногу разрушаются. Оконные рамы под невообразимыми углами свисали с оборвавшихся петель, а ставни подрагивали и скрипели даже при легком ветерке с моря. Алексис медленно двинулась по запыленной улице, обращая внимание на все, что открывалось взгляду: церковь с массивной резной дверью по правую руку; строение, которое, если судить по большим окнам на первом этаже, было когда-то магазином; несколько более крупное, чем остальные, здание с деревянным балконом, арочным входом и остатками стены сада… Над всем этим нависала давящая, жутковатая тишина.

Первые этажи всех зданий превратились в настоящие джунгли дикорастущих цветов, а ползучие растения можно было увидеть и на вторых этажах, и на стенах, покрытых потрескавшейся штукатуркой. На многих домах до сих пор можно было разглядеть номера – 11, 18, 29, – и Алексис с удивлением подумала, что когда-то за этими дверями обитали люди. По-прежнему погруженная в нечто вроде транса, ощущая себя лунатиком, она медленно брела вверх по улице. Все это не было сном, и тем не менее в открывавшемся зрелище было что-то ненастоящее, ирреальное.

Алексис миновала дом, в котором, вероятно, располагалось кафе, затем нечто вроде административного здания и строение с рядами бетонных ванн – наверное, прачечную. Далее высилось уродливое трехэтажное здание со строгим железным балконом, огороженным прочными перилами. Размером этот дом резко контрастировал с остальными, и Алексис пришло в голову, что лет семьдесят назад человек, построивший его, наверняка считал его суперсовременным. Теперь огромные окна зияли провалами, а с потолков свисали провода, напоминающие пучки свернувшихся спагетти. Вид этого здания почему-то действовал на молодую женщину особенно угнетающе.

Выйдя за пределы поселения, она оказалась на заросшей дороге, которая вела в место, полностью лишенное каких-либо признаков цивилизации. Это был мыс с обрывистыми берегами высотой почти в сто метров. Алексис представила себе, какое отчаяние могли ощущать прокаженные, приходившие сюда: это место и впрямь напоминало край света. Она всмотрелась в изогнутый горизонт. До этой минуты она была настолько захвачена увиденным, настолько околдована аурой этого места, что напрочь забыла о себе и собственных жизненных сложностях. Алексис была единственным человеком на острове, и осознание этого подтолкнуло ее к любопытному выводу: быть одной еще не значит быть одинокой. От этой мысли она ощутила прилив сил и решимости по возвращении домой начать новый этап жизни – уже без Эда.

Вернувшись в молчаливый поселок, она некоторое время сидела на каменной ступеньке, попив воды из запасов, которые привезла с собой. Вокруг царило полное спокойствие, лишь время от времени нарушаемое шуршанием ящерицы по сухим листьям, которые ковром устилали полы мертвых домов.

Алексис подумала, что, должно быть, больные лепрой ежедневно смотрели через пролив на Плаку и видели каждое здание, каждую лодку, – и даже, возможно, жителей деревни, занимающихся повседневными делами. Она догадывалась, что они должны были чувствовать: это зрелище было для них подлинными танталовыми муками.

Интересно, что могли бы рассказать эти стены? Несомненно, они были свидетелями великих страданий. Заболеть проказой и оказаться изолированным в обществе себе подобных на этом каменистом островке – более тяжелую судьбу сложно себе представить. Однако Алексис привыкла делать выводы на основании археологических находок, а того, что она здесь увидела, было достаточно, чтобы понять, что эмоции здешних обитателей не ограничивались грустью и отчаянием. Если бы существование этих людей состояло из сплошных страданий, зачем нужны были бы кафе? Или официальное здание, которое могло быть чем-то вроде муниципалитета или ратуши? Да, над городком плотным облаком висела застарелая грусть, тем не менее жизнь здесь была во многих отношениях вполне нормальной – очевидные признаки этого стали для Алексис большой неожиданностью. Если судить по достаточно развитой инфраструктуре, на этом крошечном островке существовала целая община, кусочек общества – то есть это было не просто место, в которое люди попадали, чтобы прожить остаток жизни и умереть.

Время на Спиналонге пролетело очень быстро: взглянув на часы, Алексис увидела, что уже пять. Солнце по-прежнему стояло высоко, а жара была такой сильной, что девушка напрочь утратила чувство времени. С бьющимся сердцем она вскочила на ноги: несмотря на то что местная тишина и умиротворенность пришлись ей по душе, мысль, что Герасимо может уплыть без нее, наполнила Алексис страхом. Она торопливо прошла по длинному темному тоннелю и вышла на причал за стеной. Старый рыбак сидел в лодке и ждал. Увидев ее, он повернул ключ и завел мотор – несомненно, он не собирался оставаться на острове дольше, чем было необходимо.

Обратное плавание до Плаки заняло лишь несколько минут. Алексис облегченно вздохнула, увидев бар, с которого началось ее путешествие, и взятую напрокат машину, которая стояла прямо напротив входа. Деревня уже успела возродиться к жизни. На порогах сидели, беседуя о чем-то, женщины, а под деревьями на улице играли в карты, пуская в воздух клубы табачного дыма, мужчины. Алексис и Герасимо все так же молча зашли в бар, где их встретила барменша – по всей видимости, она приходилась старому рыбаку женой. Отсчитав несколько мятых купюр, Алексис передала их женщине.

– Хотите пить? – на плохом английском спросила та.

Алексис почувствовала, что ей хочется не только пить, но и есть. За весь день у нее во рту не было и маковой росинки, а от жары в сочетании с морской качкой стало даже дурно.

Вспомнив, что подруга матери работает в деревенской таверне, она сняла рюкзак и нашла там мятый конверт с письмом Софии. Когда она показала адрес барменше, та сразу закивала в знак того, что адресат ей знаком, и, взяв Алексис за руку, вывела ее на улицу и повела параллельно берегу.

Таверна стояла метрах в пятидесяти от бара, на небольшом причале, выступающем в море. При виде покрашенных синей краской стульев и клетчатых сине-белых скатертей на столиках Алексис показалось, что она очутилась в оазисе посреди пустыни, а когда ее поприветствовал хозяин таверны Стефанос (заведение так и называлось – «У Стефаноса») уверенность, что здесь ей понравится, лишь окрепла.

«Я буду сидеть за одним из этих столиков и наблюдать за закатом», – промелькнула мысль.

У всех владельцев таверн, которых ей довелось видеть, было нечто общее – густые, аккуратно подстриженные усы, и Стефанос не стал исключением. Но, в отличие от большинства своих коллег, он не выглядел человеком, который сам ест не меньше, чем подает посетителям. По-видимому, местные жители приходили в таверну попозже, так что Алексис была единственным клиентом. Она села за столик на краю пирса.

– Скажите, Фотини Даварас здесь? – несмело спросила она. – У меня для нее письмо.

Стефанос говорил по-английски намного лучше, чем супруги из бара. Он дружелюбно ответил, что его жена, разумеется, на месте и выйдет к Алексис, как только закончит дела на кухне, а пока предложил принести гостье фирменные блюда, на которые та не обратила внимания в меню. Чтобы Алексис немного утолила голод, Стефанос принес ей стаканчик охлажденной рецины и ломтик грубого хлеба. Доев хлеб, девушка ощутила, что голод и впрямь отступил. Она получала большое удовольствие от этого дня и поездки, а одиночество лишь подчеркивало давно не испытываемое ею чувство свободы и независимости.

Алексис перевела взгляд на Спиналонгу за проливом. Больных проказой уж никак нельзя было назвать свободными людьми, но, быть может, в обмен на свободу они получали нечто не менее важное?

Стефанос вернулся с несколькими белыми тарелочками, которые нес в одной руке. На них лежали крошечные порции каких-то очень вкусных на вид блюд, которые, по словам хозяина таверны, были «с пылу с жару». Здесь были креветки, фаршированные цукини, миниатюрные сырные пирожки… Алексис подумала, что еще никогда не видела такой аппетитной еды. Или все дело в том, что она целый день ничего не ела?

Подходя к столику, Стефанос обратил внимание, что девушка задумчиво смотрит на остров. Его заинтересовала симпатичная англичанка, которая, по словам жены Герасимо Андрианы, в полном одиночестве провела полдня на Спиналонге. В разгар сезона на остров каждый день отправлялось несколько лодок, набитых туристами, однако большинство из них оставались там не более чем на полчаса, после чего возвращались на свои комфортабельные курорты, расположенные дальше по побережью. Почти все эти люди приезжали сюда, движимые нездоровым любопытством, и если судить по обрывкам разговоров, которые Стефанос слышал, когда туристы останавливались в его таверне, то увиденное чаще всего их разочаровывало. Видимо, они ожидали лицезреть нечто большее, чем кучка полуразрушенных зданий и церковь с заколоченными досками окнами. «И чего же вы ждали? – всегда хотелось спросить греку. – Трупов? Брошенных костылей?» Бестактное любопытство туристов неизменно его раздражало, но эта девушка была совсем не такой.

– Как вам остров? – спросил Стефанос.

– Он удивил меня, – ответила Алексис. – Я ожидала, что там будет ужасно грустно, да так оно и было, но одной грустью дело не ограничилось. Видно, что люди, которые там жили, не просто сидели на одном месте и жалели себя, – по крайней мере, мне показалось именно так.

Такое впечатление от посещения Спиналонги было нетрадиционным, но, в конце концов, эта девушка пробыла на острове дольше, чем большинство туристов. Алексис охотно ответила на вопрос Стефаноса, а поскольку владелец таверны всегда был не прочь попрактиковаться в английском, беседа обещала быть интересной и плодотворной.

– Сама не знаю, почему мне так показалось… Скажите, я права? – спросила Алексис.

– Я могу присесть? – поинтересовался Стефанос, не дожидаясь ответа, подтянул от соседнего столика плетеный стул и опустился на него. Он сразу почувствовал, что эта молодая женщина по-настоящему прониклась магией Спиналонги.

– У моей жены была подруга, которая когда-то жила там, – продолжал он. – Она одна из немногих местных жителей, жизнь которых была связана с островом. Все остальные, как только было открыто лекарство от лепры, постарались уехать как можно дальше – кроме нее и, разумеется, Герасимо.

– Герасимо был… прокаженным? – спросила крайне удивленная Алексис.

Несомненно, это объясняло его желание поменьше находиться на острове. Девушку охватило любопытство.

– Скажите, а ваша жена когда-нибудь плавала на остров?

– Много раз, – ответил Стефанос. – Она знает о нем больше, чем кто-либо здесь.

В таверну зашли посетители, и грек поднялся, чтобы указать им места и подать меню. Солнце уже ушло за горизонт, и небо приобрело насыщенный розовый оттенок. В остывающем на глазах воздухе порхали и стремительно пикировали ласточки, ловившие насекомых. Алексис казалось, что после ее отъезда из Ханьи прошла целая вечность. Она съела все, что принес Стефанос, но по-прежнему испытывала чувство голода.

Она как раз раздумывала, стоит ли зайти в кухню и выбрать что-нибудь еще – такое поведение посетителей считалось на Крите вполне нормальным, – когда пожилая женщина принесла основное блюдо.

– Это приготовлено из сегодняшнего улова, – сообщила она, ставя на столик овальный поднос. – Мы называем эту рыбу «барбуни», а по-английски она, кажется, зовется барабулькой. Надеюсь, я приготовила ее именно так, как вам нравится, – слегка обжарила с зеленью в небольшом количестве оливкового масла.

Алексис была поражена – и не столько замечательным видом блюда или мягким, почти без акцента английским женщины, сколько ее красотой. Она не раз слышала слова «ее лицо позвало в путь тысячу кораблей», и сейчас перед ней стояла живая иллюстрация к старинному выражению.

– Спасибо, – наконец сказала она. – Выглядит очень аппетитно.

Казалось, женщина собиралась отойти, но потом заметила:

– Муж говорил, что вы спрашивали меня.

Алексис в очередной раз удивилась: мать сказала, что Фотини за семьдесят, но женщина, стоявшая перед ней, была очень стройной, на ее лице почти не было морщин, а волосы, собранные в пучок на макушке, все еще имели цвет спелого каштана. Она ничуть не была похожа на старуху, которую ожидала увидеть девушка.

– Но разве вы… Фотини Даварас? – неуверенно проговорила Алексис, поднимаясь.

– Да, это я, – спокойно заверила ее женщина.

– У меня для вас письмо, – приходя в себя, сообщила Алексис. – Его написала моя мать, София Филдинг.

Лицо Фотини Даварас осветилось радостной улыбкой.

– Так ты дочь Софии? Но это же замечательно. Как она? Надеюсь, все хорошо?

Фотини взяла протянутое письмо так, как будто это было сокровище, и прижала конверт к груди с таким видом, словно это была сама София.

– Как я рада! – продолжала она. – От нее не было вестей вот уже несколько лет, со времен смерти ее тети. Раньше она писала мне каждый месяц, но потом почему-то перестала. Я очень волновалась из-за того, что на мои последние письма не было ответа.

Все услышанное было для Алексис внове: она понятия не имела, что мать регулярно отправляла на Крит письма и получала ответы.

«Очень странно, что за все эти годы я ни разу и не увидела письма с греческой маркой, – подумала девушка. – Я наверняка обратила бы на него внимание».

Будучи «жаворонком», она почти всегда сама забирала письма из-под коврика у входной двери. Все говорило о том, что мать старательно скрывала свою переписку с Фотини.

Обняв Алексис за плечи, Фотини всматривалась в ее лицо миндалевидными глазами:

– Дай-ка я взгляну… Да, ты очень похожа на нее. А еще больше – на бедняжку Анну.

Анну? Сколько Алексис ни пыталась узнать хоть что-то о воспитавших Софию дяде и тете с фотографии, мать ни разу не произносила этого имени.

– Твою бабушку, мать Софии, – быстро добавила Фотини, обратив внимание на удивленное выражение лица Алексис.

По спине девушки пробежал холодок: получалось, мать была даже более скрытной, чем она считала до этого! Стоя в сгущающихся сумерках над краем чернильно-черного моря, она сказала себе, что говорит с человеком, который вполне мог бы ответить на многие вопросы.

– Ну что же ты, садись! – воскликнула Фотини. – Ты обязательно должна попробовать барбуни.

Аппетит у Алексис почти пропал, но она решила, что было бы невежливо отказываться. Они сели за столик.

И хотя Алексис изнывала от желания задать Фотини все мучившие ее вопросы, она заставила себя терпеливо отвечать на дотошные расспросы женщины. Фотини Даварас хотела знать, как дела у матери, довольна ли она жизнью, какой человек ее отец, почему она решила приехать на Крит…

От пожилой женщины веяло теплом, как от летней ночи, и Алексис поймала себя на том, что рассказывает все без утайки. По возрасту Фотини годилась ей в бабушки, но в представлении Алексис бабушка должна была держаться совсем не так. Более того, Фотини Даварас была прямой противоположностью той согбенной старушки в черном, которую она себе представляла, когда мать передавала ей письмо. Интерес Фотини к жизни Алексис казался вполне искренним, и девушка подумала, что уже давно ни с кем так не говорила – если вообще говорила когда-нибудь. Куратор в университете иногда выслушивал ее с очень внимательным видом, но в глубине души она понимала: он делает это лишь потому, что ему за это платят. А Фотини Даварас она открыла душу сразу и безоговорочно.

– Мать всегда делала тайну из своего детства и юности, – сказала она. – Я знала только, что она родилась где-то здесь и что ее воспитывали дядя и тетя, а также то, что в восемнадцать лет она уехала с Крита, чтобы никогда больше туда не возвращаться.

– И это все? – спросила Фотини. – Больше София тебе ничего не рассказывала?

– Да, больше ничего. Я приехала на Крит еще и поэтому: мне хотелось узнать о своих корнях побольше. И мне интересно, почему она так решительно оставила свое прошлое в прошлом.

– Но почему тебе захотелось этого только теперь? – поинтересовалась Фотини.

– Причин много, – ответила Алексис, опустив взгляд в тарелку. – Но главная из них связана с моим парнем. Лишь недавно я осознала, как повезло матери, что она встретила отца, – прежде мне казалось, что их отношения самые обычные.

– Я рада, что они счастливы вместе. Этот союз в свое время удивил нас всех, но когда мы увидели, что их семейная жизнь складывается просто отлично, то уже не беспокоились о ней.

– Странно все это, правда? Я почти ничего не знаю о матери. Она никогда не рассказывает о своем детстве, о годах, проведенных здесь…

– Правда? – вставила Фотини.

– У меня такое чувство, – продолжала Алексис, – что то, что я узнаю о матери, может помочь мне в жизни. Ей повезло познакомиться с таким замечательным человеком, как отец, но как она поняла, что он – именно то, что ей нужно? Мы с Эдом вместе вот уже более пяти лет, но я до сих пор не уверена, что нам стоит встречаться.

Это высказывание было несвойственно обычно прагматичной Алексис. Более того, девушка осознавала, что оно могло прозвучать довольно туманно, даже странно, ведь она познакомилась с Фотини менее двух часов назад. Да и вообще, с чего она взяла, что пожилую гречанку заинтересуют подробности ее личной жизни, – даже если Фотини очень добросердечный и отзывчивый человек?

К столику подошел Стефанос. Собрав тарелки, он исчез, но вскоре вернулся с кофе и двумя большими бутылками бренди цвета патоки. Другие посетители таверны уже успели уйти – кроме Алексис и хозяев, на террасе никого не было.

Разгоряченная кофе, а еще больше – забористой «Метаксой», Алексис приступила к расспросам. Прежде всего она поинтересовалась, как давно Фотини знает ее мать.

– Практически со дня ее рождения, – ответила пожилая женщина и вдруг замолчала, сказав себе: «Фотини Даварас, кто ты такая, чтобы рассказывать этой девушке о прошлом ее семьи, которое собственная мать, несомненно, хотела скрыть от нее?»

Но затем она вспомнила о письме в кармане передника. Достав его, женщина взяла со стола нож и вскрыла конверт.

«Здравствуй, дорогая Фотини!

Пожалуйста, прости за то, что я так давно тебе не писала. Я знаю, что не обязана ничего объяснять тебе, но поверь: я часто о тебе думаю. Это письмо тебе передаст моя дочь Алексис. Ты ведь примешь ее так же радушно, как всегда принимала меня? Я могла бы и не спрашивать…

Алексис интересует прошлое семьи, и ее можно понять. Но я обнаружила, что мне очень трудно, если не невозможно, что-то ей рассказать. Со временем стало все сложнее вытаскивать прошлое на свет Божий… Странно, правда?

Я знаю, она задаст тебе кучу вопросов – в конце концов, она историк по образованию и призванию. Ответишь ли ты на них? Ты была свидетелем всех событий, и я уверена, что ты могла бы рассказать о них более полно и правдиво, чем я сама.

Пожалуйста, Фотини, нарисуй ей полную картину того, что было! Ее благодарность не будет знать границ. Кто знает, возможно, по возвращении в Англию она сможет сообщить мне что-то такое, чего я не знаю. И еще: покажи ей место, где я родилась – я уверена, она захочет увидеть его, а также Агиос Николаос.

Крепко целую тебя и Стефаноса. Передавай мои сердечные приветы вашим сыновьям.

Спасибо тебе за все.

С любовью,

София».

Дочитав письмо, Фотини аккуратно сложила его, убрала в конверт и посмотрела на Алексис, которая все то время, пока она читала, не сводила с нее любопытных глаз.

– София попросила рассказать тебе историю своего рода, – сообщила женщина. – Но эта история – не из тех, которые стоит рассказывать на сон грядущий. По воскресеньям и понедельникам таверна не работает, и я буду в твоем распоряжении, тем более что туристов сейчас немного. Не хотела бы ты пожить у нас пару дней? Мы будем очень рады.

Глаза Фотини поблескивали в темноте – не исключено, что это были слезы волнения.

Алексис почувствовала, что, оставшись в Плаке, потратит время с несоизмеримо большей пользой, чем если бы вернулась в Ханью и посетила с Эдом еще парочку археологических музеев. Какой смысл изучать останки древних цивилизаций, если ей подвернулась возможность вдохнуть жизнь в историю собственной семьи? Ни единой причины отказываться от предложения Фотини не было: достаточно послать Эду короткое сообщение, что она останется в Плаке на день-другой. И хотя Алексис понимала, что подобное неуважение обидит Эда, игра стоила свеч. В конце концов, что мешает ей делать то, что хочется?

На мгновение мир словно застыл, и даже темное, спокойное море, казалось, затаило дыхание. Высоко в чистом небе молча дожидалось ее решения самое яркое небесное созвездие – Орион, великан-охотник, который, согласно древнегреческим мифам, был вознесен на небеса богами.

Алексис подумала, что другого случая собрать воедино разрозненные кусочки мозаики, из которых состояло прошлое матери, может и не быть, – не исключено, что вскоре все это могло окончательно обратиться в прах. По существу, выбора у нее не было.

– Спасибо, – тихо ответила она, внезапно ощутив, как накатывает усталость. – Я с огромным удовольствием погощу у вас.

Глава вторая

В эту ночь Алексис спала очень крепко. Когда они с Фотини наконец отправились спать, было уже начало второго, и все события этого бесконечного дня – долгая поездка в Плаку, прогулка по Спиналонге и термоядерная смесь пряной греческой кухни и «Метаксы», – слившись воедино, привели к тому, что девушка мгновенно погрузилась в глубокий сон.

Когда яркий солнечный свет наконец ворвался в щель между плотными дерюжными занавесками и упал на подушку Алексис, было уже около десяти часов утра. Луч солнца разбудил ее, и она невольно закрыла лицо простыней, которой укрывалась. За последние две недели она не впервые просыпалась по утрам на новом месте, и каждый раз ее охватывало легкое замешательство – чтобы прийти в себя и понять, где находится, девушке требовалось время. Чаще всего матрасы дешевых гостиниц, в которых они с Эдом останавливались, были либо продавлены в центре, либо впивались в бока пружинами, выпирающими из набивки. С таких постелей Алексис всегда поднималась утром с удовольствием, но сейчас она лежала совсем на другой кровати – более того, и комната была совсем другой. Круглый стол, накрытый кружевной скатертью, табурет с выгоревшим плетеным сиденьем, несколько акварелей в рамках на стенах, подсвечник, словно органными трубами, унизанный потоками воска, пучок ароматной лаванды на двери, стены, выкрашенные в нежно-голубой цвет в тон постельному белью, – все это заставило Алексис чувствовать себя здесь как дома или даже еще уютнее.

Девушка отдернула занавески, и ее глазам открылся просто-таки ослепительный вид на поблескивающее море и остров, который из-за мерцания и трепета уже горячего воздуха казался дальше, чем был на самом деле.

Когда Алексис уезжала из Ханьи, то не собиралась оставаться в Плаке. Она представляла себе короткую встречу с пожилой женщиной, знакомой матери по временам детства, и короткую экскурсию по деревушке с последующим возвращением к Эду. Поэтому она не взяла с собой ничего, кроме карты и камеры, и уж тем более не позаботилась захватить сменную одежду и зубную щетку. Впрочем, Фотини не бросила ее в беде, быстро найдя самое необходимое: старую рубашку Стефаноса, в которой можно было спать, и чистое, пусть и немного застиранное полотенце. Алексис увидела в ногах кровати цветастую блузку. Блузка была не в ее стиле, но после жары и пыли предыдущего дня она была рада любой возможности сменить одежду. Такое проявление почти материнской заботы девушка просто не могла оставить без внимания – и пусть бледно-розовые и светло-голубые тона не сочетались с ее одеждой цвета хаки, какое это имело значение? Она на скорую руку умылась холодной водой в крошечной раковине в углу комнаты и принялась внимательно рассматривать в зеркале свое загорелое лицо. Она была настолько взбудоражена, что чувствовала себя ребенком, который дошел до кульминации захватывающего рассказа. На этот день Фотини должна была стать ее Шахеризадой.

Надев отглаженную, накрахмаленную хлопчатобумажную блузку – обычно она носила одежду из другой ткани, и ощущение было весьма необычным, – Алексис спустилась по темной лестнице на первый этаж и очутилась в кухне ресторанчика. Ее привлек сюда сильный аромат крепкого, только что заваренного кофе. Фотини сидела за большим, топорным на вид столом посреди комнаты. Несмотря на то что стол, безусловно, был тщательно протерт, создавалось впечатление, что на нем остались следы всех кусков мяса, которые отбивались тут, и всей зелени, которая измельчалась на его поверхности. Не приходилось сомневаться, что на этом столе побывали тысячи и тысячи блюд и продуктов, лишь мгновение назад вынутых из раскаленной печи или из кастрюли.

Фотини встала навстречу гостье.

– Kalinera, Алексис! – дружелюбно поприветствовала она девушку.

На ней была блузка, похожая на ту, которую она позаимствовала Алексис, но другого цвета – коричневато-желтая, в тон длинной юбке, облегающей ее все еще стройные бедра и доходящей до лодыжек. Первое впечатление от необычайной красоты женщины, так поразившей Алексис накануне вечером, в мягком закатном полумраке, не было ошибочным. Величественная фигура пожилой критянки, ее большие глаза напомнили девушке образы, запечатленные на огромной минойской фреске в Кноссе, – яркие портреты, которые пережили несколько бурных тысячелетий и при этом были настолько простыми, что казались современными.

– Как тебе спалось? – поинтересовалась Фотини.

Подавив зевок, Алексис с улыбкой ответила:

– Очень хорошо.

Фотини тем временем поставила на поднос кофейник, несколько больших чашек с блюдцами и буханку хлеба, который только что достала из печи.

– Мне очень жаль, но хлеб немного перепекся. В воскресеньях плохо лишь то, что пекарь тоже устраивает себе выходной и валяется в постели допоздна. Так что будь готова к тому, что хлеб окажется чересчур сухим, – улыбнулась Фотини.

– Меня это не беспокоит, ведь можно запивать его кофе, – ответила Алексис, вслед за женщиной проходя через занавешенный пластмассовыми лентами дверной проем на террасу. С красных пластиковых столов были сняты скатерти, без которых они казались необычно голыми.

Две женщины – пожилая и молодая – сели за один из столиков и некоторое время глядели на море, плескавшееся внизу о камни. Затем Фотини взяла в руки кофейник, и в белую фарфоровую чашку темным потоком хлынула густая жидкость. После опостылевшего «Нескафе», подаваемого повсюду с таким видом, словно безвкусные гранулы растворимого кофе были настоящим деликатесом, напиток, приготовленный Фотини, показался самым вкусным кофе в жизни Алексис. Казалось, никто просто не осмеливался сообщить грекам, что «Нескафе» уже давно не был новинкой, – теперь людям, и Алексис в том числе, гораздо больше хотелось этого старомодного, своей густотой напоминающего патоку ароматного напитка. Сентябрьское солнце было приятно теплым, а критское небо – прозрачно голубым, и после невыносимой жары последних недель легкая утренняя прохлада воспринималась как благословение. Днем было уже не так жарко, как всего лишь неделю назад, кроме того, закончились яростные обжигающие ветры, не стихавшие почти все время их отпуска.

Некоторое время Алексис и Фотини молча сидели в тени тента. Положив ладонь на запястье девушки, Фотини сказала:

– Я очень рада, что ты приехала – ты даже не можешь представить себе, насколько. По правде говоря, меня сильно задело то, что твоя мать перестала мне писать. Я хорошо ее понимаю, но ведь она собственными руками разорвала такую важную связь с прошлым!

– Я понятия не имела, что она все это время писала вам, – произнесла Алексис, испытывая желание извиниться за поведение матери.

– Первая часть ее жизни была очень трудной, – продолжала Фотини, – но все мы здесь старались сделать ее счастливой или хотя бы довольной жизнью.

Должно быть, на лице Алексис появилось озадаченное выражение, и пожилая женщина поняла, что слишком торопится. Она налила им еще по чашке кофе и на время замолчала, видимо, раздумывая, с чего бы начать. Ей подумалось, что придется вернуться в прошлое дальше, чем она намеревалась сделать ранее.

– В таких случаях обычно говорят: «Начну сначала», – вновь заговорила Фотини, – но начала вообще-то и не было. История жизни твоей матери тесно связана с жизнью твоей бабушки, а также прабабушки и двоюродной бабушки: их жизни были переплетены, и когда мы в Греции говорим о судьбе, то имеем в виду именно это. Наша так называемая судьба в основном предопределяется предками, а не звездами. Когда речь идет о древней истории, мы всегда употребляем слово «рок» или «судьба», но на самом деле не имеем в виду силы, которыми не способны управлять. Само собой, иногда случаются события, которые изменяют ход нашей жизни, но в действительности то, что с нами происходит, определяют действия людей, окружающих нас, и тех, кто жил на этой земле до нас.

Алексис чувствовала, что немного нервничает. Непроницаемая завеса над прошлым матери, существовавшая всю ее жизнь, вот-вот должна была упасть, а все тайны – раскрыться, и она спросила себя, действительно ли хочет этого. Девушка перевела взгляд на слегка подрагивающие очертания Спиналонги в море и вспомнила вчерашний день и свою одинокую прогулку по острову, на мгновение ощутив что-то вроде приступа ностальгии. В свое время Пандора пожалела, что открыла ящик, – не пожалеет ли и она о своем?

Фотини проследила направление ее взгляда и сказала:

– На этом острове жила твоя прабабушка. Она болела лепрой.

Женщина сама не ожидала, что слова прозвучат так грубо, почти бессердечно. Алексис заметно поморщилась.

– Проказой? – приглушенным от потрясения голосом спросила она. Ее вдруг охватило чувство физического отвращения, и она выругала себя за такое поведение. Сейчас ей почему-то было сложно скрывать свои чувства.

Вчера Алексис узнала, что старый рыбак Герасимо в свое время переболел проказой, но она не оставила заметных следов на его внешности. Тем не менее мысль о том, что ее прямой и относительно недалекий предок также носил проказу в своем теле, была почти невыносимой. Одно дело, когда этой отвратительной болезнью страдает малознакомый человек, и совсем другое – когда женщина, плотью от плоти которой ты являешься.

Но для Фотини, которая с самого детства жила совсем близко от колонии, лепра всегда была неотъемлемой частью жизни. Она бесчисленное количество раз видела, как в Плаку приезжают, чтобы пересечь пролив и поселиться на острове, все новые и новые больные. Лепра сказывалась на них по-разному: кого-то уродовала, кого-то почти не трогала – правда, лишь внешне… Тем не менее Фотини хорошо понимала, что сейчас чувствует Алексис. Это была вполне нормальная реакция как для человека, который имеет представление о лепре лишь по главам Ветхого Завета, а в его ушах колокольным звоном звучат библейские слова «Нечист! Нечист!».

– Позволь мне объяснить все более подробно, – сказала Фотини. – Я знаю, каким ты представляешь себе лепрозорий, но ты должна была узнать правду: это очень важно, иначе ты никогда не поняла бы, каким в действительности был остров Спиналонга, ставший домом для многих хороших людей.

Алексис по-прежнему смотрела на островок, который лежал за поблескивающей полоской воды. Вчера, будучи там, она уловила так много противоречий: остатки элегантных вилл в итальянском стиле, садов и даже магазинов, и одновременно нависающий надо всем этим призрак болезни, которая столько раз изображалась в фильмах как смерть заживо. Она снова отхлебнула густой кофе.

– Я знаю, что во многих случаях эта болезнь не была смертельной, – словно защищаясь, заметила она. – Но ведь она сильно уродовала человека, да?

– Не до такой степени, как ты, наверное, себе представляешь, – ответила Фотини. – Лепра не относится к числу мгновенно вспыхивающих заболеваний, как, например, чума. Иногда она дремлет в организме много лет – обезображенные люди, которых ты наверняка видела в старых фильмах, могли болеть несколько десятилетий. Существуют две разновидности проказы, и одна из них развивается намного медленнее, чем вторая. Сейчас обе успешно лечатся. Но твоей прабабушке не повезло: ее болезнь развивалась быстро, и, к сожалению, в то время лекарство от лепры еще не изобрели.

Алексис было стыдно за свою первую реакцию и за свое невежество, однако, что ни говори, известие, что прабабушка была прокаженной, стало для нее поистине громом среди ясного неба.

– Болезнь поразила твою прабабушку, но она вплотную коснулась и твоего прадеда Гиоргиса, – продолжала Фотини. – На рыбацкой лодке он возил на Спиналонгу разные товары еще до того, как его жена была приговорена к ссылке на остров, и продолжал делать это, когда она оказалась там. Это означало, что он вынужден был ежедневно наблюдать разрушительное действие, которое проказа оказывала на твою прабабушку. Когда Элени только приехала на Спиналонгу, гигиенические условия там были просто ужасными, и хотя они заметно улучшились за время ее жизни на острове, в первые годы ее здоровью был нанесен непоправимый вред. Я избавлю тебя от слишком грубых подробностей, как в свое время Гиоргис избавлял от них Марию и Анну. Но ты и так знаешь, как это происходило, правда? Проказа поражает нервные окончания, и человек может жечь или колоть свое тело, ничего при этом не ощущая. Вот почему больные лепрой так склонны причинять себе непоправимый вред, и последствия этого часто были просто ужасными.

Фотини замолчала. Ей очень не хотелось оскорблять чувства гостьи, и она хорошо понимала, что некоторые подробности этой истории были поистине шокирующими. Оставалось лишь тщательно подбирать слова.

– Я не хочу, чтобы ты решила, что семья твоей матери полностью подпала под власть этой ужасной болезни, – торопливо проговорила она. – Все было совсем не так. Посмотри сама: у меня остались фотографии твоих родных.

На большом деревянном подносе, на котором стоял кофейник, лежал невзрачный светло-коричневый конверт. Фотини открыла его, и на стол легла пачка фотографий. Некоторые из них по размеру были не больше календарика, другие – с почтовую открытку. Часть фотографий были глянцевыми, с белыми рамками по краям, другие – матовыми, но при этом все черно-белыми и блеклыми. Большинство были сделаны в студии, еще до появления моментальных снимков, и напряженные позы людей, изображенных на них, породили у Алексис ощущение, что эти люди отстоят от нее во времени так же далеко, как царь Древнего Крита Минос.

Первая фотография, на которую Алексис обратила внимание, была ей знакома. Такой же снимок стоял на тумбочке рядом с кроватью ее матери: дама в кружевах и мужчина с платиновыми волосами. Алексис взяла фотографию.

– Это твоя двоюродная бабушка Мария и двоюродный дедушка Николаос, – с чуть заметной ноткой гордости в голосе сообщила Фотини. – А вот это, – продолжала она, доставая снизу особенно потрепанный снимок, – последняя совместная фотография твоих прабабушки с прадедушкой и их двух дочерей.

Она передала фотографию Алексис. Мужчина был примерно одного роста с женщиной, но более широк в плечах. У него были темные волнистые волосы, подстриженные усы, прямой нос и глаза, которые улыбались, хотя перед камерой он и постарался принять серьезный вид. Его руки казались очень крупными по сравнению с телом. Женщина с длинной лебединой шеей, стоявшая рядом с ним, была очень стройной и поразительно красивой. Ее волосы были заплетены в косы, уложенные на макушке. Она широко, непринужденно улыбалась. Перед родителями сидели на стульчиках две девочки в хлопчатобумажных платьях. У одной из них были густые пышные волосы, свободно спадавшие на плечи, а глаза казались раскосыми, как у кошки. В глазах девочки светилось озорство, но пухлые губы не улыбались. Волосы ее сестры были, как и у матери, аккуратно заплетены в косы. Черты ее лица были более тонкими, а носик сморщен – девочка весело улыбалась в камеру. В глаза бросалась ее худоба и более сильное, чем у сестры, сходство с матерью. Ее руки скромно лежали на коленях, в то время как вторая девочка, скрестив руки на груди, смотрела в объектив несколько грозно и вызывающе.

– Это Мария, – сообщила Фотини, указав на улыбающуюся девочку. – А это Анна, твоя бабушка, и родители девочек, Элени и Гиоргис.

Она принялась раскладывать остальные фотографии по столу, и легкий ветерок шевельнул их, словно оживив старые изображения. Алексис увидела снимки двух сестер в младенческом возрасте, затем в младшем школьном и наконец в девичестве – на последних фотографиях матери девочек не было, лишь отец. Был здесь и снимок Анны под руку с мужчиной в традиционной для Крита народной одежде – фотография была свадебной.

– Наверное, это мой дед? – спросила Алексис. – Анна очень красивая на этом снимке, и заметно, что она счастлива.

– Да, в ее глазах горит свет юной любви, – произнесла Фотини.

В ее голосе послышалась легкая насмешка, и это удивило Алексис. Она хотела было продолжить расспросы, но тут ее внимание привлекла очередная фотография.

– Это же моя мама! – воскликнула она.

У девочки на фотографии был характерный нос с горбинкой и милая, но довольно робкая улыбка.

– Да, это действительно она, – подтвердила Фотини. – Должно быть, здесь ей лет пять.

Как и любая другая подборка семейных фотографий, эти снимки представляли собой лишь отдельные фрагменты мозаики. Полного представления о прошлом семьи кусочки бумаги, вставленные в рамку или аккуратно сложенные в конверт, просто не могли дать. Алексис хорошо это понимала, но теперь она по крайней мере знала, как выглядят ее ближайшие предки, – завеса над тайнами, которые так долго хранила ее мать, наконец была приподнята.

– Все это началось здесь, в Плаке, – сказала пожилая женщина. – Дом семьи Петракис стоял совсем рядом с нашим. Вернее, он и сейчас там стоит.

Фотини указала на маленький домик на углу, буквально в паре десятков шагов от того места, где они сидели. Строение с белеными стенами было невзрачным – как, впрочем, почти все дома в этой забытой богом деревушке, – но в нем все равно ощущалось какое-то очарование. Штукатурка частично осыпалась со стен, а ставни, явно неоднократно перекрашенные с тех пор, как в доме жили прадед и прабабушка Алексис, были покрыты растрескавшейся, выгоревшей на жарком солнце светло-голубой краской. Балкончик, умостившийся над входной дверью, покосился под весом нескольких огромных кадушек с пышной огненно-красной геранью, ветви которой водопадом свисали сквозь решетку перил, словно пытались вырваться на волю. Эта картина была типичной для большинства греческих островов, и определить возраст дома было практически невозможно – он мог быть построен как несколько столетий назад, так и в двадцатом веке. Плака, как и всякая деревушка, которой повезло избежать массового нашествия туристов, была неподвластна времени.

– В этом доме прошло детство твоей бабушки и ее сестры, – рассказывала Фотини. – Мария, моя лучшая подруга, была примерно на год младше Анны. Их отец, Гиоргис, был рыбаком, как почти все жители деревни, а Элени, его жена, учительницей. На самом деле она была не просто учительницей: она практически одна вела все дела в местной начальной школе. Школа расположена в Элунде – соседнем городке, который ты, должно быть, проезжала, когда добиралась сюда. Элени обожала детей – не только собственных дочерей, но всех детей, которых она учила. Думаю, Анне было сложно с этим примириться. Она была собственницей и не любила делиться с другими чем бы то ни было, в особенности вниманием матери. Но Элени была в полном смысле щедрым человеком, так что у нее хватало времени на всех детей – как плоть от плоти ее, так и учеников… Я почти что считала себя еще одной дочерью Элени и Гиоргиса, – продолжала рассказ пожилая женщина. – Я проводила в их доме практически все время. У меня было два брата, поэтому можешь представить, насколько наш дом отличался от дома моих подружек. Моя мать, Савина, особенно не возражала против этого. Они с Элени с детства дружили и всегда делились всем на свете, так что не думаю, что ее сильно беспокоило мое постоянное отсутствие. Вообще-то, мне кажется, мать всегда втайне хотела, чтобы Мария или Анна вышли замуж за одного из моих братьев. Наверное, в детстве я проводила в доме Петракисов больше времени, чем у себя, но позже все изменилось, и Мария с Анной, можно сказать, переехали жить к нам. Как и у многих других детей с греческих островов, нашей площадкой для игр был берег моря. Море менялось каждую секунду и никогда не надоедало нам. С мая по октябрь мы каждый день купались, а от песка, который с наших немытых ног попадал в постель и растирал нам кожу, плохо спали по ночам. По вечерам мы ловили с берега рыбешек, а по утрам ходили на причал посмотреть, что привезли рыбаки. Зимы приносили с собой штормы, и обычно море выбрасывало на берег что-нибудь интересное: медуз, угрей, осьминога, а иногда и крупных черепах. Но в любое время года после наступления темноты мы возвращались домой к Анне с Марией. Там нас часто встречал аромат горячей выпечки – Элени пекла нам свежие сырные пирожки, – а когда подходило время идти домой спать, мне обычно давали в дорогу еще один пирожок, который я съедала, пока доходила до дверей…

– Действительно, ваше детство было настоящей идиллией, – перебила пожилую женщину Алексис.

Ее захватило красочное повествование Фотини, но еще больше ей хотелось узнать, что случилось потом.

– Так как Элени заразилась проказой? – отрывисто спросила она. – Неужели больным разрешали покидать остров?

– Конечно же, нет. Именно поэтому он и вызывал такой страх. В начале двадцатого века правительство издало указ, по которому всех больных следовало содержать на Спиналонге. Как только диагноз «лепра» подтверждался, человек вынужден был навсегда попрощаться с родными и отправиться на остров. Спиналонгу называли островом живых мертвецов, это очень точное описание. И люди делали все возможное, чтобы скрыть признаки проказы, – в основном потому, что последствия установления диагноза были просто ужасными. Вряд ли стоит удивляться, что Элени заразилась. Она никогда не прибегала к мерам предосторожности, когда учила детей, сажала их рядом с собой, а когда ребенок расшибал локоть или коленку на школьном дворе, то первая спешила его поднять. А потом выяснилось, что один из ее учеников болен проказой.

Фотини замолчала.

– Вы считаете, родители этого ребенка знали, что он болен? – недоверчиво спросила Алексис.

– Я почти уверена в этом, – ответила женщина. – Родители понимали: если кто-нибудь узнает, что их ребенок болен, они никогда больше его не увидят. После того как Элени узнала о своей болезни, как здравомыслящий человек она могла поступить лишь единственным образом – и она так и поступила. Она организовала осмотр всех учеников в школе, чтобы определить носителя болезни, – и действительно, у девятилетнего мальчика по имени Димитрий была найдена проказа. Его несчастным родителям пришлось пережить ужас расставания с сыном, но выбора не было. Подумай, ведь заразиться проказой могли и другие дети! Дети борются, играют в «кучу малу»… Да мало ли других игр с прикосновениями. Теперь-то мы знаем, что обычно проказа передается лишь при постоянном контакте, но тогда люди боялись, что если они не изолируют больного ребенка как можно быстрее, школа в Элунде превратится в новую колонию для прокаженных.

– Должно быть, Элени было непросто на это решиться, ведь она так любила своих учеников, – задумчиво проговорила Алексис.

– Да, это было ужасно. И не только для нее, но и для окружающих, – ответила Фотини.

Алексис почувствовала, что у нее пересохло во рту. Не в силах выговорить ни слова, она придвинула Фотини пустую чашку, и женщина снова наполнила ее. Размешивая ложкой сахар, Алексис почувствовала, как ее затягивает воображаемая воронка горя и страданий Элени, похожая на ту, что образовалась на поверхности темной жидкости в чашке.

Что чувствует человек, вынужденный расстаться со своим домом и по существу помещенный в тюрьму, из которой хорошо видно все самое дорогое для тебя, все то, что ты покинул? Однако Алексис думала не только о женщине, которая приходилась ей прабабушкой, но и о мальчике, который ее заразил – оба они не были виновны ни в каком преступлении, но приговорены.

Протянув руку, Фотини сжала запястье девушки. Она подумала, что, пожалуй, слишком поторопилась с рассказом: похоже, Алексис приняла его чересчур близко к сердцу. Но она рассказывала не сказку, в которой можно было пропустить некоторые детали, а реальную историю, которая теряла смысл, если не рассказать ее полностью.

По лицу Алексис в очередной раз пробежала мрачная тень, резко контрастировавшая с почти безоблачным небом. Пожилая женщина полагала, что до этого дня единственным, что омрачало жизнь девушки, была скрытность матери относительно своего прошлого, но вряд ли этот вопрос по-настоящему беспокоил Алексис – и уж наверняка он не мучил ее бессонными ночами. Фотини была уверена, что ее гостья никогда не видела тяжелобольных людей, не говоря уже о смерти. И теперь ей пришлось лицом к лицу встретиться со всем этим.

– Алексис, пойдем пройдемся, – сказала Фотини, поднимаясь. – Позже мы попросим Герасимо отвезти нас на остров – вот увидишь, там для тебя многое прояснится.

Прогулка была именно тем, что сейчас нужно было Алексис. От встречи с прошлым семьи и ударной дозы кофеина у нее кружилась голова, и, когда они спустились по деревянным ступенькам на усыпанный галькой берег, девушка принялась жадно вдыхать соленый морской воздух.

– Почему мама никогда не рассказывала мне об этом? – спросила она.

– Я уверена, у нее были на то свои причины, – ответила Фотини, подумав, что девушке еще очень многое предстоит узнать. – Возможно, когда ты вернешься в Англию, София расскажет, почему была такой скрытной.

Прогулявшись по берегу, они стали подниматься по каменистой тропинке, по обеим сторонам которой росли ворсянка и лаванда. Тропинка вывела их за околицу деревни. Ветер здесь был сильнее, и Фотини пошла медленнее. Несмотря на то что для семидесяти с лишним лет она была в неплохой физической форме, возраст и крутой подъем все же сказывались.

Время от времени Фотини останавливалась, обращая внимание Алексис на что-нибудь. Пару раз она показывала ей некоторые строения на Спиналонге, хорошо заметные с высоты. Наконец они вышли к огромному валуну, который под действием ветра и дождя, а также из-за долгого использования в качестве скамьи стал абсолютно гладким. Присев, женщины смотрели на море. Ветер шевелил низкие кусты дикого тимьяна, в изобилии произрастающего в этих местах. Фотини приступила к изложению истории Софии.

В последующие дни Фотини без утайки рассказала Алексис все, что знала о прошлом ее семьи, – от мелких эпизодов из детства родных девушки до краткой истории Крита в целом. Они бродили прибрежными тропами, сидели за столиком в таверне, ездили на машине Алексис в соседние городки, и все это время Фотини говорила, говорила, говорила… Постепенно мозаичная картина жизни Петракисов становилась все более полной. Алексис казалось, что она с каждым днем становится старше и мудрее. Фотини же, мыслями возвращаясь в прошлое, словно и сама молодела. Без малого пятьдесят лет, которые разделяли двух женщин, исчезли, и стороннему наблюдателю, встретившему их во время этих прогулок, они могли бы даже показаться сестрами.

ЧАСТЬ 2

Глава третья

1939

В начале мая на Крите наступает самое замечательное, поистине райское время. В один из таких дней, когда деревья тонули в цвету, а остатки снега, покрывавшего горы, уже растаяли, сбежав вниз кристально чистыми ручьями, Элени отправилась в короткое путешествие на Спиналонгу. Небо этого черного дня было абсолютно безоблачным, нежно-голубым, и такой контраст не мог не бросаться в глаза. Проводить Элени собралось немало людей, и несмотря на то что в этот день школа официально работала, в честь уезжающей навсегда учительницы классные комнаты звенели тишиной – все без исключения ученики и коллеги собрались на берегу, чтобы поглазеть, всплакнуть, сказать ей что-то ободряющее.

Жители Плаки и соседних деревень обожали Элени, или «госпожу Петракис», как они ее называли. Она обладала обаянием, притягивавшим как детей, так и взрослых, и все они восхищались ею и глубоко уважали ее. Причина этого была проста: для Элени учительство было подлинным призванием, а ее энтузиазм воспламенял детей подобно факелу. «Если детям что-то нравится, они это выучат» – таков был ее девиз. Эти слова принадлежали не ей, а другому учителю с огнем в сердце, который и передал ей этот огонь двадцать лет назад.

В вечер перед расставанием с домом Элени наполнила вазу весенними цветами и поставила ее в центр стола. Нежный аромат бледных цветов волшебным образом изменил комнату. Элени хорошо понимала, как много значат подобные простые действия и сколь велика сила мелочей. К примеру, она знала, что часто, чтобы завоевать сердце, а значит, и разум ребенка, достаточно вспомнить день его рождения или любимый цвет. Ее ученики хорошо усваивали то, чему она их учила, в основном потому, что хотели сделать ей приятное, а в этом помогало то, как она подавала факты и цифры: все записывалось на отдельные карточки, которые подвешивались под потолком, и казалось, что в класс залетела стая экзотических птиц, парящих над головами.

Но в этот день отправиться на остров Спиналонгу должна была не только любимая учительница всех местных детей. Они прощались и со своим другом, девятилетним Димитрием, родители которого ценой огромных усилий целый год скрывали признаки поразившей его болезни. И с каждым месяцем делать это становилось все сложнее: штанишки по колено, которые носил мальчик, сменились длинными брюками, открытые сандалии – тяжелыми ботинками, а летом ему было запрещено купаться с друзьями в море, иначе те наверняка заметили бы пятна на его спине. «Говори, что боишься волн!» – умоляла мать. Это было просто смешно: местные дети с раннего детства учились наслаждаться живительной силой моря и с нетерпением ожидали дней, когда ветер Мелтеми превращал гладкую поверхность моря в бушующий океан. В результате мальчик много месяцев терзался страхом разоблачения, в глубине души зная, что рано или поздно о его болезни станет известно, и ждать осталось совсем недолго.

Человек, не ведающий печальной подоплеки событий этого майского утра, мог бы предположить, что люди собрались на похороны. Их было около сотни, и у всех были грустные лица. Они стояли на центральной площади деревни и ждали, затаив дыхание. В воздухе было разлито печальное молчание.

Элени Петракис открыла дверь дома, который стоял в выходящем на площадь переулке, увидела, что обычно пустая площадка переполнена людьми, и ей помимо воли захотелось спрятаться в стенах своего жилища. Но об этом не могло быть и речи. У причала ее ждал Гиоргис, а в его лодке уже лежали вещи, которые она брала с собой. Вещей было немного: все необходимое Гиоргис мог привезти в любой день, к тому же Элени очень не хотелось забирать что-то из дома. Анна и Мария не вышли на улицу. Последние минуты, проведенные с дочерьми, были самыми мучительными в жизни Элени. Она испытывала отчаянное желание обнять их, почувствовать их горячие слезы, унять дрожь их тел. Но ничего этого делать было нельзя: она могла заразить девочек. Их лица были искажены горем, а глаза опухли от слез. Все, что можно было сказать, уже было сказано, да и чувств почти не осталось. Их мать уезжала навсегда. Она больше не будет по вечерам возвращаться домой, сгибаясь под тяжестью книг и с лицом, осунувшимся от сильной усталости, но светлым от мысли, что она наконец вернулась к своей семье. Она останется на острове навечно.

Девочки вели себя именно так, как ожидала Элени. Анна, старшая, всегда была непосредственным ребенком, и все чувства были написаны у нее на лице. Мария же была более спокойной и сдержанной, вывести ее из себя было намного сложнее, чем сестру. На первый взгляд предстоящий отъезд матери мучил Анну сильнее, чем сестру, и в эти дни ее неспособность сдерживать эмоции проявилась наиболее ярко. Она непрестанно умоляла мать не уезжать, остаться дома, причитала и рвала на себе волосы. Мария лишь плакала – сначала тихо, но потом плач перешел в захлебывающиеся рыдания, которые были слышны даже на улице. Однако теперь обе они выглядели практически одинаково: казалось, у них не осталось никаких чувств, и они почти все время угрюмо молчали.

Элени решила во что бы то ни стало сдержать горе, которое грозило переполнить ее душу. Она могла дать волю чувствам только после того, как лодка отплывет от берега, а пока надо было держать себя в руках. Если она поддастся слабости, девочки могут и не перенести этого. Решено было, что они останутся в доме: вид матери, навсегда уплывающей на ужасный остров, мог еще сильнее ранить неокрепшие сердца.

Никогда еще у Элени не было так тяжело на душе, и все усугублялось тем, что за каждым ее движением следили десятки глаз. Женщина знала, что эти люди пришли попрощаться с ней, но никогда еще ей так отчаянно не хотелось остаться одной. Каждое из этих лиц было ей знакомо, и всех этих людей она искренне любила.

– Прощайте, – тихо проговорила Элени. – Прощайте.

Она держалась поодаль от людей: инстинктивное желание обнять собеседника, которым она неизменно руководствовалась всю жизнь, умерло десять дней назад, в то роковое утро, когда она заметила на ноге странные пятна. В причине их появления не приходилось сомневаться – особенно после того как Элени сравнила их с фотографиями из брошюры, которую им раздали для ознакомления с симптомами лепры. Чтобы осознать ужасную правду, даже не было необходимости обращаться к врачам: Элени сразу поняла, что каким-то образом заразилась неизлечимой, смертоносной проказой. Цитата из «Левита», которую так часто зачитывал местный священник, громом звучала у нее в голове:

«Если же на плеши или на лысине будет белое или красноватое пятно, то на плеши его или на лысине его расцвела проказа; священник осмотрит его, и если увидит, что опухоль язвы бела или красновата на плеши его или на лысине его, видом похожа на проказу кожи тела, то он прокаженный, нечист он; священник должен объявить его нечистым, у него на голове язва. У прокаженного, на котором эта язва, должна быть разодрана одежда, и голова его должна быть не покрыта, и до уст он должен быть закрыт и кричать: нечист! нечист!»

Многие до сих пор были убеждены, что жестокие указания Ветхого Завета относительно того, как надо обходиться с прокаженными, следует неукоснительно соблюдать. Этот отрывок сотни лет звучал под сводами церквей, и представление о больном как о человеке, которого следует немедленно изгнать из общества, было накрепко впечатано в общественное сознание.

Элени шла сквозь толпу. Гиоргис заметил ее и понял, что миг, которого он так боялся, настал. Он бывал на Спиналонге тысячи раз, на протяжении многих лет пополняя свои скромные доходы рыбака деньгами от поставок различных припасов в лепрозорий, но подобной поездки он и представить себе не мог. Лодка уже была готова к отплытию. Гиоргис стоял и смотрел на приближающуюся жену. Его руки были скрещены на груди, голова опущена. Мужчине казалось, что если он будет продолжать стоять вот так, застыв на месте и напрягая все мышцы, ему удастся подавить бушующие внутри чувства, не дать им вырваться в криках невыносимой муки. Присущее ему от рождения умение управлять чувствами подкреплялось невероятным самообладанием жены. Но в душе его все окаменело от горя. «Я должен это сделать, – твердил он себе. – Это всего лишь очередная поездка на остров». К тысяче прошлых посещений Спиналонги должно было добавиться тысяча первое.

Элени подошла к причалу. Люди по-прежнему молчали. Заплакал какой-то ребенок, но мать поскорее заставила его замолчать. Чувствовалось, что достаточно одного фальшивого выплеска эмоций – и сдержанность покинет провожающих, а тогда вся торжественность момента будет непоправимо испорчена. Элени остановилась на причале и обернулась, чтобы окинуть всех последним взглядом. С этого места ее дом не было видно, но она знала, что ставни сейчас закрыты и ее дочери плачут в полутьме комнат.

Внезапно послышался крик. Это были громкие, душераздирающие рыдания женщины, и ее горе было настолько же безудержным, насколько полным было самообладание Элени. Элени на мгновение застыла. Да, эти звуки были эхом ее эмоционального состояния, точным внешним выражением того, что происходило в ее душе, но она знала, что рыдания звучат только в ее сердце. Все как по команде перевели взгляды с Элени в дальний угол площади, где рядом с привязанным к дереву мулом стояли мужчина и женщина. Здесь же был мальчик, которого почти не было видно в материнских объятиях. Ростом мальчишка едва доходил женщине до груди. Она стояла, склонившись и охватив его руками, словно не собиралась никуда отпускать.

– Сынок! – всхлипывала она. – Милый мой, дорогой мой мальчик!

Стоявший рядом мужчина повторял:

– Катерина, Димитрию пора. У нас нет выбора – лодка ждет.

Он осторожно оторвал руки женщины от мальчика. Катерина в последний раз выговорила имя сына, тихо, неразборчиво:

– Димитрий…

Но мальчик так и не оторвал взгляда от пыли, покрывающей землю.

– Пойдем, Димитрий, – твердо произнес мужчина, и мальчик повиновался.

Он по-прежнему не отводил взгляда от поношенных кожаных сапог отца и старался ступать точно по следам, которые тот оставлял в пыли. Он делал это машинально – в эту игру они играли сотни раз. Обычно отец Димитрия двигался размашистыми шагами, и мальчик вынужден был совершать все более длинные прыжки, пока наконец не падал на землю, задыхаясь от смеха. Однако на этот раз мужчина шел медленно и неуверенно, и Димитрию было несложно следовать за ним. Его отец снял ношу с мула с печальной мордой и поднял небольшой ящик с вещами мальчика себе на плечо – то самое плечо, на котором он столько раз носил сына. Путь сквозь толпу к краю пристани, который им предстояло пройти, казался обоим очень длинным.

Прощание отца с сыном было кратким, почти мужским. Уловив неловкость, Элени сердечно приветствовала Димитрия, подумав, что отныне основной ее задачей станет забота о мальчике.

– Пойдем! – бодро сказала она. – Скоро мы увидим наш новый дом.

Взяв мальчишку за руку, она помогла ему сесть в лодку – как будто они отправлялись в захватывающее путешествие, а в ящиках лежало все необходимое для веселого завтрака на природе.

Люди все так же молча следили за происходящим. Никто не знал, что следует делать или говорить в такую минуту – махать ли руками вслед, произносить ли слова прощания? Многие побледнели, у всех было тяжело на сердце. Кое-кто испытывал к мальчику смешанные чувства, обвиняя его в случившемся с Элени. Другие дети тоже могли заразиться от Димитрия, и это беспокоило родителей. Но сейчас люди, собравшиеся на площади, испытывали лишь жалость к несчастным, которым приходилось навсегда расстаться с родными.

Гиоргис оттолкнул лодку от причала, и весла начали обычную битву с течением. Казалось, само море не хочет, чтобы они уезжали. Некоторое время толпа еще наблюдала за происходящим, но вскоре людей в лодке стало плохо видно, и все начали расходиться.

Последними с площади ушли женщина примерно одного с Элени возраста и ее дочь. Женщину звали Савина Ангелопулос, она была подругой детства Элени, а девочка, Фотини, – лучшей подругой Марии, младшей дочери Элени. Платок на голове Савины прикрывал ее густые волосы, подчеркивая большие добрые глаза. Рождение детей плохо сказалось на ее внешности: она сильно раздалась в бедрах. Фотини же, наоборот, была худенькой, как побег оливкового дерева, но зато унаследовала от матери замечательно красивые глаза. Когда лодка почти растворилась в дымке моря, мать и дочь повернулись и быстро пошли через площадь. Они шли к дому с выгоревшей зеленой дверью – той самой, из которой недавно вышла Элени. Ставни были опущены, но входную дверь никто не запирал, и Савина с Фотини вошли. Спустя несколько секунд Савина уже прижимала девочек к себе – дарила то, чего больше не могла дать им собственная мать.

Когда лодка приблизилась к острову, Элени крепче сжала руку Димитрия. Ее радовало хотя бы то, что бедняжка не останется в незнакомом месте совсем один – грустной иронии, которая заключалась во всем этом, она пока не осознавала. Женщина сказала себе, что будет учить мальчика и заботиться о нем, словно о родном сыне, – словом, сделает все, чтобы болезнь как можно меньше сказалась на его жизни.

Они уже подплыли к острову достаточно близко, чтобы видеть, что на причале под стенами крепости стоят какие-то люди. Видимо, их встречали, иначе зачем было выходить на берег? Вряд ли они собирались покинуть остров.

Гиоргис мастерски подвел лодку к причалу и помог жене и Димитрию сойти на берег. Он поймал себя на мысли, что невольно пытается избежать прикосновения к коже мальчика: помогая Димитрию выбраться на берег, он взял его за локоть, а не за руку. После этого мужчина тщательно привязал лодку и приступил к разгрузке немудреного скарба, стараясь не думать о том, что ему придется оставить на острове жену. Вскоре оба деревянных ящика – маленький с вещами Димитрия и побольше, принадлежащий Элени, – стояли на причале.

Они были на Спиналонге. И Элени, и мальчику казалось, что они пересекли огромный океан и их прошлая жизнь осталась далеко позади.

Не успела Элени как следует осмотреться, а Гиоргис уже отчалил. Они еще ночью договорились, что не будут затягивать прощание, и оба сдержали слово. Повернувшись, Элени увидела, что муж успел отплыть от берега на сотню метров. Его голова была понуро опущена, лицо почти полностью скрыто полями шляпы, и женщина могла видеть лишь потемневшее дерево лодки.

Глава четвертая

Группа людей, которых Элени заметила с моря, приблизилась к ним. Димитрий по-прежнему молчал, глядя себе под ноги. Элени протянула руку пожилому мужчине, который вышел вперед, приветствуя их. Этим жестом она словно давала понять, что приняла Спиналонгу в качестве своего нового дома. Рука старика была скрючена, как посох чабана, и обезображена проказой настолько сильно, что почти не повиновалась хозяину, так что Элени пришлось приблизиться к мужчине еще на шаг. Но его улыбка была достаточно красноречивой. Элени ответила на нее вежливым «Каминера», Димитрий не сказал ничего – как молчал он и следующие несколько дней.

На Спиналонге существовал обычай: по прибытии новых членов колонии устраивать нечто вроде маленькой приветственной церемонии. Элени и Димитрия встретили так, словно они прибыли в землю обетованную после далекого, полного опасностей путешествия. В некоторых случаях это так и было, ведь остров предлагал приют людям, которые долго пребывали на положении изгнанников. Часть больных приезжали сюда после нескольких месяцев или даже лет жалкого существования на задворках общества, когда они жили в трущобах и питались чем придется. Для этих жертв болезни Спиналонга действительно была землей обетованной – пусть даже положение изгоев общества сильно тяготило их.

Человека, который первым приветствовал их, звали Петрос Контомарис. Он был на острове чем-то вроде вождя, вернее, президента. Две сотни обитателей Спиналонги каждый год избирали главу колонии вместе с группой старейшин: на острове царили демократические порядки, а ежегодные выборы давали недовольным возможность быстро сменить руководство. В обязанности Контомариса входила встреча новоприбывших, и покидать стены крепости разрешалось только ему и еще нескольким людям, облеченным доверием местных обитателей.

Держась за руки, Элени с Димитрием прошли за Петросом Контомарисом по туннелю. Поскольку Гиоргис постоянно бывал на Спиналонге, Элени знала об острове больше, чем многие другие критяне, но даже ее поразило зрелище, открывшееся перед глазами. Узкая улочка, лежащая перед ними, была запружена людьми. Все это очень напоминало рынок в Плаке: туда-сюда сновали люди с корзинами каких-то товаров. Из церкви вышел священник, вдоль по улице верхом на усталых ослах медленно двигались две старушки. Многие люди поворачивались, чтобы рассмотреть новоприбывших, кое-кто приветствовал их жестом или кивком головы. Элени огляделась. Ей очень не хотелось показаться невежливой, но сдержать любопытство она была не в состоянии. Рассказы, которые ей доводилось слышать, оказались правдой: большинство прокаженных выглядели так же, как она, – никаких пятен на их коже не было видно.

Однако когда какая-то женщина с прикрытой шалью головой остановилась, уступая им дорогу, Элени разглядела лицо, обезображенное шишками размером с грецкий орех, и содрогнулась. Никогда еще она не видела более ужасного зрелища, и оставалось лишь надеяться, что Димитрий не обратил на женщину внимания.

Небольшая процессия из Петроса Контомариса, Элени с Димитрием и пожилого мужчины, который вел на поводу двух ослов с их вещами, медленно двигалась вверх по улице. Петрос сказал Элени:

– У нас есть для вас дом, он пустует уже неделю.

На Спиналонге дом мог опустеть только из-за смерти обитателей. Свободного жилья могло не быть, но новые больные все равно продолжали прибывать, и это означало, что остров часто бывал перенаселен. Поскольку правительство делало все возможное, чтобы привлечь больных на Спиналонгу, в его интересах было свести к минимуму недовольство обитателей колонии. Поэтому время от времени государство выделяло деньги на постройку новых жилых домов или ремонт старых. В прошлом году был достроен довольно уродливый, но зато удобный многоквартирный дом, что позволило предотвратить назревающий жилищный кризис. Благодаря этому многие островитяне получили право на какое-то подобие частной жизни. Решение о том, где разместить новоприбывших, принимал Контомарис. Он посчитал, что случай Элени с Димитрием является особым и их следует поселить не в новом доме, как большинство новичков, а в пустующем здании на главной улице – как будто они были матерью и сыном. «Быть может, Димитрию придется провести в этом доме большую часть жизни», – подумала Элени.

– Госпожа Петракис, вот ваш новый дом, – сказал Контомарис.

Ближе к концу главной улицы с магазинами, возле переулка на углу стояло отдельное здание. Элени поразило, что оно довольно сильно походило на ее дом, но она тут же одернула себя, подумав, что теперь ее домом является это небольшое каменное строение. Контомарис отпер дверь и распахнул ее перед женщиной. Внутри даже в столь солнечный день было темно, и сердце Элени тревожно сжалось. Жизнь в который раз за день проверяла ее на стойкость духа. Несомненно, этот дом был лучшим из того, что мог предложить им Контомарис, так что Элени следовало сделать вид, будто она очень довольна увиденным. Необходимо было пустить в ход актерские способности, которые так часто помогали ей в школе.

– Я пойду, а вы пока устраивайтесь, – сказал Контомарис. – Позже к вам зайдет моя жена, она проведет для вас экскурсию по колонии.

– Ваша жена? – не сдержалась Элени.

Но Контомарис, видимо, успел привыкнуть к подобному удивлению.

– Да, моя жена, – подтвердил он. – Мы познакомились и поженились уже на острове. Здесь это часто бывает.

– Да, я понимаю, – смущенно пробормотала Элени, осознав, как много она еще не знает о жизни в колонии.

Контомарис кивнул и ушел. Элени с Димитрием остались одни. Некоторое время они молча стояли, всматриваясь в полутемные стены. Если не считать прохудившегося ковра, в комнате был лишь деревянный сундук, небольшой стол и два высоких деревянных стула. На глазах Элани выступили слезы. Подумать только: она вынуждена жить в таком месте! Два человека в мрачной комнате с парой стульев, которые, казалось, могли рассыпаться в прах от одного лишь прикосновения, не говоря уже о весе человеческого тела. А впрочем, что отличает их с Димитрием жизнь от этой ветхой мебели? Элени почувствовала, что надо бы взбодрить себя и мальчика.

– Ну что, Димитрий, посмотрим второй этаж? – сказала она.

Они прошли через темную комнату и поднялись по лестнице. Наверху было две двери. Элени открыла левую, вошла и открыла ставни. В комнату хлынул солнечный свет. Окна выходили прямо на улицу, а чуть поодаль поблескивало на солнце море. Металлическая кровать и еще один стул-инвалид – вот и все, что Элени с Димитрием увидели в этой невзрачной комнатке. Оставив мальчишку, женщина прошла во вторую комнату, которая была меньше и темнее первой. Когда она вернулась к Димитрию, он все еще стоял на том же месте.

– Это будет твоя комната, – объявила она.

– Моя? – недоверчиво переспросил Димитрий. – Я буду спать здесь один?

Всю свою жизнь он делил комнату с двумя братьями и двумя сестрами. Впервые за день на его лице отразилось хоть какое-то чувство – несомненно, такое улучшение жилищных условий явилось для мальчика неожиданностью.

Спустившись на первый этаж, они увидели, как по полу пробежал и исчез под сундуком в углу большой таракан. Элени решила, что позже обязательно выведет насекомых, а пока просто зажжет три керосиновые лампы: это место нуждалось в освещении. Открыв ящик со своими вещами (в основном, книгами и учебными пособиями), она достала лист бумаги и карандаш и стала составлять список необходимого. Три отреза ткани для занавесок, две картины на стены, какие-нибудь подушки, пять простыней, большая кастрюля, кое-какая фарфоровая посуда из ее парадного сервиза… Элени знала, что ее родным очень понравится мысль о том, что они будут есть из одинаковых тарелок в цветочек. Еще она решила попросить Гиоргиса привезти семена. Несмотря на то что дом был довольно мрачный, Элени понравилось, что перед ним располагался небольшой палисадник, и она уже начала обдумывать, что и где следует посадить. Через несколько дней Гиоргис должен был приехать снова, так что через недельку-другую она придаст этому месту более привлекательный вид. Это был лишь первый из списков, которые Элени собиралась регулярно передавать мужу, и она знала, что Гиоргис исполнит все ее пожелания, до последней буквы.

Димитрий сидел и молча наблюдал, как Элени составляет перечень необходимых вещей. Он испытывал некоторый благоговейный страх по отношению к женщине, которая вчера еще была его учительницей, а теперь будет заботиться о нем не только с восьми часов утра до двух дня, но и все остальное время. Она станет для него чем-то вроде матери – по-гречески «меетера», но мальчик знал, что всегда будет обращаться к ней исключительно как к госпоже Петракис.

«Интересно, чем сейчас занимается моя мама? – подумал Димитрий. – Наверное, помешивает в большой кастрюле, готовя ужин». По мнению мальчика, именно этим его мать занималась почти все время, пока он с братьями и сестрами играл на улице. Димитрий подумал, увидит ли он их когда-нибудь, и ему мучительно захотелось вместе с ними повозиться в пыли. Но если он так скучал по ним всем лишь спустя несколько часов после расставания, что же будет через день, неделю, год? В горле у мальчика встал неприятный комок, по щекам поползли слезы. И тогда госпожа Петракис взяла его за руку и прошептала:

– Ничего, Димитрий, ничего… Все будет хорошо… Все будет хорошо…

Ах, как ему хотелось ей верить!

Почти весь день они разбирали вещи. По идее, окружив себя хорошо знакомыми предметами, они должны были испытать подъем настроения, но всякий раз, когда из ящика извлекалась очередная вещь, она тянула за собой воспоминания о прошлой жизни, и это было нестерпимо больно. Каждая последующая безделушка, книга или игрушка еще сильнее напоминала Элени и Димитрию обо всем том, что они оставили позади.

К числу наиболее ценных для Элени предметов принадлежали небольшие настольные часы – подарок родителей в день свадьбы. Женщина поставила их посередине каминной полки, и тишину, так долго царившую в этом месте, сменило негромкое тиканье. Часы были с боем. Ровно в три часа, едва отзвучал последний удар, в дверь тихо постучали.

Открыв дверь, Элени пригласила в дом гостью – маленькую круглолицую женщину с серебряными прядями в волосах.

– Калиспера, – приветствовала она женщину. – Господин Контомарис сообщил нам, что вы должны прийти. Заходите, пожалуйста.

– Должно быть, ты Димитрий, – проговорила женщина, подходя к мальчику, который продолжал сидеть, опершись подбородком на руки. Женщина протянула ему руку: – Пойдем, я покажу вам все. Мое имя Элпида Контомарис, но вы зовите меня Элпидой, пожалуйста.

В ее словах чувствовалась напускная веселость и бодрость, которую обычно демонстрируют, уговаривая ребенка пойти к зубному врачу. Все трое вышли из темного дома в свет предвечернего солнца и двинулись по улице направо.

– Наиболее важным для нас является водоснабжение, – заговорила Элпида тоном, по которому несложно было понять, что она не впервые проводит ознакомительную экскурсию по острову.

Каждый раз, когда на остров прибывала очередная больная, муж Элпиды поручал ей встретить новоприбывшую. Но женщина впервые произносила речь в присутствии ребенка, а потому вынуждена была немного менять сведения, которыми обычно делилась. Во всяком случае, сейчас Элпиде следовало сдерживать язвительность, которая начинала шевелиться в ее душе каждый раз, когда она описывала островное хозяйство.

– Вот это, – энергично продолжала она, указывая на огромную цистерну, расположенную у подножия холма, – наше хранилище воды. Это также место встреч. Мы проводим здесь немало времени, болтая и обмениваясь новостями.

На самом деле Элпиду всегда ужасно раздражало, что для того чтобы принести воды, требовалось пройти несколько сотен метров вниз по склону, а затем подняться обратно с тяжелой ношей в руках. Ее состояние позволяло пройти этот путь достаточно легко, но ведь на острове находились и другие люди, тело которых было разрушено болезнью в гораздо большей степени: им сложно было поднять даже пустое ведро, не говоря уже о наполненном водой. До переезда на Спиналонгу Элпиде Контомарис редко приходилось поднимать тяжести, но теперь носить полные ведра стало ее каждодневной обязанностью. На то чтобы приспособиться к этому, ей понадобилось несколько лет. Правда, после того как у Элпиды нашли болезнь, ее жизнь изменилась намного круче, чем у многих других обитателей колонии. До лепры она жила в Ханье, в обеспеченной семье, и, перебравшись десять лет назад на Спиналонгу, сразу почувствовала себя чужой в этом искусственном мире. Ранее ей никогда не приходилось выполнять задачи более сложные, чем вышивание постельного белья.

Как обычно, рассказывая об острове, Элпида держалась подчеркнуто бодро и освещала только положительные стороны местной жизни. Немногочисленные магазинчики она представила Элени Петракис с таким видом, словно это были самые шикарные магазины Ираклиона. Затем она показала место, на котором два раза в неделю работал рынок, и прачечную. Следующей на очереди была аптека – для многих обитателей острова самое важное заведение. Еще Элени и Димитрий узнали, в какое время пекарь печет хлеб, в каком переулке расположено местное кафе и где живет священник. Они заглянули в церковь, потом Элпида сообщила мальчику о кукольных представлениях, которые раз в неделю давались для детей в здании муниципалитета, а напоследок показала школу. Поскольку был выходной, здание школы пустовало, но трижды в неделю все немногочисленные дети острова приходили сюда на уроки.

Элпида рассказала Димитрию о детях его возраста, проживающих на острове, и попыталась вызвать на его лице улыбку, описывая веселые игры, в которые они играли. Но как она ни старалась, лицо мальчишки оставалось каменным.

Женщина была многословна, но при этом не обмолвилась о неудовольствии, которое в последнее время назревало на острове, – прежде всего потому, что рядом был Димитрий. Несмотря на то что первое время многие больные были благодарны правительству за приют, предоставленный им на Спиналонге, позже их неизбежно охватывало разочарование – еще бы, ведь по существу их потребности никого не интересовали! Элпида знала, что довольно скоро Элени и сама все почувствует: даже воздух здесь пропитан всеобщим недовольством.

Как жена главы колонии, она пребывала в сложном положении. Петрос Контомарис был избран обитателями Спиналонги, и основная его задача заключалась в том, чтобы исполнять роль посредника между колонистами и правительством. Петрос был здравомыслящим человеком и знал, чего можно требовать от властей на Крите, а чего не стоит. Но Элпида видела, что он ведет постоянную борьбу с горластым и подчас радикально настроенным меньшинством островитян, которые считали, что власти относятся к ним слишком плохо, и постоянно агитировали за сооружение на острове все новых удобств. Кое-кто чувствовал себя здесь всего лишь незаконным поселенцем – хотя все те годы, пока Контомарис оставался главой колонии, он как мог старался исправить положение. В ходе длительных переговоров он добился повышения ежемесячного пособия для обитателей Спиналонги до двадцати пяти драхм, «выбил» деньги на строительство нового многоквартирного дома, аптеки и больницы, а также организовал регулярные визиты на остров врача с Крита. Кроме того, Контомарис разработал план, по которому каждому обитателю колонии был выделен небольшой участок земли, где можно было выращивать фрукты и овощи – либо для собственного употребления, либо для продажи на продуктовом рынке. Короче говоря, он делал все, что под силу человеку, но население Спиналонги всегда хотело большего, и Элпида сомневалась, что у мужа хватит сил оправдать эти ожидания. Она жила в постоянном беспокойстве за Петроса. Как и ей, ему было под шестьдесят, но в последнее время его здоровье резко ухудшилось: видимо, победа проказы в многолетней битве с его организмом приближалась.

Со времени приезда на остров Элпида стала свидетельницей больших перемен в жизни колонии, и чаще всего они были плодом усилий ее мужа. Тем не менее ропот недовольства становился все слышнее. Главной причиной этого было положение с водой, которое летом особенно обострялось. Система водоснабжения, построенная венецианцами несколько веков назад, позволяла по трубопроводам собирать дождевую воду в подземные хранилища, из которых она не испарялась. Конструкция была простой, но очень действенной, однако в последнее время трубопроводы начали разрушаться. Каждую неделю с Крита приходил танкер с водой, но этого количества не хватало, чтобы удовлетворить нужды двух с лишним сотен людей. Чтобы обеспечить свои жилища необходимой для жизни влагой, людям, в особенности пожилым и изувеченным болезнью, приходилось немало потрудиться – пусть даже многие перевозили воду на мулах. Зимой же, с ноября по февраль, обострялась потребность в электричестве. Несколько лет назад на Спиналонге был установлен электрогенератор, и островитяне с нетерпением ждали, когда наконец в их сырых темных домах станет тепло и светло, – но этим надеждам так и не суждено было сбыться. После трех недель работы генератор остановился и с тех пор больше не работал. Просьбы завезти необходимые детали игнорировались, и генератор потихоньку ржавел среди сорняков.

Вода и электричество были для обитателей острова отнюдь не роскошью, а предметами первой необходимости – они ясно понимали, что недостаток воды вполне способен укоротить им жизнь. Элпида знала: несмотря на то что правительство обязано было делать их жизнь более-менее сносной, желание чиновников улучшить условия их существования было чисто формальным. Жителей Спиналонги раздражало такое положение дел, и в этом Элпида была с ними солидарна. Ну почему в стране, где до самого неба вздымались высокие горы, снежные вершины которых были хорошо видны зимой, вечно не хватает воды? Островитяне хотели, чтобы достаточное количество чистой свежей воды всегда было у них под рукой, так неужели они требовали слишком многого? В колонии вечно кипели ожесточенные споры по поводу того, что можно сделать для улучшения водоснабжения. Элпида вспомнила, как однажды была высказана идея высадиться на берегах Крита, в другой раз – взять заложников. Но в конце концов колонисты поняли, как мало они могут сделать: у них не было ни плавательных средств, ни оружия, но прежде всего им не хватало физических сил, необходимых для того, чтобы воплотить эти замыслы в жизнь. Да и что реально может совершить неорганизованная толпа калек, женщин и стариков?

Разве что попытаться сделать так, чтобы их голоса были услышаны. Вот почему дипломатический талант Петроса являлся их главным оружием. Элпида вынуждена была поддерживать некоторую дистанцию между собой и остальными островитянами, но всегда старалась прислушиваться к их словам – прежде всего к словам женщин, которые, понятно, считали ее рычагом воздействия на мужа. Все это уже успело ее изрядно утомить, и она втайне уговаривала Петроса не выставлять свою кандидатуру на очередные выборы. «Ты и так отдал этим людям все, что мог», – твердила она мужу.

Гуляя с Элени с Димитрием по узким улочкам городка, Элпида не делилась с ними этими мыслями. Она видела, с каким несчастным видом мальчик плетется за Элени, ухватившись за край ее пышной юбки, и понимающе вздыхала. Какое будущее ждет Димитрия в этом месте? И будет ли оно долгим?

То, что Димитрий постоянно держался за ее юбку, почему-то придавало Элени сил. Это напоминало ей, что она здесь не одна и ей есть о ком заботиться. Лишь вчера у нее еще были муж и дочери, а позавчера, в школе, на нее с ожиданием смотрели десятки любопытных глаз. Все они нуждались в ней, и она посвящала свою жизнь заботе об этих людях. Но новая действительность плохо укладывалась у нее в голове. У женщины промелькнула мысль, что она умерла, а эта Элпида – химера, которая водит ее по подземному царству, рассказывая, где мертвые души могут постирать свои саваны и купить нематериальную пищу. Однако разум подсказывал ей, что все, что она видит, – реальность. В этот ад ее перевез и оставил умирать, уплыв обратно, не Харон, а собственный муж.

Элени резко остановилась, и Димитрий остановился тоже. Голова ее склонилась на грудь, и она почувствовала, как по щекам обильно потекли слезы. Впервые за долгое время женщина потеряла контроль над собой. Ее горло сжалось, не пуская воздух в легкие, и чтобы сделать вдох, ей пришлось напрячься. Элпида, до того державшаяся официально и деловито, сжала ее руку.

Димитрий переводил взгляд с одной женщины на другую. В это утро он едва ли не впервые в жизни увидел, как плачет мать, а теперь дошла очередь и до его учительницы. Слезы струились по ее щекам, как маленькие ручейки.

– Плачьте, не стесняйтесь, – мягко проговорила Элпида. – Мальчику суждено увидеть здесь немало слез. Поверьте, в чем в чем, а в слезах на Спиналонге недостатка нет.

Элени уткнулась лицом в плечо спутницы. Проходящие мимо колонисты остановились и смотрели на них, но не потому, что им захотелось поглазеть на плачущую женщину, скорее их просто интересовали новички. Димитрий, смущенный слезами Элени и любопытными взглядами незнакомцев, опустил глаза. Ему вдруг захотелось, чтобы земля расступилась и поглотила его, – как при землетрясениях, о которых ему рассказывали в школе. Мальчик знал, что Крит регулярно трясет, так почему бы чему-то подобному не случиться прямо сейчас?

Элпида хорошо понимала, что чувствует Димитрий. Всхлипывания Элени подействовали и на нее: она была исполнена сочувствием к новым товарищам по несчастью, но хотела, чтобы этот плач прекратился. По стечению обстоятельств они остановились прямо напротив дома Контомарисов, и Элпида тоном, не допускающим возражений, предложила Элени войти. Правда, потом ей пришло на ум, что этот дом, который по размерам намного превосходил жилище Элени и Димитрия, должен лишь усилить подавленное состояние ее гостьи. Это здание, официальная резиденция главы колонии, было построено еще венецианцами, на что указывали балкон, который даже можно было назвать величественным, и портик над входной дверью.

Контомарисы жили в этом доме вот уже шесть лет, и Элпида была настолько уверена в том, что Петрос ежегодно будет побеждать на выборах, что даже не представляла себе жизни в другом месте. Теперь же она сама уговаривала Петроса отказаться от должности главы колонии – а ведь если муж поддастся на ее уговоры, им придется переехать в другое место!

– Но кто меня заменит? – каждый раз спрашивал Петрос.

Элпида вынуждена была признать, что он прав, – у тех островитян, которые, по слухам, собирались выставить свои кандидатуры на следующие выборы, было очень мало сторонников. Одним из главных претендентов был лидер оппозиционеров Теодорос Макридакис, и хотя многие из его требований возникли не на пустом месте, переход власти над островом в его руки стал бы настоящей катастрофой. У него не было дипломатических способностей, а это означало, что весь тот прогресс, которого удалось добиться за последние годы, будет повернут вспять и им не то что не предоставят новых привилегий, а скорее отберут уже завоеванные. Был и еще один претендент на роль лидера колонии – Спирос Казакис. Это был неплохой человек, но ему откровенно недоставало твердости характера, и единственной причиной, по которой он стремился к этой должности, был дом президента – предмет тайной зависти почти всех островитян.

Обстановка в доме Контомарисов разительно контрастировала с внутренним убранством всех прочих зданий на острове. Окна высотой от пола до потолка совсем не мешали свету проникать в комнаты, а с потолка в главном зале свисала очень красивая хрустальная люстра на длинной запыленной цепи. Маленькие кусочки хрусталя неправильной формы бросали на стены пастельного оттенка калейдоскопическую мозаику бликов.

Мебель была старой, но очень удобной. Элпида жестом пригласила Элени присесть. Димитрий расхаживал по комнате, рассматривая фотографии в рамках и содержимое серванта, на полках которого были расставлены ценности семьи Контомарис: травленый серебряный кувшинчик, ряд катушек с кружевной лентой, фарфоровый сервиз, еще какие-то фотографии и, что больше всего заинтересовало мальчика, несколько шеренг игрушечных солдатиков. Мальчишка простоял перед сервантом минут пять, но большую часть этого времени он рассматривал не его содержимое, а свое отражение в зеркале. Собственное лицо показалось ему таким же чужим, как и комната, в которой он очутился, и взгляд мальчика в зеркале вселял в него смутное беспокойство – как будто он не узнавал смотревшие на него темные глаза. До этого дня мир Димитрия включал в себя городки Агиос Николаос и Элунда, а также несколько деревушек между ними, в которых жили его двоюродные братья и сестры, дяди и тети. Теперь ему казалось, что он перенесся в другую вселенную. За своим отражением в зеркале он видел госпожу Контомарис, которая обнимала за плечи плачущую госпожу Петракис. Несколько секунд мальчик смотрел на них, а потом вновь принялся рассматривать ряды солдатиков.

Когда он наконец повернулся к женщинам, то увидел, что госпожа Петракис уже успела прийти в себя. Протянув к нему руки, она сказала:

– Димитрий, прости меня.

Ее рыдания потрясли и смутили мальчика, и ему вдруг пришло в голову, что она, вероятно, скучает по своим детям так же сильно, как он – по матери. Димитрий попытался представить себе, что чувствовала бы мать, если бы ее выслали на Спиналонгу вместо него. Взяв госпожу Петракис за руки, он крепко сжал их и по-взрослому произнес:

– Ну что вы, не говорите так!

Элпида прошла на кухню, чтобы заварить Элени кофе и приготовить Димитрию самодельный лимонад из сладкой воды и дольки лимона. Вернувшись, она увидела, что ее гости, сидя в креслах, что-то тихо обсуждают. Когда мальчик заметил свой напиток, его глаза вспыхнули. Он осушил стакан одним глотком. У Элени на душе тоже немного потеплело – быть может, сказался горячий сладкий напиток, а возможно, сочувствие, проявленное Элпидой. Обычно Элени самой приходилось выказывать сочувствие другим людям, и она всегда считала, что давать его другим легче, чем принимать. Но теперь ей, хочешь не хочешь, надо было привыкать к новой роли.

Солнце уже заходило, и небо начинало темнеть. Несколько минут все трое сидели молча, каждый погруженный в собственные мысли. Тишину нарушал лишь едва слышный стук их чашек о стол. Димитрий пил уже второй стакан лимонада. До этого дня он ни разу не бывал в подобном доме – с радужными бликами света и креслами, гораздо более мягкими, чем постель, на которой он всегда спал. Все это было так непохоже на его родной дом, в котором каждая лавка была превращена в чью-то кровать, а все коврики играли роль одеял! До этого мальчик думал, что так живут все люди, но на Спиналонге, как видно, все было иначе.

Когда они допили свои напитки, Элпида поднялась и спросила:

– Пойдемте дальше? Здесь кое-кто хотел бы с вами познакомиться.

Элени и Димитрий следом за ней вышли из дома, причем Димитрий неохотно – ему здесь очень понравилось. Оставалось надеяться, что как-нибудь его еще раз пригласят сюда и угостят лимонадом, – а возможно, у него хватит смелости попросить госпожу Контомарис открыть сервант и разрешить ему поближе рассмотреть солдатиков или даже поиграть с ними.

Дальше по улице стояло здание, на несколько веков моложе резиденции главы колонии. Оно все состояло из прямых линий, и ему откровенно не хватало классической красоты дома, из которого они только что вышли, – несомненно, главной целью архитектора была функциональность. Здесь располагалась больница. Элпида и Элени с мальчиком вошли в двери.

Прибытие Элени и Димитрия на остров совпало по времени с приездом врача. Эти ставшие регулярными визиты и построенная недавно больница были результатом кампании по улучшению медицинского ухода за больными, которую проводил Петрос Контомарис. Первой сложностью было уговорить правительственных чиновников обеспечить этот проект деньгами, а второй – доказать им, что осторожный доктор сможет оказывать медицинскую помощь, не подвергаясь особой опасности заразиться лепрой. В конце концов стороны пришли к соглашению по всем пунктам, и теперь каждый понедельник, среду и пятницу на остров приезжал доктор из городка Агиос Николаос. Врача, который вызвался для миссии, большинством его коллег считавшейся опасной и авантюрной, звали Кристос Лапакис. Это был жизнерадостный краснолицый мужчина немного за тридцать, которого любили работники дерматовенерологического отделения его больницы и обожали обитатели Спиналонги. Его полное тело свидетельствовало о том, что для него существует в жизни только «здесь и сейчас» и что, по его мнению, человек должен наслаждаться каждым мгновением на земле. Респектабельных родственников Кристоса Лапакиса огорчало, что он все еще был холостяком, и доктор знал, что работа в колонии для прокаженных отнюдь не улучшает перспективы его жениться. Впрочем, его это не слишком беспокоило: он получал удовольствие от своей работы и от мысли, что может хоть немного облегчить жизнь этих несчастных. По его убеждению, загробной или какой-либо другой жизни не существовало, а потому следовало как можно лучше и веселее прожить ту единственную, которая дается человеку.

Когда доктор Лапакис приезжал на Спиналонгу, он почти все время занимался обработкой ран своих пациентов. Кроме того, он разъяснял им, какие меры следует принимать и какие физические упражнения выполнять, чтобы улучшить свое состояние или хотя бы замедлить ход болезни. Когда на остров прибывали новые больные, доктор всегда проводил их тщательный осмотр. Введение «докторских дней», как теперь называли в колонии дни приезда доктора Лапакиса, несколько повысило настроение на острове и привело к улучшению состояния многих больных. Доктор постоянно подчеркивал важность чистоты, гигиены и физиотерапии, и благодаря этому у многих пациентов появилось нечто вроде цели в жизни: они перестали вставать утром с тоскливым чувством, что этот день всего лишь приближает неизбежный конец. Впервые приехав на Спиналонгу, доктор Лапакис был потрясен ужасными условиями, в которых обитало большинство больных лепрой. Он хорошо знал, как важно для здоровья поддерживать чистоту ран, но по прибытии на остров обнаружил, что немало больных даже не пытаются бороться с апатией. Чувство, что они никому не нужны, резко отрицательно действовало на пациентов, и психологический вред, порождаемый жизнью на острове, намного превосходил вред физический, вызванный самой болезнью. Многие из здешних обитателей попросту потеряли всякий интерес к жизни, и их несложно было понять – ведь мир и сам утратил интерес к ним.

Поэтому Кристос Лапакис лечил не только тела, но и души своих пациентов. Он постоянно твердил им, что в жизни всегда есть место надежде и что в любом положении не стоит опускать руки. Он внушительным тоном сообщал им жестокую правду: «Если вы не будете мыть свои раны, то умрете». Доктор Лапакис был прагматиком и произносил это все довольно бесстрастно, но не забывал вкладывать достаточно чувства, чтобы показать пациентам, что ему небезразлична их судьба, а его советы содержали ту практическую информацию, которая нужна была больным, чтобы они могли заботиться о себе. «Вот так следует промывать раны, – не уставал повторять доктор, – а вот эти упражнения надо выполнять, если не хотите, чтобы у вас отвалились пальцы на руках и ногах».

Разъяснения доктора Лапакиса заставляли островитян осознать, как важна для них чистая вода. Вода была для них самой жизнью, она олицетворяла разницу между жизнью и смертью. Лапакис был убежденным сторонником Контомариса и делал все от него зависящее, чтобы поддержать главу колонии в попытках улучшить снабжение острова водой: он понимал, насколько это может облегчить и продлить существование его больных.

– Заходите, доктор Лапакис ждет вас, – сказала Элпида Элени. – Он уже окончил плановый осмотр пациентов.

Элени и Димитрий зашли в прохладное помещение с белыми стенами и уселись на скамью, которая тянулась вдоль одной из стен комнаты. Ждать пришлось недолго: вскоре к ним вышел доктор. Он по очереди осмотрел их: тщательно обследовал пятна на коже и проверил, нет ли на теле не замеченных ими проявлений болезни. На спине у Димитрия было несколько крупных сухих пятен – это говорило о том, что пока болезнь пребывает в менее опасной, туберкулоидной форме. Небольшие лоснящиеся язвы на ногах и ступнях Элени Петракис обеспокоили доктора Лапакиса намного больше: не приходилось сомневаться, что у женщины злокачественная, лепроматозная форма болезни, и похоже было, что заражение произошло задолго до того, как появились явные признаки.

Про себя Лапакис подумал, что для мальчика прогноз не так уж плох, что же касается женщины, то ей недолго осталось жить на острове. Впрочем, на его лице эти мысли никак не отразились.

Глава пятая

Когда Элени переехала на Спиналонгу, Анне было двенадцать лет, а Марии – десять. Гиоргис столкнулся с необходимостью в одиночку вести хозяйство и, что более важно, воспитывать девочек без матери. Из двух дочерей Анна обладала более сложным характером: она была буйной до неуправляемости еще до того, как научилась ходить, а после рождения младшей сестры, казалось, постоянно злилась на жизнь. Гиоргиса не удивило то, что после отъезда Элени Анна подняла настоящий бунт, отказавшись взять на себя роль хозяйки дома на том лишь основании, что она старше Марии. Свое мнение она без обиняков высказала отцу и сестре.

Мария обладала более мягким характером. Два человека с темпераментом ее сестры не ужились бы под одной крышей, и Мария взяла на себя роль миротворца – хотя ей постоянно приходилось подавлять в себе инстинктивное желание дать Анне отпор. В отличие от старшей сестры, девочка не считала, что работа по дому унижает ее. Она была практичной от природы и умела получать удовольствие от помощи отцу в уборке и готовке, так что Гиоргису оставалось лишь молча благодарить бога за эти качества младшей дочери. Как и для большинства мужчин его поколения, задача заштопать носок казалась ему не менее сложной, чем, к примеру, полет на Луну.

Со стороны Гиоргис казался немногословным человеком. Даже бесчисленные часы, проведенные в открытом море, не рождали в нем тяги к общению. Ему нравилась тишина, и, сидя по вечерам в местной таверне – что было для критских мужчин скорее обязанностью, чем осознанным выбором, – он обычно молчал и слушал разговоры других так, словно был в море и прислушивался к плеску волн о борт лодки.

Родные хорошо знали, насколько доброе у него сердце и какими теплыми объятиями он способен наградить близких, однако малознакомые люди тяготились такой необщительностью. Те же, кто знал его лучше, видели в подобной манере держаться скорее отражение стоического спокойствия – качества, которое очень пригодилось ему теперь, после столь резкого поворота в жизни.

Впрочем, жизнь вообще редко улыбалась Гиоргису. Как и его отец, и дед, он был рыбаком, и время, проведенное в море, огрубило его. Чаще всего это было монотонное сидение на одном месте, но иногда ему приходилось проводить долгие темные ночи, сражаясь с бушующими волнами, не давая им возможности добиться своего и проглотить его и лодку. Почти всю жизнь он просидел, сгорбившись, на днище деревянного каика – однако критские рыбаки очень редко задумывались о том, справедлива ли такая жизнь. Для Гиоргиса это было судьбой, а не осознанным выбором.

Несколько лет, которые предшествовали переезду Элени на Спиналонгу, Гиоргис пополнял свои доходы от рыбной ловли заработками от поставки товаров на остров. Некоторое время назад он приобрел моторную лодку, и раз в неделю переправлял через пролив ящики со всем необходимым для жизни. Он выгружал товары на причал, откуда их забирали прокаженные.

В течение нескольких дней после отъезда Элени Гиоргис не решался ни на минуту оставить дочерей одних. Казалось, их горе усиливается с каждым часом, проведенным в разлуке с матерью, но Гиоргис знал, что рано или поздно они должны возвратиться к жизни. Несмотря на то что добросердечные соседи помогали им с едой, ответственность за обеспечение дочерей пищей насущной целиком ложилась на плечи Гиоргиса. Однажды вечером, когда он вынужден был сам заняться приготовлением ужина, его полное неумение обращаться с печью вызвало легкую улыбку на губах Марии. Анна же принялась открыто насмехаться над попытками отца.

– Я не буду есть! – воскликнула она, швырнув вилку на тарелку с рагу из баранины. – На эту гадость не польстился бы даже голодный зверь!

С этими словами девочка который раз за день залилась слезами и выскочила из комнаты. Вот уже три дня она не ела ничего, кроме хлеба.

– Скоро голод победит ее упрямство, – непринужденно сказал Гиоргис второй дочери, которая терпеливо пережевывала кусок пережаренного мяса. Они сидели за столом напротив друг друга, почти не разговаривая, – тишину нарушали лишь стук их вилок по тарелкам и рыдания Анны из соседней комнаты.

Подошел день, когда, хочешь не хочешь, но девочкам пришлось возвращаться в школу. И это оказало поистине волшебное действие: как только Анна с Марией окунулись в круговорот повседневных дел, их горе начало отступать, а воспоминания о матери – тускнеть. В этот же день Гиоргис вновь повел свою лодку к берегам Спиналонги. Ощущая странную смесь страха и возбуждения, он пересек узкий пролив. Элени не знала о его предстоящем приезде, и Гиоргис собирался попросить кого-нибудь передать ей это известие. Но на Спиналонге новости распространялись очень быстро, и не успел Гиоргис привязать лодку к причалу, как Элени уже вышла из-за массивной стены и остановилась в ее тени.

Что они могли сказать друг другу? Как им следовало себя вести? Они не соприкоснулись даже кончиками пальцев, хотя оба очень этого хотели. Вместо этого они лишь повторяли имена друг друга. До того их губы произносили эти же слова тысячи раз, но сегодня звуки почему-то не складывались в осмысленные слова. Гиоргис даже пожалел, что приехал. Он всю неделю оплакивал свою жену, но вот она была перед ним, такая же красивая и полная жизни, как обычно, – и это лишь делало приближающееся расставание еще более нестерпимым. Еще немного, и ему придется отплыть от острова и направить лодку назад, к пристани Плаки. И это мучительное расставание будет происходить в каждое его посещение Спиналонги. На душе у Гиоргиса было так мрачно, что он даже пожалел, что они оба не умерли.

Первая неделя Элени на острове была заполнена делами и прошла быстрее, чем для Гиоргиса, но когда ей сообщили, что лодка ее мужа показалась в проливе, ее чувства пришли в смятение. С тех пор как она впервые ступила на берег Спиналонги, ее мысли почти постоянно что-то отвлекало, однако теперь, когда Гиоргис стоял перед ней, не сводя с нее своих бездонных зеленых глаз, у нее в голове вертелась лишь одна мысль: как же она любит этого сильного широкоплечего мужчину и как ей не хочется расставаться с ним!

Они несколько сухо расспросили друг друга о здоровье, затем Элени спросила, как себя чувствуют девочки. Ну что Гиоргис мог на это ответить? Разве что скрыть правду… Он знал, что рано или поздно их дочери должны будут смириться с тем, что произошло, и тогда он сможет рассказать о них Элени, ничего не утаивая. Поэтому сегодня им можно было рассчитывать только на один искренний ответ: ответ на вопрос, как Элени живется на острове.

– Ну как ты тут? – спросил он, кивнув в сторону крепостной стены.

– Здесь не так ужасно, как ты, наверное, себе представляешь, и жизнь постепенно улучшается.

В ответе Элени прозвучали такая убежденность и решимость, что Гиоргис почувствовал, как его страх за жену отступает.

– Нам с Димитрием выделили отдельный дом, – рассказывала Элени, – и он немного похож на наш дом в Плаке. Там совсем простая обстановка, но мы пытаемся обустроить его. У нас свой дворик, и следующей весной я разобью огород – если ты привезешь мне семян. У порога цветут розы, а скоро появятся и другие цветы. На самом деле не все так плохо.

Эти слова будто сняли камень с души Гиоргиса. Достав из кармана сложенный листок бумаги, Элени передала его мужу.

– Это для девочек? – спросил тот.

– Нет, – с виноватым видом ответила Элени. – Я подумала, что писать им еще рановато, но к следующему разу обязательно напишу. Это список вещей, которые нам нужны для дома.

При слове «нам» сердце Гиоргиса пронзила боль. Когда-то «мы» включало Марию, Анну и его самого. Но потом мужчине в голову пришла мысль, за которую ему тут же стало стыдно: теперь «мы» означало и ненавистного мальчишку, который забрал у него Элени. «Мы» в приложении к его семье больше не существовало: оно было расколото надвое и переиначено, и былая прочность сменилась чем-то настолько хрупким, что Гиоргис боялся даже думать об этом. Ему все чаще казалось, что Бог отвернулся от них. Лишь недавно он был главой семьи, а теперь стал просто отцом двух дочерей. Эти два состояния находились друг от друга так же далеко, как две планеты в небе.

Гиоргису пора было возвращаться в Плаку. Вскоре девочки должны были прийти из школы, и он хотел быть дома к их приходу.

– Я скоро вернусь, – пообещал он. – И привезу все, что тебе нужно.

– Давай кое о чем договоримся, – предложила Элени. – Не будем говорить друг другу «прощай», хорошо? В этом слове нет смысла.

– Ты права, – согласился ее муж. – Нам не за что прощать друг друга.

Дружно улыбнувшись, они одновременно развернулись и разошлись – Элени направилась к темному входу в венецианскую крепость, а Гиоргис – к лодке. Никто из них так и не оглянулся.

К следующему приезду мужа Элени написала письмо, которое Гиоргис должен был передать девочкам. Но когда он протянул его дочерям, Анна не смогла сдержать нетерпение и попыталась вырвать конверт из его рук. В результате письмо разорвалось надвое.

– Но оно написано нам обеим! – запротестовала Мария. – Я тоже хочу прочесть его!

Однако Анна была уже у двери.

– Мне плевать, – заявила она и, развернувшись, бросилась бежать по улице, оставив сестру в слезах злости и обиды.

В паре сотен шагов от их дома был небольшой тенистый переулок между двумя домами. Анна присела в тени и, сложив вместе обе половинки письма, принялась читать первое послание матери:

«Здравствуйте, дорогие мои Анна и Мария!

Как вы поживаете без меня? Надеюсь, вы хорошо себя ведете и стараетесь в школе? Папа рассказал, что его попытки готовить еду были не слишком успешными, но я уверена, что скоро дела пойдут на лад и он научится отличать огурец от цукини! Также я надеюсь, что вы будете помогать ему на кухне, а пока прошу вас запастись терпением – ведь он только учится куховарить.

Расскажу вам о Спиналонге. Я живу в маленьком обветшалом домике, расположенном на главной улице поселка. В доме одна комната на первом этаже и две – на втором, так что места хватает. Комнаты довольно темные, но я собираюсь побелить стены, а после того как развешу картины и расставлю свой фарфор, здесь будет намного уютнее. Димитрию очень нравится жить в отдельной комнате: он всю жизнь спал в одном помещении с братьями и сестрами, так что все это для него внове.

У меня появилась новая подруга. Ее зовут Элпида, она жена главного человека на Спиналонге. Они оба очень хорошие люди, и мы уже несколько раз ходили к ним в гости – их дом самый большой и красивый на всем острове. У них повсюду стоят подсвечники, а на всех столах и стульях постелено что-то вроде кружевных скатертей. Я знаю, Анне бы это понравилось.

Я наметила подстричь герань, которой много растет во дворе, а у нашего порога уже зацвели розы – в точности как дома. В следующем письме я расскажу вам побольше, а пока что прошу вас слушаться папу и не баловаться. Я каждый день вспоминаю о вас.

Крепко вас обнимаю и целую.

Любящая вас мама.

P.S. Я надеюсь, пчелки трудятся как следует – не забывайте собирать мед».

Несколько раз перечитав письмо, Анна встала и медленно направилась домой. Она знала, что там ее ждут неприятности.

Начиная с этого дня, Элени писала каждой из дочерей отдельное письмо.

Гиоргис стал приезжать на остров чаще, чем раньше, – эти поездки были для него словно глоток свежего воздуха. Теперь он с нетерпением ждал той секунды, когда Элени появится из прохода в стене. Порой они присаживались на каменные столбики на причале, иногда оставались стоять в тени сосен, которые как будто специально для этой цели росли на иссушенной солнцем земле. Гиоргис рассказывал жене, как себя чувствуют девочки, чем они занимались, делился своими мыслями о поведении Анны.

– Иногда мне кажется, что в нее вселился дьявол, – заявил он в один из своих приездов. – Похоже, время не успокаивает ее.

– Хорошо хоть, что Мария совсем другая, – ответила Элени.

– Наверное, Мария, видя, как ужасно себя ведет Анна, решила, что ни за что не будет такой, как сестра, – заметил Гиоргис. – А я думал, что со временем дети перерастают подобные выходки!

– Гиоргис, прости, что я взвалила на тебя такую тяжесть, – вздохнула Элени, подумав, что она отдала бы все на свете за право вырваться с острова и вернуться в повседневную битву характеров, которая была частью воспитания ее старшей дочери.

Когда Элени переселилась на Спиналонгу, Гиоргису не было еще и сорока, но он уже успел сгорбиться от нелегкой жизни, а следующие несколько месяцев и вовсе состарили его до неузнаваемости. Его волосы из черных стали серебристо-седыми, как листья эвкалипта, и люди начали называть его «бедняга Гиоргис» – вскоре это даже стало чем-то вроде его прозвища.

Савина Ангелопулос помогала ему, чем могла, но ей надо было заниматься еще и собственным хозяйством. В спокойные безлунные ночи рыба ловилась особенно хорошо, и Гиоргис завел обычай выходить по ночам в море. В таком случае девочки обычно ночевали в доме Савины – Мария с Фотини валетом спали на узкой кровати Фотини, а Анна на двух плотных одеялах, постеленных на пол. Кроме того, Мария и Анна теперь ели в доме Ангелопулосов чаще, чем в собственном, и Фотини казалось, что ее семья вдруг разрослась и у нее появились две сестры, – вообще-то она всегда об этом мечтала. По вечерам за стол нередко садились сразу восемь человек: Фотини и два ее брата, Антонис и Ангелос, их родители, Гиоргис и Анна с Марией. Если у Савины появлялось свободное время, она учила Анну и Марию убирать в доме, выбивать ковры и застилать постели, но чаще дело заканчивалось тем, что она сама все за них делала. В ее представлении девочки были совсем еще детьми, кроме того, Анну ничуть не интересовали домашние дела.

– И зачем мне учиться зашивать простыни, чистить рыбу или печь хлеб? – спрашивала она.

Девочка была убеждена, что все эти умения не понадобятся ей в жизни, и с раннего детства научилась избегать того, что считала бессмысленной тратой сил и времени.

Вероятно, даже если бы дочерей Гиоргиса подхватил неведомый вихрь, бросив их на Спиналонгу, их жизнь не изменилась бы столь радикально. Они проживали день по установленному распорядку, но сами не понимали, зачем им это нужно. Особенно яростно сражалась с принятым порядком вещей Анна: она все подвергала сомнению, на все жаловалась, тогда как Мария просто принимала свою жизнь как есть. Она знала, что жалобы ничего не дадут, лишь наоборот. Ее сестре этой прирожденной мудрости откровенно не хватало: Анна всегда была готова бороться с устоявшимся порядком.

– Почему я должна каждое утро ходить за хлебом? – заявила она как-то утром.

– Ты ходишь за хлебом не каждый день, – спокойно возразил отец. – Вы делаете это по очереди с Марией.

– Ну так почему она не может ходить сама? Я старше ее, с какой стати я должна носить ей хлеб?

– Анна, если все люди начнут задавать вопрос, зачем им делать что-то друг для друга, жизнь просто остановится. А теперь вставай и отправляйся за хлебом. Хватит бурчать, черт возьми!

Кулак Гиоргиса со стуком опустился на стол. Он устал от того, что Анна спорила из-за любой мелкой работы по дому, которую ей поручали, и его терпение подошло к концу.

Тем временем на Спиналонге Элени пыталась привыкнуть к тому, что сочла бы нестерпимым в прошлой жизни, но что считалось нормой в колонии. Впрочем, примириться с этим было практически невозможно, и Элени все чаще испытывала смутное недовольство. А поскольку Гиоргис делился с ней своими тревогами, она также не скрывала все то, что беспокоило ее в жизни на Спиналонге.

Первым человеком на острове, который был ей действительно неприятен, стала Кристина Крусталакис, учительница местной школы.

– Я и не жду, что она меня полюбит, – заявила Элени Гиоргису, – но она ведет себя как загнанный в угол зверь.

– И почему? – спросил Гиоргис, заранее зная ответ.

– Как учительница она абсолютно бесполезна – ей наплевать на детей, которых она учит. И она знает, что я о ней думаю, – ответила Элени.

Гиоргис вздохнул: его жена никогда не умела скрывать свои мысли.

Вскоре после приезда на остров Элени поняла, что школа мало что может дать Димитрию. В первый же день он вернулся домой молчаливый и надутый, а когда Элени спросила, чем он занимался в классе, мальчик ответил:

– Ничем.

– Как это «ничем»? Вы должны были чем-то заниматься.

– Учительница писала на доске буквы и цифры, а когда я сказал, что уже знаю все это, меня пересадили на заднюю парту. Потом старшие мальчики начали решать простые арифметические задачки, и когда я громко сказал ответ, то меня до конца дня выгнали из класса.

Элени стала учить Димитрия сама. Вскоре эти уроки начали посещать и его друзья. Прошло несколько месяцев, и дети, которые до того едва знали буквы и цифры, уже бегло читали и выполняли в уме основные арифметические действия. Теперь их маленький дом был пять дней в неделю полон учеников в возрасте от шести до шестнадцати лет. За исключением одного мальчика, который родился на Спиналонге, все они были посланы сюда с Крита после того, как у них обнаружили проказу. Почти все эти дети уже посещали школу до приезда на Спиналонгу, но за то время, пока они учились у Кристины Крусталакис, их обучение практически не продвинулось вперед. Она относилась к ним как к слабоумным, и ни о каком прогрессе не могло быть и речи.

Напряжение в отношениях Кристины Крусталакис и Элени начало нарастать. Все вокруг понимали, что будет лучше, если Элени сменит Кристину на должности учительницы, а значит, и начнет получать за это зарплату. Кристина зубами вцепилась в свое место, отказываясь даже думать о том, что на острове может быть две учительницы, и тем более не желая уступить дорогу своей сопернице, но Элени было не занимать настойчивости. Она продолжала добиваться своего – не для себя, а для блага семнадцати детей острова, которые заслуживали намного лучшего обращения к себе, чем они получали от ограниченной госпожи Крусталакис. Педагогика, по существу, была вложениями в будущее, а Кристина Крусталакис не видела смысла в том, чтобы тратить усилия на детей, которые могли умереть через несколько лет.

В конце концов Элени было предложено изложить свою точку зрения перед советом колонии. Она рассказала о том, как проходило обучение детей до и после ее приезда на остров.

– Но во всем этом просто проявляется естественный прогресс, – малопонятно заявил один из старейшин, о котором было известно, что он является близким другом госпожи Крусталакис.

Впрочем, для большинства других членов совета положение дел было очевидным: рвение и преданность своему делу, проявляемые Элени, очень быстро дали результаты. Ею двигала уверенность в том, что образование – это не просто средство достичь какой-то туманной цели и что оно само по себе ценно, хотя бы потому, что делает детей лучше. То, что некоторые из детей могут и не дожить до своего двадцать первого дня рождения, для Элени не имело абсолютно никакого значения.

Прозвучало несколько возражений, но большинство членов совета высказались за решение уволить Кристину Крусталакис с должности учителя, взяв вместо нее Элени. После этого некоторые обитатели острова еще долго относились к Элени как к посягательнице на чужое, однако ее это мало беспокоило: для нее имели значение лишь дети и их будущее.

Школа давала Димитрию почти все, что ему требовалось: теперь ему было чем занять разум в течение дня, а главное, у него появился новый друг по имени Микос – единственный ребенок, который родился на острове и которого не усыновили еще в раннем детстве. Дело в том, что признаки проказы проявились у него вскоре после рождения. Если бы ребенок был здоров, его забрали бы у родителей, которые, хотя и терзались чувством вины из-за того, что их сын разделил их судьбу, в душе были очень рады, что мальчик остался с ними.

Отныне каждая минута жизни Димитрия была чем-то занята, и воспоминания о том, как он жил когда-то, отступали в темные уголки его памяти. Пожалуй, теперь темноглазый мальчишка вел даже более приятное и беззаботное существование, чем жизнь старшего из пятерых детей крестьянской семьи. Однако каждый день, выходя из здания школы и направляясь к своему новому дому с его извечным полумраком, Димитрий невольно окунался в атмосферу царящего на острове недовольства. Когда он проходил мимо кафетерия или стоящих прямо на улице групп людей, до него долетали обрывки их разговоров и споров.

Иногда к старым слухам примешивались новые. Одной из двух вечных для разговоров тем на Спиналонге был запуск генератора, другой – надежда на улучшение водоснабжения. Кроме того, в последние месяцы стали поговаривать о возможном выделении денег на новое жилье и о повышении пособия, которое выплачивалось всем обитателям колонии. Слушая разговоры взрослых, Димитрий не мог не обратить внимания, что они всегда вращались вокруг одних и тех же вопросов: колонисты обсасывали их, как собака гложет старую кость, на которой давно уже не осталось ни кусочка мяса. Даже самых незначительных событий, не говоря уже о таких крупных, как болезни и смерти, на Спиналонге ожидали с нетерпением, а после долго их мусолили. Однако через несколько месяцев после приезда на остров Элени и Димитрия произошло нечто такое, что трудно было предвидеть, но что, тем не менее, очень сильно сказалось на жизни колонии в целом.

Как-то вечером, когда Димитрий и Элени ужинали, в дверь настойчиво постучали. Это была Элпида. Пожилая женщина тяжело дышала, а ее глаза сверкали от возбуждения.

– Элени, пойдемте! – воскликнула она. – Там их целая куча, сразу несколько лодок, и они нуждаются в нашей помощи.

Элени уже знала Элпиду Контомарис достаточно хорошо, чтобы понять, что раз та обратилась к ней за помощью, вопросов задавать не следует. Охваченный любопытством Димитрий бросил вилку и последовал за женщинами, которые торопливо пошли по полутемной улице. Госпожа Контомарис сбивчиво описывала случившееся:

– Они приплыли из Афин! Гиоргис уже привез две полные лодки людей, и скоро должна прийти третья. В основном это мужчины, но я заметила и нескольких женщин. Они похожи на арестантов, больных арестантов.

Они достигли входа в длинный туннель, который вел к пристани. Элени повернулась к Димитрию.

– Ты останешься здесь, – не допускающим возражений тоном сказала она. – Возвращайся в дом и доедай ужин.

Из туннеля долетал приглушенный шум мужских голосов, и любопытство Димитрия все росло. Женщины двинулись в темноту и вскоре исчезли из виду. Раздосадованный мальчик пнул камень у входа в туннель, но потом воровато оглянулся и бросился в темный проход, стараясь держаться как можно ближе к стене. Достигнув поворота, он сразу понял, в чем причина всей этой суматохи.

Новые обитатели колонии обычно прибывали по одному и после теплого приема со стороны Петроса Контомариса тихо вливались в местное общество, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания. Все они прибывали на Спиналонгу с надеждой прожить остаток жизни в тишине и спокойствии, и во время приветственной речи Петроса новички чаще всего молчали. Однако сегодня на остров прибыли совсем другие люди. Многие из них, выбираясь на пристань из маленькой лодки Гиоргиса, теряли равновесие и с шумом падали на каменистую почву, после чего воздух раздирали крики сильной боли. Со своего места в тени Димитрий видел, почему почти все эти люди были такими неловкими: казалось, у них просто не было рук. Но когда мальчик присмотрелся получше, то понял, что все новички одеты в странные рубашки, связывавшие руки у них за спиной.

Мальчик наблюдал, как Элени и Элпида наклоняются и развязывают тесемки на спине новоприбывших, освобождая их от своеобразных дерюжных оков. Живые существа, кучками лежавшие на пыльной земле, мало напоминали нормальных людей. Один из них неловко поднялся, пошатываясь, подошел к краю воды, нагнулся, и его вырвало. Затем то же самое проделал еще один, потом третий…

Охваченный страхом и любопытством, Димитрий неподвижно стоял в укрытии, наблюдая за происходящим. После того как новички освободились от смирительных рубашек и поднялись на ноги, они стали больше похожи на людей. Даже с расстояния в сотню метров мальчик ощущал исходящую от них злобу и агрессию. Сгрудившись вокруг какого-то мужчины, который, казалось, пытался их успокоить, новоприбывшие все разом громко заговорили.

Димитрий принялся считать нежданных гостей – их было восемнадцать. Гиоргис уже разворачивал лодку, чтобы вернуться в Плаку. Спустя четверть часа он еще раз подплыл к причалу, привезя последнюю, четвертую партию новеньких.

Неподалеку от пристани в Плаке собралась целая толпа, наблюдавшая за загадочными пришельцами. За несколько дней до этого Гиоргис доставил Петросу Контомарису письмо из Афин, в котором говорилось, что вскоре на остров должна прибыть группа больных проказой. Петрос и Элпида решили, что не будут сообщать эту новость остальным: перспектива одновременного приезда на Спиналонгу более чем двух десятков новичков вызвала бы у колонистов настоящую панику. Контомарису сообщили в письме лишь то, что у одной афинской больницы были большие сложности с этими пациентами, а потому их выслали на Спиналонгу. В течение двух дней их, словно скот, везли по морю из Пирея в Ираклион, после чего, измученных жарким солнцем и морской болезнью, на судне меньшего размера переправили в Плаку. Отсюда Гиоргис должен был доставить их – партиями по шесть человек – в конечную точку путешествия. Каждому, кто видел этих несчастных, становилось ясно, что их жизненные силы уже на исходе.

Рядом с прокаженными собрались дети Плаки, любопытство которых превозмогло страх. Анна и Мария также были здесь, и пока Гиоргис отдыхал перед доставкой на остров последней группы больных, Анна расспрашивала отца.

– Почему их сюда привезли? Что они натворили? Почему их нельзя было оставить в Афинах? – допытывалась девочка, однако у Гиоргиса не было ответов на эти вопросы. Но кое-что он мог ей сказать: переправляя на остров первую партию больных, он внимательно прислушивался к их разговорам и понял, что это здравомыслящие, способные грамотно излагать свои мысли люди – пусть даже раздраженные и обозленные сверх меры.

– Мне нечего тебе ответить, Анна, – сказал Гиоргис дочери. – Но сейчас для нас важно только одно: всем этим людям придется поселиться на Спиналонге.

– А как же мама? – воскликнула Анна. – Как она будет жить на одном острове с ними?

– Быть может, ничего страшного не происходит, – ответил Гиоргис, мысленно обращаясь к терпению, которого так много требовалось ему для общения со старшей дочерью. – Возможно, эти люди принесут острову большую пользу.

– Ты так думаешь? – фыркнула Анна и пренебрежительно махнула рукой в знак того, что она не верит в такую возможность. – Ты что, это серьезно? Да они же настоящие звери!

В этом она была права: новые больные действительно напоминали животных, которых перевозят куда-то, абсолютно не заботясь об их удобстве.

Гиоргис повернулся и пошел к лодке. На этот раз ему надо было перевезти пятерых пассажиров. Подъезжая к Спиналонге, они увидели, что остальные новоприбывшие бродят между морем и крепостной стеной. Возможность выпрямиться появилась у них впервые за тридцать шесть часов, и они воспользовались этим, чтобы размять затекшие мышцы. Четыре женщины, доставленные в числе этих двадцати трех человек, держались обособленно и молчали. Между новичками расхаживал Петрос Контомарис, выясняя у каждого имя, возраст, профессию и срок, прошедший после установления диагноза.

Президент колонии чувствовал, что голова у него идет кругом. Каждая минута, потраченная на все эти формальные расспросы, отодвигала необходимость решить, куда определить новоприбывших. Контомарис знал, что ответа на этот вопрос нет, и рано или поздно новенькие, пройдя следом за ним по туннелю, обнаружат, что жилья для них нет и что условия здесь даже хуже, чем в афинской больнице. На каждую короткую серию вопросов уходило несколько минут, и ближе к концу опроса Контомарис обратил внимание на одно любопытное обстоятельство. Прежде большинство больных, прибывавших на Спиналонгу, были рыбаками, крестьянами или мелкими торговцами, теперь же он имел дело с представителями совсем других профессий: юристом, учителем, врачом, квалифицированным каменщиком, редактором, инженером… На фоне обитателей Спиналонги эти люди смотрелись инородным телом, и в душе Контомариса шевельнулся страх перед афинянами, прибывшими на остров в обличье бродяг.

Настало время познакомить их с новым местом проживания. Контомарис повел новоприбывших по туннелю. Новость об их приезде уже распространилась по поселку, и вдоль улицы стояло немало колонистов, с любопытством рассматривавших новичков. Когда процессия достигла центральной площади, афиняне остановились и сгрудились вокруг Петроса Контомариса, который повернулся к ним и, помолчав, сказал:

– Пока что вас всех разместят в муниципалитете, а женщин поселят в свободной комнате в доме выше по улице.

Вокруг уже успела собраться толпа, и когда до колонистов дошел смысл сказанного, по их рядам прошелестел ропот недовольства. Однако Контомарис был готов к такому отклику и как ни в чем не бывало продолжал:

– Уверяю вас, это всего лишь временная мера. Ваш приезд увеличивает население острова почти на десятую часть, и мы надеемся, что теперь правительство выделит деньги на новое жилье, как уже давно обещали.

Причиной столь неприязненной реакции на слова о том, что здание муниципалитета будет использоваться в качестве общежития, было то, что именно здесь обычно происходили все значимые события в общественной жизни Спиналонги – какой бы бедной она ни была. Здание муниципалитета олицетворяло собой размеренность жизни колонии, и разместить в нем новоприбывших означало, что островитян лишали очень важной составляющей их существования. Однако других вариантов попросту не было. Была одна незанятая комната в безликом многоквартирном доме, построенном недавно благодаря усилиям Контомариса, но там следовало поселить афинских женщин. Контомарис решил, что попросит Элпиду провести женщин туда, а сам тем временем займется размещением мужчин. Когда он подумал о задаче, которую предстояло выполнить жене, сердце его тревожно сжалось: единственное различие между комнатами нового здания и тюремными камерами заключалась в том, что двери в первых запирались изнутри, а не снаружи. Мужчин же, хочешь не хочешь, приходилось поселить в муниципалитете.

В ту ночь Спиналонга стала новым домом для двадцати трех афинян. Уже на следующий день островитяне стали делиться с новоприбывшими своими скудными запасами. Кто-то приносил еду, кто-то предлагал поселиться у него – словом, посильную лепту внесли почти все колонисты.

В первые несколько дней в воздухе витало напряжение. Все ждали каких-то действий со стороны новичков, но пару дней их совсем не было видно: многие просто лежали, не двигаясь, на своих импровизированных койках. Осмотревший их доктор Лапакис обнаружил, что эти люди страдают не столько от болезни, сколько от последствий мучительной перевозки без пищи, воды и укрытия от безжалостного солнца. Кроме того, доктор понял, что, чтобы восстановиться после неправильного лечения в афинской больнице (или полного его отсутствия), продолжавшегося несколько месяцев или даже лет, новоприбывшим понадобится немало времени. Лапакису доводилось слышать, что условия в афинском лепрозории и в городской тюрьме, расположенных в нескольких сотнях метров друг от друга, на самом краю города, были почти одинаковыми. Говорили также, что больных лепрой кормили тем, что оставалось от заключенных, а одеждой для них служили лохмотья людей, которые умерли в центральной больнице города. Как вскоре выяснил доктор, во всех этих слухах и впрямь была доля правды.

Обращение с пациентами больницы было поистине варварским, и группа, сосланная на Крит, состояла в основном из зачинщиков акции протеста. Это были по большей части высокообразованные профессионалы, и когда условия в лепрозории сделались совсем уж нестерпимыми, то они объявили голодовку и начали передавать друзьям во внешний мир письма, адресованные греческим политикам. Кроме того, они стали подстрекать пациентов больницы к более активным действиям. Однако вместо того чтобы пойти хоть на какие-нибудь уступки, главный врач лепрозория решил изгнать их – или, как он это сформулировал, «перевести в более подходящее место». Это выселение многие из больных восприняли как конец всего на свете, но для Спиналонги оно обернулось началом новой эры.

Элпида каждый день навещала четырех женщин, поселенных в новом здании, и вскоре они уже чувствовали себя достаточно хорошо, чтобы принять участие в экскурсии по городу и зайти на кофе в дом Контомарисов. Более того, женщины занялись небольшим клочком земли, который был выделен им под огород. Они очень быстро поняли, что по сравнению с афинским лепрозорием Спиналонга является большим шагом вперед – по крайней мере, это была жизнь, а не жалкое существование, которое им приходилось влачить в больнице. Даже пламя ада не могло быть более мучительным, чем удушающая летняя жара, которая стояла в отвратительных, похожих на гробы палатах лепрозория. А еще там были крысы, табунами носившиеся по полу по ночам… Словом, пациенты этого заведения ощущали себя никому не нужными, забытыми всем миром изгоями, которые расплачиваются своим здоровьем неизвестно за какие прегрешения.

Поэтому Спиналонга показалась афинским женщинам настоящим раем. Она давала им свободу, свежий воздух, пение птиц и городок с центральной улицей, по которой никто и не думал запрещать им гулять. Прошло совсем немного времени, и они вновь почувствовали себя людьми. На протяжении бесконечного плавания из Афин многие из больных всерьез задумывались, не свести ли им счеты с жизнью: они решили, что их отправили в место, еще более ужасное, чем отвратительная преисподня, в которой они боролись за существование в последнее время. На Спиналонге же женщины могли наблюдать из окон своей комнаты на втором этаже, как встает и как садится солнце, и это зрелище неизменно приводило их в восторг.

Как и Элени незадолго до них, женщины сразу принялись обживать место, в котором их поселили. Вскоре на окнах уже висели вышитые хлопчатые занавески, а тканые покрывала, постеленные на кровати, преобразили комнату, сделав ее более похожей на обычное греческое жилище.

Однако в случае мужчин все происходило совсем иначе. Несколько дней они дружно валялись на койках, все еще слишком слабые после голодовки и мучительного плавания из Афин. Контомарис организовал доставку им еды, которую обычно оставляли в вестибюле, но в первый день, придя за тарелками, обитатели острова увидели, что новички почти не касались еды. Большой котелок был практически до краев полон рагу из ягнятины, и единственным признаком того, что в здании муниципалитета живут люди, было исчезновение двух из пяти принесенных буханок хлеба.

Но уже на второй день новички съели весь хлеб, а на третий – все содержимое кастрюли с запеканкой из кролика. Каждый новый день приносил с собой дальнейшее возрождение аппетита этих бедняг, и постепенно они стали возвращаться к нормальной жизни. На четвертый день на пороге залитого ослепительно ярким солнечным светом муниципального здания появился подслеповато щурящийся Никос Пападимитриу. Этот сорокапятилетний адвокат в свое время принимал самое активное участие в афинской общественной жизни, теперь же он стал лидером и глашатаем группы больных лепрой, исполняя эту роль столь же энергично, как в свое время адвокатские обязанности. Никос был ходячей неприятностью, и если бы он не избрал в свое время профессию юриста, то, вероятно, стал бы главарем преступного мира. Его попытки выступить против существующего порядка, организовав мятеж в лепрозории, были не особо успешными, но теперь он решил, что непременно улучшит условия жизни здесь, на Спиналонге.

Пападимитриу был весьма остр на язык, но огромное личное обаяние позволяло ему быстро заводить повсюду сторонников. Его главным союзником и другом был Михалис Курис, инженер, который, как и Пападимитриу, провел в афинском лепрозории почти пять лет.

В тот же день Контомарис повел Пападимитриу и Куриса знакомиться с островом. В отличие от большинства новичков, прибывающих на остров, в ходе этой экскурсии адвокат и инженер почти непрерывно задавали Контомарису самые разные вопросы: «Откуда вы берете воду? И давно у вас не работает генератор? Как часто на остров приезжает доктор? Каков здесь уровень смертности? Какие здания вы собираетесь построить в ближайшее время?»

Контомарис по мере сил отвечал, но по вздохам и недовольному виду своих спутников он видел, что ответы их не удовлетворяют. Глава колонии превосходно знал, что Спиналонга недостаточно обеспечена ресурсами. В течение последних шести лет он делал все, чтобы улучшить положение где только можно, но островитян все равно многое не устраивало. Контомарис всегда знал, что он выполняет неблагодарную работу, и сейчас, двигаясь к кладбищу, расположенному за поселком, он задался вопросом, зачем вообще тратить столько сил, почти ничего не получая взамен. Что бы он ни делал, рано или поздно все обитатели Спиналонги все равно окажутся на этом кладбище, да и им троим суждено было спустя несколько лет лечь в один из подземных бетонных бункеров, где их кости будут желтеть, пока их не сгребут в сторону, чтобы освободить место для очередного трупа. Чувство тщетности любых усилий и непрерывный поток вопросов от Пападимитриу вызвали у Петроса Контомариса желание сесть на землю и заплакать. Но он взял себя в руки и решил, что не станет скрывать от афинян реальное положение дел, – раз они хотят знать правду, так тому и быть.

Резко обернувшись к своим спутникам, Контомарис произнес:

– Я расскажу вам все, что вы хотите знать, но как только я сделаю это, ноша, которую мне приходится нести одному, ляжет и на ваши плечи. Вы хотите этого?

Мужчины дружно кивнули, и Контомарис начал рассказ о системе снабжения – вернее, недоснабжения – острова всем необходимым для жизни. Он описал препятствия, которые ему приходилось преодолевать, чтобы добиться хоть каких-нибудь изменений, рассказал, какие переговоры ведет в настоящее время. После этого все трое вернулись в дом главы колонии и, вооружившись свежим взглядом Пападимитриу и Куриса на положение на Спиналонге, стали составлять план действий. Этот план включил как уже разрабатываемые, так и новые проекты, которые предстояло начать и закончить в последующие годы, а также наброски замыслов, которые предполагалось реализовать позже. Все эти проекты должны были создать у старых и новых островитян чувство движения вперед, в котором они так нуждались.

С этого дня Пападимитриу и Курис стали активными сторонниками Контомариса. Они больше не ощущали себя арестантами, осужденными на пожизненное заключение, – скорее наоборот, им словно предоставили шанс начать все сначала. В жизни этих мужчин уже очень долгое время не было такого разнообразия возможностей. Не прошло и нескольких недель, как проекты строительства новых зданий и реконструкции старых вместе с подробным техническим описанием уже были готовы к передаче греческим властям.

Несомненно, Пападимитриу знал, с какой стороны надо подходить к политикам. К тому же он очень умело задействовал принадлежащую его семье юридическую фирму, которая обладала определенным влиянием в высших сферах.

– Все обитатели этого острова являются гражданами Греции! – заявлял он. – У них есть права, и будь я проклят, если не сделаю все, что могу, чтобы воплотить эти права в жизнь.

К удивлению островитян – за исключением разве что самого Пападимитриу, – уже через месяц правительство согласилось выделить средства, которые просила колония.

Другие афиняне, наконец вышедшие из состояния глубокой апатии, теперь также посвящали все свое время новым строительным проектам. Отныне они были не всеми забытыми инвалидами, а членами сообщества, процветание которого зависело в том числе и от усилий каждого из них. Был уже конец сентября, и хотя жара спала, вопрос водоснабжения стоял по-прежнему остро: появление двадцати трех новых жителей увеличило потребность в воде и нагрузку на ветхие водопроводы. Надо было что-то делать, и здесь очень пригодился опыт Михалиса Куриса.

После завершения ремонта в ожидании дождя все взоры обратились к небу, и как-то ночью в начале ноября на эти молитвы пришел ответ. Под впечатляющий аккомпанемент грома и молнии небеса разверзлись и с шумом вылили свое содержимое на Спиналонгу, Крит и окружающие моря. Вниз полетели градины размером с гальку, разбивая вдребезги оконные стекла и до полусмерти пугая беспомощных коз. И все это сопровождалось вспышками молний, озарявшими землю апокалипсическим светом.

Проснувшись на следующее утро, островитяне обнаружили, что их резервуары наполнены прохладной, чистой водой.

Разрешив насущную проблему, афиняне переключили внимание на жилье для себя. Между морем и главной улицей располагалась группа зданий, построенных еще турками, в которых никто не жил. Эти строения – вернее, жалкие лачуги – стояли прямо под крепостной стеной, что должно было обеспечить наилучшую их защиту от внешнего врага. Со сноровкой и скоростью, которые редко можно было наблюдать на Крите, старые здания были реставрированы и обновлены: кое-где подправили каменную кладку, но прежде всего были установлены новые двери и окна. Задолго до того как на вершину горы Дикти упали первые снежинки, дома уже готовы были к приему жильцов, и вскоре здание муниципалитета вновь освободилось. К этому времени первоначальное неприязненное отношение к новичкам исчезло без следа: население Спиналонги очень быстро признало силу новых островитян и поняло, что они могут дать острову намного больше, чем взять взамен.

С приближением зимы все большую актуальность стала обретать тема генератора. После того как ветры начали пробираться в малейшие щели в окнах и дверях, сквозняками гуляя по старым домам даже среди бела дня, тепло и свет превратились в самые ценные блага. Чиновники поняли, что голос населения Спиналонги значительно окреп и проигнорировать его уже не получается, поэтому довольно быстро на остров пришло письмо с обещанием выделить все необходимое. Многие из колонистов отнеслись к этой новости весьма скептически.

– Я не рискнул бы поставить деньги на то, что правительство сдержит свое слово, – заявил один из островитян.

– Мы поверим этому только после того, как увидим электрический свет в своем доме, – вторили ему другие.

Люди, прожившие на Спиналонге несколько лет, были убеждены, что обещания чиновников стоят ничуть не больше, чем бумага, на которой они изложены.

Дней за десять до прибытия на остров необходимых деталей к генератору Элени написала Анне и Марии письма, через которые красной нитью проходила все та же тема:

«Генератор изменил бы нашу жизнь здесь. Когда-то он уже работал, и часть электрического оборудования все еще может использоваться. Нам очень повезло, что двое из новичков-афинян хорошо знают, как заставить оборудование работать. Обещают, что в каждом доме будет по крайней мере одна электрическая лампа и один маленький обогреватель: все это должны привезти вместе с деталями к генератору».

Анна прочла письмо в слабом свете зимнего дня. В печи теплился огонь, но когда она выдыхала, изо рта шел пар – настолько холодным был воздух в комнате. Свеча бросала на письмо трепещущий свет, и девочка поднесла уголок письма к огоньку. Пламя медленно поползло по бумаге и постепенно уничтожило ее полностью, оставив лишь небольшой клочок, который Анна бросила в печь. Ну почему мать пишет им так часто? Неужели она считает, что они все так хотят услышать побольше о ее и того мальчишки размеренной, комфортной жизни в теплом доме? Отец заставлял девочек отвечать на все без исключения письма, но каждое слово давалось Анне с огромным трудом. Девочка чувствовала себя несчастной и не собиралась скрывать это от матери.

Прочитав письмо, Мария показала его отцу.

– Хорошая новость, правда? – заметил тот. – И все это благодаря афинянам. Кто бы мог подумать, что эти люди, больше похожие на бродяг, так сильно изменят жизнь на Спиналонге?

В начале зимы, еще до того как задули пронизывающие декабрьские ветры, в дома на острове пришло тепло, а после наступления темноты желающие теперь могли читать при тусклом свете электрической лампы.

Когда начался рождественский пост, Гиоргис и Элени пришлось решать, что делать с Рождеством. Это было первое Рождество за пятнадцать лет, которое они должны были провести порознь. Этот праздник был менее важен, чем Пасха, но в семье существовал обычай отмечать его вместе, и отсутствие Элени незримо давило на всех ее домочадцев.

В течение недели до и после Рождества Гиоргис не плавал на Спиналонгу. И дело было вовсе не в том, что злые холодные ветры набрасывались на его руки и лицо так, что вскоре кожа на них начинала гореть, просто дочери Гиоргиса нуждались в нем. Элени же посвящала все свое время Димитрию: они также пытались придерживаться старых, как мир, рождественских традиций. Как и всегда, девочки ходили по соседям и пели мелодичные рождественские каланды, за что односельчане вознаграждали их сладостями и сухофруктами. А после утреннего рождественского богослужения две семьи собрались за праздничным столом в доме Ангелопулосов. Савина приготовила к этому дню свинину и восхитительное печенье курамбитес.

На Спиналонге в это время происходило нечто очень похожее. Дети пели на центральной площади, помогали печь специальные рождественские хлебцы под названием христопсомо (что означало «хлеб Христов») и наедались до отвалу. Димитрий видел так много вкусной еды впервые в жизни, так что настроение у него было просто отличное.

В течение двенадцати дней Рождества Гиоргис и Элени регулярно кропили каждую комнату в своих жилищах святой водой: это нужно было, чтобы прогнать калликанцари, злых духов, которые могли принести в дом беду. Первого января, в день Святого Василия, Гиоргис встретился с Элени, передал ей подарки от детей и Савины. Окончание старого года и начало нового стало важной вехой, которую семья Петракис успешно преодолела, оказавшись в новой эпохе. И хотя Анна и Мария по-прежнему скучали по матери, теперь они знали, что прожить можно и без нее.

Глава шестая

1940

За лучшей зимой за много лет на Спиналонгу пришла просто замечательная весна. И дело было не только в пышном ковре из полевых цветов, который покрыл склоны холмов в северной части острова, но и в ощущении новой жизни, носившемся в воздухе.

Главная улица поселка, которая лишь несколько месяцев назад представляла собой два ряда обветшалых зданий, теперь с гордостью являла миру яркие магазины с дверями и окнами, недавно выкрашенными в синие и зеленые цвета. Отныне колонисты ходили в эти магазины не только по необходимости, но и ради удовольствия: владельцы делали все возможное, чтобы представить свои товары в наиболее выгодном ракурсе. Экономика на острове начала быстро развиваться. Люди с большей охотой вступали в деловые отношения: проводили обмены, продавали и покупали все подряд – иногда с прибылью, иногда себе в убыток.

Кафетерий процветал. Открылась новая таверна, специализировавшаяся на кавакии – рыбном супе, который повара готовили каждый день. Одним из наиболее посещаемых заведений на главной улице стала парикмахерская. Когда-то Стелиос Вандис был самым известным парикмахером-стилистом в Ретимно – втором по величине городе на Крите, но после того как ему пришлось переселиться на Спиналонгу, он бросил свое занятие. Однако Пападимитриу, узнав, что в поселке есть профессиональный парикмахер, убедил Вандиса, что на его услуги будет немалый спрос. Мужчины-афиняне немного напоминали остальным колонистам павлинов: почти все они обладали тщеславием настоящих горожан и в прошлой жизни ежедневно выполняли обязательный ритуал – подрезали волосы и усы, состояние и форма которых, по их представлению, чуть ли не определяли мужественность. Поэтому после того как жизнь изменилась к лучшему, они просто не могли упустить возможность вернуть себе былую красоту. Вскоре все они уже носили практически одинаковую, пышную и в то же время аккуратную гриву.

– Стелос, – каждый день говорил парикмахеру Пападимитриу, – сделай-ка мне своего лучшего Венизелоса.

Венизелос, юрист с Крита, ставший премьер-министром Греции, обладал, по мнению многих греков, самыми красивыми в христианском мире усами, поэтому никого не удивляло, что Пападимитриу подражал ему: ведь он откровенно претендовал на роль лидера колонии.

Петрос Контомарис слабел на глазах, а потому все больше полагался на поддержку Пападимитриу, и популярность афинянина на острове росла. Мужчины уважали его за то, чего он достиг за столь короткое время, женщинам он просто нравился, и вскоре на Спиналонге возникло нечто вроде культа бывшего адвоката – чему немало способствовала его импозантная внешность. Как и большинство новичков, он всю жизнь прожил в городе, благодаря чему заметно отличался от сутуловатых, с загрубелыми лицами критян, которые много лет провели на свежем воздухе, добывая средства к существованию на земле или в море. Если не считать последних месяцев, за которые Пападимитриу пришлось немало потрудиться физически, до сих пор его кожа редко ощущала на себе силу солнца и ветра.

Бывший адвокат был честолюбивым человеком, но нельзя сказать, что он готов был идти к цели по трупам, и если бы не высказанное Контомарисом желание уйти с поста президента, то, возможно, и не стал бы выдвигать свою кандидатуру на следующие выборы.

– Пападимитриу, я настроен уйти на покой, – заявил ему Контомарис как-то в начале марта, во время партии в нарды. – Ты уже слышал от меня эти слова, но я повторю их вновь: нам необходима свежая кровь. Посмотри, что ты уже успел сделать для острова! Мои сторонники поддержат тебя, в этом я ничуть не сомневаюсь. А у меня просто не осталось сил.

Последняя фраза не удивила Пападимитриу: за шесть месяцев, что прошли после приезда афинян на остров, состояние здоровья Контомариса заметно ухудшилось. Совместная работа сблизила мужчин, и адвокат знал, что Петрос Контомарис хотел бы сделать его своим приемником.

– Если ты действительно решил уйти, я готов сменить тебя, – тихо ответил он. – Может быть, ты подумаешь еще несколько дней?

– Я уже давно все обдумал, – угрюмо произнес Петрос. – Я чувствую, что мне недолго осталось.

Некоторое время мужчины молчали. Тишину нарушал лишь стук кубиков по доске.

– Я хочу сказать тебе кое-что, – проговорил Пападимитриу, когда партия закончилась. – Если я одержу на выборах победу, то, вероятно, откажусь от твоего дома.

– Но ведь это не мой дом! – возразил Контомарис. – Это дом главы колонии. По традиции победивший кандидат всегда перебирается туда.

Затушив сигарету, Пападимитриу некоторое время молчал. Он решил пока не касаться этой темы: в конце концов, результаты выборов далеко не ясны. У него было двое соперников, один из которых, Теодорос Макридакис, прожил на острове уже шесть или семь лет и имел немало сторонников, так что его избрание казалось адвокату вполне вероятным. Макридакис постоянно критиковал положение на Спиналонге, и это должно было обеспечить ему поддержку на выборах. Несмотря на то что большинство островитян с удовольствием пользовались плодами усилий Пападимитриу (а ведь в основном благодаря им жизнь на острове столь резко изменилась за последние полгода), некоторые считали, что их интересы лучше будет представлять человек, движимый страстью. Им казалось, что огонь, пылающий в груди Макридакиса, поможет ему достичь того, что не способны сделать рассудок и искусство дипломатии.

Ежегодные выборы, которые состоялись в конце марта, стали самыми ожесточенными в истории острова, ведь на этот раз на карту было поставлено действительно очень многое. Теперь для любого властолюбца Спиналонга представляла более лакомый кусочек, чем раньше, а глава колонии уже не был лишь своеобразным свадебным генералом. Свои кандидатуры выдвинули трое: Пападимитриу, Спирос Казакис и Теодорос Макридакис. В день выборов отдать свой голос пришли почти все совершеннолетние обитатели острова, и даже тяжелобольным, доживавшим свои дни в больнице, было предложено сделать выбор – затем их бюллетени в конверте передали в муниципалитет, где и проходили выборы.

За Спироса Казакиса было подано лишь несколько голосов, а за Макридакиса, к огромному облегчению и удивлению Пападимитриу, – менее сотни. Таким образом, абсолютное большинство голосовавших отдали свой голос за афинянина. Островитяне проголосовали сердцем, однако их выбор был мудр: Макридакис нападал на островную власть отнюдь не просто так, но намного больше для колонистов значили реальные достижения. Теперь Пападимитриу видел, что его усилия оценены по достоинству. Этим выборам суждено было стать одной из поворотных точек в истории острова.

– Уважаемые товарищи по несчастью! – заявил Пападимитриу, выступая перед толпой, которая собралась на площади перед муниципалитетом в вечер после выборов. – Я клянусь, что постараюсь сделать явью ваши пожелания относительно будущего нашего острова.

Незадолго до этого избирательная комиссия закончила во второй раз подсчитывать голоса и объявила результаты выборов.

– Мы уже немало сделали для того, чтобы превратить Спиналонгу в цивилизованное место, – продолжал новый президент колонии, – и в каком-то смысле остров является более приятным местом обитания, чем те города и деревни, из которых мы прибыли. – Пападимитриу указал рукой на деревушку за проливом. – К примеру, у нас здесь есть электричество, а в Плаке – еще нет. В Греции вообще и на Крите в частности многие живут за чертой бедности и даже голодают, тогда как нам голод не грозит. Несколько дней назад из Элунды приплыло несколько лодок: ушей местных жителей достигли слухи о нашем процветании, и они обратились с просьбой дать им еды! Удивительно, правда?

Над площадью прошелестел одобрительный говор.

– Мы перестали быть изгоями, которые просят милостыню, выкрикивая: «Нечист! Нечист!», – вел дальше Пападимитриу. – Теперь люди сами обращаются к нам за помощью.

Он на несколько секунд замолчал, и кто-то из присутствовавших тут же крикнул:

– Ура Пападимитриу!

Когда крики «Ура!» стихли, адвокат закончил выступление:

– Нас всех собрало здесь одно обстоятельство – я о лепре, само собой. И хотя мы можем кое в чем не соглашаться друг с другом, не будем забывать о том, что мы обречены жить рядом. Болезнь пока не отняла у нас жизнь, поэтому давайте сделаем эту жизнь как можно лучше – это должно стать нашей общей целью.

Пападимитриу поднял руку и направил указательный палец в небо – знак победы и торжества.

– За Спиналонгу! – воскликнул он.

Две сотни собравшихся в едином порыве повторили этот жест, и над островом прозвучало:

– За Спиналонгу!

Не замеченный никем, Теодорос Макридакис, сгорбившись, отступил в тень. Он давно мечтал о должности президента, и его разочарование было горьким, как недозрелая оливка.

На следующий день Элпида Контомарис начала упаковывать вещи: вскоре им с Петросом предстояло съехать из дома главы колонии, переселившись в здание, в котором жил Пападимитриу. Элпида давно ждала этой минуты, но на душе у нее было тяжело – настолько тяжело, что даже сложно было ходить по комнатам. С трудом передвигая обезображенные болезнью, еще более непослушные, чем обычно, ноги, она укладывала свои пожитки для переезда. В какой-то момент очередь дошла до содержимого серванта – солдатиков, фарфора и серебряной посуды, которая принадлежала еще ее бабушке. Женщина задумалась, что будет с этими вещами, когда их с Петросом не станет: ни ей, ни мужу некому было передать по наследству все эти предметы.

Ее мрачные мысли прервал тихий стук в дверь.

«Наверное, это Элени», – подумала Элпида.

Хотя Элени была вечно занята в школе, а также выполняла материнские обязанности по отношению к Димитрию, она пообещала после полудня прийти помочь Элпиде – а свое слово женщина держала всегда. Однако когда Элпида открыла дверь, то вместо стройной, с тонкими чертами лица подруги увидела крупного мужчину в темной одежде, тело которого заполнило весь дверной проем. Это был Никос Пападимитриу.

– Добрый день, госпожа Контомарис. Можно войти? – мягко спросил он, заметив, как удивило женщину его появление.

– Да, конечно! – ответила та, отступая в сторону.

– Я пришел сказать одно… – произнес адвокат, остановившись перед Элпидой среди открытых ящиков с книгами, посудой и фотографиями. – Вам незачем съезжать отсюда: я не намерен забирать у вас этот дом. Петрос так много сделал для острова, что я решил оставить дом ему – если хотите, можете назвать это его пенсией. Оставайтесь здесь!

– Но президент колонии всегда жил здесь. Теперь этот дом ваш по праву. Кроме того, Петрос не примет такой подарок.

– Меня не интересует то, что было в прошлом, – ответил Пападимитриу. – Я хочу, чтобы вы жили здесь! И потом, мне не хочется съезжать из дома, который я уже столько времени реставрирую. Пожалуйста, не возражайте! Если каждый останется в своем доме, так будет лучше для всех нас.

Глаза Элпиды заблестели от слез.

– Это так мило с вашей стороны… – пробормотала она, протянув к Пападимитриу руки. – Так мило! Я вижу, что вы говорите искренне, но убедить Петроса будет нелегко.

– У него просто нет выбора! – решительно заявил адвокат. – Теперь я здесь главный. Так что, пожалуйста, распакуйте все эти коробки и расставьте вещи по своим местам. Я зайду позже, чтобы убедиться, что вы все сделали.

Элпида видела, что это не пустые слова: Пападимитриу явно привык добиваться своего. Это было основной причиной того, что его избрали президентом, и, расставляя оловянных солдатиков по местам, женщина задумалась, что же в адвокате так усложняет задачу возразить ему. Безусловно, дело было не просто в его внушительной внешности: крепкое телосложение и симпатичное лицо сами по себе еще никого не убеждали. Пападимитриу использовал другие, более тонкие приемы. Иногда чтобы склонить людей к своей точке зрения, ему достаточно было пустить в ход нужные интонации. В других случаях он достигал цели всепобеждающей логикой – одним словом, адвокатские навыки в полной мере пригодились ему на Спиналонге.

Пападимитриу заявил, что ему пора уходить.

– Пообещайте, что придете к нам на ужин, – сказала Элпида.

Умение готовить всегда было ее сильной стороной: в этом плане ей не было равных на острове. Поэтому такое приглашение мог отклонить разве что глупец. Как только Пападимитриу ушел, Элпида прошла на кухню и приступила к приготовлению своих любимых кефетес, мясных шариков в яично-лимонном соусе, а также ревани, пирога из манной крупы и сиропа.

Когда Контомарис в этот вечер возвращался домой – уже не как лидер колонии, а как обычный пенсионер, – в его походке чувствовалась легкость. Войдя, он сразу почуял аромат печеного теста. Ему навстречу, приветственно протягивая руки, вышла Элпида в переднике. Они обнялись, и Петрос опустил голову на плечо жене.

– Вот и все, – проговорил он. – Наконец-то все закончилось.

Но тут Контомарис обратил внимание на то, что комната выглядит так же, как всегда. Ящики, которыми она была уставлена утром, куда-то исчезли.

– Почему ты не упаковала вещи? – с заметной ноткой раздражения в голосе спросил Петрос.

Он очень устал, и ему хотелось, чтобы следующие несколько дней прошли побыстрее. Им предстояло перебраться в новое жилище, и то, что жена ничего не сделала, чтобы ускорить переезд, расстроило его, разом унеся остатки сил.

– Я все собрала, а потом разобрала, – загадочно ответила Элпида. – Мы остаемся.

Словно по заказу, в эту секунду в дверь уверенно постучали. Это был Пападимитриу.

– Госпожа Контомарис пригласила меня на ужин, – просто сообщил он.

Только после того как все уселись, а по бокалом было разлито оузо, Контомарис почувствовал, что спокойствие вернулось к нему.

– Кажется, здесь какой-то заговор, – сказал он. – Наверное, я должен был бы рассердиться, но я знаю вас обоих достаточно хорошо, чтобы понимать, что у меня попросту нет выбора.

Он произнес эти слова суровым тоном, но затем не выдержал и улыбнулся. По правде говоря, щедрость Пападимитриу его поразила – тем более что он знал, как много их дом значит для его жены. Все трое чокнулись и выпили, словно утверждая заключенный договор. Больше тема жилища президента ими не поднималась. Но когда она была поднята на совете старейшин, прозвучало несколько голосов возражения. Старейшины долго и живо обсуждали, что делать в случае, если будущий президент острова заявит свои права на роскошное здание, но в конце концов был достигнут компромисс: решили, что каждые пять лет право владения домом будет рассматриваться заново.

Система сбора дождевой воды теперь действовала более эффективно, чем раньше, а на главной улице начала работу коммунальная прачечная с длинной шеренгой бетонных ванн. Это заметно облегчило жизнь женщинам острова, и прачечная превратилась для них в нечто вроде клуба, в котором они обменивались последними новостями и просто болтали.

Общественная жизнь на острове также постепенно оживлялась – причем в достаточно неожиданном для островитян направлении. Теперь рабочий день Паноса Склавуниса, бывшего актера из Афин, начинался, когда остальные уже заканчивали ежедневные дела. Вскоре после выборов он отозвал Пападимитриу в сторону и в присущей ему резкой манере стал излагать свой замысел. Этот человек чувствовал себя в конфликтах, как рыба в воде, и когда афинским политикам необходимо было протолкнуть какую-нибудь идею, они нередко обращались к Склавунису.

– Скука расползается по острову, как плесень в сыром месте! – заявил бывший актер. – Людям нужны развлечения. Многие из них не знают, доживут ли до следующего года, но все равно были бы не прочь сделать свою жизнь интереснее.

– Твоя мысль мне понятна, и я вполне с тобой согласен, – ответил Пападимитриу. – Но что ты предлагаешь?

– Развлечения. Грандиозные развлечения, – с важным видом произнес Склавунис.

– Ты о чем?

– О кино.

Еще шесть месяцев назад эти слова вызвали бы у островитян лишь смех: единственной возможностью побывать в кино для них было переплыть пролив и посетить кинотеатр в Элунде. Однако теперь даже самый дерзкий замысел уже не казался им невозможным.

– Что ж, у нас есть генератор, и это уже неплохо, – ответил Пападимитриу. – Но ведь для кинотеатра нужно еще кое-что…

Заполнив чем-нибудь вечера и предоставив колонистам доступ к достижениям кинематографа, и впрямь можно было свести к минимуму недовольство, которое по-прежнему витало в воздухе над Спиналонгой. Пападимитриу подумал, что люди, которые сидят рядами в полутемном зале и внимательно наблюдают за тем, что происходит на экране, – это намного лучше, чем те же люди, неумеренно выпивающие и плетущие заговоры в кафетерии.

– Так что тебе нужно? – спросил новый президент колонии.

Склавунис не замедлил с ответом. Он заранее прикинул, сколько человек можно разместить в главном зале муниципалитета, как лучше установить кинопроектор и экран, а также где можно брать пленки. Мало того, у него даже были готовы все необходимые расчеты. Единственное, чего ему пока не хватало, были деньги. Но поскольку многие из колонистов теперь имели нечто вроде дохода, за посещение кинозала можно было установить небольшую плату, которой хватило бы, чтобы быстро окупить все расходы на проект, – так что согласие островного совета было делом почти решенным.

Спустя несколько недель в поселке уже висели плакаты следующего содержания:

«Воскресенье 13 апреля

19:00

Муниципалитет

«Афинские бродяги»

Стоимость билета – 2 драхмы»

В шесть вечера под муниципалитетом уже стояла очередь из ста с лишним человек. Еще человек восемьдесят пришли к открытию кинозала, которое состоялось в половине седьмого. С таким же воодушевлением был принят и следующий сеанс, который состоялся через неделю, в субботу.

Рассказывая в письме дочерям о новом развлечении, Элени и не пыталась сдержать радость.

«Мы все получаем от кино кучу удовольствия – оно становится самым ярким событием недели. Но не всегда все идет по плану. На прошлой неделе пленка так и не прибыла из Агиос Николаос. Когда стало известно, что сеанс не состоится, люди были так разочарованы, что едва не начался мятеж! Следующие несколько дней все ходили со скучными лицами – как будто в стране случился неурожай. Впрочем, ближе к концу недели люди приободрились, а когда на горизонте показался ваш отец с пленками, всеобщей радости не было конца».

Спустя несколько недель Гиоргис начал привозить из Афин не только последние художественные фильмы. Теперь он доставлял также кинохроники, и это позволило обитателям острова получить более-менее точное представление об обостряющейся на глазах политической обстановке в мире. Несмотря на то что время от времени на Спиналонгу попадала критская еженедельная газета, а иногда можно было поймать по радио выпуск новостей, в целом колонисты понятия не имели о хаосе, в который повергла Европу фашистская Германия. Впрочем, все эти события казались островитянам очень далекими: их больше волновали вопросы, напрямую касающиеся их жизни. Выборы прошли, и теперь все готовились к Пасхе.

В прошлом году этот величайший праздник христианского мира прошел на Спиналонге с меньшим размахом, чем можно было ожидать. За проливом, в Плаке, Пасху всегда отмечали шумно и весело, и хотя церквушка Святого Пантелеймона, расположенная на острове, в праздничные дни также оживлялась, вряд ли стоило ожидать от неизлечимо больных людей, что они, забыв обо всем на свете, с головой окунутся в круговорот празднеств.

Однако в этом году все обстояло иначе: Пападимитриу был настроен очень решительно. День, в который поминали воскрешение Христа, должен был пройти на Спиналонге ничуть не менее пышно, чем в любой другой точке Крита или континентальной части Греции.

Великий пост соблюдался со всей строгостью: многие островитяне сорок дней обходились без мяса и рыбы, а в последнюю неделю также исключили из рациона вино и оливковое масло. К чистому четвергу деревянный крест, установленный в церкви (которая могла вместить сотню человек, хотя в этом случае там было бы тесно, как сельдям в бочке), был убран цветами лимонного дерева, а на улице выстроилась длинная очередь из желающих оплакать Христа и поцеловать его ноги. Как в самой церкви, так и под ее стенами стояла молчаливая толпа верующих. Помимо креста, люди целовали икону Святого Пантелеймона-целителя – пусть даже он вряд ли мог чем-то помочь больным проказой. Большинство колонистов уже успели утратить веру в него, однако благодаря драматической истории своей жизни Святой Пантелеймон был, пожалуй, идеальным покровителем для церкви, расположенной в подобном месте. Этот молодой лекарь времен Римской империи по примеру матери обратился в лоно христианской церкви, что в те времена почти неизбежно означало преследования и даже казнь. Его умение исцелять привлекло внимание властей, и он был арестован, колесован и сварен заживо.

И хотя островитяне весьма скептически относились к целительским способностям святого, на следующий день они все как один присоединились к похоронной процессии Христа. После полудня по улице был торжественно пронесен украшенный цветами гроб, за которым молча шли скорбные верующие.

– У нас было немало возможностей попрактиковаться в таких похоронах, правда? – язвительно заметила Элпида Элени.

Женщины медленно шли в составе процессии из двухсот человек, путь которой лежал вверх по главной улице поселка, а после – по извилистой дороге, ведущей в северную часть острова.

– Правда, – согласилась Элени, – но это немного другое. Через три дня Христос возвратится к жизни…

– Нам это не грозит, – перебил ее Теодорос Макридакис, который шел рядом с ними.

Этот человек всегда был рад ввернуть циничное замечание. Мало кто из островитян по-настоящему верил в воскрешение, но, что ни говори, обещание новой жизни в здоровом, незапятнанном проказой теле не могло не притягивать. Именно оно было смыслом и стержнем всего ритуала: верующие попросту надеялись, что их вера что-то изменит в будущем.

В субботу на острове было тихо: предполагалось, что люди посвятят себя скорби. Но на самом деле все занимались делами. Элени организовала в школе раскрашивание яиц, а остальные женщины пекли пасхальные куличи. Мужчины тем временем кололи и разделывали ягнят, завезенных на остров за несколько недель до Пасхи. Завершив приготовления, люди снова шли в церковь, чтобы украсить ее веточками розмарина и мирра, а также листьями лавра. К концу дня от здания церкви уже исходил горько-сладкий аромат ладана, а в воздухе витало всеобщее ожидание чего-то.

Элени стояла за порогом переполненной церкви. Люди молчали, напрягая слух: всем хотелось услышать, что говорит священник. Вначале этот шепот был настолько тихим, что его можно было принять за шелест листвы, но постепенно он стал различим, заполнил здание и даже вырвался наружу. Свечи, которые горели в церкви, были затушены, и мир под безлунным и беззвездным небом погрузился в темноту. Некоторое время Элени не ощущала ничего, кроме тяжелого запаха топленого свечного сала, который стоял в воздухе.

В полночь, когда через пролив долетел звон колокола церкви Плаки, священник отец Казакос зажег единственную свечу.

– Подходите, берите свет! – скомандовал он и начал читать молитву. Колонисты по одному подходили к нему со свечками в руках. Когда свечи загорались, они передавали пламя соседям, и уже спустя минуту церковь превратилась в море мерцающих огоньков – тьма сменилась светом.

Отец Казакос, добродушный, плотный бородатый мужчина, любящий пожить всласть – многие даже сомневались, что он соблюдает великий пост, – принялся читать Евангелие. Отрывок был знаком многим, и губы почти всех пожилых островитян зашевелились с впечатляющим единодушием.

– Христос воскрес! – громко произнес священник.

– Воистину воскрес! – в один голос воскликнула толпа.

Над темными зданиями поселка разнеслись торжествующие возгласы:

– Христос воскрес!

– Воистину воскрес!

Теперь надо было разнести огонь свечей по домам.

– Пойдем, Димитрий! – ободряюще сказала Элени. – Посмотрим, сможем ли мы донести свечу, чтобы она не потухла.

Согласно обычаю, донести огонь до дома было хорошей приметой, и тихая апрельская ночь прекрасно подходила для этого. Прошло несколько минут, и в каждом доме на острове уже ровно горели свечи.

Последним этапом праздничного ритуала было разжигание костра – символическое сожжение предателя Иуды Искариота. Весь день островитяне сносили в кучу лучинки и веточки, а когда священник зажег эту кучу и она занялась, прозвучали крики радости. В небо взметнулся рой искр, и все вокруг осветилось оранжевым заревом. После этого началось настоящее празднование – и не только на острове, но и во всех городах и весях Греции, от Плаки до Афин. В этот год Пасха проходила на Спиналонге так же шумно и весело, как и повсюду. Над молчаливой водой полетели в сторону Плаки задорные звуки греческой гитары бузуки – на острове начались танцы.

Многие из колонистов не танцевали уже несколько лет, но когда вокруг костра образовался круг, на месте усидели лишь те, кому было совсем трудно двигаться. На некоторых из танцоров были народные греческие костюмы, извлеченные из запыленных сундуков: бахромчатые тюрбаны, высокие сапоги и короткие штаны на мужчинах, вышитые жилетки и яркие головные платки на женщинах.

Некоторые танцевали с достоинством, другие же – если позволяло здоровье – выплясывали так, словно это был последний танец в их жизни. Затем начались песни – мантинады. Часть песен были веселыми, часть – грустными, почти колыбельными, и некоторые из присутствующих, в основном старики и дети, принялись откровенно зевать.

К тому времени как небо начало светлеть, островитяне уже разошлись по домам. Но не все – кто-то все еще сидел за столиком в таверне, с животом, полным раки и жареной ягнятины. Пожалуй, такого всплеска веселья и радости на Спиналонге не наблюдалось с тех пор, как остров захватили турки. И пусть колонисты веселились, напрочь забыв о всяких приличиях, но ведь они делали это во имя Божье! Христос восстал из мертвых, и в какой-то степени то же можно было сказать и об островитянах: по крайней мере, восстал из пепла их дух.

Оставшаяся часть апреля прошла под знаком интенсивной работы. Зимой и в начале весны на остров прибыли из Афин и других частей Греции еще полтора десятка больных проказой. Это означало, что потребность в новом жилье растет, а поскольку после наступления жары работать на строительстве было очень сложно, следовало закончить все ремонтные работы в ближайший месяц. Турецкий квартал наконец отреставрировали, также удалось окончательно привести в порядок венецианскую систему водоснабжения. На входных дверях и оконных рамах сверкала свежая краска, а на маковке церкви больше не было выщербленных плиток.

Спиналонга на глазах восставала из пепла – в отличие от Элени, здоровье которой постепенно ухудшалось. Она очень хотела бы принять участие в восстановительных работах, но часто была просто не в состоянии этого сделать. Весь предыдущий год она внушала себе, что ее организм активно сопротивляется болезни, однако в последние месяцы признаки ухудшения состояния стали очевидными. Количество бугров на ее ступнях значительно возросло, и уже несколько недель при ходьбе она практически не чувствовала ног.

– Неужели доктор ничем не может тебе помочь? – тихо спросил Гиоргис.

– Не может, – ответила Элени. – Надо смотреть правде в лицо.

– А как Димитрий? – поинтересовался муж, чтобы сменить тему.

– Хорошо. Он помогает мне ходить, кроме того, окреп физически и теперь сам носит продукты из магазина. Я вижу, что сейчас он больше доволен жизнью, чем раньше, хотя, несомненно, скучает по родителям.

– Он часто о них говорит?

– За последние несколько недель он не упомянул о них ни разу. Знаешь, что я тебе скажу? За тот год, который прожил здесь, Димитрий получил от родителей всего лишь одно письмо. Бедный мальчик!

К концу мая окончательно установилась летняя погода: из-за жары делать что-то днем было невозможно, да и ночи были очень душными. Повсюду роями носились мухи, а с полудня и до заката остров был укутан жаркой дымкой. В эти часы все живое старалось забиться в тень и не шевелиться.

Жизнь установилась, и многие островитяне теперь считали, что она стоит того, чтобы жить, – хотя вслух эта тема не обсуждалась. Каждое утро, ковыляя по улице в направлении школы, Элени с наслаждением вдыхала крепкий аромат кофе, который смешивался с запахом мимозы. Обычно по пути ей встречался какой-нибудь мужчина, ведущий в поводу осла, нагруженного апельсинами, а когда она проходила мимо кафетерия, в воздухе стояли стук фишек для нард и гул голосов завсегдатаев. Как и в каждой критской деревне, на порогах домов сидели пожилые женщины, приветствовавшие ее кивком головы. Эти женщины при разговоре никогда не смотрели друг другу в глаза – потому лишь, что боялись пропустить какое-то событие или просто чье-то появление.

Теперь на Спиналонге происходило немало нового – время от времени здесь даже гуляли свадьбы. Руководство колонии решило, что раз уж на острове происходят события такого масштаба, процветает общественная жизнь и существует потребность доносить до колонистов различную информацию, то необходим выпуск собственной газеты. За дело взялся Яннис Соломонидис, в прошлом афинский журналист. Вскоре после того как был приобретен типографский пресс, на острове уже выходила еженедельная газета «Звезда Спиналонги» тиражом в сорок экземпляров, с большим интересом прочитываемая колонистами. В газете описывались местные события за неделю – прежде всего браки и смерти. Кроме того, размещалась реклама фильмов, которые планировалось показать на выходных, печатался ассортимент продукции в аптеке и список потерянных, найденных и выставленных на продажу вещей. Со временем редактор начал размещать на страницах издания обзоры и анализ международных событий, а также комиксы.

В ноябре состоялось одно важное для острова событие, о котором, впрочем, газета даже не упомянула. На Спиналонге побывал загадочный темноволосый человек, по виду типичный горожанин. Однако жители Плаки сразу обратили на него внимание: люди в костюмах появлялись в деревне крайне редко, разве что по случаю свадьбы или похорон, но в тот день в Плаке никто не женился и никого не хоронили.

Глава седьмая

Доктор Лапакис сообщил Гиоргису, что к нему должен прибыть гость, которого надо отвезти на Спиналонгу, а несколько часов спустя переправить обратно в Плаку. Звали этого человека Николаос Кирицис. Ему было немного за тридцать, у него были густые черные волосы, и по сравнению с большинством критян он выглядел худощавым – хотя элегантный костюм смотрелся на нем очень хорошо. Кожа на его скуластом лице казалась натянутой. Некоторые жители Плаки сочли его внешность очень представительной, другие же решили, что он плохо питается, – причем и то, и другое было правдой.

На пристани Плаки Кирицис смотрелся чужеродным телом. В отличие от других пассажиров Гиоргиса, у него не было ящиков и другого багажа и его не провожали заплаканные родные – при нем был лишь тонкий кожаный портфель, который он прижимал к груди. Кроме него, из посторонних на острове бывали только доктор Лапакис и иногда – правительственный чиновник, посланный с заданием на скорую руку оценить потребность острова в очередной порции финансирования. Таким образом, Кирицис был первым «настоящим» посетителем Спиналонги, которого вез Гиоргис. Поэтому рыбак отбросил обычную сдержанность и обратился к пассажиру:

– Скажите, какое дело привело вас на остров?

– Я врач, – ответил мужчина.

– Но на Спиналонге уже есть врач, – заметил Гиоргис. – Я лично отвез его сегодня утром.

– Да, я знаю. Я собираюсь встретиться с доктором Лапакисом – он мой давний знакомый и коллега.

– Вы же не больны проказой? – простодушно поинтересовался Гиоргис.

– Нет, – ответил незнакомец, едва заметно улыбнувшись. – Кстати, я уверен, что рано или поздно смогу сказать это и обо всех обитателей острова.

Это было очень смелое утверждение, и Гиоргис почувствовал, как его сердце забилось сильнее. Время от времени разносилось известие, или слух, что чей-то там дядя или приятель слышал о появлении лекарства от лепры. Говорили о пользе от инъекций золота, мышьяка и змеиного яда, но в этих методах лечения было что-то от безумия, и даже если бы больным они были по карману, далеко не факт, что они работают. Люди на острове говорили, что только афиняне способны платить за такие сомнительные средства.

На некоторое время Гиоргис погрузился в мечты – впрочем, не забывая при этом управлять лодкой. В последние месяцы здоровье Элени заметно ухудшилось, и ее муж уже почти не надеялся, что появится лекарство, которое вернет ее домой. Но кто знает, быть может, этот доктор действительно поможет им?

На причале их уже встречал Пападимитриу. Некоторое время Гиоргис наблюдал, как стройный невысокий мужчина с кожаным портфелем и возвышающийся над ним, как башня, коренастый глава колонии идут к туннелю и исчезают там.

С востока подул холодный ветер, который был как будто против того, чтобы Гиоргис доплыл до противоположного берега пролива, но сегодня рыбаку не было дела до буйства стихий: в его сердце воскресла надежда.

Пападимитриу и Кирицис вместе шли по главной улице, и первый буквально засыпал приезжего вопросами. Доктор Лапакис сообщил президенту колонии достаточно, чтобы возбудить в нем сильное любопытство.

– В какой стадии находится исследование? Когда начнется тестирование препарата? Как скоро он дойдет до нас? Как вы связаны с этим проектом?

Все это больше напоминало допрос, и Кирицис явно не ожидал такого приема – впрочем, как не ожидал он встретить здесь такого человека, как Пападимитриу.

– Работа только началась, – осторожно ответил он. – Я имею самое прямое отношение к международной программе исследований, финансируемой фондом Пастера, и нам нужно не только лекарство от лепры. На Каирской конференции, состоявшейся пару лет назад, были изложены новые принципы лечения и профилактики болезни, и именно в связи с этим я сюда приехал. Я хочу убедиться, что мы делаем все возможное, – не хотелось бы, чтобы лекарство, если оно все же будет открыто, дошло сюда слишком поздно.

Пападимитриу было не занимать актерских способностей, поэтому ему удалось скрыть разочарование от того, что лекарство, которого они так долго ждали, пока еще не готово.

– Обидно, – с улыбкой произнес он. – А я обещал своим родным, что вернусь в Афины к Рождеству, и очень надеялся, что вы привезете мне волшебное снадобье.

Кирицис был реалистом и понимал, что до того как эти люди получат эффективное лекарство от лепры, пройдет несколько лет, а потому не хотел будить в них напрасные надежды. Проказа была болезнью почти такой же древней, как мир, и вряд ли можно было победить ее за один день.

Пападимитриу заметил, что доктор рассматривает окружающие здания и людей с некоторым изумлением. Поселок практически ничем не отличался от обычного критского или греческого городка – более того, в нем не ощущалось традиционного для таких мест запустения. Если не считать того, что у некоторых встречных были пятна проказы на лице или другие признаки болезни, живущие здесь люди вполне могли сойти за обычных греков, которые занимаются своими повседневными делами. В такое время года рассмотреть лица было достаточно непросто: мужчины носили широкополые шляпы и шапки и поднимали воротники, а женщины надевали шерстяные шали, которыми прикрывали головы и плечи от разбушевавшейся стихии – сильного ветра и заливающих остров дождей.

Мужчины некоторое время постояли у стеклянной витрины одного из магазинов со свежеокрашенными ставнями – это была булочная. Встретив любопытный взгляд Кирициса, пекарь дружелюбно кивнул ему. В ответ доктор дотронулся до шляпы.

Не доходя до церкви, Пападимитриу и Кирицис свернули с центральной улицы и подошли к больнице, расположенной на небольшом холме. Зрелище, которое открылось их глазам, поистине впечатляло: здание больницы по своим размерам намного превосходило остальные строения на острове – за исключением крепостной стены, разумеется.

На пороге появился Лапакис. Он радостно приветствовал Кирициса, и мужчины обнялись, как старые приятели. Некоторое время они засыпали друг друга вопросами: «Как твои дела? Давно ты здесь работаешь? Какие новости в Афинах?» Но постепенно радость от встречи улеглась, и они перешли к более практическим вопросам – нельзя было терять драгоценного времени. Лапакис провел для Кирициса импровизированную ознакомительную экскурсию по больнице, показав ему поликлиническое отделение, процедурные кабинеты и наконец палату для тяжелобольных.

– Пока что нам очень не хватает ресурсов, – грустно сказал Лапакис. – Хотелось бы, чтобы каждый из обитателей Спиналонги мог провести в больнице хотя бы несколько дней, но обычно нам приходится лишь проверять их состояние и отсылать домой.

Палата была заставлена десятком коек, проходы между ними не превышали полуметра. Ни одна из коек не пустовала. Здесь лежали в основном мужчины, но было и несколько женщин – хотя определить пол пациентов было достаточно сложно из-за полутьмы, царившей в помещении. Почти всем этим больным жить оставалось совсем недолго. Кирицису довелось поработать в афинском лепрозории, поэтому увиденное не произвело на него особого впечатления: условия здесь были намного лучше, и не было того ужасного запаха, который стоял в афинской больнице. А ведь гигиена для больных с открытыми язвами жизненно важна!

– У этих пациентов болезнь в реактивной стадии, – прислонившись к дверному косяку, тихо сказал доктор Лапакис.

В случае лепры это означало, что симптомы заболевания проявляются более интенсивно. Обычно этот период длился несколько дней или недель, и все это время пациентов нередко мучили сильные боли, лихорадка и нарывы. Часто после этого состояние их здоровья заметно ухудшалось, но иногда наступление реактивной стадии означало, что организм продолжает активно бороться с болезнью, и были даже известны случаи полного исцеления, наступавшего после кризиса.

Некоторое время врачи стояли молча, молчали и пациенты – за исключением двоих, которые громко стонали. Кирицис решил, что это мужчина и женщина. Они вышли в коридор – оставаться в палате было как-то неудобно.

– Пойдем в мой кабинет, – предложил Лапакис. – Там и поговорим.

Они прошли в самый конец темного коридора и зашли в дверь слева. В отличие от палаты, из высоких и широких окон кабинета открывался живописный вид на Плаку и вздымающиеся за ней горы. На стене висел большой план здания больницы и дополнительной пристройки, которую собирались соорудить позже.

Заметив, что чертеж привлек внимание Кирициса, Лапакис сказал:

– Красным цветом изображены помещения, которые только планируются. Нам нужна еще одна палата и несколько манипуляционных кабинетов. Надо отделить женщин от мужчин: если мы не в состоянии спасти их жизнь, следует хотя бы позволить им дожить ее с достоинством.

Кирицис подошел к чертежу вплотную и принялся рассматривать его. Он знал, как мало внимания правительство уделяет вопросам здравоохранения – особенно когда речь шла о людях, которые считались неизлечимо больными, – а потому был настроен скептически.

– Это будет стоить денег, – заметил он.

– Да знаю я, знаю, – устало ответил Лапакис. – Но теперь к нам поступают пациенты не только с Крита, но и с континентальной части Греции, и правительство просто вынуждено усилить финансирование. А познакомившись с другими нашими больными, ты поймешь, в чем здесь дело: эти люди не принимают «нет» в качестве ответа. Но что привело тебя на Крит? Я был очень рад получить твое письмо, но в нем ты по существу не сказал, почему решил приехать сюда.

Они общались с непринужденностью людей, близких еще со студенческих лет: в свое время они вместе окончили медицинский институт в Афинах, и хотя со времени их последней встречи прошло уже лет шесть, на их дружбе это, по-видимому, ничуть не сказалось.

– На самом деле все просто, – ответил Кирицис. – Мне надоели Афины, и когда я увидел объявление о вакансии в отделении дерматовенерологии больницы в Ираклионе, то подал заявку. Я знал, что там смогу продолжать свои исследования, а пациентов мне хватит с головой. Спиналонга – это идеальное место для изучения лепры. Ты позволишь мне иногда бывать здесь? А главное, как к этому отнесутся твои больные?

– Я абсолютно не против и уверен, что пациенты тоже не станут возражать.

– Возможно, рано или поздно мы предложим им поучаствовать в тестировании новых лекарств, хотя не могу обещать, что нам удастся быстро открыть радикальное средство от лепры. Если честно, последние результаты тестирования были достаточно невыразительными. Но мы не можем останавливаться на достигнутом, правда?

Лапакис сел за стол и принялся внимательно слушать своего друга и коллегу. Каждое слово Кирициса наполняло его душу радостью. На протяжении пяти долгих лет он оставался единственным врачом, который согласился бывать на Спиналонге, и за это время через его руки прошло огромное количество больных и умирающих людей. Каждый вечер, раздеваясь, чтобы лечь в постель, он осматривал себя на предмет признаков лепры. Как доктор он понимал, насколько смешны его потуги: бациллы, вызывающие болезнь, могли жить в организме в течение многих месяцев и даже лет, не порождая видимых симптомов. Тем не менее он ничего не мог поделать со своим беспокойством, и оно было одной из причин того, что он приезжал на Спиналонгу лишь три раза в неделю. Доктор Лапакис сам избрал свою судьбу и делал то, что должен был делать, но, по правде говоря, шансов на то, что он так никогда и не заболеет и проживет долгую жизнь, было ненамного больше, чем у человека, играющего в «русскую рулетку».

Вообще-то у него уже был помощник. Он появился именно тогда, когда Лапакис почувствовал, что больше не в силах выносить ежедневный поток больных, проходящий через его кабинет. Некоторые оставались в больнице на несколько недель, другие просто нуждались в перевязке язв, но всех их надо было осмотреть, постаравшись не заразиться самому. Афина Манакис была врачом из Афин. Она сама обнаружила у себя лепру и добровольно переселилась в лепрозорий, а спустя некоторое время была выслана на Спиналонгу в числе других бунтовщиков. Ее появление пришлось очень кстати: когда Лапакис увидел, что у него появилась коллега, не только согласная проводить все свое время в больнице, но и обладающая огромным опытом в терапии, он долго не мог поверить в удачу. Само по себе заболевание лепрой еще не означало, что человек не подвержен другим болезням и расстройствам здоровья, и колонисты, как и все люди, регулярно заболевали свинкой, корью или обычным отитом – но лечить их часто было просто некому. Двадцать пять лет в медицине и согласие проводить в больнице весь день делали Афину Манакис поистине бесценным работником, и Лапакис был ничуть не против того, что женщина относилась к нему как к младшему брату, которого следует наставлять на путь истинный. Если бы он верил в Бога, то обязательно от всего сердца поблагодарил бы его за доктора Манакис.

А теперь как гром посреди ясного – вернее, уныло серого в это время года – неба объявился Николаос Кирицис и спросил, может ли он регулярно приезжать на Спиналонгу. Если бы Лапакис мог себе это позволить, он заплакал бы слезами облегчения: несколько лет ему приходилось выполнять эту неблагодарную работу в одиночестве, теперь у него появился напарник. Он знал, что, когда закончит этот рабочий день и обмоется сернистым раствором в огромном венецианском арсенале, теперь выполнявшем роль комнаты для дезинфекции, у него уже не будет этого постоянного тоскливого чувства, – кроме Афины, отныне у него есть еще и Кирицис.

– Ну конечно! – воскликнул он. – Приезжай сюда столько, сколько нужно. Не могу передать, как меня радует твое решение. А теперь расскажи, чем именно ты занимаешься.

– Чем именно? – переспросил Кирицис, сняв пиджак и аккуратно вешая его на спинку стула. – Дело в том, что некоторые участники нашей программы убеждены, что мы все ближе подходим к открытию эффективного средства от проказы. Я все еще числюсь в афинском институте Пастера, и наш директор настроен двигать вопрос вперед так быстро, насколько это возможно. Ты только представь, какие последствия имело бы появление лекарства от лепры не только для нескольких сотен обитателей Спиналонги, но и для тысяч и даже миллионов больных по всему миру – ты знаешь, как много их в Индии и Южной Америке. Человечеству удалось бы победить очередную смертельную болезнь! По моему мнению, нам предстоит еще долгий путь, но постепенно картина вырисовывается все четче – с каждым днем мы все ближе подходим к пониманию того, как можно остановить распространение лепры.

– Хотелось бы думать, что ты ошибаешься, когда говоришь о долгом пути, – ответил Лапакис. – В последнее время люди все чаще требуют, чтобы я выписывал им всякие шарлатанские средства. У островитян попросту нет выбора, и они хватаются за любую соломинку – особенно если им есть чем заплатить за лечение. Так что ты планируешь делать на Спиналонге?

– Мне нужно отобрать несколько десятков пациентов, за которыми я мог бы наблюдать в течение нескольких месяцев или даже лет. В Ираклионе моя работа ограничивалась в основном постановкой диагноза, а после этого я терял своих пациентов: их отправляли на Спиналонгу! Как я успел заметить, для них это самый лучший исход, но мне все равно нужно следить за развитием болезни.

Лапакис уже не скрывал радостной улыбки: такое распределение обязанностей в равной степени устраивало их обоих. Вдоль одной из стен его кабинета, занимая все пространство от пола до потолка, стояли ряды шкафов для документов. В этих шкафах хранились медицинские карточки всех обитателей острова, а также карточки некоторых жертв лепры, умерших в других местах. До того как Лапакис вызвался работать на Спиналонге, документацию никто не вел: лечение, которое стоило хоть какого-то упоминания, здесь не проводилось, и состояние пациентов менялось лишь в сторону ухудшения. Единственной памятью, оставшейся от первых десятилетий существования колонии, была большая черная книга, в которую записывали имя больного, дату его прибытия на остров и дату смерти. Жизнь этих людей была сведена к одной строчке в зловещего вида гроссбухе, а их кости теперь вперемешку лежали под каменными плитами в общих могилах на дальнем конце острова.

– Здесь хранятся карточки всех пациентов, которые жили на острове со дня моего первого приезда сюда в тридцать четвертом году, – сообщил Лапакис. – С прибытием каждого нового пациента я подробно описываю в карточке его состояние, а впоследствии регистрирую происходящие изменения. Карточки стоят по годам – такая классификация показалась мне наиболее разумной. Можешь просмотреть их и выбрать те, которые тебя интересуют, а к следующему твоему приезду я договорюсь с пациентами, чтобы они пришли в назначенное время.

Лапакис вытащил тяжелый верхний ящик ближайшего к себе шкафа. Ящик был полон карточками, и Лапакис жестом пригласил друга и коллегу приступить к их просмотру.

– Не буду тебе мешать, – сказал он. – Мне пора проверить, как дела в палате: некоторым пациентам нужен постоянный уход.

Вернувшись в кабинет полтора часа спустя, Лапакис увидел на полу кипу карточек. Сверху лежала карточка с именем Элени Петракис.

– Этим утром ты видел ее мужа, – заметил он. – Это тот рыбак, который вез тебя сюда.

Врачи переписали всех отобранных пациентов и кратко обсудили случай каждого из них. Кирицис посмотрел на часы на стене – очевидно, ему пора было уезжать. Перед тем как он отправился в комнату для дезинфекции – впрочем, он знал, что этот способ профилактики лепры был абсолютно бесполезным, – мужчины обменялись крепким рукопожатием. Затем Лапакис проводил коллегу вниз по улице до входа в туннель. Когда Кирицис вышел на пристань, там его уже ждал Гиоргис и лодка, которая должна была помочь ему преодолеть первый этап обратного пути в Ираклион.

По пути в Плаку Кирицис и Гиоргис почти не разговаривали – казалось, у них просто закончились нужные слова. Однако когда нос лодки коснулся причала в Плаке, Кирицис спросил рыбака, будет ли тот свободен на следующей неделе в этот же день и сможет ли вновь переправить его на Спиналонгу. Гиоргис почему-то обрадовался – и дело было даже не в плате за перевоз, просто он был доволен, что новый доктор вернется.

Несмотря на сильные холода, стоявшие почти всю зиму, и штормы, которые принес с собой март, Николаос Кирицис продолжал каждую среду бывать на Спиналонге. Ни он, ни Гиоргис не были сильны в светской беседе, тем не менее, пересекая пролив между Плакой и островом, мужчины каждый раз заводили стандартную беседу.

– Господин Петракис, как ваши дела? – спрашивал Кирицис.

– Слава Богу, у меня все хорошо, – осторожно отвечал Гиоргис.

– А как ваша жена? – вопрошал доктор, и от этого вопроса у Гиоргиса появлялось чувство, что он человек с нормальной семейной жизнью. Ни один из них не обращал внимания на горькую насмешку судьбы: человек задававший вопрос, знал ответ лучше, чем тот, кому этот вопрос был адресован.

Гиоргис ждал приездов Кирициса с нетерпением – впрочем, как и двенадцатилетняя Мария: эти визиты возрождали в ней оптимизм и надежду на то, что когда-нибудь она увидит отцовскую улыбку. Гиоргис ничего не рассказывал, тем не менее девочка ощущала, что за этими приездами скрывается что-то важное. В конце дня она обычно приходила на пристань и дожидалась возвращения мужчин: маленькая девочка в невзрачной крестьянской одежде, всматривающаяся в полутемное море, а затем ловящая брошенную отцом веревку и мастерски привязывающая ее к столбу.

К апрелю ветры поутихли, а в воздухе по-настоящему запахло весной. Температура повышалась на глазах. Земля покрылась фиолетовыми ветреницами и бледно-розовыми орхидеями, а небо над Критом наполнилось стаями перелетных птиц, которые возвращались на север с африканских зимовий. И природа, и люди радостно встречали смену времен года и наступление тепла, но эта весна принесла и другие, менее приятные изменения.

Война бушевала в Европе уже пару лет, а в апреле докатилась и до Крита. Теперь критяне жили словно под дамокловым мечом. Газета колонии, «Звезда Спиналонги», регулярно размещала сводку последних известий, а еженедельные кинохроники вселяли в сердца островитян тревогу. Случилось то, чего они так боялись: немцы обратили свои взоры на Крит.

Глава восьмая

– Мария, Мария! – кричала Анна под окном комнаты сестры. – Они пришли! Немцы пришли!

Ее голос звенел паническим страхом, и Мария торопливо сбежала по ступенькам крыльца и выскочила наружу, готовая услышать топот кованых сапог по центральной улице Плаки.

– Где? – тяжело дыша, спросила она сестру. – Где они? Я их не вижу.

– Здесь их нет, дура! – ответила Анна. – Пока нет, но они высадились на Крите и двигаются в нашу сторону.

Человек, знающий Анну достаточно хорошо, обратил бы внимание на нотку возбуждения в ее голосе. По мнению девочки, все, что нарушало монотонность жизни и давало надежду вырваться из скучной критской глуши, следовало принимать с распростертыми объятиями.

Анна в один миг добежала до своего дома от дома Фотини, где девочки, сбившись в кучку, молча слушали выпуск новостей по радио. Главной новостью было то, что немецкие парашютисты высадились в западной части Крита.

Сестры вместе бросились на центральную площадь деревни, где, как всегда в подобных случаях, должны были собраться все жители. Дело близилось к вечеру, но бар был переполнен мужчинами, а также, в нарушение всех обычаев, женщинами: жители Плаки внимательно слушали радио, не забывая, впрочем, о содержимом своих тарелок и кружек.

Сообщение было кратким, но от этого не менее ошеломительным: «Около шести часов утра на критской земле, неподалеку от аэродрома в Малеме, высадилась группа немецких парашютистов. Предполагается, что они уже мертвы».

Мария подумала, что ее сестра ошиблась, как всегда, приняв все слишком близко к сердцу: никаких немцев на Крите не было.

Но положение было очень напряженным. Несколько недель назад Афины пали, и с тех пор над Акрополем реял немецкий флаг. Это не могло не тревожить греков, но для Марии, которая никогда не бывала в столице, Афины были где-то очень далеко. Почему все эти события должны беспокоить жителей Плаки? Кроме того, на Крите высадились тысячи солдат союзников, перебравшихся сюда с континентальной части Греции, и неужели все эти войска не смогут защитить их? Мария внимательно слушала жаркие споры взрослых относительно ближайшего будущего Крита, и постепенно в ней крепла уверенность, что им ничего не угрожает.

– Да у них просто нет шансов! – восклицал Вангелис Лидаки, владелец бара. – Афины и север Греции – это одно, но Крит – совсем другое! Да никогда в жизни! Вы только посмотрите на наши горы – их танки здесь бессильны.

– Но ты вспомни, что отбиться от турок нам не удалось, – пессимистически заметил Павлос Ангелопулос.

– А также от венецианцев, – вторил кто-то еще.

– Что ж, если эти ублюдки дойдут сюда, они получат по заслугам! – воинственно заявил третий сельчанин, ударив кулаком по ладони.

Эти слова не были пустым бахвальством, и все в баре хорошо это знали. Несмотря на то что в прошлом Крит несколько раз завоевывали, его жители каждый раз ожесточенно сопротивлялись. История острова представляла собой длинную летопись битв, угнетения и освободительных восстаний, а в каждом критском доме хранились до поры до времени винтовка или пистолет. Со стороны могло показаться, что жизнь здесь течет гладко и размеренно, но под этим безмятежным фасадом нередко тлели угли кровной вражды между семьями или деревнями, а почти все мужчины старше четырнадцати лет умели обращаться с оружием.

Савина Ангелопулос, стоявшая на пороге с Фотини и двумя девочками Петракис, хорошо знала, что на этот раз угроза очень даже реальная. Все дело было в скорости, с которой летают самолеты. Немецкие крылатые машины, сбросившие десантников, могли доставить их на остров с базы под Афинами быстрее, чем дети успели бы дойти до школы в Элунде. Но Савина держала свои мысли при себе – хотя даже присутствие на острове десятков тысяч солдат союзников, эвакуированных с континентальной части Греции, не позволяло ей почувствовать себя защищенной. Твердой уверенности мужчин у нее не было и близко. Мужчинам хотелось верить, что истребление нескольких сот немцев, с парашютами высадившихся на критскую землю, было окончательной победой, Савина же чувствовала, что это лишь начало.

К концу недели картина прояснилась. Каждый вечер на площадке перед баром собиралось почти все население Плаки, благо погода располагала к этому: с конца мая жара на Крите не спадала даже по ночам. Плаку отделяла от места основных событий добрая сотня миль, поэтому местным жителям приходилось полагаться на слухи и бессвязные обрывки информации. Каждый день с запада долетали все новые известия, напоминавшие гонимый ветром пух чертополоха. И хотя большинство солдат, упавших на Крит с неба, погибли, некоторые из них, судя по всему, чудесным образом уцелели и теперь скрывались в горах, отбивая все попытки союзников их уничтожить. Вначале сообщалось исключительно о крови немецких солдат и об их телах, повисших на парашютах или размазанных о скалы, однако теперь стало ясно, что немало десантников осталось в живых и теперь захваченный ими аэродром используется для приема тысяч других немцев. Постепенно положение менялось в пользу захватчиков, а их продвижение по Криту становилось неудержимым.

Как обычно вечером все собрались в баре. Мария и Фотини остались на улице, играя в крестики-нолики на пыльной земле, но при этом прислушивались к громким голосам, которые долетали изнутри.

– Ну почему мы не были готовы? – спросил Антонис Ангелопулос, с размаху поставив кружку на металлический столик. – Было понятно, что они нападут с воздуха.

Энергии Антониса хватило бы на двоих, а чтобы вывести его из равновесия, достаточно было и пустяка. Его зеленые глаза под черными ресницами горели огнем ярости.

Рядом сидел его родной брат. Они были абсолютно непохожи друг на друга: Ангелос спокойный и полный, Антонис худощавый и несдержанный.

– Неправда, – мягко возразил Ангелос. – Десанта никто не ждал.

Павлос Ангелопулос в который раз спросил себя, почему его сыновья никогда ни в чем не соглашаются друг с другом. Вытащив сигарету, он вынес вердикт:

– Я думаю, Ангелос прав. Никто не ожидал нападения с воздуха. Эта атака была настоящим самоубийством: прыгать с парашютами прямо навстречу пулям с земли!

Павлос знал, о чем говорит. Для многих из немецких десантников этот прыжок действительно оказался самоубийственным, но командование немцев не постеснялось пожертвовать несколькими сотнями своих солдат ради достижения цели, и до того как союзники успели должным образом ответить, очень важный аэропорт в Малеме, к востоку от Ираклиона, был уже в руках немцев.

Несколько дней жизнь в Плаке текла как обычно. Никто не знал, что принесет с собой пребывание немцев на критской земле. Правда, все были потрясены тем, что нечто подобное вообще произошло. Затем стали просачиваться слухи, что на самом деле картина даже более мрачная, чем считалось ранее. В течение недели сорок тысяч солдат греческой и союзных армий были окружены, и союзники вынуждены были начать массовую эвакуацию, которая проходила с огромными потерями. Споры в баре стали более ожесточенными. Одной из основных тем было то, каким образом деревня должна готовиться к обороне, ведь немцы подходили все ближе. Желание взять в руки оружие вспыхнуло и разлилось подобно религиозному экстазу. Жители деревни не боялись кровопролития – более того, многие из них ждали предстоящих боев с нетерпением.

Вскоре война по-настоящему вошла в жизнь обитателей Плаки: в Агиос Николаос вошли передовые немецкие части, а оттуда небольшой отряд был послан в Элунду. Как-то днем, когда девочки Петракис возвращались домой из школы, Анна остановилась и дернула сестру за рукав:

– Мария, ты только посмотри, кто идет по улице!

Внутри у ее сестры все сжалось – на этот раз Анна не ошиблась. Немцы действительно добрались до Плаки: навстречу им деловито шли два солдата в немецкой форме. Девочка спросила себя, что делают враги, захватив какое-нибудь селение, и сама же ответила: «Начинают убивать всех, кого видят». Ее ноги словно налились свинцом.

– Что нам делать? – прошептала она.

– Идем дальше, – прошипела в ответ Анна.

– Может, нам лучше убежать? – спросила Мария.

– Не говори глупости. Я хочу посмотреть, какие они вблизи.

Схватив сестру за руку, Анна потащила ее за собой.

У солдат был совершенно непроницаемый вид, а их голубые глаза смотрели прямо перед собой. На них были плотные куртки из серой шерсти, а ботинки с коваными носами ритмично звякали по каменистой почве. Казалось, солдаты просто не заметили Анну с Марией – по крайней мере, они прошли мимо так, словно девочек не существовало.

– Они даже не посмотрели на нас! – воскликнула Анна, когда они отошли от немцев на достаточное расстояние. Ей было уже почти пятнадцать, и ее задевало, когда представители противоположного пола не обращали на нее внимания.

Несколько дней спустя в Плаку вошел небольшой немецкий отряд. Утром в один из домов, расположенный на окраине деревни, громко постучали.

– Открывайте! – кричали солдаты, колотя в дверь прикладами винтовок.

Несмотря на то что эти слова были произнесены на немецком, обитатели дома отлично поняли, чего от них хотят, – как поняли они и то, что было сказано дальше. Выбор, который им предоставили, был прост: либо очистить дом к полудню, либо… То, чего с таким нетерпением ждала Анна, случилось, и в воздухе над деревней повисло густое, как патока, напряжение.

О том, что происходило в остальной части Крита, достоверно никто не знал, но зато не было недостатка в слухах. Например, говорили, что какие-то небольшие отряды союзников движутся на восток, в сторону Ситии. Как-то вечером, уже после наступления темноты, с окружающих Плаку холмов спустились четыре британских солдата, которые некоторое время прятались в заброшенной пастушеской хижине. Они с беззаботным видом вошли в деревню, и прием, который им устроили местные жители, был не менее теплым, чем если бы они вернулись в свой родной городок под Лондоном. Сельчанами двигала не столько жажда узнать новости из первых рук, сколько присущее деревенским жителям гостеприимство и привычка принимать незнакомцев так, словно они были посланы Богом. И солдаты оправдали надежды: они съели и выпили все, что им было предложено, но только после того как один их них, неплохо владеющий греческим языком, рассказал, что произошло на предыдущей неделе на северо-западном побережье Крита.

– Мы никак не ожидали, что они появятся с воздуха – тем более в таком количестве, – рассказывал солдат. – Все думали, что они нападут с моря. Многие из них погибли на месте, но немало приземлились целыми и невредимыми. Какое-то время они прятались, собираясь с силами. – Молодой англичанин помолчал, словно не решаясь продолжать рассказ. – Некоторым из немцев помогли умереть.

Это прозвучало в его устах почти невинно, но после того как он рассказал подробности, лица многих из жителей деревни покрылись бледностью.

– Некоторых из раненых немцев местные крестьяне изрубили на куски, – проговорил он, глядя в кружку.

Один из его товарищей достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его, положил на стол и тщательно разгладил. На бумаге был напечатан текст на немецком языке с написанным кем-то переводом на греческий и английский.

– Думаю, вам всем стоит на это посмотреть, – сказал первый англичанин. – Этот приказ издал пару дней назад командир немецкого десантного корпуса генерал Штудент.

Жители деревни, сгрудившись вокруг стола, принялись читать написанное на бумаге:

«Установлено, что гражданское население Крита несет ответственность за пытки и убийства наших раненых солдат. В связи с этим приказываю немедленно начать карательные акции, в которых частям предоставляется полная свобода действий.

Данным приказом я уполномочиваю подразделения, личный состав которых пострадал от упомянутых зверств, на выполнение следующих действий:

1. Стрельба без предупреждения.

2. Полное уничтожение населенных пунктов.

3. Истребление всего мужского населения любого населенного пункта, укрывающего лиц, виновных в вышеуказанных преступлениях.

Для вынесения решений по делам лиц, принимавших участие в убийствах наших солдат, не требуется созыв военных трибуналов».

– Истребление всего мужского населения! – повторил кто-то.

Повисла гнетущая тишина, слышалось только тяжелое дыхание собравшихся. «Интересно, а дышать нам немцы не запретят?» – подумали многие.

Молчание нарушил молодой англичанин:

– До этого немцы никогда не сталкивались с таким отпором, как на Крите, а потому не ожидали ничего подобного. Оружие берут в руки не только мужчины, но и женщины, и даже дети и священники. Немцы же ожидали, что Крит покорится им без сопротивления – и греки, и войска союзников. Поэтому мы должны предупредить вас, что в нескольких деревнях, расположенных к западу отсюда, германские войска устроили настоящие расправы. Они попросту стерли эти деревни с лица земли – в том числе церкви и школы…

Он не договорил, в помещении поднялся ропот.

– Так мы будем драться с ними? – перекрыл шум громкий голос Павлоса Ангелопулоса.

– Да! – в один голос воскликнули четыре десятка мужчин в баре.

– До последней капли крови! – проревел Ангелопулос.

– До последней капли крови! – эхом повторили за ним односельчане.

Несмотря на то что немцы старались не выходить наружу после наступления темноты, мужчины деревни выставили у дверей бара часовых. Они проговорили до поздней ночи – вскоре воздух в баре стал сизым от табачного дыма, а столы были уставлены рядами пустых бутылок из-под раки. Английские солдаты знали, что показаться в деревне при свете дня было бы смертельной ошибкой, а потому незадолго до рассвета поднялись и ушли в горы. Чтобы остаться в живых и не попасть в немецкий плен, им приходилось скрываться. За несколько дней до этого с Крита были эвакуированы в Александрию несколько тысяч союзников, а остальные пробирались на восток через горы. Эти четверо англичан шли в Ситию, где некоторое время назад высадились итальянские части.

По мнению англичан, для такого непродолжительного знакомства прощание и объятия были чересчур пылкими, но критяне никогда не стеснялись выражать свои чувства. Пока мужчины выпивали и беседовали, женщины деревни принесли солдатам неподъемные сумки с продуктами, которых должно было хватить недели на две. Англичане долго благодарили гостеприимных хозяев.

– Эфхаристо, эфхаристо, – постоянно повторял один из них единственное греческое слово, которое знал.

– Не стоит благодарности, – отвечали жители Плаки. – Это мы должны вас благодарить, ведь вы защищаете нас.

Антонис Ангелопулос, старший из братьев Фотини, незаметно для других выскользнул из бара, пробрался к себе в дом и быстро собрал кое-какие вещи: наточенный нож, шерстяное одеяло, запасную рубаху и небольшой пистолет, подаренный ему отцом на восемнадцатый день рождения. В последнюю секунду он схватил с полки деревянную трубку, лежавшую на полке рядом с драгоценной, богато украшенной лирой отца. Это была тиаболи, деревянная флейта, на которой Антонис играл с раннего детства, и поскольку юноша не знал, когда вернется домой и вернется ли вообще, он решил забрать ее с собой.

Когда он уже повесил кожаную сумку на плечо, на пороге появилась Савина. В последние дни жители Плаки спали очень чутко: нередко их будили по ночам вспышки в небе, означавшие, что на их родную землю падают немецкие бомбы и снаряды. Да и как спать спокойно, зная, что в твой дом может угодить снаряд, или ожидая, что в любую минуту под дверью прозвучит отрывистая немецкая речь? Савина тоже спала беспокойно, и ее разбудил звук шагов по утоптанному земляному полу и шорох собираемых вещей. Больше всего на свете Антонис не хотел, чтобы его увидела мать: Савина могла попытаться удержать его.

– Что ты делаешь? – спросила женщина.

– Я помогу солдатам. Без проводника, который хорошо знал бы местность, они недолго продержатся в горах, – принялся объяснять Антонис с видом человека, который ожидает, что его будут отговаривать.

К его удивлению, мать лишь согласно кивнула. Ее инстинктивное желание защищать детей было таким же сильным, как всегда, но она понимала, что сын выполняет свой долг.

– Ты прав, – произнесла Савина. – Мы должны помогать солдатам всем, чем можем.

Она прижала сына к груди, но сразу отпустила: Антонис опасался, что четверо солдат уйдут без него.

– Будь осторожен, – сказала она вслед сыну, когда тот уже исчез в темноте.

Антонис поспешил к бару. Солдаты вышли наружу и сейчас стояли на площади, выслушивая последние напутствия.

– Я провожу вас, – сообщил юноша. – В здешних горах полно пещер, провалов и ущелий, и без меня вы не найдете дороги. А еще я научу вас искать в горах пищу – птичьи яйца, съедобные ягоды и воду.

Англичане закивали в знак согласия, а тот, что знал греческий, сказал:

– Да, мы уже поняли, что горы не любят чужаков, поэтому будем рады твоей помощи.

Павлос подошел к сыну. Как и его жена, он боялся за своего первенца, вызвавшегося на столь опасное дело, но одновременно его сердце переполняла гордость. Он выучил своих сыновей всему, что знал сам, и не сомневался, что Антонис поможет солдатам безопасно пройти через горы: покажет им, чего следует избегать, а что будет им полезно. Тронутый мужественным поступком сына, Павлос обнял его и, не дожидаясь, пока пятеро мужчин уйдут в темноту, повернулся и пошел домой. Он знал, что Савина ждет его на пороге.

Приплыв на следующий день на Спиналонгу, Гиоргис рассказал Элени новости.

– Бедная Савина! – хрипло произнесла женщина. – Представляю, как она волнуется.

– Кто-то должен был проводить солдат, а Антонису эта задача по плечу, – бодро ответил Гиоргис.

– А когда он вернется?

– Кто знает? Это все равно что спросить, когда закончится война.

Они стали всматриваться в очертания Плаки за проливом. На том берегу занимались повседневными делами какие-то люди – издали казалось, что все идет как обычно, и никаких признаков того, что Крит захвачен врагом, не было заметно.

– Что немцы? – поинтересовалась Элени.

– Знаешь, иногда мне кажется, что их нет в деревне, – ответил Гиоргис. – Днем они обходят дозором улицы, но по ночам их совсем не видно. Но мы-то знаем, что за нами постоянно наблюдают.

Гиоргис не стал рассказывать жене об атмосфере зла, которую принесли с собой в деревню немецкие солдаты. Вместо этого он сменил тему:

– Ну ладно, расскажи, как ты себя чувствуешь.

Здоровье Элени быстро ухудшалось: на ее лице уже появились пятна болезни, а голос казался скрипучим.

– У меня постоянно болит горло, – призналась она, – но я уверена, что это всего лишь простуда. Как девочки?

Гиоргис почувствовал, что Элени не хочет говорить о своем здоровье, и не стал настаивать.

– Анна как-то повеселела. Она стала лучше учиться, но по дому по-прежнему не хочет помогать. Пожалуй, она стала даже ленивее, чем раньше. Свою тарелку она еще моет, но убирать за Марией и не думает. Я уже устал заставлять ее…

– Ты не должен позволять ей этого, – перебила мужа Элени. – Она ведет себя все хуже и хуже. И потом, Марии приходится делать работу за сестру.

– Я знаю. Кстати, Мария стала какой-то совсем тихой. Я уверен, близость немцев пугает ее намного больше, чем Анну.

– Бедная девочка, как же нелегко ей приходится! – сказала Элени.

В такие мгновения ее всегда охватывало чувство вины перед дочерьми, обреченными расти без матери.

– Все это так странно! – продолжала она. – Здесь, на острове, война совсем не чувствуется. Иногда мне кажется, что я живу на другой планете. Я даже не могу разделить с тобой опасность.

Голос ее сорвался, но она постаралась взять себя в руки: какой толк от того, что она расплачется?

– Элени, пока что нам ничего не грозит.

Разумеется, эти слова были ложью. Антонис не единственный из деревенских парней присоединился к силам сопротивления, а рассказы о невероятных зверствах немцев в деревнях, о которых становилось известно, что их мужчины ушли в партизаны, повергали жителей Плаки в трепет. Тем не менее жизнь деревни текла как обычно: природе не было дела до войны, и крестьянам тоже приходилось выполнять свою обычную работу. Летом надо было ухаживать за виноградниками, осенью – собирать оливки, а доить коз, варить сыр и прясть пряжу и вовсе приходилось круглый год. Каждый день над горизонтом вставало солнце, а по ночам его сменяли серебристая луна и яркие звезды – вселенная не желала знать того, что происходило в мире людей.

Но в воздухе постоянно висело напряжение, как будто в любую минуту могло произойти что-то ужасное. Постепенно сопротивление критян стало более организованным, и еще несколько мужчин Плаки ушли в горы, чтобы присоединиться к партизанам. Это лишь усилило у местных жителей тягостное чувство, что рано или поздно их жизнь резко изменится. Деревни, обитатели которых участвовали в вооруженном сопротивлении, все чаще становились мишенью карателей.

Пошел сорок второй год. Как-то днем группа детей из Плаки, в том числе Анна и Мария, возвращались из школы домой по берегу моря.

– Смотрите! – вдруг воскликнула Мария. – Снег идет!

Снегопады прекратились уже несколько недель назад, и снеговые шапки на вершинах гор со дня на день должны были ручьями потечь вниз. Так откуда же взялись эти крупные белые хлопья?

Мария первая поняла, что происходит: с неба сыпались не снежинки, а листы бумаги. Минуту назад над их головами промелькнул маленький самолетик, но никто не обратил на это внимания: немецкие самолеты в небе над Критом уже успели стать для местных жителей привычным зрелищем. На землю упали первые листовки, и Анна схватила одну из них.

– Смотрите, это от немцев, – сказала она.

Дети сгрудились вокруг нее, всматриваясь в текст.

«Предупреждение жителям Крита!

Укрывательство или передача припасов солдатам союзников или партизанам повлечет за собой неминуемую и жестокую кару. Если ваша вина будет установлена, карательным санкциям подвергнется вся деревня».

Листовки все сыпались и сыпались с неба, и вскоре на берегу уже лежал сплошной белый ковер. Волны слизывали его, смешивая с белой пеной.

Какое-то время дети стояли молча.

– Надо отнести это в деревню, – сказал кто-то, подняв несколько листовок. – Мы должны предупредить родителей.

Дети пошли дальше. В руках они несли листки с предупреждением, а их сердца сжимал страх.

Такие же листовки были сброшены и на другие окрестные деревни, но эффект, который они произвели, был совсем не таким, как ожидали немцы.

– Ты сошел с ума, – заявила Анна после того, как отец, просмотрев, отбросил листовку. – Как можно быть таким легкомысленным? Эти партизаны ставят нас всех под удар – только потому, что им хочется приключений!

В углу комнаты затаила дыхание Мария: она чувствовала, что вот-вот грянет гром. Гиоргис сделал глубокий вдох, изо всех сил стараясь сдержаться и не излить гнев на голову дерзкой дочери.

– Скажи, Анна, ты и впрямь думаешь, что они делают это ради себя? Замерзают в пещерах, питаются травой, подобно диким животным… Ты это всерьез?!

Анна опустила голову. Она обожала провоцировать скандалы, но видеть отца в таком гневе ей доводилось нечасто.

– Ты не слышала, что они рассказывают, – уже чуточку спокойнее продолжал Гиоргис. – Ты не видела, как они, пошатываясь, заходят посреди ночи в бар, еле живые от голода, худые как смерть и в изношенной до дыр обуви! Они делают это ради тебя, Анна, а также ради меня и Марии!

– И ради нашей мамы, – тихо произнесла Мария из угла.

Все, что сказал Гиоргис, было правдой. Зимой, когда горы были усыпаны снегом, а в ветках скрюченных падубов завывал ветер, партизаны замерзали до полусмерти: они прятались в лабиринте пещер высоко в горах, из-за недостатка воды вынужденные ловить ртом капли со сталактитов и едва живые от усталости и голода. Летом же, когда остров принимал на себя всю мощь южного солнца, выжигающего растительность и иссушающего ручьи, на смену холоду приходила непобедимая жажда.

Листовки, подобные тем, что подобрали дети, лишь укрепляли критян в решимости бороться с врагом. О том, чтобы покориться, не могло быть и речи – пусть даже сопротивление было связано с огромным риском для жизни. Немцы стали появляться в Плаке все чаще, обыскивая дома в поисках партизан, оружия и радиостанций. Солдаты регулярно допрашивали Вангелиса Лидаки, поскольку он был едва ли не единственным мужчиной в деревне, которого они встречали: все остальные взрослые мужчины и парни были либо в море, либо на окружающих деревню холмах. Ночью немцы не появлялись, и это обстоятельство местные жители быстро научились ценить: оккупанты просто боялись после наступления темноты появляться в глухих местах, где каждый камень и каждый куст могли таить смерть.

Однажды в сентябре, когда Гиоргис и Павлос, как обычно, сидели за столиком в углу, в бар вошли три незнакомца. Мужчины коротко взглянули на них и вернулись к неспешной беседе. До оккупации острова и начала партизанского движения в деревне редко появлялись чужаки, но в последнее время это стало обычным делом. Один из незнакомцев подошел прямо к столику.

– Отец! – воскликнул он.

Рот Павлоса от изумления приоткрылся. Это действительно был Антонис, но узнать его было почти невозможно, настолько сильно сказались на внешности парня несколько месяцев лишений и войны. Одежда мешком висела на его исхудалом теле.

Когда в бар вошли Савина, Фотини и Ангелос, которых позвал сын Лидаки, лицо Павлоса было еще мокрым от слез. Встреча прошла именно так, как должно проходить воссоединение любящих людей, которые до этого не расставались даже на несколько дней. Радость от встречи с сыном и братом была перемешана с болью: из-за голода и других тягот Антонис выглядел на целое десятилетие старше, чем тот мальчик, с которым они попрощались год назад.

Антониса сопровождали два англичанина, однако ничто во внешности не выдавало их национальности. Загоревшие до черноты и обросшие бородой, которая ничем не отличалась от растительности на лицах местных мужчин, они уже знали греческий достаточно хорошо, чтобы свободно поддерживать беседу. Англичане рассказали, что им даже удавалось, встретившись с вражескими солдатами, убедить их, что они обычные критские чабаны. За прошедший год они исходили остров вдоль и поперек – одной из главных их задач было отслеживать перемещение итальянских частей. Штаб итальянцев располагался в Неаполи, крупнейшем городе префектуры Ласитхи, а их войска, казалось, только и делали, что ели, пили и веселились, – как правило, в обществе местных шлюх. Однако в западной части города стояли и другие отряды, и отслеживать их маневры было сложнее.

Привыкшие к отсутствию пищи желудки троих мужчин с трудом приняли рагу из баранины, а их головы кружились от цикуды. Они до глубокой ночи рассказывали о своих похождениях.

– Ваш сын стал отличным поваром, – сказал Савине один из англичан. – Никто лучше его не умеет готовить хлеб из желудей.

– А также рагу из улиток и чабреца! – вторил ему другой.

– Неудивительно, что вы так исхудали, – ответила Савина. – До войны Антонис не умел даже жарить картошку.

– Антонис, расскажи о том случае, когда мы убедили фрицев, что мы братья, – предложил англичанин.

Вечер продолжался, и вскоре тревога и страх были окончательно вытеснены всеобщим весельем. Откуда-то появились лиры, и началось пение. Англичане изо всех сил пытались запомнить слова мантинад, рассказывающих о любви и смерти, борьбе и свободе, и даже, расчувствовавшись, нестройно подпевали грекам, плечом к плечу с которыми они сражались с врагом.

Антонис заночевал в своем доме, а английских солдат приютили односельчане, готовые взять на себя этот риск. Это была первая ночь за год, которую кто-либо из них провел не на жесткой критской земле, а в мягкой постели. Но поскольку им надо было уйти еще до рассвета, радость от ночевки на соломенном тюфяке была для мужчин недолгой: проснувшись, они натянули сапоги, повязали черные тюрбаны и двинулись в сторону гор. В этих бородатых парнях и впрямь ничто не выдавало англичан: их нельзя было отличить от местных жителей, и оставалось только надеяться, что среди критян не найдется предателей, готовых за вознаграждение выдать их немцам.

На Крит пришел голод, и случаи, когда в обмен на «немецкие драхмы» выдавалось местонахождение партизан, стали не такой уж редкостью. Голод способен сломить волю даже самых честных людей, и иногда подобное предательство становилось причиной таких ужасов, как массовые казни и уничтожение целых деревень. Немощных и больных сжигали вместе с их жилищами, а у мужчин отбирали оружие и расстреливали. Опасность предательства многократно возросла, поэтому Антонис и его соратники старались как можно реже бывать в родных местах – ведь приход подвергал опасности прежде всего их близких.

Единственным местом на Крите, до которого немцы не добирались, оставалась Спиналонга. Так проказа защитила островитян от другой, еще худшей болезни – оккупации. Да, лепра убивала людей и разрушала семьи, но немцы умели делать и то, и другое намного лучше.

Вскоре после того как Крит был захвачен немцами, приезды Николаоса Кирициса в Плаку прекратились: оккупационные власти с большим подозрением отнеслись к его регулярным путешествиям между Ираклионом и Спиналонгой. По этой причине, а также из необходимости ухаживать за ранеными и больными, Кирицис вынужден был на время отказаться от своих исследований. Одним из последствий бездумной высадки десанта стало то, что всех местных медиков обязали едва ли не сутками напролет помогать раненым и больным немцам, перевязывая раны, накладывая гипс и леча дизентерию, туберкулез и малярию, под власть которых подпали полевые госпитали. Возвращаясь домой поздно ночью, Кирицис настолько уставал, что даже не вспоминал о больных проказой, помощь которым лишь недавно была основной целью его жизни.

Отсутствие доктора Кирициса было, пожалуй, наихудшим побочным эффектом войны для обитателей Спиналонги. Пока он еженедельно приезжал на остров, в сердцах многих колонистов жила надежда на лучшее будущее, но теперь для них вновь существовало лишь грустное настоящее.

Поездки Гиоргиса на остров стали регулярнее, чем раньше. Он видел, что несмотря на стремительно выросшие цены афиняне по-прежнему могут позволить себе все те предметы роскоши, которые он поставлял им до войны.

– Дело в том, – сказал он как-то вечером односельчанам, чинившим сети на берегу, – что я показал бы себя глупцом, если бы задавал слишком много вопросов. У них есть деньги, так кто я такой, чтобы судить их за то, что они покупают все по ценам черного рынка?

– Но ведь многие из наших живут впроголодь! – воскликнул один из рыбаков.

Основной темой разговоров в баре в последнее время стала зависть к афинянам.

– Ну почему они питаются лучше нас? – вопрошал Павлос. – И как они могут позволить себе покупать шоколад и хорошие сигареты?

– У них есть на это деньги, вот и все, – отвечал Гиоргис. – Зато у них нет свободы.

– Свобода! – фыркнул Лидаки. – Ты называешь это свободой? Наша страна захвачена проклятыми немцами, наших парней пытают, а стариков сжигают заживо вместе с их жилищами? Они более свободны, чем мы! – воскликнул он, ткнув указательным пальцем в Спиналонгу.

Зная, что спорить смысла нет, Гиоргис промолчал. Даже односельчане, хорошо знавшие Элени, иногда забывали, что она тоже живет на острове. Иногда они нехотя извинялись перед Гиоргисом за бестактные замечания, но всей правды они не ведали: как на самом деле обстоят дела на Спиналонге, знали только Гиоргис и доктор Лапакис. Хотя Гиоргис ни разу не был в поселке и видел лишь стены крепости и вход в темный туннель, Элени много рассказывала ему о жизни колонии.

В последнее посещение Спиналонги Гиоргис обратил внимание на то, что состояние жены вновь ухудшилось. Сначала у нее появились неприглядного вида шишки на груди и спине, а главное – на лице, и хотя Гиоргис говорил себе, что их причиной могут быть переживания, в глубине души он знал грустную правду. Элени рассказала, что что-то постоянно сжимает ей горло, и пообещала поговорить на этот счет с доктором Лапакисом. Женщина изо всех сил старалась при муже держаться бодро – не хотела огорчать его и дочерей.

Гиоргис знал, что болезнь постепенно берет над Элени верх и что она, как и большинство колонистов независимо от их финансового положения, все больше теряет надежду.

Мужчины, с которыми Гиоргис чинил сети и сидел в баре, коротая время за игрой в нарды или карты, были его приятелями с самого детства. Если бы он не бывал так часто на Спиналонге, то, вероятно, придерживался бы таких же ограниченных и нетерпимых, как у них, взглядов на жизнь островитян. Но эти поездки наделили его пониманием, недоступным односельчанам. Гиоргис старался сдерживаться, не желая бесцельно укорять их за невежество, но и одобрять их взгляды не мог.

Как и прежде, он регулярно доставлял на остров пакеты и коробки. И какое ему дело, что содержимое этих пакетов было приобретено на черном рынке? Он был уверен, что обладай его односельчане деньгами этих афинян, они тоже покупали бы себе все лучшее. Он и сам был бы не прочь приобретать для дочерей дорогие вещи и качественные продукты, которые даже на Спиналонге могли позволить себе очень немногие. Сам он, досыта накормив Анну с Марией, отвозил оставшуюся часть своего улова на Спиналонгу – самых больших из выловленных им лещей или окуней обычно съедали колонисты. Эти люди были больны, и общество изолировало их, но преступниками они не были – а жители Плаки, очевидно, об этом постоянно забывали.

Немцы боялись Спиналонгу с ее сотнями прокаженных обитателей, а потому не препятствовали поставке товаров на остров: они не хотели, чтобы кто-то из колонистов покинул остров и приехал искать пропитания на Крит. Но один из островитян все же воспользовался возможностью сбежать. Это произошло в конце лета сорок третьего года, когда выход Италии из войны вынудил немцев увеличить свое военное присутствие в провинции Ласитхи.

Тем вечером Фотини, Анна, Мария и еще пять или шесть детей, как обычно, играли на берегу моря. Они уже успели привыкнуть к присутствию немецких солдат, и то, что один из них прохаживался взад-вперед вдоль побережья, не вызывало у них ни малейшего интереса.

– Давайте пускать по воде камушки, – предложил один из мальчишек.

– Да, у кого первого подпрыгнет двадцать раз! – ответил второй.

Берег был усеян мелкой плоской галькой, и вскоре камушки уже летели в воду, отскакивая от спокойной поверхности моря, но двадцать отскоков пока что не удавалось сделать никому.

Внезапно один из мальчиков закричал:

– Стойте! Стойте! Там кто-то есть!

Он не ошибся – пролив пересекал вплавь какой-то человек. Немецкий солдат тоже его заметил и теперь, сложив руки на груди, с гримасой отвращения наблюдал за его приближением. Предвидя, что может произойти дальше, дети закричали пловцу:

– Поворачивай обратно! Возвращайся!

– Что он делает? – воскликнула Мария. – Неужели он не понимает, что его застрелят?

Продвижение пловца было медленным, но поворачивать он явно не собирался. Либо он не видел солдата, либо был готов пойти на смертельный риск, лишь бы вырваться из колонии. Дети продолжали кричать во весь голос, но когда немец поднял винтовку, чтобы выстрелить в колониста, испуганно замолчали. Солдат дождался, пока пловец приблизился к берегу метров на пятьдесят, тщательно прицелился и нажал на курок. Попасть в цель было несложно – по существу, это было хладнокровное убийство. Война шла уже несколько лет, и дети не раз слышали рассказы о кровопролитиях и казнях, но ничего этого еще не видели. В реальности все оказалось намного страшнее, чем в пересказе других людей. Прогремел выстрел, через несколько секунд эхом отразившийся от критских гор, и по безмятежной поверхности моря начало расплываться малиновое пятно.

Анна, самая старшая из детей, закричала на солдата:

– Ах ты свинья! Немецкий ублюдок!

Кто-то из младших детей расплакался от страха и потрясения – это были слезы расставания с детством. Из домов начали выскакивать люди, и сразу увидели рыдающих, сбившихся в кучку детей. Ходили слухи, что в последнее время немцы взяли на вооружение новую тактику: получив известие, что на деревню готовится нападение партизан, они брали в заложники местных девочек. Зная, что немцы вполне способны причинить детям зло, сельчане сначала решили, что солдат, стоявший напротив них спиной к берегу, совершил что-то ужасное, и уже были готовы голыми руками разорвать его на куски. Но тут немец невозмутимо повернулся к морю и указал на остров. Тело уже исчезло под водой, но красное пятно, похожее на разлитое масло, по-прежнему держалось на поверхности.

Анна, всегда соображавшая быстрее других, отошла от остальных детей и крикнула встревоженным взрослым:

– Это был прокаженный!

Разом все поняв, сельчане отвернулись от немецкого солдата. Волнение улеглось на глазах: такое событие, как смерть прокаженного, жителей Плаки не касалось. В конце концов, остров был полон точно такими же. Убедившись, что дети целы и невредимы, крестьяне стали расходиться. Солдат ушел, а вскоре исчезло и пятно на поверхности моря – от беглеца не осталось и следа.

Но на Гиоргиса это событие подействовало совсем иначе. Его отношение к обитателям Спиналонги могло быть каким угодно, но только не равнодушным. В тот же вечер, после того как он привел свою потрепанную волнами лодку к берегам острова, Элени рассказала ему, что больным, хладнокровное убийство которого наблюдали жители Плаки, был молодой человек по имени Микос. Выяснилось, что после наступления темноты он частенько переплывал пролив, чтобы навестить жену и ребенка. Говорили, что в день его смерти ребенку исполнилось три года и он решил хоть раз увидеть сына при свете дня.

Дети на берегу были не единственными зрителями разыгравшейся трагедии: за Микосом наблюдала толпа, собравшаяся на пристани Спиналонги. На острове не существовало правил или законов, которые могли бы удержать колонистов от подобных необдуманных поступков. Кроме того, жены, мужья или любимые, способные остановить человека, были у немногих островитян. Микос напоминал колонистам умирающего с голоду: все его мысли и поступки определялись безудержным желанием видеться с женой и сыном, особенно с сыном. В мальчике он видел себя времен детства, еще не изуродованного болезнью. Но вышло так, что за свое желание ему пришлось заплатить жизнью.

В ту ночь Спиналонга погрузилась в траур по Микосу. В церкви возносились молитвы за упокой его души, которые перешли в нечто вроде отпевания, – хотя тела, разумеется, не нашли. На острове никогда не обходили вниманием чью-либо смерть: к смерти здесь относились с почтением, какого не было в других уголках Крита.

Еще долго после этого случая Фотини, Анна, Мария и другие дети, которые были на берегу вместе с ними, жили под впечатлением случившегося. В одно мгновенье, короткое, как прыжок камушка по воде, беззаботный мир их детства сменился другим, намного более мрачным.

Глава девятая

Несмотря на то что жизнь мужчины, застреленного в считанных метрах от берега, ничего не значила для большинства жителей Плаки, ненависть, которую они испытывали к немцам, после этого случая усилилась. Эта трагедия вновь открыла им глаза на жестокие реалии войны и заставила осознать, что деревня так же беззащитна перед ее ужасами, как любой другой уголок охваченной пожаром Европы. При этом сельчане отреагировали на событие по-разному. Для большинства из них единственной силой, способной восстановить мир на земле, был Бог, и окрестные церкви заполнились людьми, молящимися о прекращении войны. Некоторые старики, например бабушка Фотини, теперь проводили в обществе священника столько времени, что от них постоянно исходил запах ладана.

– Бабушка пахнет, как церковная свечка! – повторяла Фотини, пританцовывая вокруг старушки, которая в ответ лишь снисходительно улыбалась единственной внучке. И пусть Бог, похоже, ничего не делал, чтобы помочь грекам победить в войне, пожилая женщина все равно была твердо убеждена, что он на их стороне, а когда до нее доходили рассказы о разрушении и осквернении церквей, то это лишь укрепляло ее веру.

Панегирии, то есть дни святых, отмечались с прежним размахом. Священники даже чаще, чем раньше, снимали иконы со стен и устраивали крестные ходы, сопровождавшиеся какофонией звуков труб и барабанов местного духового оркестра. Возможно, этим праздникам не хватало изобилия пищи и фейерверков, но после того как святыни возвращались в церкви, люди, как и раньше, пускались в неистовые пляски и пели с ничуть не меньшим, если не с большим, чем в довоенные времена, пылом. Гнев и недовольство продолжающейся оккупацией смывались потоками лучшего вина, но после того как наступал рассвет, принося с собой отрезвление, люди видели, что в мире ничего не изменилось. Те, вера кого не была крепка как гранит, все чаще стали задаваться вопросом, почему Бог не отвечает на их молитвы.

Заметно было, как удивляют немцев эти странные религиозные празднества, но у них хватало ума не запрещать их. Впрочем, испортить людям праздник оккупанты были готовы всегда: это были то допросы священника прямо перед началом церемонии, то обыски домов в самый разгар танцев.

В церкви Спиналонги каждый день горели свечи за страждущих на Крите и во всем мире. Островитяне хорошо понимали, что их сограждане живут в постоянном страхе перед немецкими репрессиями, и молились за скорейшее окончание войны.

Доктор Лапакис, веривший в силу медицины намного больше, чем в божественное вмешательство, тоже начал постепенно утрачивать веру. Он понимал, что из-за войны исследования и тестирование лекарств были практически заброшены. Доктор не раз писал Кирицису в Ираклион, но поскольку обычно на эти письма не было ответа, то пришел к выводу, что его коллега занимается более неотложными делами, и настроился ждать конца войны. Постепенно Лапакис довел еженедельное количество посещений Спиналонги до шести: некоторым из больных требовался постоянный медицинский уход, и Афина Манакис уже сама не справлялась. К числу таких пациентов относилась и Элени Петракис.

Гиоргис навсегда запомнил день, когда, приехав на остров, увидел вместо стройной фигуры жены плотную фигуру ее подруги Элпиды. Сердце его бешено забилось. «Что с Элени?» – без слов кричало оно. Это был первый случай, когда жена не вышла его встречать.

Элпида заговорила первой.

– Гиоргис, не волнуйтесь, – произнесла она, стараясь держаться уверенно. – С Элени все хорошо.

– Тогда где она?

В голосе Гиоргиса прозвучал охвативший его страх.

– Доктор Лапакис на несколько дней положил ее в больницу. Он сказал, что надо внимательно понаблюдать за ее горлом, пока состояние не улучшится.

– А оно улучшится? – спросил Гиоргис.

– Я на это надеюсь, – ответила Элпида. – Я уверена, врачи делают все, что в их силах.

На самом деле никакой уверенности у женщины не было и близко: она знала об истинном состоянии Элени ничуть не больше, чем сам Гиоргис.

Оставив на берегу все, что привез, Гиоргис поплыл обратно в Плаку. Была суббота, и Мария сразу обратила внимание, что отец вернулся намного раньше, чем обычно.

– Ты так быстро, – заметила она. – Как мама? Ты привез письмо?

– Нет, сегодня письма нет, – ответил Гиоргис. – На этой неделе мама была очень занята и не нашла времени написать.

Это было правдой, но чтобы Мария не начала расспрашивать его, Гиоргис повернулся и вышел из дому.

– Я вернусь часа в четыре, – сказал он. – Мне надо починить сети.

Девочка сразу почуяла, что произошло что-то неприятное, и это чувство не отпускало ее весь день.

Следующие несколько месяцев Элени провела в больнице: она была слишком слаба, чтобы преодолеть путь до пристани и встретить Гиоргиса. Каждый день, привозя на остров доктора Лапакиса, Гиоргис понапрасну искал глазами жену: ее не было ни под сосной, где она обычно стояла, ни в туннеле. Возвращаясь обратно, Лапакис рассказывал ему о состоянии Элени. В первое время он сообщал лишь полуправду – что-нибудь наподобие «Ее организм все еще борется с болезнью» или «Мне кажется, сегодня ее температура несколько упала».

Но вскоре доктор осознал, что рождает у Гиоргиса обманчивые надежды и чем тверже тот будет убежден, что все идет хорошо, тем тяжелее ему будет перенести утрату, которая, как Лапакис в глубине души знал, приближалась. Когда он говорил, что организм Элени все еще сопротивляется болезни, то не лгал: ее тело действительно вело ожесточенную битву с бациллами, пытающимися взять над ней верх. Состояние больного лепрой могло изменяться в сторону как ухудшения, так и улучшения. Пятна на ногах, спине, шее и лице Элени выросли в числе, и как бы она ни повернулась, ее постоянно мучила сильная боль. Ее тело превратилось в скопление язв, которые Лапакис лечил как мог. Прежде всего он соблюдал основополагающий принцип, согласно которому, поддерживая чистоту и дезинфицируя раны, можно было замедлить развитие болезни.

Как-то Элпида привела к Элени Димитрия. В последнее время мальчик жил с Контомарисами. Все надеялись, что переезд будет временным, но, похоже, мальчику предстоит жить у Контомарисов еще долго.

– Привет, Димитрий, – тихо проговорила Элени, после чего, повернув голову к Элпиде, с усилием сказала: – Спасибо тебе.

Эти слова были едва слышны, но Элпида поняла: Элени передавала заботу о тринадцатилетнем мальчишке ей. «По крайней мере, теперь она не будет беспокоиться, что за Димитрием некому присмотреть», – подумала пожилая женщина.

В последние недели Элени лежала в небольшой отдельной палате – ее перевели сюда, чтобы другие пациенты не смущали ее своим присутствием, а она не беспокоила их постоянными стонами. Когда Элени становилось особенно невмоготу, Афина Манакис старалась быть при ней неотлучно, с ложки кормила ее жидким супом и меняла простыни, перепачканные выделениями из язв. Однако количество пищи, которое требовалось Элени, все уменьшалось, и однажды она дала понять, что больше не может глотать, – отныне в ее горло не проходила даже вода.

На следующее утро Лапакис обнаружил, что его пациентка задыхается и даже не может ответить на вопросы. Все говорило о том, что наступила окончательная стадия заболевания.

– Госпожа Петракис, мне надо осмотреть ваше горло, – мягко произнес доктор, зная, что из-за новых язв вокруг губ женщине будет больно даже раскрыть рот достаточно широко.

Осмотр лишь подтвердил опасения Лапакиса. Он перевел взгляд на Афину Манакис, которая стояла по другую сторону койки.

– Мы сейчас вернемся, – сказал он, пожав Элени руку.

Врачи вышли из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь. Доктор Лапакис торопливо заговорил приглушенным голосом:

– У нее в горле с полдюжины язв, к тому же воспалился надгортанник. Я даже не могу увидеть, распухла ли глотка. Остается лишь создать для нее как можно более комфортные условия. Думаю, ей недолго осталось.

Вернувшись в палату, доктор присел на кровать рядом с Элени и взял ее за руку. Казалось, за ту минуту, пока он отсутствовал, женщина стала задыхаться еще сильнее. Доктор Лапакис не раз наблюдал это состояние у других пациентов и знал, что больше ничего сделать нельзя: жить Элени оставалось лишь несколько часов. Больница стояла на возвышении, и из ее окон открывался живописный вид на Спиналонгу и окружающее море. Сидя рядом с Элени и прислушиваясь к ее затрудненному дыханию, доктор время от времени бросал взгляд на Плаку за проливом и думал о Гиоргисе, который должен был приплыть на остров в конце дня.

Дыхание Элени сделалось совсем уж судорожным, ее полные страха и слез глаза были широко раскрыты. Доктор Лапакис видел, что этот уход из жизни не будет мирным. Словно пытаясь ободрить женщину, он сжал ее руку и так застыл.

Конец наступил через два или три часа: воздух просто перестал поступать в распухшее горло, и попытка Элени сделать очередной вдох оказалась тщетной.

В такой ситуации самое лучшее, что мог сказать врач охваченным скорбью родным, было «Ваш любимый человек умер мирно». Это была неправда, которую Лапакис произносил много раз и которую ему предстояло выговорить еще не однажды. Он торопливо вышел из больницы: к приезду Гиоргиса ему хотелось быть на берегу.

В море между островом и Плакой уже покачивалась на высоких мартовских волнах лодка Гиоргиса. Пожилого рыбака удивило, что доктор Лапакис уже дожидается его: обычно ему приходилось ждать своего пассажира. Потом он обратил внимание на то, что доктор Лапакис держится как-то необычно, и занервничал.

– Вы не спешите? Давайте немного побудем здесь, – предложил Лапакис, понимая, что ему следует сообщить печальную новость прямо сейчас, чтобы дать Гиоргису возможность хоть немного прийти в себя перед встречей с дочерьми.

Он протянул руку, помогая Гиоргису выйти на берег, после чего сложил руки на груди и опустил взгляд. Носком туфли он нервно подбивал камешек на земле.

Еще до того как доктор заговорил снова, Гиоргис понял, что его надеждам не суждено было сбыться.

Они присели на низенький каменный парапет вокруг группы сосен и стали смотреть в море.

– Она умерла, – тихо произнес Гиоргис.

Он догадался о том, что произошло, не только по теням, которые легли на лицо Лапакиса под конец трудного, исполненного печали дня: сердце подсказало ему, что Элени больше нет на острове.

– Мне очень жаль, – ответил доктор. – Мы ничего не могли сделать. Она умерла мирно.

Он обнял Гиоргиса за плечи, а тот, опустив голову, заплакал горькими слезами, которые капали на его забрызганные сапоги и пыльную землю.

Мужчины сидели так долго, почти час. К семи часам небо начало темнеть, воздух стал свежим и прохладным, а слезы Гиоргиса иссякли. Теперь он ощущал только опустошение и странное облегчение, которое снисходит на скорбящих, когда первые, самые большие волны горя уходят.

– Наверное, девочки уже беспокоятся, что меня нет, – сказал он. – Нам надо возвращаться.

Они уселись в лодку и сквозь сгущающуюся тьму поплыли навстречу огонькам Плаки. По пути Гиоргис признался Лапакису, что скрывал от дочерей, насколько тяжелым было состояние Элени.

– Вы поступили абсолютно правильно, – поддержал его доктор. – Еще месяц назад я верил, что она может победить в битве с болезнью. Надеяться никогда не поздно.

Гиоргис пришел домой намного позже, чем обычно, и дочери действительно заметно волновались из-за его отсутствия. В ту же секунду, как он вошел в дом, они поняли, что случилось нечто ужасное.

– Что-то с мамой, да? – с ходу спросила Анна.

Лицо Гиоргиса исказилось гримасой боли, и он схватился за спинку стула. Мария подошла и положила руки ему на плечи.

– Садись, отец, – сказала она. – Расскажи, что произошло.

Гиоргис сел за стол и попытался успокоиться. Прежде, чем он заговорил, прошла пара минут.

– Ваша мама… умерла…

Последнее слово он едва смог вытолкнуть из горла.

– Умерла! – вскрикнула Анна. – А мы даже не знали, что она умирает!

Старшая из дочерей Элени никогда не признавалась даже самой себе, что болезнь матери может иметь лишь одно, неизбежное последствие. Решение Гиоргиса не рассказывать девочкам, как быстро ухудшается состояние Элени, привело к тому, что ее смерть стала для них громом среди ясного неба. Им вдруг показалось, что мать умерла дважды, и горе, которое они испытали пять лет назад, вернулось вновь, еще более сильное, чем прежде. Анна стала старше и несколько мудрее, чем была, но ее первой реакцией был гнев на отца за то, что тот никак не предупредил их о приближающейся катастрофе.

В течение пяти лет девочки представляли себе мать по фотографии Гиоргиса и Элени, висевшей на стене над печью. У них остались лишь общие воспоминания об Элени, о материнской доброте и устоявшемся порядке, когда все идет своим чередом. О том, какова Элени на самом деле, они давно забыли, в их головах теперь жил ее идеализированный образ в народном костюме: в длинной пышной юбке, узком переднике и роскошной салтамарке, вышитой блузке с рукавами, разрезанными до локтя. На фотографии у Элени была улыбка на лице и длинные темные волосы, заплетенные в косу и обернутые вокруг головы, – словом, типичная красавица с острова Крит, навеки запечатленная в расцвете своей красоты. Необратимость материнской смерти девочкам только предстояло постичь. Они всегда лелеяли в душе надежду, что она вернется, и по мере того как разговоры о лекарстве от лепры становились все более настойчивыми, эта надежда крепла. А теперь такой вот поворот…

Рыдания Анны, доносившиеся из комнаты на втором этаже, были слышны даже на центральной площади деревни. Горе Марии проявлялось не так заметно. Глядя на отца, она видела перед собой человека, физически раздавленного бедой: смерть Элени не только положила конец всем его надеждам и ожиданиям, но и лишила его единственного настоящего друга. Когда Элени вынуждена была перебраться на Спиналонгу, жизнь Гиоргиса пошла наперекосяк, теперь же она окончательно развалилась.

– Она умерла мирно, – сказал он Марии за ужином.

Они сидели за столом вдвоем: Анне тоже поставили тарелку, но уговорить ее спуститься вниз, а тем более поесть, так и не удалось.

Все трое были абсолютно не готовы к последствиям, которые принесла с собой смерть Элени. Необычное «треугольное» построение их семьи должно было стать временным, но это была всего лишь их надежда…

Сорок дней в передней комнате горела лампада, а все двери и окна в доме были закрыты в знак уважения к усопшей. Элени была похоронена на Спиналонге, под одной из бетонных плит, из которых состояло поселковое кладбище, но еще долго в память о ней горела одинокая свеча, установленная в церкви Девы Марии, что стояла на самом краю деревни, так близко к морю, что в шторм волны бились о фундамент строения.

Но прошло несколько месяцев, и Мария с Анной выбрались из темной пропасти горя. На какое-то время их личная трагедия наложилась на бурные события, происходящие в мире, но когда они сбросили кокон скорби, то оказалось, что жизнь продолжается.

В апреле был дерзко похищен генерал Крейпе, командующий немецкими войсками на Крите, и напряжение, витавшее в воздухе острова, усилилось. Крейпе попал в засаду, с помощью местных партизан устроенную отрядом союзников, переодетых в немецкую форму, и, несмотря на активные поиски, был тайно переправлен из Ираклиона на высокогорную базу поблизости от южного побережья Крита. Оттуда генерала вывезли в Египет. Таким образом, он стал наиболее ценным военнопленным, захваченным союзниками за время войны. Многие критяне боялись, что неизбежные карательные акции будут проведены с еще большей жестокостью, чем обычно, однако немцы однозначно давали понять, что эти акции прошли бы в любом случае. Пожалуй, пик жестокости пришелся на май. Возвращаясь из Неаполи, Вангелис Лидаки увидел по пути несколько сожженных деревень.

– Их просто стерли с лица земли! – восклицал он в баре. – Там не осталось ни одного здания!

Когда односельчане выслушали его рассказ о столбах дыма, которые до сих пор поднимались с пепелищ деревень, когда-то стоявших к югу от гор Ласитхи, они еще долго не могли прийти в себя от гнева.

Несколько дней спустя Антонис, на минутку заглянувший в родной дом, чтобы сообщить родителям, что еще жив, принес газету, которую издавали на Крите немцы. Как обычно, тон статьи был угрожающим.

«Деревни Маргарикари, Локрия, Камарес и Сактурия, а также некоторые другие населенные пункты нома Ираклио были стерты с лица земли, а их жители соответствующим образом наказаны.

Эти деревни давали приют коммунистическим бандам, и все их население было признано нами виновным в недонесении.

При поддержке местных жителей бандиты свободно перемещались по окрестностям Сактурии, получая от них кров и пищу. В Маргарикари бандит Петрак Георгис открыто праздновал Пасху вместе с местными жителями.

Жители Крита, мы призываем вас осознать, кто является вашим истинным врагом, и защищать себя от тех, кто может превратить вас в жертвы карательных мер. Мы всегда предупреждали об опасности, которой вы подвергаетесь, сотрудничая с британцами, и чаша нашего терпения переполнилась. Немецкий меч опустится на головы всех тех, кто связан с бандитами и британцами».

Газету передавали из рук в руки до тех пор, пока она не была зачитана до дыр, но и эта статья не ослабила решимости жителей Плаки.

– Все это лишь показывает, что немцы впадают в отчаяние, – заявил Лидаки.

– Да, но мы тоже в ужасном положении, – возразила его жена. – Что с нами будет? Если мы перестанем помогать партизанам, то сможем спокойно спать по ночам.

Разговор затянулся далеко за полночь. Отказаться от борьбы, сдавшись на милость оккупантам, означало пойти против всего, что было естественным для жителей Крита. Жители Плаки единогласно решили, что надо продолжать борьбу. Помимо всего прочего, они просто любили чувство опасности. Если не считать таких крайних случаев, как затянувшаяся на десятилетия кровная вражда между семьями, критские мужчины упивались противостоянием. Женщины же, наоборот, почти все молили Бога о мире – и было похоже, что их мольбы не остались без ответа. Ситуация в Европе складывалась для немцев не лучшим образом, и было понятно, что войне скоро придет конец.

Распространение подобных угроз вполне могло быть проявлением отчаяния, но что бы ни двигало немцами, несколько деревень действительно были стерты с лица земли. На месте домов там остались лишь обгорелые развалины, а где когда-то цвели сады, дымились головешки.

Анна заявила отцу, что они должны рассказать немцам все, что знают.

– Чего ради мы должны подвергать Плаку такой опасности? – спрашивала она.

– По большей части это всего лишь враки! – отвечала ей Мария.

– Вот именно, что «по большей части»! – горячилась ее сестра.

Впрочем, пропагандистская война велась не только немцами. Британцы также развернули свою агитационную кампанию, подобрав для этого весьма эффективное оружие. Они распространяли кинохроники, в которых утверждалось, что враг слабеет, а также распускали слухи о высадке на острове британских частей и преувеличивали успехи партизан. Лозунгом этой кампании было слово «капитуляция», и нередко немецкие солдаты, просыпаясь по утрам, видели огромные буквы «К» на своих блок-постах, стенах казарм и автомобилях. Даже в таких глухих деревнях, как Плака, матери нервничали, с нетерпением ожидая сыновей после выполнения подобных «художеств». Мальчишки были убеждены, что своими выходками они приближают общую победу, но при этом не задумывались, какой опасности себя подвергают.

Подобные действия могли показаться малозначительными по отдельности, но вместе они постепенно изменяли настроение на Крите. Немцев теснили по всей Европе, и в фундаменте рейха появлялись все более широкие трещины. Это коснулось и Крита: моральный дух местных немецких частей упал до такой степени, что в них даже началось дезертирство.

Мария первой заметила, что небольшой гарнизон, стоявший в Плаке, куда-то исчез. Обычно ровно в шесть часов солдаты устраивали на главной улице деревни небольшой парад, который должен был демонстрировать их силу. По пути они иногда допрашивали встречных местных жителей.

– Происходит что-то странное, – заявила Мария Фотини. – Ты ничего не заметила?

Вскоре положение прояснилось. Прошло десять минут, но знакомый стук кованых сапог так и не раздался.

– Ты права, – ответила Фотини. – Все тихо.

Напряжение, висевшее в воздухе, сразу развеялось.

– Давай пройдемся! – предложила Мария.

Вместо того чтобы поспешить на берег моря, как они это обычно делали, девочки прошли всю центральную улицу от начала до конца. Последним стоял дом, в котором несколько лет располагался немецкий гарнизон. Его входная дверь и ставни были распахнуты настежь.

– Ну что, пошли? – произнесла Фотини. – Надо посмотреть внутрь.

Поднявшись на цыпочки, девочка через окно заглянула в дом. Ее глазам открылись стол, на котором не было ничего, кроме пепельницы с горой окурков, и четыре стула, два из которых валялись на полу.

– Кажется, они ушли! – заявила Фотини. – Я захожу в дом.

– Ты уверена, что их здесь нет? – спросила Мария.

– Абсолютно, – прошептала ее подруга, осторожно переступая порог.

За исключением кое-какого мусора и пожелтевшей немецкой газеты, лежащей на полу, никаких признаков присутствия немцев здесь не было. Девочки бросились обратно и сообщили замечательную новость Павлосу, который тут же отправился в бар. Не прошло и часа, а об уходе немцев уже знали все без исключения жители деревни. Вечером они собрались на площади, чтобы отпраздновать освобождение своего маленького уголка греческой земли.

Спустя несколько дней, одиннадцатого октября тысяча девятьсот сорок четвертого года, был освобожден Ираклион. Несмотря на кровь, которая была пролита немцами за три с половиной года, им позволили выйти из города беспрепятственно, без боя и потерь. Впрочем, щадить предателей, уличенных в сотрудничестве с оккупантами, никто не собирался… Однако немецкое военное присутствие в западной части Крита сохранялось еще несколько месяцев.

На следующий год, в уже по-летнему теплый майский день, Лидаки как обычно сидел в своем баре, небрежно перетирая стаканы и слушая радио. Когда музыка была прервана ради какого-то сообщения, он почувствовал легкое раздражение, но затем уловил необычайную торжественность в голосе диктора и насторожился.

– Сегодня, восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года, Германия подписала безоговорочную капитуляцию. Таким образом, в течение нескольких дней немецкие войска будут выведены из Ханьи и Крит вновь станет свободным.

Музыка зазвучала снова, и Лидаки подумал, не было ли это сообщение плодом его воображения. Он встал, вышел на порог и увидел, что к двери торопливо идет Гиоргис.

– Ты слышал?! – воскликнул он.

– Слышал! – ответил Лидаки.

Значит, это было правдой, и война действительно закончилась! И хотя жители Крита никогда не теряли веру в то, что рано или поздно им удастся изгнать врага со своего острова, охватившая всех радость была поистине безудержной. Пожалуй, такого буйного веселья Плака не видела еще никогда.

ЧАСТЬ 3

Глава десятая

1945

Казалось, долгое время люди вдыхали ядовитый газ, а теперь им вновь позволили дышать чистым воздухом. В родные деревни начали возвращаться со всех концов Крита партизаны, и каждое такое возвращение превращалось в полномасштабный праздник с бесконечными бутылками раки. Через две недели после окончания оккупации прошел религиозный праздник Святого Константина, но на этот раз в нем не было почти ничего религиозного. Тяжелая туча, несколько лет душившая островитян, ушла, унеся с собой безумие войны. По всему Криту жарили на вертелах откормленных коз и овец, а в небо над островом взлетали многочисленные фейерверки, напоминая кое-кому о взрывах, которые гремели в их городах в дни войны. Однако эти воспоминания были мимолетными: надо было двигаться вперед, а не жить прошлым.

На день Святого Константина девушки Плаки надели свои лучшие наряды. Когда они стояли в церкви, то думали о чем угодно, но не о делах религиозных. Несмотря на то что Фотини и дочери Гиоргиса уже достигли девичества, родители все еще воспринимали их как детей, считая такими же невинными, как прежде. Впрочем, такая наивность присуща родителям во всем мире, и многие из девушек уже давно целовались с местными парнями в оливковых рощах, растущих вдоль дороги из школы.

Мария и Фотини все еще были нецелованными, Анна же успела превратиться в настоящую кокетку. Теперь за ней ходила целая ватага парней, переполняя ее душу счастьем: стоило ей приветливо улыбнуться или повести плечом, и юнцы приходили в безудержный восторг. Она же упивалась этим вниманием к себе.

– Сегодня будет особенный день, – заявила Анна. – Я чувствую это всем сердцем.

– С чего бы это? – спросила Фотини.

– Почти все деревенские парни вернулись, вот почему, – ответила девушка.

В деревню действительно вернулось несколько десятков молодых мужчин, которые были совсем еще мальчишками, когда уходили в партизаны несколько лет назад. Некоторые из них стали убежденными коммунистами и готовились бороться против правых сил, которые пришли к власти в континентальной части Греции, – а это означало, что страну вновь втянут в противостояние и кровопролитие.

В числе прочих в Плаку вернулся и брат Фотини Антонис. Несмотря на то что он тоже проникся левыми идеями, больше всего на свете сейчас ему хотелось забыть обо всем и беззаботно пожить в родной деревне. Он сражался за Крит, и теперь Крит был свободен. За прошедшие годы Антонис окреп и возмужал, и узнать в нем исхудавшего паренька, который, озираясь, пришел в Плаку в первую военную весну, было практически невозможно. Он отрастил бороду и густые усы, и казалось, что ему не двадцать три, а лет на пять больше. Долгое время он питался исключительно горными травами, улитками и мясом диких животных, которых удавалось поймать, терпел морозы зимой и ужасную жару летом – и победа, ради которой он сносил все эти лишения, наконец пришла!

В эту ночь на окруженного романтическим ореолом Антониса положила глаз Анна. Не одна она была такая, но девушка была уверена, что сможет вырвать у героя войны хотя бы поцелуй. Антонис был стройным и двигался с грацией дикого зверя, и, когда начались танцы, Анна сделала все, чтобы он обратил на нее внимание. В противном случае он был бы единственным мужчиной в деревне, который не заметил ее. И дело не только в том, что Анна была на полголовы выше остальных деревенских девушек. У нее были более длинные и пышные, чем у соперниц, волосы, доходившие до бедер, а белки огромных миндалевидных глаз сверкали так же ярко, как белоснежные хлопчатобумажные рубашки на девушках. Ее жемчужные зубки блестели, когда она смеялась или болтала с подругами, и она осознавала свою красоту и то, что почти все молодые люди не сводят с нее внимательных взглядов, дожидаясь, когда заиграет музыка и празднество начнется по-настоящему. В этот праздничный вечер Анна чуть ли не светилась в темноте, а все остальные девушки были незаметны в ее тени.

С трех сторон площади выстроились столы и лавки, а с четвертой установили длинные подмостки, уставленные десятком блюд с горами сырных пирожков и пряных колбасок, коржиков, абрикосов и апельсинов с восковидной кожурой. Над площадью витал запах жареной ягнятины, от которого у сельчан начинали течь слюнки. Но нарушать порядок было нельзя: праздничному столу предшествовали танцы.

Первое время парни и мужчины о чем-то разговаривали, сгрудившись в кучу. Возбужденно хихикающие девушки расположились отдельно от них, но это длилось недолго. Заиграла музыка, все закружилось и затанцевало. Мужчины и женщины поднялись со своих стульев и лавок, а парни и девушки разбежались по площади. Вскоре на площадке, отведенной под танцы, было уже не протолпиться. Анна знала, что раз внутренний, девичий круг идет в направлении, противоположном внешнему, мужскому, рано или поздно они с Антонисом окажутся лицом к лицу. Эти несколько секунд следовало использовать с наибольшей выгодой. «Но как показать ему, что теперь я не просто подруга его младшей сестры?» – спросила девушка себя.

Ей не пришлось что-то делать. Антонис уже был напротив и под медленную мелодию пентозали смотрел прямо ей в глаза из-под традиционного для Крита мужского головного убора, закрывавшего почти весь лоб. Сакири была шапкой воина, которую молодые люди носили, чтобы показать, что они уже стали мужчинами, то есть не просто достигли соответствующего возраста, а и пролили кровь врага. Антонис имел полное право носить сакири – он убил даже не одного, а нескольких вражеских солдат. Он всей душой надеялся, что никогда больше не услышит изумленного вскрика и судорожного вздоха, которые издает человек, когда ему под лопатку входит лезвие ножа. Никакого торжества Антонис при этом не испытывал, но зато это давало ему право считать себя наследником палликариев, бесстрашных воинов в коротких штанах и высоких сапогах, защищавших землю Крита в прошлые века.

Анна широко улыбнулась юноше, которого война сделала мужчиной, но тот не улыбнулся в ответ. Глаза цвета эбонита неотрывно смотрели в ее глаза, и, когда круг сдвинулся, Анна даже ощутила нечто вроде облегчения. Танец закончился, а ее сердце все еще билось в сумасшедшем темпе. Девушка вернулась к стайке подруг, которые рассматривали мужчин (и Антониса в том числе), вертевшихся перед ними подобно юле. И этот танец стоил того, чтобы на него посмотреть: ноги танцоров отрывались от земли, и под аккорды трехструнной лиры и лютни они синхронно взлетали более чем на полметра, завораживая зрителей удалью и энергией.

Замужние женщины и вдовы тоже с интересом наблюдали за этим танцем, хотя он предназначался вовсе не для них, а для томных девиц, сгрудившихся в углу площади. Музыка достигла апогея, и Антонис завертелся с головокружительной скоростью. Анна больше не сомневалась, что он танцует именно для нее. Когда музыканты умолкли и танцоры остановились, зрители захлопали и одобрительно закричали. Уже спустя несколько секунд зазвучала очередная мелодия, и на середину площади вышла группа мужчин постарше.

Анна с решительным видом отошла от подруг и направилась к Антонису, который в этот миг наливал себе вина из большого глиняного кувшина. Несмотря на то что до этого дня он много раз видел девушку у себя дома, сегодня он впервые по-настоящему обратил на нее внимание. До прихода немцев Анна была лишь маленькой девочкой, но теперь она превратилась в очень красивую молодую женщину с великолепной фигурой.

– Привет, Антонис, – просто сказала она.

– Привет, Анна.

– Наверное, в горах ты постоянно упражнялся в танцах – получается у тебя очень хорошо.

– Там мы танцевали разве что с козами, – со смехом ответил Антонис. – Они очень прыгучие, и, может быть, мы действительно научились у них паре прыжков.

– Потанцуем еще? – спросила девушка, перекрикивая усилившуюся музыку.

– Да! – воскликнул Антонис, по-прежнему широко улыбаясь.

– Вот и хорошо. Я буду ждать, – проговорила Анна и вернулась к подругам.

У Антониса возникло чувство, что девушка предложила ему нечто большее, чем просто один танец. Когда заиграла мелодия, подходящая для танца в паре, он подошел к ней, взял за руку и вывел в круг. Когда он обнял Анну за талию и вдохнул невероятно чувственный запах ее пота, у него закружилась голова – аромат розы или лаванды даже в сравнение не шел с этим пьянящим запахом. Они начали двигаться, и молодой человек почувствовал на своей щеке жаркое дыхание девушки.

– Встретимся за церковью, – прошептала она ему на ухо.

Анна знала, что в церковный праздник посещение церкви, даже в разгар веселья, не вызовет ни у кого подозрений. Кроме того, в этот день церковь чествовала не только Святого Константина, но и его жену, Святую Елену, а значит, никто не удивится, что она отправилась поставить свечку за упокой души матери. Девушка быстро прошла церковь, вышла наружу и остановилась в темной аллее. Спустя минуту показался Антонис, всматривавшийся в темноту. Анна шагнула ему навстречу, и их раскрытые губы встретились.

Антониса никто не целовал так даже тогда, когда он платил за это хорошие деньги. В последние месяцы войны молодой человек регулярно бывал в публичных домах Ретимно. Тамошние девицы любили партизан и предоставляли им значительную скидку – особенно если клиент был таким симпатичным, как Антонис. Профессия проститутки стала единственной, которая процветала во время оккупации: мужчинам, вынужденным расстаться с женами, необходимо было хоть как-то сбросить напряжение, а молодые парни активно пользовались возможностью получить первый сексуальный опыт, ведь сделать это в своей деревне им было бы намного сложнее. Но в тех поцелуях не было любви. Сейчас же в объятиях Антониса оказалась девушка, которая целовалась как проститутка, но при этом, вероятно, была девственницей, – а главное, Антонис ощущал обуревающее Анну желание. Ошибки быть не могло, и каждая частица его существа желала, чтобы этот невероятный поцелуй продолжался. Но при этом его разум был ясным, как никогда. Он вернулся в родную деревню, чтобы жениться и остепениться, и здесь, буквально на пороге дома, встретил женщину, страстно желавшую его любви. Это была судьба.

Анна мягко отстранилась.

– Нам пора возвращаться на площадь, – сказала она, понимая, что если они будут целоваться дальше, отец неизбежно обратит внимание на ее отсутствие. – Но давай пойдем разными дорогами.

Девушка вышла из темноты и проскользнула в церковь, где несколько минут устанавливала зажженную свечку перед образом Девы Марии с маленьким Иисусом. Ее губы, все еще влажные после поцелуев Антониса, шевелились в молитве.

Вернувшись на площадь, Анна увидела, что там началась сумятица. На центральную улицу въехал роскошный большой автомобиль, один из немногих на острове, где большинство людей предпочитало по старинке передвигаться пешком или на спине вьючного животного. Анна остановилась, чтобы взглянуть на выбирающихся из салона пассажиров. В водителе, почтенного вида мужчине за шестьдесят, толпа сразу узнала Александроса Вандулакиса, главу состоятельного семейства землевладельцев, обитавшего в огромном поместье под Элундой. Александрос пользовался среди местных жителей популярностью, как и его жена Элефтерия. На фермах, принадлежавших Вандулакисам, работали десятка полтора мужчин Плаки, в том числе и Антонис. Некоторые из них только вернулись после долгого пребывания в партизанском отряде, и Вандулакис встретил их с распростертыми объятиями, предложив весьма неплохую плату, – кто-кто, а он мог себе это позволить. Источником богатства Вандулакисов были не только тысячи гектаров оливковых рощ, им также принадлежало немало земли на плодородном плато Ласитхи, где можно было выращивать картофель, злаки и фрукты. Это позволяло семье Вандулакис круглый год получать высокие доходы. На плато, высота которого доходила до тысячи метров над уровнем моря, было прохладнее, чем внизу, а тающие горные снега обеспечивали необходимую влагу. Обычно Александрос и Элефтерия Вандулакис проводили самое жаркое время года в Неаполи, расположенном километрах в двадцати к западу, оставляя поместье в Элунде в руках их сына Андреаса, – в центре Неаполи у них был огромный дом. Одним словом, дела у Вандулакисов шли отлично.

Впрочем, не приходилось удивляться, что такая благополучная семья решила заглянуть на праздник рыбаков, пастухов и земледельцев: туже картину можно было наблюдать по всему Криту. За праздничный стол садились, а после выходили танцевать не только все жители деревни, но и землевладельцы с близлежащих ферм или поместий. Самое крупное богатство неспособно было организовать более веселое и приятное времяпрепровождение, и богачи были совсем не прочь окунуться в атмосферу всеобщей радости. В войну нелегко пришлось и богатым, и бедным – тем больше было оснований отпраздновать освобождение. Задушевные слова мантинад и энергия, какой сочился танец пентозали, одинаково действовали на всех, независимо от того, каким количеством оливковых деревьев владела семья – девятью десятками или девятью тысячами.

С заднего сиденья автомобиля появились две дочери Вандулакисов, затем их старший брат Андреас. Сельчане приветствовали гостей и выделили им столик, с которого было хорошо видно танцующих. Впрочем, Андреас недолго оставался на месте.

– Пойдем танцевать! – обратился он к сестрам и, схватив их за руки, затащил в круг, где они тут же смешались с остальными танцующими. На девушках были такие же традиционные критские костюмы, как и на женщинах деревни. Анна наблюдала за ними, а затем, дождавшись новой мелодии, встала, взяла подруг за руки и стала медленно двигаться по внутреннему кругу. Оказавшись напротив Андреаса, она посмотрела ему в глаза так же откровенно и смело, как менее чем час назад смотрела в глаза Антонису.

Вскоре танцы подошли к концу. Ягнятина уже дожарилась, ее нарезали толстыми ломтями и разложили по блюдам, которые передавались из рук в руки. Андреас вернулся за столик, где сидели родители, но его мысли были не здесь.

Ему было уже двадцать пять лет, и мать с отцом постоянно намекали, что ему давно пора жениться. Александроса и Элефтерию огорчало то, что молодой человек неизменно отвергает кандидатуры дочерей их друзей и знакомых. Одни казались ему слишком суровыми, другие – чересчур глупыми, третьи – попросту неинтересными, и хотя за любой из девушек дали бы очень приличное приданое, Андреаса это ничуть не интересовало.

– А кто эта девушка с такими замечательными волосами? – спросил он у сестер, указав на Анну.

– Да откуда нам знать? – в один голос ответили те. – Просто одна из деревенских.

– Она такая красивая! – заявил молодой человек. – Я хотел бы, чтобы моя жена была такой же красавицей.

Когда он поднялся, Элефтерия и Александрос обменялись многозначительными взглядами. По мнению Элефтерии, социальное положение и, соответственно, размер приданого будущей невесты не имело особого значения, ведь семье вполне хватало собственных денег. Элефтерия происходила из намного более бедной семьи, чем Александрос, но на их жизни это почти не сказалось. Она очень хотела, чтобы сын нашел наконец семейное счастье, и если для этого нужно пойти против общественных условностей, то тем хуже для общества.

Андреас направился к кучке девушек, которые сидели кружком и руками ели нежное мясо. Во внешности молодого человека не было ничего особенного: он унаследовал от отца коренастую фигуру, а от матери – слегка землистый цвет лица. Но принадлежность к одной из богатейших семей на острове выделяла его на фоне остальных мужчин – за исключением, само собой, его отца. Осознав, что Андреас идет к ним не просто так, девушки заволновались и принялись торопливо вытирать пальцы об юбки и облизывать перепачканные жиром губы.

– Кто-нибудь хочет потанцевать? – непринужденно произнес Андреас, глядя Анне в глаза. Он держался с уверенностью человека, которому никто не посмел бы отказать, и у него были на то основания, так что Анне оставалось лишь встать и взяться за протянутую руку.

Свечи на столах уже догорели, но луна успела подняться над горизонтом, и ее свет делал чернильно-черное небо бархатистым на вид. Раки было в изобилии, вино лилось рекой, а музыканты, заразившиеся всеобщей атмосферой веселья, играли все быстрее и быстрее – пока наконец не стало казаться, что танцующие порхают в воздухе. Андреас крепко прижимал Анну к себе. В столь поздний час обычаем меняться партнерами во время танца уже можно было пренебречь, и молодой человек решил, что не станет менять девушку на какую-нибудь толстуху с редкими зубами и кривыми ногами. Анна была само совершенство, и никакая другая девушка на острове даже сравниться с ней не могла.

За парочкой внимательно наблюдали не только Александрос и Элефтерия Вандулакис, но и еще один человек. Антонис сидел за столиком с друзьями и с мрачным видом вливал в себя стакан за стаканом. Он хорошо понимал, что за сцена разворачивается у него на глазах: его работодатель соблазнял девушку, которую он желал. Чем больше Антонис пил, тем тяжелее становилось у него на душе. Он не чувствовал себя до такой степени отвергнутым даже тогда, когда во время войны спал в горах под открытым небом, беззащитный перед бурями и колючими ветрами. Как он мог надеяться, что Анна достанется ему, если его соперником был наследник едва ли не половины окрестностей Ласитхи?

В дальнем углу площади сидел Гиоргис – он играл в нарды с другими пожилыми сельчанами. Его глаза постоянно перебегали с доски на площадь, где его дочь продолжала танцевать с самым завидным женихом по эту сторону от Агиос Николаос.

В конце концов Вандулакисы поднялись, чтобы уйти. Мать Андреаса знала, что сыну не хочется возвращаться домой с ними, но если молодой человек хотел сохранить приличия и не испортить репутацию деревенской красотки, которая ему так понравилась, он должен был уйти. Андреас не был глупцом и понимал, что раз уж он собирается нарушить традицию и выбрать жену самостоятельно, а не просто принять вариант, предложенный родителями, ему лучше с ними не ссориться.

– Послушай, – сказал он Анне, – мне пора идти, но я хотел бы увидеть тебя опять. Завтра тебе принесут записку, в которой я укажу, когда мы встретимся.

Он говорил как человек, который привык отдавать приказания и не сомневается в их исполнении. Впрочем, Анна и не собиралась возражать – в конце концов, это знакомство могло обернуться для нее возможностью вырваться из Плаки.

Глава одиннадцатая

– Эй, Антонис! Подойди!

Голос Андреаса прозвучал несколько небрежно – хозяин обращался к своему слуге. Молодой Вандулакис остановил автомобиль на некотором расстоянии от того места, где Антонис вырубал старые, скрюченные оливковые деревья без листьев, и жестом подозвал его к себе. Антонис выпрямился и опустил топор. Он не привык к такому обращению со стороны младшего хозяина и не собирался быть мальчиком на побегушках: странствия военных лет, пусть и сопровождавшиеся невыносимыми тяготами и лишениями, давали безграничную свободу, и ему непросто было вернуться в мирную жизнь с ее рутинной работой, а главное – с необходимостью по первому требованию выполнять все указания хозяина. Но и это не все: у него была особая причина для неприязненного отношения к этому человеку, который обращался к нему, не выходя из своей машины. Антониса охватило безумное желание с размаху опустить топор на затылок Андреаса Вандулакиса.

От работы рубаха молодого человека промокла, а лоб покрылся капельками пота. Был лишь конец мая, но уже стояла нестерпимая жара. Он решил, что не обязан подбегать к работодателю, как послушная собака, а потому медленно вытащил пробку из фляги и сделал большой глоток воды.

Анна… До прошлой недели Антонис едва замечал ее и уж тем более не задумывался о ней, но в день Святого Константина девушка пробудила в нем такую страсть, что он даже не мог спать по ночам. Он вновь и вновь проигрывал в памяти их поцелуй за церковью. Эта встреча вряд ли продолжалась более десяти минут, но для Антониса каждое ее мгновение казалось вечностью. А потом любовь отобрали у него прямо на глазах, и все было закончено. Молодой человек наблюдал за Андреасом Вандулакисом с той секунды, как он вышел из машины, и видел, как тот смотрел на Анну, когда они танцевали. Мало того, он заранее знал, кто выйдет победителем в наметившемся противостоянии: его шансы на победу были ничтожными.

Антонис медленно подошел к Андреасу, который, очевидно, и не догадывался о чувствах своего работника.

– Ты живешь в Плаке? – спросил Андреас. – Я хочу, чтобы ты сегодня же отнес это кое-кому.

С этими словами он передал Антонису конверт. Тому не надо было смотреть на светло-коричневый прямоугольник, чтобы догадаться, чье имя написано на нем.

– Хорошо, отнесу как-нибудь, – с подчеркнутым безразличием ответил он, сложив конверт вдвое и сунув в задний карман брюк.

– Мне нужно, чтобы письмо было передано сегодня же, – суровым тоном произнес Андреас. – Не забудь.

Взревел мотор, и автомобиль резко рванулся вперед, подняв в воздух густое облако пыли, окутавшее Антониса.

– Почему я должен передавать твое чертово письмо? – крикнул молодой человек, когда Андреас уже исчез из виду. – Будь ты проклят!

Он знал, что это письмо закрепит его поражение, но выбора не было: не доставить конверт он просто не мог. Если он не выполнит поручение, Андреас Вандулакис скоро об этом узнает, и расплата будет неминуемой.

Весь день конверт пролежал в кармане Антониса, похрустывая каждый раз, когда он садился или наклонялся, и молодой человек терзался желанием разорвать письмо на мелкие кусочки, скомкать и бросить в овраг или в костер из сухих веток и наблюдать, как его медленно пожирает пламя. Лишь одного ему совсем не хотелось: вскрыть письмо. Знакомства с его содержанием он просто не вынес бы, да в этом и не было нужды – о чем идет речь, было ясно и так.

Увидев вечером на пороге своего дома Антониса, Анна немало удивилась. Он постучал в дверь, надеясь, что девушки не будет, но она оказалась дома, и при виде его на ее лице зажглась белозубая улыбка, которой она одаривала каждого встречного.

– У меня к тебе письмо, – сообщил Антонис, не дожидаясь, пока Анна заговорит. – От Андреаса Вандулакиса.

Выговорить эти слова оказалось непросто, но Антонис ощутил извращенное удовольствие от того, что ему удалось произнести их, не выдав своих чувств. Глаза Анны округлились от нескрываемого восторга.

– Спасибо, – произнесла она, принимая от Антониса измятый конверт и тщательно избегая его взгляда. Судя по всему, она уже успела забыть пыл их объятий.

«Может, все это ничего не значило для нее?» – спросил себя Антонис. В то мгновение этот поцелуй казался ему началом серьезных отношений, но теперь он видел, что для девушки это было лишь мимолетным развлечением.

Анна переминалась с ноги на ногу, и молодой человек понял, что ей не терпится вскрыть конверт. Отступив на шаг, она попрощалась и захлопнула дверь. Антонису показалось, что ему отвесили пощечину.

Закрыв дверь, Анна присела за низкий столик и дрожащими руками вскрыла конверт. Ей хотелось насладиться моментом. Что она найдет внутри? Красноречивый поток чувств? Слова, которые взрываются на бумаге подобно фейерверкам? Сантименты, такие же трогательные, как зрелище звезды, падающей с неба в ясную ночь? Как и всякая восемнадцатилетняя девушка с одной только романтикой на уме, она не могла не испытать разочарования, прочтя следующее письмо:

«Дорогая Анна!

Я бы хотел встретиться с тобой снова. Приглашаем тебя с отцом на обед в следующее воскресенье. Мои родители с нетерпением ждут знакомства с вами.

С уважением,

Андреас Вандулакис».

И хотя смысл письма привел Анну в восторг – это был очередной шаг на пути к бегству из Плаки, – сухой тон послания ее покоробил. Девушка считала, что коль уж Андреас получил высшее образование, то должен превосходно владеть словом, но в его письме было столько же чувства, сколько в ужасных учебниках по древнегреческой грамматике, которая так донимала Анну в школьные годы.

Обед прошел весьма чинно – как и другие, последовавшие за первым. Согласно строгому этикету, который тщательно соблюдался в подобной ситуации как богатыми, так и бедными, Анну всегда сопровождал Гиоргис. В полдень слуга забирал отца и дочь на машине, принадлежащей Александросу Вандулакису. Автомобиль доставлял их в роскошный дом с колоннами, расположенный в Неаполи, а ровно в три тридцать отвозил обратно. Обеды проходили по одному и тому же сценарию: после приезда гостей провожали во внушительную гостиную, где все предметы мебели были накрыты изящными кружевами с вышивкой, а в огромном серванте стоял тонкий, почти прозрачный фарфор. Там Элефтерия Вандулакис предлагала посетителям консервированные фрукты и рюмку ликера, она же принимала у них пустую посуду. Затем отца с дочерью вели в мрачноватую столовую, со стен которой сердито взирали портреты суровых усатых предков, все как один выполненные маслом. Но даже за обеденным столом все происходило сугубо формально. Выходил Александрос и, перекрестившись, произносил: «Добро пожаловать», на что гости в один голос отвечали: «Мы очень рады встрече с вами». Через несколько посещений Анна уже заранее знала, как будет проходить очередная встреча.

Раз за разом они присаживались на краешек резных стульев с высокими спинками, которые стояли у темного, отполированного до блеска стола, и вежливо пробовали все блюда, которые подавались. Элефтерия, как могла, старалась, чтобы гости чувствовали себя свободнее: много лет назад она прошла через такие же испытания, когда предыдущее поколение семьи Вандулакис проверяло, соответствует ли она роли жены Александроса, и помнила невыносимую церемонность этих приемов так же отчетливо, как если бы все это происходило вчера. Впрочем, несмотря на все усилия женщины, беседа всякий раз была натянутой, и Гиоргис с Анной понимали, что их рассматривают словно под микроскопом. Впрочем, этого и следовало ожидать. Если то, что происходило, было именно ухаживанием – хотя никто пока не называл вещи своими именами, – необходимо было сначала выработать правила поведения для всех действующих лиц.

К седьмой встрече семья Вандулакис перебралась в большой дом обширного поместья в Элунде, где они проводили время с сентября по апрель. Нетерпение Анны все возрастало. После того танца на сельском празднике они с Андреасом ни разу не оставались наедине – впрочем, и ту встречу нельзя было назвать уединением.

– Ведь за нами во все глаза смотрела и смотрит вся деревня! – жаловалась Анна Фотини и ее матери. – Ну когда это закончится?

– Происходит то, что должно. Да и куда вам торопиться? – мудро заметила Савина. – Так будет лучше для обеих семей.

Анна, Мария и Фотини сидели в доме Ангелопулосов, где они якобы должны были выслушивать наставления Савины по шитью, но на самом деле просто обсасывали со всех сторон «ситуацию с Вандулакисом». Анна чувствовала себя козой, которую привели на сельский рынок и к которой прицениваются потенциальные покупатели. Однако она не собиралась упускать отличную возможность: ей уже исполнилось восемнадцать, школьные годы остались в прошлом, и теперь главной ее целью было выгодное замужество.

– Мне надо набраться терпения, – заявила она. – И потом, должен же кто-то заботиться об отце?

Естественно, вся забота о Гиоргисе лежала на плечах Марии, которая ради этого даже отложила на неопределенное время свою заветную мечту – стать учительницей. Однако девушка ничего не сказала, решив, что не стоит ссориться с Анной в такое судьбоносное для той время.

Лишь весной следующего года Александрос Вандулакис наконец понял, что, несмотря на разницу в материальном и социальном положении, решение Андреаса жениться на Анне не станет ошибкой. Как бы там ни было, девушка очень красива, достаточно умна и, похоже, искренне любит Андреаса. Поэтому после очередного обеда два отца перешли в гостиную, и Александрос Вандулакис заговорил без обиняков:

– Мы отлично осознаем все неравенство этого союза, но других препятствий я не вижу. Жена убедила меня, что с вашей дочерью Андреас будет счастлив, как ни с кем другим, поэтому если Анна готова выполнять обязанности жены и матери, то мы не станем возражать.

– Я не могу предложить вам большого приданого, – констатировал очевидное Гиоргис.

– И это мы тоже отлично понимаем, – был ответ Александроса. – Ее приданым будет обещание стать хорошей женой и по мере сил помогать нам вести хозяйство. Это непростая задача, и всем будет лучше, если мужчину поддержит достойная женщина. Через несколько лет я собираюсь уйти на покой, так что вся тяжесть дел ляжет на плечи Андреаса.

– Я уверен, она сделает все, что в ее силах, – спокойно произнес Гиоргис, хотя это спокойствие было показным. Масштаб власти и богатства, которыми обладала семья Вандулакисов, повергал его в смятение. Он чувствовался во всем: в массивной темной мебели, в роскошных коврах и гобеленах, в бесценных иконах, висящих на стенах… Гиоргис не раз говорил себе: «Какая разница, что я чувствую здесь? Главное, чтобы Анна смогла привыкнуть к такой роскоши!» И похоже, что в доме Вандулакисов его дочь чувствовала себя довольно непринужденно – в отличие от него самого. Анна непонятно как выучилась изящно пить из бокала, есть и вести светскую беседу так, словно была рождена в королевской семье – по крайней мере, так казалось Гиоргису. Но, разумеется, он знал, что дочь просто играет нужную роль.

– Важно то, что она получила неплохое образование. Господин Петракис, чувствуется, что ваша жена была очень хорошей учительницей.

Гиоргис промолчал. Вандулакисы знали, что мать Анны умерла несколько лет назад, но подробности ее смерти Гиоргис раскрывать не собирался.

Вернувшись домой, отец с дочерью обнаружили, что Мария вся извелась от нетерпения. Казалось, она откуда-то знает, что эта встреча должна была все решить.

– Ну как? – спросила девушка у сестры. – Он сделал тебе предложение?

– Пока что нет, – ответила Анна. – Но это скоро случится, я знаю точно.

Мария знала, что больше всего на свете ее сестре хочется стать Анной Вандулакис, да ей и самой этого очень хотелось. Ведь тогда Анна перебралась бы из Плаки в совсем другой мир – мир, о котором она всегда мечтала и в котором ей не пришлось бы самой готовить еду, убирать в доме, штопать вещи или прясть пряжу…

– У Вандулакисов нет никаких заблуждений на мой счет, – сказала Анна. – Они знают, в каком доме мы живем, и то, что отец не даст за мной большого приданого, – всего лишь несколько украшений, когда-то принадлежавших маме…

– Так им известно насчет мамы? – удивленно спросила Мария.

– Только то, что отец овдовел, – ответила ее сестра. – И поверь мне, больше они ничего не узнают.

Тема была слишком опасной, и Мария поспешила сменить ее.

– И что будет дальше? – поинтересовалась она.

– Я просто жду, когда он сделает предложение, – сказала Анна. – Но все это просто невыносимо, и если он будет тянуть и дальше, то я могу и не выдержать.

– Я уверена, он не будет тянуть. Он так тебя любит! Об этом все говорят.

– Кто все? – резко спросила Анна.

– Я не знаю точно, но Фотини утверждает, что все в поместье в этом уверены.

– А откуда это известно Фотини?

Мария поняла, что сболтнула лишнее. В прошлом у сестер практически не было секретов друг от друга, но за последние месяцы все изменилось. Фотини рассказала Марии о безнадежной страсти брата к Анне и о том, как его бесит, что работники поместья только и болтают, что о предстоящей помолвке сына хозяина и деревенской девушки. Бедняга Антонис!

Анна наседала на Марию до тех пор, пока та не рассказала все, что знала.

– Все дело в Антонисе. Он просто одержим тобой, вот так. Он пересказывает Фотини все, о чем говорят в поместье, а говорят только о том, что Андреас вот-вот сделает тебе предложение.

Несколько секунд Анна наслаждалась мыслью, что все говорят только о ней. Быть в центре всеобщего внимания она любила всегда, и ей захотелось узнать подробности.

– А что еще они говорят? Ну же, Мария, расскажи!

– Говорят, что это будет неравный брак.

Но не эти слова хотела услышать Анна. Она возбужденно заговорила:

– Да мне плевать, что они думают! Ну что мешает мне принять предложение Андреаса Вандулакиса? Это совсем не то, что выйти за Антониса Ангелопулоса! Да у него нет ничего, кроме рабочей робы!

– Давай не будем обсуждать брата нашей подруги. Кстати, у него ничего нет только потому, что он несколько лет сражался за свободу нашей страны, тогда как другие оставались дома и набивали себе карманы.

Это ядовитое замечание переполнило чашу терпения Анны. Она напустилась на сестру, и Мария сделала то, что делала всегда в спорах с неуравновешенной Анной, – отступила. Выскочив из дома, она проворно нырнула в переулок, и сестра не стала ее преследовать – Мария бегала быстрее.

Умение держать себя в руках вообще было сильной стороной Марии. В отличие от вспыльчивой Анны, которая никогда не стеснялась в выражении чувств и мыслей и сначала делала, а лишь потом думала, Мария всегда была рассудительной. Обычно она держала свои мысли и соображения при себе, зная, что о бездумных излияниях или обидных словах часто приходится жалеть. За последние годы она научилась владеть собой почти в совершенстве и благодаря этому производила впечатление довольного жизнью человека, что не могло не радовать ее отца. Впрочем, иногда она все же позволяла себе дать волю чувствам, и когда это случалось, то окружающим казалось, что они услышали гром среди ясного неба.

Вопреки предсказаниям рабочих поместья и небольшим сомнениям, по-прежнему одолевавшим Александроса Вандулакиса, в апреле состоялась помолвка. После обеда, который прошел еще более напряженно, чем обычно, парочку оставили наедине в темной столовой. Ожидание было таким долгим и утомительным, что, когда Андреас все же сделал предложение, Анна почти ничего не почувствовала. Она столько раз мысленно проигрывала эту сцену, что, когда все наконец случилось, ей показалось, будто она актриса, выступающая на театральных подмостках. Для нее все происходило словно во сне.

– Анна! – торжественно произнес Андреас. – Я хотел бы кое-что тебе сказать.

В этом предложении руки и сердца не было ни капли романтики или волшебства – тон молодого человека был таким же официальным, как в первом письме, которое он прислал Анне.

– Ты выйдешь за меня?

Итак, Анна достигла цели, выиграв спор с самой собой и посрамив тех, кто считал ее недостойной влиться в одно из богатейших семейств на Крите. Именно эта мысль вертелась у нее в голове, когда она взяла Андреаса за руку и в первый раз за время их знакомства страстно поцеловала в губы.

Согласно обычаю, после обручения на Анну пролился целый водопад подарков со стороны будущих свекра и свекрови. Теперь ей покупали горы красивых платьев, шелкового нижнего белья и дорогих безделушек, так что вскоре у нее уже был гардероб, которому могла позавидовать чуть ли не любая девушка Греции.

– Я как будто каждый день справляю именины, – заявила Анна Фотини, которая пришла посмотреть на очередной набор предметов роскоши, только что прибывший из Ираклиона. Небольшой домик в Плаке весь пропах экзотическими ароматами, а шелковые чулки казались жителям послевоенного Крита такой недостижимой роскошью, что посмотреть на них регулярно приходили все женщины Плаки и даже девушки из соседних деревень. Атласные блузки и ночные рубашки пастельных цветов, упакованные в хрустящую бумагу, казались им вещами, достойными голливудских фильмов. Когда Анна брала вещи в руки, чтобы показать их подругам, ткань скользила между ее пальцами, как вода, льющаяся из кувшина. Еще недавно такую одежду она не воображала даже в самых смелых своих мечтах.

За неделю до свадьбы в Плаке началась работа над традиционной короной невесты. Она изготавливалась из теста, замешенного семь раз, и представляла собой большое кольцо золотистого цвета, украшенное сотнями цветков и веточек из того же теста. Неразрывность кольца символизировала намерение невесты быть рядом с мужем до конца жизни.

Тем временем в доме Вандулакисов сестры Андреаса приступили к украшению комнат, в которых должны были поселиться молодые, шелками и венками из плюща, гранатового дерева и лавровых листьев.

После объявления о помолвке был организован роскошный прием, и уж тем более родители жениха не пожалели денег на свадьбу, которая состоялась в марте следующего года. Перед венчанием, которое должно было пройти в Элунде, гости собрались в доме Вандулакисов. Их состав был весьма разномастным: богачи из Элунды, Агиос Николаос и Неаполи перемешались с работниками поместья и десятками жителей Плаки. Когда односельчане увидели Анну в свадебном наряде, прозвучал дружный вздох изумления. Ее грудь была украшена монистом из золотых монет, которых хватило бы, чтобы заполнить банковский сейф, а с мочек ушей свисали тяжелые драгоценные серьги. В свете весеннего солнца она вся блестела, а насыщенный красный цвет традиционного свадебного платья делал ее похожей на героиню сказок «Тысячи и одной ночи».

Гиоргиса переполняли гордость и одновременно удивление: неужели эта красавица приходится ему дочерью? Узнать ее было почти невозможно. Сильнее, чем когда-либо ранее, Гиоргис жалел, что рядом с ним нет Элени: как бы она порадовалась за старшую дочь!

«Интересно, что сказала бы Элени, узнав, что Анна собирается войти в такое важное семейство?» – подумал он. Анна удалась в мать, но было в ней и что-то свое, незнакомое. Неужели это невероятное создание – плоть от плоти его, простого рыбака?

Утром руки Анны дрожали так сильно, что сестра вынуждена была сама застегнуть на ее одежде все пуговицы. Мария знала, что Анна всегда мечтала вырваться из Плаки и была безумно рада осуществлению своей мечты. Кроме того, Анна так часто примеряла в своих фантазиях роль великосветской дамы, что никаких сложностей с этим у нее возникнуть не должно было.

– Скажи мне, что я не сплю! – повторяла Анна. – Поверить не могу, что я и впрямь вот-вот стану госпожой Вандулакис!

– Ты не спишь, – заверяла ее сестра, думая о том, какой будет жизнь Анны в столь пышном доме. Она надеялась, что эта жизнь не сведется исключительно к дорогим украшениям и изысканной одежде: даже для Анны одного этого было бы слишком мало.

Свадьба была весьма необычной уже из-за одного подбора гостей, но еще более необычным было то, что перед венчанием гости собрались в доме жениха, а не невесты, – а ведь именно этого требовал обычай. Впрочем, причину такого отступления от традиций все хорошо понимали и так: ну что за прием можно устроить в доме Гиоргиса Петракиса? При одной мысли об этом элегантных дам из Неаполи пробирала дрожь – как тогда, когда они впервые услышали, что наследник рода Вандулакис собирается жениться на дочери рыбака.

«Да что они там, с ума все посходили?!» – фыркали дамы.

Как водится, для гостей свадьба далеко не в последнюю очередь была возможностью набить желудки жареной ягнятиной, вином и сыром, приготовленными в поместье Вандулакисов, и другими вкусностями, так что когда пестрая процессия из автомобилей и деревенских ослов двинулась к церкви в Элунде, гости уже успели насытиться.

Обычаи брачной церемонии были одинаковыми для всех критян, как богатых, так и бедных. Священник возложил на головы брачующихся стефаны, простые венки из сухих цветов и стеблей растений, после чего молодые трижды обменялись ими, чтобы скрепить свой союз. Позже свекровь Анны должна была вставить венки в рамку и повесить над супружеским ложем, чтобы они охраняли брак от несчастий. Священник декламировал венчальные слова довольно долго, так что скоро они потонули в гаме, который стоял в церкви, но когда молодые по указанию священнослужителя наконец соединили руки, воцарилось благоговейное молчание. Пара исполнила у алтаря степенный танец – «танец Исайи», и гости поняли, что еще немного, и можно будет выбираться из церкви на солнечный свет.

Молодожены сели в карету и во главе процессии из автомобилей гостей двинулись в сторону дома Вандулакисов, где всех уже ожидали ломящиеся от яств столы. Пир и танцы затянулись далеко за полночь. Незадолго до рассвета прозвучал залп из ружей, который сообщил гостям, что празднество заканчивается.

Никого не удивило, что после свадьбы Анну почти перестали видеть в Плаке. Сначала она раз в неделю навещала отца, но постепенно стала просто присылать за ним автомобиль, а ее появления в родной деревне превратились в большую редкость. Теперь она была женой будущего главы влиятельного семейства, то есть вращалась в совсем других сферах – и нельзя сказать, чтобы ее это сильно тяготило. Даже наоборот – ей хотелось побыстрее порвать с деревенским прошлым.

Вживаясь в новую роль, Анна вскоре обнаружила, что ее обязанности как невестки не менее важны, чем обязанности жены. Значительную часть своего времени она проводила в обществе Элефтерии и ее подруг. Они со свекровью либо ездили в гости, либо сами принимали дам из местного высшего общества. Как и надеялась девушка, в этом кругу женщины вели праздное существование – попросту говоря, ничем не занимались. Основной ее обязанностью была помощь в ведении домашнего хозяйства, которая по большей части сводилась к необходимости следить за тем, чтобы служанка вовремя приготовила ужин для мужчин.

Анне хотелось обновить интерьер двух принадлежавших семейству домов, прежде всего убрать темные драпировки и мрачную мебель. Она постоянно говорила об этом Андреасу, и в конце концов тот, не выдержав, обратился к матери за разрешением. Та, в свою очередь, провентилировала вопрос у главы семейства – именно так в этом доме принимались все важные решения.

– Я не хочу, чтобы большой дом изменился слишком сильно, – сказал Александрос Вандулакис жене, имея в виду дом в Элунде. – Но коль уж Анна этого так хочет, то может поработать над домом в Неаполи.

Новобрачная с энтузиазмом принялась воплощать свой замысел в жизнь. Чтобы подобрать обои и ткань, она много раз ездила в небольшой магазин в Агиос Николаос, в котором продавались изысканные отделочные материалы, привезенные из Франции и Италии. У нее появилась цель в жизни, и это не могло не радовать Андреаса: теперь молодая жена каждый вечер встречала его в приподнятом настроении.

Тесть с тещей сообщили Анне, что решили поручить ей организацию церковных праздников для работников поместья, и оказалось, что девушка блестяще справляется с этой задачей. На таких праздниках она иногда ловила на себе внимательный и суровый взгляд Антониса Ангелопулоса, и ей непросто было не отвести глаз. Пару раз Антонис даже заговаривал с ней.

– Госпожа Вандулакис, – нарочито почтительно говорил он, поклонившись даже ниже, чем того требовал обычай, – как вы поживаете?

Такое обращение было неприятно Анне, и, довольно резко ответив: «Все хорошо, спасибо», она поворачивалась к Антонису спиной. Своим видом и повадками парень словно бросал ей вызов, ставя под сомнение превосходство Анны над собой. «Да как он смеет!» – возмущалась она.

Замужество Анны изменило не только ее общественный статус, но и жизнь ее сестры. Теперь Мария была полноправной хозяйкой дома, и ей больше не приходилось подстраиваться под сестру с ее вечными капризами – а значит; с ее плеч свалилась немалая тяжесть. Все свободное время и энергию она направила на ведение хозяйства, кроме того, теперь она частенько ездила на Спиналонгу вместе с отцом.

Гиоргис не мог возлагать цветы на могилу Элени, и посещения острова были для него чем-то вроде возможности почтить память жены. Как и раньше, он в любую погоду дважды в день возил на остров и обратно доктора Лапакиса, и по пути тот обычно рассказывал ему о своей работе. По словам Лапакиса, на острове участились смерти больных, и ему очень не хватало приездов доктора Кирициса.

– Он привозил с собой надежду на изменения к лучшему, – с грустью рассказывал Лапакис. – Меня трудно назвать оптимистом, но я много раз видел, как полезна сама по себе вера в лучшее. Некоторым из больных одной веры в то, что доктор Кирицис сможет их исцелить, было достаточно, чтобы развитие болезни остановилось и появилось желание жить. А теперь многие из них это желание снова утратили.

За последнее время Лапакис получил от своего давнего коллеги несколько писем, в которых тот объяснял свое отсутствие и извинялся за него. Кирицис все еще работал над восстановлением сильно пострадавшей больницы в Ираклионе и пока не мог выделить времени для продолжения исследований. Лапакис уже начал терять надежду, что его друг вернется, и не стеснялся делиться своими мыслями с Гиоргисом. На его месте большинство людей обратились бы с молитвой к Богу, а он облегчал душу перед сельским рыбаком, который, как было ему известно, и сам немало настрадался в жизни.

Несмотря на то что люди на острове по-прежнему умирали от проказы, тем из колонистов, у кого болезнь протекала медленно, жизнь на Спиналонге регулярно подбрасывала приятные сюрпризы. После окончания войны фильмы начали показывать дважды в неделю, ассортимент товаров на рынке все расширялся, а местная газета процветала. Семнадцатилетний Димитрий решил примерить на себя роль учителя пяти-, шести- и семилетних детей, и получалось у него довольно неплохо, но со старшими учениками пока занимался более опытный педагог. Юноша все еще жил в доме Контомарисов, что вполне устраивало и его самого, и приемных родителей. Что же касается обстановки на острове, то его обитатели были в целом всем довольны – насколько это возможно в таких обстоятельствах. Даже Теодорос Макридакис утратил решимость добиваться перемен. Он мог от души поспорить в местном баре, но больше не стремился занять пост президента колонии: уж слишком хорошо исполнял свои обязанности Никос Пападимитриу.

Домашние дела требовали от Марии и Фотини так много внимания, что следующие несколько лет пролетели для них незаметно. Казалось, они ежедневно исполняют замысловатые движения какого-то танца. У Савины Ангелопулос было трое сыновей, и для того, чтобы все мужчины в доме были накормлены и ухожены, ей требовалась помощь сообразительной и умелой дочери, поэтому Фотини, как и Мария, была накрепко привязана к Плаке домашними обязанностями.

Если бы Элени была жива, она, вероятно, пожелала бы для дочери более яркого будущего, чем перспектива провести всю жизнь в Плаке, но она наверняка не нашла бы за что попрекнуть свою совестливую и работящую дочь. Девушке даже в голову не приходило, что она может заниматься чем-то другим, кроме как заботиться об отце. Хотя прежде она любила представлять, как стоит перед классом с мелом в руках, – как когда-то стояла ее мать. Все эти мечтания давно потускнели и выцвели – подобно рисунку на старых занавесках в их доме.

Несколько лет подруги делили на двоих радости и тяготы такой жизни и, выполняя свои обязанности, даже не думали жаловаться. Надо было носить воду из колонки, собирать дрова для печи, подметать в доме, прясть пряжу, готовить еду и выбивать половики. Мария научилась доставать мед из ульев, которые стояли на утопающем в густом тимьяне склоне прибрежного холма. Этот мед был таким сладким, что ей незачем было покупать сахар для хозяйственных нужд. Во дворе за их домом росли в старых банках из-под оливкового масла базилик и мята, а в потрескавшихся от старости питои, огромных глиняных кадушках, в которых когда-то хранили воду и масло, теперь разрастались лилии и герань.

Девушки росли в среде, благоприятной для передачи накопленных народом знаний, и уже достигли возраста, когда молодые женщины считались пригодными к обучению приемам и умениям, которые в устной форме передавались из поколения в поколение. Неисчерпаемым источником таких знаний была бабушка Фотини: она показывала девушкам, как красить шерсть с помощью вытяжки из ириса, гибискуса и лепестков хризантемы, как сплетать разноцветные стебли в изящные корзинки и коврики. Другие деревенские женщины передавали им знания о целебных свойствах таких местных трав, как вербеновый шалфей, ладанник и ромашка. За некоторыми из этих трав приходилось ходить далеко в горы – и в удачный день девушки возвращались домой с полной корзиной самого ценного из растений, душицы, которая, как говорили, способна залечивать раны и исцелять болезни горла и желудка. Поэтому когда отец Марии заболевал, под рукой у нее всегда было нужное снадобье. Постепенно девушка обрела в деревне репутацию искусной знахарки.

Во время долгих прогулок по склонам гор девушки также собирали хорту, изобилующую железом горную траву, которая была важной частью местного рациона. Детские игры на берегу моря, когда они лепили пироги из песка, сменились более полезным времяпрепровождением – теперь пироги делались из теста и трав.

Одной из основных обязанностей Марии с конца осени по начало весны было поддержание огня в очаге. Огонь не только дарил тепло, но и обеспечивал уют, когда снаружи завывали зимние ветра, а также не давал умереть духу дома. Спити – греческое слово, обозначавшее «дом», – было символом единства с высшими силами, а дом Петракисов особенно нуждался в защите добрых духов.

Какой бы скучной ни казалась жизнь Марии обитателям больших городов – или той же Анне, которая довольно быстро привыкла к роскоши, – девушка всегда находила время на болтовню с подругами или на легкомысленную интрижку. Центром таких забав был дом Фотини. Поскольку безделье считалось грехом, такое серьезное дело, как сплетни, прикрывалось невинным шитьем и вышиванием. Это позволяло девушкам не только занять руки, но и обеспечить себя на будущее. Все наволочки, подушечки, скатерти и коврики в доме замужней женщины должны были быть вышиты ею, ее матерью или матерью ее матери. Анна была исключением в этом плане: за те несколько лет, что она просидела в кругу женщин старше и мудрее себя, она не дошила даже одной наволочки. Отказ заниматься шитьем был для нее делом принципа, и пока другие девушки и молодые женщины одновременно шили и болтали, ее пальцы оставались неподвижными. Иногда она создавала видимость деятельности, водила в воздухе иголкой, но ткани практически не касалась – и надо же было так случиться, что она влилась в семью, где не было нужды в умении работать иголкой и ниткой!

Несколько раз в год девушкам приходилось оставлять свои обычные занятия для выполнения сезонных сельскохозяйственных работ. Когда созревал виноград, все жители села выходили на сбор урожая, а после босыми ногами толкли сочные плоды в больших чанах. В самом конце осени критяне собирали оливки: трясли деревья, сбивая плоды в расставленные внизу корзины. Эти дни проходили в веселье и добродушных шалостях, а вечером на площади обычно расставлялись столы и начинались танцы.

Состав беззаботного и одновременно трудолюбивого кружка молодых женщин неуклонно менялся: одна за другой они находили себе мужей. Вернее, обычно им подбирали мужей другие люди. Как правило, это были парни из Плаки или соседних деревень, таких как Врухас или Селлес. Довольно часто родители молодых знали друг друга едва ли не всю жизнь, и договоренность о союзе нередко заключалась, когда будущие муж и жена еще не умели читать и писать. Когда Фотини объявила, что теперь она обручена, Марии показалось, что ее мир распадается на куски. Разумеется, она сделала вид, что очень рада за подругу, но на деле ее охватили зависть и страх перед будущим. Она боялась, что ей так и придется провести остаток жизни в компании других старых дев и вдов, вышивая никому не нужные вещи и провожая заходящее солнце исполненным тоски взглядом.

Как и Марии, Фотини было двадцать два года. В течение многих лет ее отец поставлял рыбу в таверну, стоящую на берегу моря, и ее владелец, Ставрос Даварас, был не только его постоянным клиентом, но и хорошим другом. Сын Ставроса Стефанос помогал отцу вести дела, и рано или поздно семейный бизнес должен был отойти к нему. В будни посетителей в таверне обычно было немного, но по выходным и церковным праздникам положение менялось. Павлос Ангелопулос считал Стефаноса хорошей парой для дочери, и деловая взаимозависимость двух семей представляла собой неплохую основу для брака. Молодые люди знали друг друга с раннего детства, и хотя в их отношениях не было особых чувств, оба были уверены, что эти чувства появятся, когда придет время. Главы семейств серьезно обсудили размер приданого, а когда срок помолвки подошел к концу, состоялась свадьба.

Марию утешало лишь то, что подруга, как и раньше, жила совсем близко от нее. Несмотря на то что у Фотини появились другие, еще более скучные обязанности – в том числе работа в таверне, ведение домашних дел и необходимость ладить с новыми родственниками, – молодые женщины по-прежнему виделись каждый день.

Решив не выдавать своего беспокойства из-за того, что она одна из сверстниц все еще оставалась незамужней, Мария с новым пылом окунулась в круговорот своих обязанностей. Она стала еще чаще, чем раньше, бывать вместе с отцом на Спиналонге, а их дом выделялся в деревне почти идеальной чистотой и порядком. Но все это не заполняло пустоту в ее душе. Односельчане восхищались преданностью Марии отцу, но отсутствие мужа несколько снижало ее общественный статус. Участь старой девы считалась в деревнях наподобие Плаки унижением и даже чем-то вроде проклятия, и если девушка старела, так и не найдя жениха, то отношение жителей деревни к ней неизбежно начинало ухудшаться, каким бы благонравным ни было ее поведение. Плохо то, что подходящих молодых людей в Плаке больше не было, а женихи из других деревень даже не рассматривались как вариант. Никому и в голову не приходило, что Гиоргис может куда-то переехать из Плаки, а значит, здесь вынуждена была оставаться и сама Мария. В конце концов девушка решила, что шансы выйти замуж для нее так же ничтожны, как возможность увидеть живой свою обожаемую мать.

Глава двенадцатая

1951

Приближался к концу четвертый год замужества Анны, и это замужество было для нее удачным во всех отношениях. Муж по-прежнему пылал страстной любовью к ней, и она отвечала ему тем же. Окружающим она казалась идеальной женой, но молодая женщина понимала, что все семейство с нетерпением ждет объявления о ее беременности. Впрочем, отсутствие детей ничуть не беспокоило Анну. Она была еще совсем молода и не хотела менять беззаботную жизнь на тяготы материнства.

Ее свекровь напрямую подняла эту тему, когда они обсуждали убранство одной из запасных комнат дома в Неаполи.

– Когда наши девочки были еще маленькими, эта комната была детской, – сообщила она. – В какие цвета ты хотела бы ее покрасить?

Элефтерия решила, что создала для невестки идеальную возможность поделиться своими планами насчет материнства, поэтому когда Анна просто заявила, что ей нравится бледно-зеленый цвет, пожилая женщина была изрядно разочарована.

– Этот цвет хорошо сочетается с тканью, которую я выписала для обтяжки мебели, – сказала Анна.

Они с Андреасом вместе со старшими Вандулакисами всю жаркую часть года проводили на роскошной вилле в неоклассическом стиле, расположенной в горах неподалеку от Неаполи, и значительная часть энергии Анны шла на обновление интерьера их летнего дома. Элефтерия считала изящную мебель и светлую драпировку непрактичными, но противиться невестке была не в состоянии. В сентябре семейство переезжало в главный дом под Элундой, который Анна также постепенно переделывала по своему вкусу, несмотря на склонность свекра к мрачным тонам, столь любимым его поколением. Она регулярно ездила в Агиос Николаос за покупками или чтобы проверить, как продвигается пошив новых гардин. Вернувшись в очередной раз из города, молодая женщина заскочила в кухню и поцеловала в затылок мужчину, сидящего за столом.

– Привет, милый! – воскликнула она. – Как идет прессовка?

Был первый день прессовки оливкового масла – во всех отношениях очень важный день календаря. Пресс использовался впервые за несколько месяцев, так что вполне могли возникнуть неполадки по технической части. Из бесчисленных корзин с оливками необходимо было выжать тысячи литров масла, и если что-то шло не так, урожай мог испортиться. Золотистая жидкость, стекающая из пресса в кувшины питои, была основой семейного богатства, а что касается Анны, то для нее каждый новый кувшин был еще одним метром дорогой ткани на драпировку, еще одним платьем, так хорошо облегавшим изгибы ее фигуры, еще одной шляпкой. Вся эта одежда более, чем что-то другое, олицетворяла ее удаление от жизни деревенской женщины. Ее односельчанки были одеты во все те же бесформенные юбки, какие носили их прабабки столетие назад, на ней же по случаю холодного ноябрьского ветра было изумрудно-зеленое пальто на шелковой подкладке, обтягивавшее грудь и бедра и ниспадавшее к земле экстравагантными складками. Пальто было отделано меховым воротником, который так приятно прикасался к щекам…

Непринужденно болтая, она повернулась и пошла к плите, чтобы поставить кофейник. Мужчина поднялся из-за стола, и Анна, присмотревшись, приглушенно вскрикнула.

– Кто вы? – спросила она. – Я… я думала, что вы мой муж.

– Я так и понял, – улыбнулся мужчина, явно наслаждаясь ее смущением.

Они встали напротив друг друга, и Анна увидела, что фигурой, цветом волос, ростом и даже характерной для всех Вандулакисов формой носа этот человек чрезвычайно похож на ее мужа, так что не было ничего удивительного в том, что она их спутала. Да и выражение глаз было почти таким же. Когда мужчина заговорил, во рту у Анны пересохло. «Что это за розыгрыш?» – мелькнуло у нее в голове.

– Я Маноли Вандулакис, – произнес он, протягивая руку. – А ты, должно быть, Анна?

Анна знала о существовании двоюродного брата Андреаса и несколько раз слышала его имя, но не более того. И уж подавно она не ожидала, что этот Маноли будет точной копией ее мужа.

– Маноли… – повторила женщина.

Звук имени показался ей довольно приятным. Необходимо было наконец прийти в себя после смущения, вызванного столь дурацкой оплошностью. Подумать только, она поцеловала совершенно незнакомого человека!

– А Андреас знает, что ты здесь? – спросила она.

– Нет. Я приехал час назад и решил устроить всем сюрприз. И у меня получилось! У тебя такой вид, словно ты увидела призрака.

– Мне и впрямь так показалось, – ответила Анна. – Вы так похожи, что это кажется сверхъестественным.

– Я не видел Андреаса лет десять, но мы с ним всегда были похожи. Люди даже принимали нас за близнецов.

Анна в этом не сомневалась. Однако во внешности Маноли Вандулакиса было и немало черт, отличавших его от двоюродного брата. Несмотря на то что плечи у него были такими же широкими, как у Андреаса, он был более худым, и молодая женщина видела, как под его рубашкой выпирают лопатки. У Маноли были смеющиеся глаза, окруженные сетью тонких морщинок. Его так обрадовало то, что его приняли за Андреаса, что Анна поняла: он специально все это подстроил. Безусловно, этот человек умел радоваться жизни.

В эту минуту вошли Андреас и его отец, и комнату заполнили удивленно-радостные восклицания. Пять минут спустя трое мужчин уже сидели вокруг стола с бокалами раки в руках. Анна сообщила, что ей надо заняться организацией ужина, и вышла из комнаты.

Час спустя, к приходу Элефтерии, под столом стояли уже две пустые бутылки из-под раки. Маноли и Элефтерия крепко обнялись и даже пустили слезы радости. Сестрам Андреаса были незамедлительно посланы письма, сообщающие о приезде кузена, и в воскресенье в поместье состоялось пышное празднество в честь возвращения Маноли после десятилетнего отсутствия.

Маноли Вандулакис был жизнерадостным и ветреным молодым человеком, который последние десять лет жизни провел в континентальной части Греции и в других странах, сумев промотать немалое наследство. Его мать умерла при родах, а спустя несколько лет, едва дожив до тридцати, в результате сердечного приступа отошел в мир иной и его отец. В детстве мальчик не раз слышал разговоры, что его отец умер от разбитого сердца, и решил, что как бы там ни было, а жизнь надо прожить так, словно каждый день является последним. Эта жизненная философия превосходно сочеталась с характером Маноли, и остановить его не мог даже дядя Александрос, который после смерти Янниса Вандулакиса стал опекуном мальчика. Уже в детстве Маноли обратил внимание, что все вокруг выполняют свои повседневные обязанности подобно роботам, позволяя себе расслабиться лишь в церковные праздники и по воскресеньям. Он же был настроен превратить свою жизнь в непрерывную череду удовольствий.

Маноли почти не помнил своего отца, не говоря уже о матери, но ему каждый день повторяли, что они вели правильную, высокоморальную жизнь. «И что хорошего им это дало? – спрашивал мальчик, повергая родных в ужас. – Спасло оно их от смерти?»

Рок настиг их подобно коршуну, хватающему беззащитную добычу посреди голой пустыни.

«Ну и гори все огнем! – говорил себе Маноли. – Если судьбу нельзя перехитрить, то можно хотя бы посмотреть, что жизнь может предложить мне помимо нескольких десятилетий, проведенных среди критских холмов, и последующего ухода под землю».

И вот десять лет спустя он вернулся домой. Если не считать редких писем, которые он присылал тете и дяде то из Италии, то из Югославии, но чаще всего из Афин и в которых сообщал, что жив и здоров, связей с родными молодой человек почти не поддерживал. Александрос понимал, что если бы его брат Яннис не умер в таком молодом возрасте, именно он сейчас был бы главой клана Вандулакис и владельцем большей части семейного богатства, и соответственно, Маноли был бы его наследником. Но, дожив до восемнадцати лет, юноша предпочел получить свою долю наследства деньгами, которые впоследствии благополучно промотал в Риме, Белграде и Афинах.

– Светская жизнь обходится очень дорого, – рассказывал он Андреасу вскоре после возвращения. – Самые лучшие женщины подобны отменному вину – они дороги, но стоят каждой потраченной на них драхмы.

Однако после того как «лучшие женщины Европы» очистили карманы Маноли, он вернулся к родным – с несколькими монетами в кармане и держа в уме обещание дяди, когда бы он ни приехал, подыскать ему работу в поместье.

Его приезд стал для Вандулакисов большим событием – причем не только для дяди и тети молодого человека, но и для Андреаса. Разница в возрасте между двоюродными братьями составляла лишь шесть месяцев, и их действительно многие принимали за близнецов. В детстве они были не разлей вода и поверяли друг другу все свои сокровенные мысли, но в восемнадцатилетнем возрасте их пути разошлись – так что было сложно даже представить себе, как все пойдет теперь, после возвращения Маноли.

Впрочем, это возвращение пришлось весьма кстати. В следующем году Александрос Вандулакис должен был уйти на покой, и Андреас нуждался в помощнике, на которого мог бы переложить часть забот по управлению поместьем. Все единогласно решили, что лучше будет поручить эту работу Маноли, а не нанимать человека со стороны, и хотя у Александроса были некоторые сомнения, способен ли молодой человек справиться с делом, он решил не озвучивать их. В конце концов, Маноли приходился ему родным племянником.

Несколько месяцев Маноли прожил в доме в поместье под Элундой. Там было полно свободных комнат, так что его присутствие никому не мешало, однако в декабре Александрос сообщил племяннику, что тот может переселиться в собственный дом. Маноли пришлась по душе жизнь в семье, с которой он по собственной воле разлучился на десять лет, но дядя рассчитывал, что в будущем он женится, а значит, ему обязательно нужен будет свой дом.

– Тебе очень повезет, если ты найдешь девушку, которая согласится жить в доме с двумя другими хозяйками, – заявил Александрос племяннику. – Три женщины в доме – это к беде.

В доме, который Александрос передал Маноли, раньше жил наемный управляющий поместьем. Дом находился в километре от главного дома и был соединен с ним мощеной дорогой. Он состоял из четырех спален и большой гостиной, чего по всем статьям должно было хватить холостяку. Впрочем, Маноли по-прежнему регулярно приезжал в главный дом: как и Александросу с Андреасом, ему нравилось жить на всем готовом, а не готовить завтраки и ужины самостоятельно. Всем Вандулакисам были по душе его чувство юмора и непринужденная манера держаться, однако вечером он по настоянию Александроса всегда отправлялся к себе домой.

Всю жизнь Маноли, подобно мотыльку, порхал с одного места на другое. И везде, где он побывал, за ним оставался хвост из невыполненных обещаний. Даже будучи ребенком, он постоянно испытывал терпение своего дяди. Как-то он исключительно переполоха ради сунул руку в пламя и держал ее там до тех пор, пока кожа не начала трескаться, а в другой раз прыгнул в море с самой высокой скалы в окрестностях Элунды, так сильно разбив спину, что вода вокруг него окрасилась в красный цвет. Во время странствий по Европе он не раз проигрывался до последней рубашки, чтобы под утро с блеском отыграться.

И когда он вернулся в Элунду, его буйная натура опять стала брать свое, но на этот раз ему было просто некуда уезжать, даже если бы он и захотел это сделать.

К удивлению Александроса, Маноли работал весьма усердно, хотя в этом плане ему было далеко до двоюродного брата. Чтобы сэкономить время, необходимое на возвращение в дом, Андреас даже обедал в поле – Маноли же завел обычай пару часов проводить под крышей дома Вандулакисов, которая защищала его от жаркого полуденного солнца. Анна ничуть не возражала против его присутствия на кухне, даже наоборот.

Их общение представляло собой не столько беседы, сколько флирт. Маноли умел рассмешить ее – иногда до такой степени, что по ее щекам начинали катиться слезы, – и такой реакции на его шутки, а также вида ее бездонных черных глаз, вспыхивающих при встрече с глазами Маноли, было достаточно, чтобы часов до трех избавить оливковые рощи от его присутствия.

Если Элефтерия была в Элунде, а не в Неаполи, она частенько высказывала недовольство поведением племянника.

– Мужчины не должны болтаться в доме в течение дня, – как-то заметила она Анне. – Это женская территория, а мужчинам надлежит быть снаружи.

Проигнорировав укоризненное замечание свекрови, Анна в тот день встретила Маноли еще приветливее, чем обычно. Она считала, что раз уж они близкие родственники, в их дружбе нет ничего зазорного. Согласно обычаю, замужняя женщина получала намного большую свободу, чем молодая девушка, и в первое время никто не ставил под сомнение право Анны проводить ежедневно когда час, а когда и больше в обществе кузена. Но затем люди обратили внимание на частые визиты Маноли, и в поместье началось злословие.

Как-то весной Маноли задержался после обеда даже дольше, чем всегда. Анна почувствовала в его настроении что-то необычное и содрогнулась при мысли об опасности, которой себя подвергает. В последнее время, уходя, он брал ее за руку и целовал отнюдь не братским поцелуем. Можно было счесть все это обычными фривольными выходками, но манера, с которой он прижимал указательный палец к впадинке на ее ладони и задерживал его там, заставляла ее трепетать. Еще более красноречивым было то, что Маноли постоянно касался ее волос. Сам молодой человек со смехом говорил, что это все пустяки, к тому же она первая когда-то поцеловала абсолютно незнакомого мужчину… в голову. Так все и шло.

В тот день Маноли преподнес ей полевые цветы – букет ярко-красных, пусть даже и чуть увядших маков. Анна была очарована этим романтическим жестом – особенно после того как Маноли вытащил из букета один цветок и осторожно прикрепил его ей на блузку. Его прикосновение было очень нежным, и в какой-то момент молодая женщина усомнилась, что контакт его огрубевших пальцев с ее нежной кожей был случайным – скорее всего, он намеренно провел пальцами по ее груди. В следующее мгновение всякие сомнения отпали: Маноли все так же нежно коснулся ее шеи.

Анна всегда была порывистой натурой, но что-то ее сдержало.

«Боже мой, что я делаю? Это какое-то безумие!» – подумала она, осознав, что лицом к лицу стоит посреди кухни с мужчиной, который пусть и был почти точной копией ее мужа, но не являлся им. Она попыталась посмотреть на сложившееся положение так, как его воспринял бы человек, случайно заглянувший в окно, и, что ни говори, эта ситуация была двусмысленной. Еще секунда, и Маноли поцеловал бы ее, но пока она могла это предотвратить.

Брак дал ей практически все, чего она хотела. Андреас был хорошим человеком, страстно любил ее и предоставил ей почти полную свободу в плане всевозможных покупок и украшения дома. Кроме того, она неплохо ладила со свекром и свекровью. Как это обычно происходит в браке, между старшим и младшим поколениями Вандулакисов был заключен негласный договор о распределении прав и обязанностей, и жизнь Анны обрела стабильность. Если она не будет делать глупостей, следующие полвека пройдут предсказуемо и гладко. Восторженное предвкушение новой жизни, которое она ощущала перед свадьбой, уже сошло на нет, и молодая женщина обнаружила, что эта жизнь может быть такой же скучной, как старая. Ее существованию не хватало только одного: ощущения опасности и адреналина, который выплескивается в кровь, когда нарушаешь правила. Но стоило ли ради этого рисковать всем остальным?

«Я должна прекратить это, – подумала она. – Иначе могу все потерять».

Она обратилась к Маноли в таком же высокомерном, как обычно, тоне – так между ними было принято. Пока он флиртовал с ней, она ощущала себя выше его.

– Послушайте, молодой человек, – проговорила она. – Как вам, наверное, известно, я не свободна. Вы можете подарить эти цветы кому-то еще.

– Правда? – ответил Маноли. – И кому именно я могу их подарить?

– Ну, например, вы могли бы преподнести их моей сестре – она пока что свободна.

И тут Анна неожиданно для себя самой сказала:

– В следующее воскресенье я приглашу ее на обед. Она тебе понравится.

У нее сразу возникло чувство, что эти слова произнесла не она, а кто-то другой.

Ближайшее воскресенье было днем Святого Георгия, то есть идеальным поводом пригласить в гости Марию и отца. Анна виделась с Гиоргисом и Марией скорее из чувства долга, чем потому, что ей этого хотелось: ей не о чем было говорить со скучной младшей сестрой и отцом-рыбаком. Всю следующую неделю Анна представляла себе ласковые прикосновения Маноли и с нетерпением ждала, когда они останутся наедине, но решила, что это произойдет не раньше, чем состоится запланированный званый обед.

В первое послевоенное десятилетие на Крите все еще чувствовался дефицит некоторых продуктов питания, но дома Вандулакисов эти неприятности не касались – особенно если речь шла о церковном празднике, когда верующие были просто обязаны вкусно кормить гостей и домашних.

Гиоргис был очень рад приглашению.

– Мария, иди сюда! Анна приглашает нас на обед! – воскликнул он.

– Как это мило со стороны нашей светской дамы! – с нехарактерной для себя язвительностью ответила девушка. – И когда?

– В воскресенье. Осталось два дня.

В глубине души Мария тоже была довольна, что их пригласили. Она мечтала укрепить отношения с сестрой, ведь именно этого хотела бы их мать. Но в воскресенье она поймала себя на том, что заметно нервничает. Гиоргис же, который наконец пришел в себя после нескольких лет скорби, с заметным нетерпением ждал встречи со старшей дочерью.

Заслышав рев мотора грузовичка, недавно приобретенного отцом, Анна вздрогнула и неохотно спустилась по длинной лестнице, чтобы встретить родных у входа. Маноли, который зашел в дом несколько минут назад, уже успел открыть дверь.

Мария оказалась совсем не такой, какой он ее себе представлял. У нее были самые большие карие глаза из тех, что ему доводилось видеть, и эти глаза с нескрываемым удивлением смотрели на него.

– Я Маноли, – сообщил он, с протянутой рукой двигаясь навстречу девушке и ее отцу. – Двоюродный брат Андреаса.

Письма Анны родным были столь редкими и немногословными, что в них она даже не упомянула о возвращении домой блудного племянника старших Вандулакисов.

При встрече с симпатичной девушкой Маноли всегда чувствовал себя в своей стихии, но на этот раз он, возбужденный не только ее красотой, но и невинным видом, превзошел самого себя. От его внимательного взгляда не укрылось ничего: ни тонкая талия, ни изящные ягодицы, ни мускулистые руки, окрепшие за годы тяжелого физического труда. Эта девушка была одновременно и хрупкой, и сильной.

В час дня все сели обедать. Вместе с Александросом, Элефтерией и их двумя дочерьми с семьями вокруг стола сидела добрая дюжина людей, и застольная беседа была шумной и оживленной.

Маноли заранее решил, что затеет флирт с младшей сестрой Анны. Такой опытный ловелас, как он, делал это скорее по привычке, но он не ожидал, что Мария окажется такой красивой и такой податливой на его уловки. В течение всего обеда молодой человек развлекал ее легкомысленной беседой, и хотя девушка явно была неопытна в таких играх, иногда у нее получались очень остроумные ответы. Бесхитростность отличала Марию от большинства женщин, которых знал Маноли, и постепенно от добродушного подшучивания он перешел к вопросам о ее жизни. Когда Маноли выяснил, что Мария знает толк в горных травах и их целебных свойствах, они заговорили о траволечении, границы которого все шире раздвигаются наукой. Мария и Анна были так же не похожи друг на друга, как необработанная жемчужина и ограненный алмаз: первая обладала природным блеском и неповторимой, пусть и неправильной формой, второй же был огранен и отполирован, благодаря чему сверкал утонченной красотой. Маноли обожал оба этих драгоценных камня, и мягкая, с добрыми глазами девушка, так явно преданная своему отцу, очень понравилась ему. В ней не было искусственности, а ее наивность влекла молодого человека, словно магнит.

Анна исподтишка наблюдала, как Маноли затягивает Марию в сети своего обаяния, рассказывая истории, от которых она постоянно заливается веселым смехом. Мария буквально таяла от его внимания, и ближе к окончанию обеда Анна поняла, что сделала. Она сама отдала сестре Маноли, завернув его в подарочную упаковку, и теперь ей хотелось получить свой подарок обратно.

Глава тринадцатая

Всю следующую неделю Маноли не мог избавиться от смутного раздражения. Что произошло в тот вечер между ним и Марией? Такое поведение было нехарактерно для него: Мария не имела ничего общего с женщинами, которых он встречал во время своих странствий. Кроме того, обычаи и традиции, регулировавшие отношения между мужчинами и женщинами в Плаке, заметно отличались от тех, что были приняты в городах, где он побывал. Здесь, в критской провинции, за каждым движением и каждым словом внимательно следили. Маноли помнил об этом, когда приходил к Анне, и хотя он всегда соблюдал определенные границы, одновременно молодой человек осознавал, что играет с огнем. В Анне он видел скучающую, праздную женщину, которая собственными руками возвела стену между собой и своей родной средой. Анна воплотила в жизнь свое стремление оказаться там, где за рутинную повседневную работу платят другим, и расчитывалась за это вынужденным бездельем. Ее социальный статус значительно повысился, но теперь она, не имея подруг, барахталась в общественном вакууме – и неудивительно, что она была так рада вниманию Маноли. Когда Анна замечала его, ее глаза радостно вспыхивали, а губы сами складывались в довольную улыбку, поэтому делать вид, что ее не существует, было бы со стороны Маноли просто грубостью.

Мария была совсем другим человеком. И дело не только в том, что ей, в отличие от сестры, не хотелось выйти замуж за человека из внешнего мира – казалось, она вообще не хочет выходить замуж. Она жила в маленьком домике со своим овдовевшим отцом, на первый взгляд всем довольная, хотя Маноли был уверен, что замуж хотят выйти все без исключения девушки. Молодой человек не признался бы даже самому себе, что больше всего его привлекает в Марии именно ее безразличное отношение к матримониальным вопросам. Впрочем, времени у него было вполне достаточно, и при надлежащем терпении он должен был рано или поздно одержать победу. Чего-чего, а уверенности в себе мужчинам рода Вандулакис хватало с головой: ведь они почти всегда получали то, к чему стремились. И Маноли находился в очень выигрышном положении. Пожалуй, самым важным было то, что Фотини защищала Марию от сплетен относительно Маноли и Анны, которые уже начали ходить по деревне. Основным источником этих разговоров был брат Фотини Антонис. Со дня поцелуя у церкви, который ничего не значил для Анны и так много – для Антониса, прошло уже пять лет, но обида, что его так бессовестно обманули, по-прежнему жила в сердце молодого человека. Со временем он проникся к Анне презрением и со злобным удовольствием наблюдал за постоянными приходами к ней двоюродного брата мужа. В последнее время Александрос и Элефтерия Вандулакисы проводили больше времени в Неаполи, чем в Элунде, и приходы Маноли участились. Антонис не забывал подробно рассказывать об этом всякий раз, когда заходил поужинать в прибрежную таверну, которая стала теперь жилищем его сестры.

– Недавно он провел у нее целых два часа! – торжествовал Антонис.

– Я не хочу слушать это! – заявила Фотини, подливая брату раки. – А главное, я не хочу, чтобы все это дошло до Марии.

– И почему же? Ее сестра шлюха. Ты думаешь, она до сих пор этого не знает? – бросил Антонис.

– Конечно же, не знает. Да и ты не можешь ничего знать – что с того, что Анну навещает кузен ее брата? Они родственники, разве нет?

– Одно дело, если бы он бывал у нее время от времени, и совсем другое, что он шастает к ней каждый день. Даже родственники не торчат друг у друга целыми днями.

– Что бы ты ни думал на этот счет, Мария не должна ничего знать. Как и Гиоргис. Он и так достаточно настрадался. Замужество Анны – это лучшее, что случилось в его жизни, поэтому держи рот на замке. Антонис, я не шучу.

И чтобы показать, что она действительно не шутит, Фотини со стуком поставила перед братом бутылку и сердито зыркнула на него. Она защищала Гиоргиса и Марию Петракисов так же упорно, как если бы они были ее собственной плотью и кровью, и прежде всего старалась, чтобы до них не дошли все эти зловредные слухи. Ну зачем Анне, жизнь которой так сильно изменилась в ту ночь, когда она познакомилась с Андреасом, рисковать всем этим? Сама мысль об этом казалась Фотини просто смехотворной. Кроме того, в ее душе теплилась надежда, что Маноли, о котором так много говорил Антонис, рано или поздно обратит внимание на сестру жены своего двоюродного брата. После того памятного обеда в день Святого Георгия Мария только и делала, что говорила о Маноли, и вскоре Фотини уже в подробностях знала, о чем они беседовали в тот день.

Маноли и раньше бывал в Плаке. Поскольку он приходился Гиоргису пусть дальним, но все же родственником, деревенские мужчины встретили его достаточно радушно, и вскоре он сделался завсегдатаем местного бара. Он заходил сюда чуть ли не каждый день: играл в нарды, раздавал крепкие сигареты и, выпуская клубы табачного дыма, вместе со всеми обсуждал политические вопросы. Даже в этой небольшой деревушке, расположенной на дороге, которая вела лишь к деревням еще меньшим, люди не могли не обращать внимания на события, которые происходили в мире политики. Особенно близко к сердцу они принимали то, что происходило в континентальной части Греции.

– Во всем виноваты коммунисты! – восклицал Лидаки, опустив кулак на стойку бара.

– Да что ты можешь знать? – отвечал ему кто-то из односельчан. – Если бы не монархия, дела в Греции шли бы намного лучше.

Затем в дискуссию вступал кто-то еще, и нередко она затягивалась до поздней ночи. Местная поговорка гласила: «Там, где встречаются два грека, всегда начинается спор», а в таверне обычно собиралось около двадцати местных мужчин, так что в спорах здесь недостатка не было.

У Маноли было более широкое представление о мире, чем у жителей деревни – многие из которых бывали разве что в Ираклионе или Ханье, – поэтому после его появления споры стали более насыщенными и интересными. Несмотря на то что он старался не хвастаться любовными победами, которые были едва ли не главной составляющей его путешествий, завсегдатаи таверны с большим интересом слушали его рассказы об Италии, Югославии и северной части Греции. Маноли был веселым, жизнерадостным человеком, который всегда оживлял атмосферу в баре, и почти всем сельчанам он пришелся по душе. Когда в политических дебатах возникала пауза, Маноли заполнял ее анекдотом-другим, и это обычно снимало напряжение. Его рассказы о старых турецких кварталах Афин, Испанской лестнице в Риме и белградских барах действовали на жителей Плаки подобно гипнозу, так что, когда он говорил, в зале обычно воцарялась тишина, прерываемая лишь редким постукиванием четок. Маноли был хорошим рассказчиком, и его красочные повествования о кратком пребывании в тюрьме, о штиле, в который попал его корабль прямо посреди моря, и о дуэли в переулке одного из югославских портовых городов очень нравились слушателям. Это были рассказы человека, который порхал по свету подобно беззаботному мотыльку. Они выставляли Маноли достаточно безрассудным, но не злым, и молодой человек не раз ловил себя на мысли, что скрывает подробности, по которым слушатели могли бы решить, что он не пара дочери Гиоргиса.

Даже Антонис прекратил прятаться в угол каждый раз, когда появлялся легкомысленный кузен его хозяина, и тепло приветствовал его. Молодых людей связывали пристрастия в музыке, а также то обстоятельство, что оба провели несколько лет вдали от окрестностей Элунды. Несмотря на то что они были на несколько десятилетий моложе пожилых рыбаков, с которыми вместе пили, в некоторых вопросах они были мудрее и опытнее сельчан. Еще в детстве Маноли научился играть на лире, и во время странствий музыкальный инструмент играл роль его компаньона и одновременно некой страховки: иногда только это умение спасало его от голода. Неоднократно Маноли приходилось играть и петь, чтобы отработать свой ужин, и лира была единственной из вещей, которую он никогда не ставил на кон в игре. Сейчас драгоценный инструмент висел на стене за стойкой бара, и когда раки в бутылке Маноли подходило к концу, он брал лиру и начинал петь, наполняя ночной воздух звуком дрожащих струн.

Точно так же деревянная флейта тиаболи была верным спутником Антониса в годы, проведенные вдали от дома. Ее сочное звучание слышали сотни горных пещер и пастушьих хижин, оно смягчало сердца и души его товарищей, помогало им коротать долгие часы в дозоре. Маноли и Антонис были очень разными людьми, но музыка была для них чем-то вроде нейтральной полосы, на которой материальное и общественное положение не имело значения. Обычно они играли в баре по часу и более, и мелодии, которые они наигрывали, буквально очаровывали посетителей бара и всех, кто мог их слышать через открытые окна, – а в неподвижном теплом воздухе музыка разносилась очень далеко.

Несмотря на то что жители Плаки знали об огромном богатстве, которым владели родители Маноли и которое он благополучно спустил, большинство сельчан приняли его как своего, как человека, которому приходится зарабатывать на жизнь тяжким трудом и который, как все, хочет завести жену и семью. И хотя Мария в баре не появлялась – а стремление увидеть ее было главной движущей силой визитов Маноли в Плаку, – молодой человек обнаружил, что и без этого деревня нравится ему все больше и больше. Отношения, поддерживаемые друзьями детства в течение всей жизни, преданность своей семье и образ жизни, который не менялся на протяжении столетий, – все это обладало для Маноли немалой притягательностью. Молодой человек говорил себе, что если бы ему удалось заполучить такую женщину, как Мария, – или, возможно, кого-то из других деревенских красоток, – то это помогло бы ему окончательно остепениться. Однако за исключением религиозных праздников, проходивших в деревне, у него почти не было возможности встретиться с Марией.

Формальности, которые строго соблюдались в таких деревнях, как Плака, выводили Маноли из себя. И хотя ему пришлась по душе устойчивость местных традиций, громоздкие ритуалы ухаживания он находил просто смехотворными. Молодой человек знал, что ему нельзя рассказать о своих намерениях Анне, к тому же в последнее время он бывал у нее намного реже. Маноли решил, что если он хочет завоевать Марию, то ему необходимо от чего-то отказаться. Когда он в последний раз зашел к Анне, молодая женщина была неожиданно резка с ним.

– Спасибо, что нашли время заглянуть ко мне! – саркастически воскликнула она.

– Послушай, – сказал Маноли, – я считаю, что больше не должен приходить к тебе на обед. В поместье о нас начали ходить нехорошие слухи.

– Дело твое! – с глазами, от злости полными слез, бросила Анна. – Я так понимаю, ты уже вдоволь наигрался со мной и решил заняться кем-то еще!

С этими словами она вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

Маноли знал, что будет скучать по их уединенным беседам и по искорках в глазах Анны, но эту цену он готов был заплатить.

Поскольку дома у него некому было готовить еду, он часто ел в тавернах Элунды или Плаки. Каждую пятницу он приходил в таверну Фотини – теперь она заправляла там со Стефаносом.

Как-то в июле Маноли сидел на прибрежной площадке и смотрел на море и Спиналонгу. Остров в форме большого, наполовину погруженного в воду яйца стал теперь для него привычной деталью ландшафта, и, как и остальные местные жители, время от времени он задавался вопросом, как там живется. Но не более того. Спиналонга – груда камней, населенная прокаженными, – существовала где-то на дальних границах его мира.

На столе перед Маноли стояла тарелка с мелкой морской рыбой, а когда он накалывал на вилку очередную рыбешку, его внимание привлекло какое-то движение в море. В сгущавшемся мраке от острова к берегу скользила моторная лодка, вздымая на почти гладкой поверхности моря высокую волну. В лодке сидели два человека, и, когда она приблизилась к пристани, Маноли увидел, что один из них похож на Марию.

– Стефанос! – крикнул Маноли. – Это что, Мария с Гиоргисом? Но ведь ваши женщины не ловят рыбу?

– Они были не на рыбалке, – ответил Стефанос. – Они возят припасы в колонию прокаженных.

– Правда? – медленно пережевывая рыбу, проговорил Маноли. – Что ж, кто-то ведь должен это делать.

– Гиоргис занимается этим вот уже много лет. Это более прибыльное дело, чем рыбная ловля, и более надежное, – сказал Стефанос, ставя на стол перед Маноли тарелку с жареной картошкой. – Но в основном он делает это потому…

Фотини, которая была неподалеку, почувствовала, к чему может привести этот разговор. По всей видимости, Стефанос забыл о нежелании Гиоргиса распространяться о трагической смерти Элени от лепры, и прежде всего о намерении пожилого рыбака не допустить, чтобы эту тайну узнали Вандулакисы.

– Привет, Маноли! – сказала она и поставила на стол тарелку с тушеными баклажанами. – Только что приготовила, с чесночком! Надеюсь, вам понравится. Прошу прощения, мне надо кое-что сказать мужу.

Взяв Стефаноса за руку, она увела его в кухню.

– Не болтай лишнего! – воскликнула она, когда дверь за ними закрылась. – Нам всем надо забыть, что мать Анны и Марии жила на Спиналонге, и никогда не вспоминать об этом. Мы знаем, что этого нечего стыдиться, но Александрос Вандулакис может иметь другое мнение на этот счет.

Стефанос потупил взгляд:

– Да знаю я, знаю! Но иногда на меня словно что-то находит. Ну и дурак же я… – пробормотал он. – Маноли бывает здесь часто, и я забываю, что он родственник Анны.

– На самом деле меня волнует не Анна, – призналась Фотини. – Дело в том, что к Маноли неравнодушна Мария. Они встречались лишь однажды, это было в доме Анны, но Мария постоянно говорит о нем. По крайней мере, со мной.

– Правда? Бедняжке очень нужен муж, но Маноли, как по мне, слишком легкомысленный для нее, – ответил Стефанос. – Правда, особого выбора у нее нет.

Стефанос был неглупым человеком и понял, что задумала жена: им с Фотини следовало распланировать и разыграть небольшой сценарий, который должен был свести Маноли с Марией.

Ровно неделю спустя подвернулась подходящая возможность. Когда в следующую пятницу Маноли вошел в таверну, Фотини выскользнула через черный ход и побежала к дому Петракисов. Гиоргис уже поужинал и ушел в бар играть в нарды, а Мария сидела у окна и в свете заходящего солнца пыталась читать.

– Мария, он здесь! – задыхаясь, сообщила Фотини. – Маноли в таверне! Почему бы тебе не зайти и не повидаться с ним?

– Не могу, – ответила Мария. – Что подумает отец?

– Бога ради, тебе уже двадцать три года! Смелее! Твой отец ни о чем не узнает.

Она схватила подругу за руку и потащила к двери. Мария сопротивлялась, но как-то неуверенно – в глубине души ей очень хотелось оказаться в таверне.

– И что я ему скажу? – обеспокоенно спросила она.

– Можешь не волноваться, – заверила ее Фотини. – Такие мужчины, как Маноли, привыкли сами вести разговор. Поверь, ему есть что тебе рассказать.

Фотини не ошибалась. Когда они вошли в таверну, Маноли сразу же взял ситуацию под контроль. Не спрашивая, что Мария делает здесь, он пригласил девушку за свой столик, принялся расспрашивать, чем она занималась со времени их прошлой встречи и как дела у ее отца. Затем он с уверенностью, которой часто недоставало в подобных ситуациях местным мужчинам, предложил:

– Недавно в Агиос Николаос открылся новый кинотеатр. Ты не хотела бы сходить туда со мной?

Мария, и без того взбудораженная новой встречей с Маноли, покраснела еще больше и опустила взгляд, не в состоянии что-то ответить.

– Было бы неплохо, – наконец выдавила она из себя. – Но здесь это не принято: ходить в кино с человеком, которого почти не знаешь…

– Тогда я попрошу Фотини и Стефаноса пойти с нами. Они будут залогом того, что мы не нарушаем местных обычаев. Как насчет понедельника? Насколько я знаю, в этот день таверна закрыта?

Не успела Мария осмыслить предложение и придумать, что можно возразить, как дата уже была согласована. Три дня спустя они вчетвером должны были отправиться в Агиос Николаос.

Маноли держался безупречно, и это успокоило Марию и окружающих. Они стали выбираться из деревни еженедельно: каждый понедельник, ровно в семь, Мария с Маноли и Фотини со Стефаносом встречались у таверны и ехали в Агиос Николаос. Там они смотрели новый фильм, а после вместе ужинали.

Гиоргис пришел в восторг, когда узнал о том, что за ее дочерью ухаживает симпатичный молодой мужчина. К тому же Маноли понравился ему еще задолго до того, как с ним познакомилась Мария. Несмотря на то что подобные поездки в Агиос Николаос без формального обручения шли вразрез с обычаем, таково было веяние времени, к тому же присутствие замужней пары, сопровождавшей Марию с Маноли в этих поездках, должно было заткнуть деревенским кумушкам рты.

Все четверо получали немалое удовольствие от общества друг друга, а регулярные выезды из Плаки заметно оживляли их однообразную жизнь. Эти поездки были наполнены безудержным весельем и смехом, основным источником которого были шутки и выходки Маноли. В мечтах Мария уже видела это красивое выразительное лицо рядом с собой весь остаток жизни. Когда Маноли смотрел ей в глаза, она ощущала, что ее бросает в жар или дрожь. Говоря комплименты, Маноли частенько поддразнивал ее, и его поступки нередко приводили ее в замешательство. Этот мужчина был настоящим лучом света в тусклом невыразительном мире Марии, но иногда она задумывалась, способен ли он хоть к чему-то относиться серьезно. Его возбуждение легко передавалось окружающим, и Марии, которая никогда раньше не ощущала такого беззаботного счастья, стало казаться, что эта эйфория и есть любовь.

Впрочем, на ее совести всегда лежала тяжелым камнем мысль о том, что будет с ее отцом, если она выйдет замуж. Обычно после свадьбы девушки покидали отчий дом и переселялись в дом родителей мужа. У Маноли не было родителей, но даже думать о том, что он может переселиться в тесный домик в Плаке, было глупостью – он вращался совсем в других общественных кругах. Мысли Марии вновь и вновь возвращались к этому. Кроме того, она неоднократно задумывалась, почему Маноли так до сих пор и не поцеловал ее.

Дело было в том, что Маноли с самого начала решил: если он хочет завоевать Марию, ему следует вести себя безукоризненно. И хотя ему казалось нелепостью, что он провел в обществе девушки десятки часов и до сих пор не коснулся ее (хотя во время своих странствий мог затащить девицу в постель спустя несколько минут после знакомства), он держал себя в руках. Его безудержно тянуло к Марии, а необходимость ждать была для него изюминкой, украшавшей эти отношения. Молодой человек был уверен, что его терпение будет вознаграждено, а ожидание лишь заставляло его желать Марию еще сильнее. В первые месяцы ухаживания, когда он смотрел на продолговатое лицо девушки, окруженное ореолом темных волос, она стыдливо опускала глаза, боясь встретиться с ним взглядом. Если бы Маноли посмотрел на Марию более пристально, то заметил бы, как пульсирует кожа на ее лебединой шее, когда она смущенно улыбается ему. Молодой человек знал, что, возьми он эту девственницу, ему больше не будет дороги в Плаку. В прошлом он лишил невинности не один десяток девушек, но на этот раз обстоятельства были совсем иными: он просто не мог опозорить Марию и ее родных, к тому же пора было остепениться.

Мучимая завистью и чувством обиды, Анна издали наблюдала за ходом событий. Со времени того обеда Маноли почти не навещал ее, и даже когда все Вандулакисы собирались вместе, он старался держаться от жены двоюродного брата подальше.

«Да как он смеет так обращаться со мной!?» – про себя возмущалась Анна.

Она узнала от отца, что Маноли ухаживает за Марией. «Возможно, он делает это только для того, чтобы спровоцировать меня? – спрашивала себя молодая женщина. – Как же дать ему знать, что вообще-то мне все равно?»

Однако такой возможности ей не предоставлялось, а значит, выхода не было. Анна изо всех сил пыталась не думать о Маноли с Марией и для этого затеяла ряд крайне экстравагантных проектов по обустройству дома. Но ее не оставляла мысль, что параллельно в Плаке разворачиваются неприятные для нее события. Ей было попросту некому излить душу, и гнев копился в ней, как пар в скороварке.

Обеспокоенный скверным расположением духа жены, Андреас расспрашивал ее, что случилось, но Анна неизменно отвечала, что все в порядке. В конце концов Андреас сдался. Он уже некоторое время ощущал, что безмятежные дни начала их совместной жизни ушли в прошлое вместе с любящими взглядами и теплыми словами, и основным его интересом стали хозяйственные дела. Элефтерия также обратила внимание, что невестка изменилась. Лишь несколько месяцев назад Анна казалась такой счастливой и оживленной, а теперь, похоже, постоянно на что-то злилась. Для самой Анны скрывать свои эмоции было ужасной мукой, ведь она привыкла поступать как раз наоборот. Ей хотелось кричать, визжать, рвать на голове волосы, но во время редких приездов к ним Марии и отца имя Маноли даже не упоминалось.

Интуиция подсказала Марии, что, заведя отношения с Маноли, она попала на территорию сестры и что Анна, возможно, считает всех членов семейства Вандулакис своей собственностью. Поэтому девушка решила, что не стоит обострять положение, обсуждая его. Она понятия не имела о том, как сильно мучилась Анна, и решила, что недовольный вид сестры связан с тем, что ей до сих пор не удалось зачать ребенка.

В феврале, спустя несколько месяцев после того как начались еженедельные поездки в город, Маноли отыскал Гиоргиса в баре. Тот сидел за столиком один и, окутанный клубами табачного дыма, читал местную газету. Когда Маноли подошел, он поднял голову.

– Гиоргис, я могу присесть? – вежливо спросил Маноли.

– Конечно, – ответил Гиоргис, возвращаясь к чтению. – Разве это место принадлежит мне?

– Я хотел бы спросить у вас кое-что. Давайте сразу к делу: я хочу жениться на вашей дочери. Вы не возражаете?

Гиоргис тщательно свернул газету и положил ее на стол. Маноли показалось, что прежде чем он заговорил, прошла целая вечность.

– Не возражаю ли я? Конечно же, не возражаю! Ты ухаживаешь за самой красивой девушкой в деревне больше полугода, и я уже думал, что ты никогда не задашь этот вопрос. Давно пора!

Столь прямой ответ был вызван безудержной радостью, которая охватила Гиоргиса при словах Маноли. Подумать только – не одна, а обе его дочери станут членами самого могущественного семейства в этой части Крита! Но в мыслях Гиоргиса не было снобизма – только искренняя радость за детей, за будущее которых ему теперь не приходилось волноваться. Чего еще мог желать отец для своих дочерей – особенно если этот отец был простым рыбаком? Через окно бара в море за спиной Маноли можно было разглядеть мерцающие огни Спиналонги. Если бы только Элени могла разделить с ним эту радость!

На мгновение утратив дар речи, Гиоргис положил руку на запястье Маноли.

– Спасибо! Обещаю, я буду заботиться о Марии. И должен сказать, мы не оставим вас одного, – добавил Маноли, который хорошо понимал, в какое положение поставило бы Гиоргиса замужество Марии. – Эй, подайте-ка самую лучшую цикуду! – обратился молодой человек к Лидаки. – Нам надо кое-что отпраздновать. Свершилось чудо – я больше не сирота!

– Ты о чем? – переспросил владелец бара, подходя к столику с бутылкой и двумя бокалами в руках.

Мужчины Плаки уже успели привыкнуть к недомолвкам Маноли и знали, что сейчас он должен все объяснить.

– Гиоргис согласился стать моим тестем. Я женюсь на Марии!

Эти слова услышали другие посетители бара, и еще до того как сама Мария узнала обо всем, мужчины деревни выпили за ее будущее с Маноли.

Когда в тот вечер Гиоргис вернулся домой, Мария уже готовилась ко сну. Ее отец вошел в дом, быстро закрыв дверь, чтобы не впустить пронзительный февральский ветер и не выпустить тепло, и повернулся к дочери. Мария заметила на его лице какое-то необычное выражение – судя по всему, смесь волнения и восторга.

– Мария, – сказал Гиоргис, протянув руки и заключив дочь в объятия, – Маноли попросил у меня твоей руки.

Мария опустила голову. На нее нахлынула радость и одновременно боль, а в горле встал тугой комок.

– И что ты ему ответил? – спросила она мгновенно пересохшими губами.

– То, чего хотела бы ты. Само собой, я согласился!

Никогда в жизни Мария не испытывала такого моря чувств. Ее сердце в один миг превратилось в кипящий котел, содержимое которого отказывалось смешиваться, а внутри все сжалось от беспокойства.

«Что же это такое? – думала она. – Неужели счастье так похоже на тошноту?»

Человек не способен представить себе чужую боль и чужую любовь. Мария не сомневалась, что любит Маноли, – и ничего удивительного, ведь он такой забавный и остроумный! Но вообразить себе всю жизнь, проведенную рядом с ним, оказалось сложнее, и девушка ощутила укол тревоги. А что будет с отцом? Она незамедлительно выразила свое беспокойство:

– Замечательно, папа! Просто замечательно, но что будет с тобой? Я не могу оставить тебя здесь одного.

– Не волнуйся за меня, я останусь здесь. Мне не хочется уезжать из Плаки: у меня по-прежнему полно дел.

– Ты о чем? – спросила Мария, прекрасно зная ответ.

– О Спиналонге. Остров нуждается во мне, и пока я в состоянии водить туда лодку, я буду делать это. Я нужен доктору Лапакису и островитянам.

Что бы ни происходило в мире, лодка Гиоргиса ежедневно сновала между Спиналонгой и Критом. На остров необходимо было отвозить новых колонистов и товары, а также материалы для финансируемых правительством строек и проектов. И Гиоргис был ключевым винтиком этого механизма. Мария понимала, как много он значит для острова, и, хотя они редко обсуждали эту тему, знала, что снабжение Спиналонги всем необходимым было для отца делом жизни и одновременно данью памяти Элени.

В ту ночь и отец, и дочь спали плохо. Они едва дождались утра. Днем Гиоргис должен был отвезти Марию в дом Маноли в поместье Вандулакисов. Было воскресенье, и Маноли встретил гостей на пороге своего жилища. До этого Мария никогда не бывала в здании и не видела его, а теперь оно должно было стать ее домом. Ей не потребовалось много времени, чтобы понять, что по размеру дом вчетверо превосходит их жилище в Плаке, и мысль о том, что она будет жить в таком месте, пугала ее.

– Добро пожаловать! – воскликнул Маноли, согрев ее сердце этими словами. – Заходите, дорогие гости! На улице так холодно!

Это и впрямь был, пожалуй, самый холодный день в году. Надвигался шторм, и ветер дул, казалось, одновременно со всех сторон, вздымая ворох прошлогодних листьев и бросая их в людей. Когда они вошли в дом, первым впечатлением Марии было то, что здесь не хватает света и как-то неуютно, но это и неудивительно для дома, в котором есть служанка, но нет хозяйки. Маноли проводил их в гостиную, которая была более опрятной и обжитой – помимо всего прочего, Мария заметила вышитые кружевные покрывала и несколько фотографий на стенах.

– Скоро должны прибыть мои дядя и тетя, – немного нервно объяснил Маноли и обратился к Марии: – Твой отец не возражает против нашего брака. Ты будешь моей женой?

Мария выдержала паузу, которая показалась обоим вечностью. В обращенных на нее глазах Маноли появились мольба и неуверенность.

– Да, – наконец ответила девушка.

– Она сказала «да»! – воскликнул Маноли, снова став прежним, уверенным в себе. Он обнял Марию и стал целовать ей руки, после чего подхватил ее и кружил по комнате, пока она не взмолилась о пощаде. Маноли всегда умел удивить ее, и нынешний взрыв чувств снова застал ее врасплох. Этот мужчина был живым воплощением заводной мелодии пентозали.

– Ты будешь моей женой! – взволнованно проговорил он. – Дядя и тетя так хотели снова встретиться с тобой! Но пока их нет, мы должны обсудить с вами, Гиоргис, один важный вопрос. Вы хотели бы переехать сюда?

Как обычно, Маноли сразу взял быка за рога. Предлагая Гиоргису жить с ними, он делал все возможное, чтобы поддержать традиционный для Греции уклад, согласно которому дети ухаживали за состарившимися родителями. Маноли не обсуждал этот вопрос с Марией и понятия не имел обо всех существующих сложностях, но был уверен, что девушка очень хотела бы, чтобы отец был рядом.

– Маноли, это очень любезно с твоей стороны, но я не могу уехать из Плаки. Мария, ты ведь понимаешь, почему я должен остаться?

– Да, папа, я хорошо тебя понимаю и не возражаю – если пообещаешь, что будешь постоянно приезжать к нам. Во всяком случае, мы будем регулярно навещать тебя.

Гиоргис знал, что младшая дочь умеет держать слово и не разочарует его, как Анна, письма и визиты которой в последнее время сделались совсем уж редкими.

Маноли было трудно понять привязанность будущего тестя к старому дому в деревне, но он не стал настаивать. В эту минуту на каменистой дороге, ведущей к дому, зашуршали шины, затем хлопнули дверцы машины. Маноли поспешил к двери, чтобы встретить Александроса и Элефтерию. Последовали теплые приветствия и обмен рукопожатиями. Несмотря на то что пути Вандулакисов и Петракисов не пересекались вот уже несколько месяцев, они были рады вновь увидеть друг друга. Как глава семейства, Александрос счел нужным произнести речь:

– Гиоргис и Мария, для меня большая честь приветствовать вас как членов нашей семьи. Я уверен, что дорогие моему сердцу покойные родители Маноли, мой брат и его жена, тоже были бы рады тому, что Маноли нашел свое счастье с этой девушкой.

Эти слова явно были сказаны от всего сердца, и Мария покраснела от смущения и удовольствия. Как и в случае с Анной, Александрос и Элефтерия хорошо понимали, что о значительном приданом речь не идет, – Мария могла принести с собой разве что вышивку и кружева, которые должны были немного смягчить спартанскую обстановку в доме их племянника. Однако они не стали акцентировать на этом внимания, поскольку выигрыш от женитьбы Маноли на местной девушке перекрывал всю финансовую невыгодность этого брака. Кроме того, этот союз должен был стать исполнением обещания, которое Александрос дал отцу Маноли, – обещания позаботиться о благополучии своего племянника. Когда юноша сбежал в Европу, Александроса долгое время мучило чувство вины, ведь он не смог выполнить клятву, данную Яннису на его смертном одре. Пока длились странствия Маноли, Александрос по большей части даже не знал, жив ли его блудный племянник, не говоря уже о том, где он сейчас находится. Однако, женившись на Марии, Маноли неизбежно должен был пустить корни в Элунде, а значит, Андреас мог твердо рассчитывать на его помощь в управлении огромным поместьем Вандулакис.

Теперь в ознаменование союза следовало выпить.

– Иассас! – дружно вскричали все пятеро под звон бокалов.

Спустя некоторое время разговор перешел на более практическую тему: обсуждение времени свадьбы.

– Мы могли бы пожениться на следующей неделе, – заявил Маноли.

– Не говори глупости! – фыркнула Элефтерия. – Ты понятия не имеешь, сколько нужно времени, чтобы подготовить хорошую свадьбу. Для этого потребуется хотя бы полгода.

Все понимали, что Маноли шутит, но он продолжал гнуть свою линию:

– Я уверен, мы сможем справиться быстрее. Давайте поедем к священнику и спросим, сможет ли он поженить нас прямо сегодня!

Впрочем, шутил он лишь отчасти. Маноли был охвачен нетерпением, словно тигр, почуявший близость добычи. Мысли молодого человека уносились в будущее: Мария, бледная, робкая и прекрасная, ждет его прихода; ее волосы рассыпались по подушке, а великолепное обнаженное тело на белоснежной постели освещает свет луны… Целых шесть месяцев!

«О боже, смогу ли я ждать так долго?»

– Мы должны организовать все так, как этого хотели бы твои родители, – сказал Александрос. – Все должно пройти как следует! – добавил он, хорошо понимая, что творится в душе у племянника.

Маноли выразительно посмотрел на него. Он знал: Александрос считает, что ему нужна твердая рука, и, хотя испытывал к дяде самые теплые чувства, любил поддразнивать его.

– Ну конечно же, все пройдет как должно, – уже искренне заявил он. – Обещаю, мы не нарушим традиций.

Вернувшись домой, Мария сразу же бросилась к Фотини, чтобы рассказать ей новости.

– Меня тревожит только одно, – заявила она. – Отец.

– Мы будем присматривать за ним, как и наши родители, – заверила ее Фотини. – Мария, не переживай ты так. Тебе давно пора выйти замуж, и, я уверена, твой отец прекрасно это понимает.

Мария попыталась успокоиться, но это было непросто. Все говорило о том, что необходимость заботиться о Гиоргисе всегда будет стоять между ней и ничем не омраченной радостью жизни.

Глава четырнадцатая

Обручение Маноли и Марии вылилось в настоящий пир, на который пригласили всю Плаку. Этот праздник состоялся через месяц после предложения Маноли. И жених, и невеста были на седьмом небе от счастья. Очень многие подруги Марии были выданы родителями за мужчин, которых они не любили и к которым должны были взрастить какие-то чувства – подобно тому, как выращивают герань в горшке. В то время браки заключались в основном по расчету, и Мария благодарила высшие силы за то, что ее брак будет заключен по любви. Благодарить ей следовало, в том числе, и родную сестру, но удобная возможность для этого так и не подвернулась – они с Анной виделись довольно редко. К удивлению и даже недоумению многих, Анна не появилась и на обручении – Андреас приехал туда только с родителями.

Маноли пришлась по сердцу идея обзавестись семьей. Он твердо решил, что жизнь в стиле «перекати-поле» осталась в прошлом, и наслаждался мыслью о том, что теперь у него будет семья и, возможно, дети. В отличие от Марии, которая еженедельно возносила в церкви хвалы Господу, Маноли считал, что ему следует благодарить за удачу множество богов, главным образом Афродиту, которая подарила ему эту прекрасную девушку. Он скорее не женился бы вообще, чем женился без любви, – а в его избраннице любовь к нему сочеталась с редкой красотой.

Празднование было в самом разгаре, и центральная площадь Плаки была заполнена веселящимися людьми. Стефанос обносил огромными подносами с едой толпу, в которой совсем затерялись Мария с Маноли.

В какой-то момент Маноли отвел двоюродного брата в сторону.

– Андреас, – почти кричал он, пытаясь перекрыть громкую музыку и пение, – ты хотел бы быть попечителем свадьбы?

Попечитель свадьбы, или кумбаро, считался в традиционном греческом бракосочетании почти такой же важной фигурой, как священник, и обычно именно его приглашали стать крестным отцом первенца.

Андреас ожидал этого приглашения – более того, не пригласи Маноли его на эту роль, это сильно уязвило бы его. Они были больше чем братьями, и он являлся идеальным кандидатом на роль человека, который должен помочь скрепить любящие сердца, – особенно если принять во внимание, что он приходился Марии зятем. Однако то, что это приглашение было делом почти решенным, не уменьшило его радости.

– С удовольствием, брат! Это большая честь для меня, – ответил он.

Андреасу почему-то всегда хотелось защищать Маноли. Он хорошо помнил время, когда умер дядя и Маноли поселился в их доме. Андреас, уравновешенный и серьезный мальчик, и Маноли, необузданный и гораздо менее дисциплинированный, были сама противоположность. В отличие от большинства братьев и сестер, в детстве они практически не дрались и не завидовали друг другу. Вышло так, что в пятилетнем возрасте каждому из них дали брата и товарища. Эта дружба самым благотворным образом повлияла на Андреаса, открыв для него радости дружеской игры. С другой стороны, не приходилось сомневаться, что Маноли нуждается в твердой руке дяди. Вполне естественно, что Андреас, как старший на полгода, взял кузена под свое покровительство, хотя заводилой в их походах по обширному поместью обычно выступал именно Маноли.

Мария получила в подарок кое-какие вещи, которые должны были войти в ее приданое, а само празднование затянулось до поздней ночи. На рассвете деревня была самым тихим местом на Крите – даже собаки возобновили лай лишь когда солнце довольно высоко поднялось над горизонтом.

Когда Андреас приехал домой, все спали. Александрос и Элефтерия ушли с празднования раньше, и тишина в доме показалась ему гнетущей. Он осторожно прошел в спальню и услышал, как пошевелилась Анна.

– Привет, – прошептал он как можно тише. На случай, если жена все же спит.

На самом деле Анна в эту ночь так и не сомкнула глаз. Она ворочалась на постели, терзаемая злостью на тех, кто сейчас веселился в Плаке. Перед ее мысленным взором стояли светящееся улыбкой лицо сестры и темные глаза Маноли, обнимающего невесту, – пара принимала поздравления.

Андреас включил свет, и Анна повернулась на спину.

– Ну как? – спросила она. – Весело было?

– Все прошло отлично, – ответил Андреас и, не глядя на жену, начал раздеваться. – Маноли предложил мне стать попечителем свадьбы!

Если бы он присмотрелся внимательнее, то увидел бы на лице Анны следы слез. Обида стала еще больше, когда она услышала о предложении Маноли, хотя этого и следовало ожидать. Андреасу отводилась важная роль в жизни Маноли и Марии, а ее словно тыкали носом в счастье сестры. В темноте глаза Анны вспыхнули гневом, и она зарылась лицом в подушки.

– Спокойной ночи, Анна, – проговорил Андреас, забираясь в кровать. Несколько секунд спустя в комнате раздался его храп.

Ветреный март пролетел очень быстро. Пришла настоящая весна с буйством раскрывающихся почек и цветов. К лету приготовления к свадьбе уже шли полным ходом. Церемония была назначена на октябрь, и предполагалось, что гости будут пить за здоровье молодых первое вино этого урожая. Как и раньше, Мария и Маноли каждую неделю ездили в город – по-прежнему в компании Стефаноса и Фотини. Невинность девушки была негласным условием брачного контракта, а поскольку все хорошо знали, насколько сильными могут быть соблазны, Марию старались не оставлять наедине с женихом вплоть до брачной ночи.

Теплым майским вечером, когда неразлучная четверка сидела в кафе в Агиос Николаос, Мария обратила внимание на необычный вид Фотини – ее подруга казалась смущенной, и в то же время ей явно хотелось поделиться какой-то новостью.

– Что случилось, Фотини? У тебя вид кошки, которая съела сметану.

– Именно так я себя чувствую… У нас будет маленький! – не сдержалась Фотини.

– Так ты беременна! Но это же замечательно! – воскликнула Мария, сжав руку подруги. – И когда он должен родиться?

– Наверное, месяцев через семь.

– Это где-то через пару месяцев после нашей свадьбы! Я буду почти каждый день приезжать в Плаку, чтобы проведать тебя, – заявила Мария, не в силах сдержать восторг.

Друзья выпили за хорошую новость. Обеим девушкам казалось, что лишь недавно они лепили пироги из песка, а сейчас уже обсуждают такие серьезные вопросы, как брак и материнство.

Некоторое время спустя, обеспокоенная тем, что уже очень давно не видела Анну, а также удивленная полным, судя по всему, отсутствием у сестры интереса к предстоящему бракосочетанию, Мария решила, что они сами зайдут к ней в гости. Август был невыносимо жарким, и температура почти не падала даже ночью. Вместо того чтобы, как обычно, поехать в Агиос Николаос с Фотини и Стефаносом, Маноли и Мария отправились в гости к Анне. Это был смелый ход. Их никто не приглашал, и не было никаких гарантий, что надменная и одновременно скрытная в последнее время Анна захочет принять их. Подспудно Мария догадывалась о причине этого молчания: ее сестра могла вести себя подобным образом только в одном случае, а именно чтобы выразить свое неудовольствие. Марии хотелось раз и навсегда пролить свет на ситуацию. Те несколько писем, которые она отправила – в одном описывалось пропущенное Анной якобы из-за болезни празднование обручения, в другом перечислялись замечательные подарки, которые Мария получила как приданое, – остались без ответа. В доме Вандулакисов был телефон, но у Марии с Гиоргисом его не было, и общение между сестрами замерло на отметке «ноль».

Маноли искусно вел машину по хорошо знакомой дороге к огромному дому Вандулакисов. Сидящая рядом Мария заметно нервничала.

«Смелее! – говорила себе девушка. – Она всего лишь моя сестра. Зачем так волноваться из-за поездки в гости к человеку, с которым мы столько лет прожили в одном доме?»

Автомобиль остановился. Мария вышла первой: сначала Маноли никак не мог вытащить ключи зажигания, потом ему понадобилось расчесать волосы перед зеркалом заднего вида. Охваченная нетерпением, Мария ждала его. Наконец жених подошел к двери и повернул вычурную дверную ручку – в конце концов, это здание в каком-то смысле было и его домом. Однако дверь не открывалась. Взявшись за молоток, Маноли постучал. Наконец дверь открылась, но на пороге стояла не Анна, а Элефтерия.

Увидев парочку, она заметно удивилась. К Вандулакисам редко кто приходил без предупреждения, но все знали, что Маноли не тот человек, который станет усложнять себе жизнь соблюдением этикета. Элефтерия сердечно обняла племянника.

– Заходите, заходите! – произнесла она. – Рада вас видеть. Если бы я знала, что вы приедете, мы могли бы поужинать вместе. Но я сейчас же организую для вас что-нибудь…

– На самом деле мы пришли повидаться с Анной, – перебил Элефтерию Маноли. – Как она? Мы не видели ее уже несколько месяцев.

– Правда? Я и не знала. Сейчас поднимусь и сообщу ей, что вы пришли.

С этими словами Элефтерия вышла из комнаты.

Из окна своей спальни Анна заметила знакомую машину, когда та еще только подъезжала к дому. «Что же делать?» – задумалась она. Долгое время молодой женщине удавалось избегать близких встреч с Маноли и сестрой – ей казалось, что если она не будет видеть кузена своего мужа, то тяга к нему постепенно пройдет. Однако как она ни старалась, Маноли постоянно незримо присутствовал здесь. Когда муж возвращался после очередного дня, проведенного в полях и рощах поместья, Анне чудилось, что это пришел Маноли, а по ночам, когда они с Андреасом занимались любовью, стоило ей закрыть глаза, и начинало казаться, что рядом с ней Маноли. Ее чувство к этому полному жизни двойнику мужа было столь же велико, как и в тот день, когда он положил между холмиками ее груди букет полевых цветов, и малейшее воспоминание о нем возбуждало ее. Анне безумно хотелось вновь увидеть лучистую улыбку, которая зажигала ее тело и от которой по спине бежали мурашки, но теперь такие встречи могли происходить только в присутствии Марии и были бы вдвойне мучительными от осознания того, что Маноли никогда не будет принадлежать ей.

До этого вечера Анна делала вид, что контролирует ситуацию, но теперь ее загнали в угол. Два человека, которых она любила и ненавидела больше, чем кого бы то ни было, ждали ее в гостиной.

Элефтерия осторожно постучала в дверь.

– Анна, пришла твоя сестра с женихом! – не входя, сообщила она. – Ты спустишься к ним?

Элефтерия уже некоторое время назад заподозрила, что Анна скрывает от всех свое чувство к Маноли. Она единственная точно знала, как часто Маноли заходил к ее невестке, кроме того, видела, что в день обручения Маноли и Марии Анна вовсе не была больна. И сейчас она чувствовала, как не хочется Анне выходить из своей комнаты: чтобы подойти к двери и открыть ее, потребовалось бы лишь несколько секунд. Похоже, ее подозрения оказались правдой! Подождав еще немного, Элефтерия постучала в дверь снова, на этот раз настойчивее:

– Анна! Ты идешь?

Из спальни долетел резкий ответ невестки:

– Да иду, иду! Я спущусь через минуту.

Подправив яркую помаду и лишний раз расчесав пышные волосы, блестевшие подобно стеклу, Анна распахнула дверь спальни и спустилась по лестнице. Сделав глубокий вдох, она толкнула дверь, ведущую в гостиную. Она выглядела как настоящая хозяйка этого роскошного дома – хотя пока что его хозяйкой была Элефтерия. Подойдя к сестре, Анна вежливо поцеловала ее в щеку, после чего повернулась к Маноли и протянула ему бледную, вялую руку.

– Привет, – с улыбкой произнесла она. – Какой сюрприз! Приятный сюрприз…

Чего-чего, а актерских способностей Анне всегда хватало, и в каком-то смысле ей действительно было приятно увидеть наяву мужчину, который стал для нее настоящим наваждением. Но, разумеется, лишь приятными чувствами дело не ограничивалось. Анна думала о Маноли каждый день на протяжении многих месяцев, а теперь он стоял перед ней, суровый и одновременно более привлекательный, чем она помнила. Когда Анна немного пришла в себя и осознала, что до сих пор сжимает руку Маноли, ей показалось, что прошло несколько минут, – хотя на самом деле пролетело только секунды две-три. Почувствовав, что ладонь влажная от пота, молодая женщина отдернула руку.

– Мы так давно с тобой не виделись! – сказала Мария. – Сейчас время летит очень быстро… Ты же знаешь, что в октябре мы поженимся?

– Конечно же, знаю! Чудесная новость, просто чудесная!

Вошла Элефтерия, держа поднос с бокалами и блюдцами с оливками, кубиками сыра фета, миндалем и еще теплыми пирожками со шпинатом. То, что она сумела за короткое время приготовить такое количество закусок, было настоящим чудом, но пожилая женщина сочла нужным извиниться, что ей не удалось предложить им что-нибудь более существенное. Подойдя к буфету, она достала причудливой формы графинчик с оузо и разлила напиток по бокалам.

Все расселись за столом: Анна присела на самый краешек стула, а Маноли с непринужденным видом откинулся на спинку. Комната была залита теплым оранжевым светом заходящего солнца, проникающим сквозь кружевные занавески. Беседа вышла чуть натянутой, тем не менее Анна старалась хоть как-то участвовать в ней. Она знала, что этого требуют правила этикета.

– Расскажи, как там отец, – обратилась она к сестре.

Трудно было понять, почему она это спросила: просто из вежливости или потому, что ее действительно это интересовало.

– У него все в порядке. Он был очень рад узнать о нашей помолвке. Мы предложили ему жить у нас, но он непреклонен в своем решении остаться в Плаке, – сообщила Мария.

Мария всегда пыталась убедить себя, что Анна не появляется в Плаке по уважительным причинам. Во-первых, она жила довольно далеко, во-вторых, у нее наверняка было немало обязанностей как у жены и хозяйки такого большого дома… Девушка знала, что вскоре у нее тоже появятся подобные обязанности, и если бы Анна согласилась хоть изредка навещать отца, то это облегчило бы ее жизнь. Она уже собиралась поднять эту тему, когда в прихожей послышались голоса.

Это вернулись Александрос и Андреас, которые ездили осматривать земли на плато Ласитхи, и хотя двоюродные братья каждый день виделись на работах в поместье, они обнялись как старые друзья, которые не встречались несколько лет. Элефтерия налила мужу и сыну оузо, и они сели за стол.

Девушка ощущала напряженность атмосферы, но не могла понять, в чем причина. Анна непринужденно болтала, однако Мария заметила, что большинство ее фраз адресуются Маноли, а не ей. «Наверное, дело в том, как мы сидим», – подумала она. Маноли сидел прямо напротив Анны, а Андреас и Мария – с той же стороны стола, что и Анна, к тому же между ними оказалась Элефтерия.

Маноли уже успел забыть, как сильно его тянуло к Анне. В ее поведении ощущалось скрытое кокетство, и он с чувством легкой ностальгии вспомнил их послеобеденные беседы. Несмотря на то что он был официально обручен, ловелас в его душе никуда не исчез.

Элефтерия тоже почувствовала, что поведение Анны изменилось. В последние месяцы она чаще всего сидела за столом с хмурым видом, ограничиваясь односложными ответами, сегодня же была необычно оживлена – ее щеки раскраснелись, а с лица не сходила радостная улыбка. А главное, она необычайно живо реагировала на все, что говорил Маноли.

Как обычно, за столом слышно было в основном Маноли. Анна с трудом сдерживала раздражение, когда Маноли обращался к Марии со словами «моя прекрасная невеста», – она решила, что он делает это намеренно, чтобы позлить ее. «Конечно же, он снова играет со мной, как играл тогда, в свои полуденные приходы, – думала она. – И видно, что он не забыл, как мы тогда флиртовали». То, как Маноли смотрел на нее, как он наклонялся вперед, обращаясь к ней так, словно в комнате нет никого, кроме них, не позволяло усомниться в этом. Ах, если бы в комнате и впрямь никого не было! Час, проведенный в обществе Маноли, стал для Анны одновременно сладостным и мучительным.

Говорили в основном о предстоящей свадьбе – о том, на какой день назначена церемония, кого пригласили, а кого нет, о роли попечителя свадьбы, предложенной Андреасу. Когда Мария и Маноли собрались уходить, было уже довольно темно. Чтобы гости не ударились о какой-нибудь предмет мебели, Элефтерия зажгла неяркую лампу.

– Анна, я хотела сказать тебе еще кое-что, – проговорила Мария, решив не уходить, не обсудив эту важную тему. – Ты не могла бы на днях навестить отца? Я знаю, что ты занята, но он был бы очень рад тебя повидать.

– Хорошо, зайду, – с необычайной для себя покладистостью ответила Анна. – Я и впрямь совсем забыла о своих дочерних обязанностях – очень некрасиво с моей стороны. Я обязательно приеду в Плаку. Как насчет третьей среды сентября? Так будет удобно?

Анна произнесла это непринужденным тоном, но Мария ощутила скрытое в словах раздражение. Ее сестра хорошо знала, что среда для нее в сентябре ничем не отличалась от среды в апреле, июне или августе, – как, впрочем, и от любого другого дня недели. Она шесть дней в неделю делала одни и те же домашние дела, и если не брать во внимание воскресений, то не было абсолютно никакой разницы, в какой день приедет Анна. Кроме того, Мария ожидала, что ее сестра навестит их пораньше.

– Вполне. Я передам отцу, – сказала она. – Я уверена, он будет ждать твоего приезда с нетерпением. Обычно он возвращается со Спиналонги часов в пять – привозит доктора Лапакиса.

«Черт побери, зачем она упоминает об острове?!» – подумала Анна. Она надеялась, их связь с колонией прокаженных навсегда осталась в прошлом, и знала, что Марии тоже лучше не ворошить прошлое – по крайней мере, в присутствии Вандулакисов. Почему бы ныне забыть о том, что было давно? Все и так знают, что Гиоргис постоянно возит на Спиналонгу товары и доктора Лапакиса. Зачем лишний раз напоминать об этом?

После теплого прощания Мария и Маноли сели в автомобиль и уехали. По дороге Мария думала о том, что хоть Анна и была излишне резка, но лед в их отношениях, похоже, начал таять. Она всегда старалась не судить сестру, сдерживать критические замечания, так и просившиеся на язык, но удавалось ей это с переменным успехом.

– Анне надо возобновить поездки в Плаку, – сказала она. – Если отец останется один, ей придется навещать его чаще.

– Сомневаюсь, что она будет это делать, – ответил Маноли. – Для этого ей придется каждый раз заставлять себя. И потом, ей не нравится, когда все идет не так, как она хочет.

Это замечание озадачило Марию. Маноли говорил об Анне с уверенностью человека, который хорошо ее понимает. Понять мотивы поведения Анны было не так уж сложно, тем не менее девушку удивило, как Маноли смог сделать столь точные выводы.

Мария начала вести обратный отсчет дней до свадьбы. До нее оставалось четыре недели. Она хотела бы, чтобы это время пролетело как можно быстрее, но мысль о том, что ей придется оставить отца одного, по-прежнему камнем лежала на сердце. Девушка решила заранее сделать все возможное, чтобы облегчить для отца тяготы новой жизни. Прежде всего она постаралась, насколько это возможно, привести дом в порядок. Летом, когда температура как снаружи, так и внутри дома была почти нестерпимой, делать генеральную уборку было непросто. С наступлением сентября стало немного прохладнее, и Мария с энтузиазмом принялась за дело.

Подошла среда, в которую пообещала приехать Анна. Мария знала, что в доме еще оставались кое-какие вещи сестры, и решила, что она, возможно, захочет забрать их с собой. «Быть может, скоро ей понадобятся детские игрушки», – рассуждала девушка, уверенная, что рано или поздно в доме Вандулакисов родится ребенок.

Обычно столь тщательную уборку дома Мария выполняла только весной, но это был особый случай. В целом в маленьком домике царил порядок – Мария всегда была образцовой хозяйкой, тем не менее следовало пересмотреть старый шкаф, наполненный мисками и тарелками, которыми редко пользовались, но которые все же не мешало бы вымыть. Кроме того, следовало натереть мебель, почистить подсвечники и картинные рамы.

Работая, Мария тихо напевала под музыку, звучавшую по радио. Было три часа дня.

В динамиках зазвучала одна из ее любимых песен в исполнении Микоса Теодоракиса. Энергичная мелодия бузуки была идеальным аккомпанементом для такой работы, как уборка, и Мария включила громкость на максимум. Музыка заглушила звук открывшейся двери, а поскольку Мария в тот момент стояла к двери спиной, то не заметила, как Анна тихо проскользнула в дом и уселась на стул.

Минут десять Анна наблюдала, как работает сестра. Она не собиралась помогать Марии – хотя бы потому, что на ней было белое платье из тончайшего хлопка, расшитое голубыми цветами. Она получала извращенное удовольствие от вида усердно работающей сестры, но что-то мешало ей полностью наслаждаться минутой. Как может Мария выглядеть довольной жизнью и беззаботно напевать, драя запыленные полки шкафа? Впрочем, когда Анна вспомнила о мужчине, за которого вскоре должна была выйти замуж сестра, то сказала себе, что у Марии и впрямь есть основания быть счастливой. Как же это обидно! Анна недовольно пошевелилась, и Мария, услышав скрип дерева по каменному полу, от неожиданности вздрогнула.

– Анна! – вскрикнула она. – И давно ты здесь сидишь?

– Да уж давненько, – бесцветным тоном произнесла ее сестра. Она знала, что Марии не понравится, что она тайком наблюдала за ней.

Мария соскочила со стула и сняла передник.

– Приготовить лимонад? – спросила она, мгновенно забыв о выходке сестры.

– Если можно, – сказала Анна. – Жаркий выдался сентябрь, правда?

Мария разрезала несколько лимонов пополам, выдавила сок в кувшин, разбавила его водой, добавила сахар и тщательно перемешала. Разговор возобновился лишь после того, как обе выпили по паре стаканов кисло-сладкого напитка.

– Что ты делаешь? – спросила Анна. – Ты когда-нибудь прекратишь работать на износ?

– Я навожу в доме порядок, ведь скоро отцу придется жить здесь одному, – ответила Мария. – Я тут приготовила кое-что для тебя. – С этими словами она указала на гору игрушек в углу – там были куклы, флейта, детский набор для пряжи…

– Может быть, тебе это понадобится даже раньше, чем мне! – как-то чересчур резко бросила Анна. – Уж конечно, после свадьбы вы с Маноли захотите продолжить род Вандулакисов.

Ей и так было сложно скрывать ревность к Марии, а немудреное замечание сестры переполнило чашу ее терпения. Ее уже давно тяготило то, что им с Андреасом никак не удавалось зачать ребенка.

В глаза Анне бросился выжатый лимон, лежащий на столе. «Вот и я такая же бесплодная и кислая, как эта шкурка», – с горечью подумала она.

– Анна, в чем дело?

Не задать этот вопрос было невозможно, хотя Марии не очень-то хотелось приставать к раздражительной сестре с расспросами.

– Я чувствую, у тебя что-то не складывается. Может, расскажешь?

Меньше всего в сложившейся ситуации Анне хотелось открыться сестре. Она приехала повидать отца, а не излить Марии душу.

– У меня все хорошо, – все так же резко ответила она. – Знаешь, я загляну к Савине. Вернусь позже, когда придет Фотини.

Когда она повернулась, чтобы уйти, Мария заметила, что тонкая ткань ее облегающего белого платья влажная от пота. То, что сестру что-то очень беспокоило, было ясно как божий день, но ясно было и то, что Анна не собирается ничего ей рассказывать. Возможно, она чем-то поделится с Савиной и Мария узнает обо всем из третьих рук. В течение многих лет чувства ее сестры были для всех как на ладони – они напоминали плакаты с объявлением о концерте, развешанные на всех деревьях, столбах и заборах. В прошлом Анна никогда ничего не скрывала, теперь же она напоминала ежа, свернувшегося в тугой колючий клубок.

Мария вновь принялась убирать дом и занималась этим, пока через час с лишним не вернулся Гиоргис. Девушка поймала себя на мысли, что едва ли не впервые за последнее время ее не угнетает перспектива расставания с ним. Для человека своего возраста отец был в хорошей физической форме, и Мария вдруг ощутила уверенность, что он проживет и без нее. Гиоргис давно уже примирился с жизнью вдовца, и Мария знала, что в компании друзей из бара он не будет скучать долгими зимними вечерами.

– Приехала Анна, – бодро сказала она. – Она вышла, но скоро должна вернуться.

– И куда она пошла? – спросил Гиоргис.

– Кажется, к Савине.

Тут в дом вошла Анна. Она сердечно обняла отца, после они уселись за стол и разговорились. Мария тем временем приготовила напиток. Разговор вышел живым, но каким-то поверхностным. Чем занимается Анна? Закончила ли она ремонт в обоих домах Вандулакисов? Как дела у Андреаса? Однако вопросы, ответы на которые Марии хотелось услышать больше всего, – довольна ли Анна жизнью и почему она так редко бывает в Плаке, – так и не прозвучали. Кроме того, ни словом не была упомянута предстоящая свадьба Марии. Час спустя Анна поднялась и сказала, что ей пора. Напоследок она пригласила отца на обед в следующее воскресенье.

После ужина Гиоргис пошел в бар, а Мария решила, что выполнит еще одно, последнее дело. Сбросив обувь, она стала взбираться по шаткой лестнице, чтобы протереть от пыли верх высокого буфета, и вдруг заметила на ноге какое-то странное пятно. Ее сердце тревожно забилось. Если не присматриваться, пятно можно было и не заметить. Оно выглядело так, словно Мария где-то несильно обожгла кожу и та слезла, обнажив нижний, более бледный слой. Возможно, особых причин волноваться не было, но Мария почувствовала, как все у нее внутри сжалось. Обычно девушка мылась уже после наступления темноты, и в бледном свете лампы могла еще долго не обратить внимания на необычную отметину. Она решила, что поделится с Фотини, а отца пока лучше не волновать. Им и без того было над чем ломать голову.

Та ночь стала самой беспокойной в жизни Марии. До самого рассвета она так и не сомкнула глаз. Это пятно могло быть чем угодно, тем не менее Мария была почти уверена, что оно порождено проказой. Ночные часы тянулись мучительно медленно, и сколько она ни ворочалась, короткий сон пришел к ней лишь под утро. Но и он не принес облегчения – ей снились мать и бурное море, которое раскачивало остров Спиналонгу, словно огромный корабль. Проснувшись, девушка с радостью увидела, что солнце уже взошло. Она решила, что сразу же пойдет к Фотини. Ее подруга всегда поднималась в шесть утра, мыла тарелки, оставшиеся с вечера, и готовила еду на новый день. Казалось, Фотини работает больше, чем кто-то другой в деревне, а если учесть, что она была уже на седьмом месяце беременности, то несложно догадаться, как тяжело ей приходится.

– Мария? Почему так рано? – воскликнула Фотини. Она сразу заметила, что подругу что-то тревожит, и предложила: – Хочешь кофе?

Мария кивнула. Они сели за большой кухонный стол.

– В чем дело? – спросила Фотини. – У тебя такой вид, словно ты не спала всю ночь. Ты что, нервничаешь из-за свадьбы?

Тени под глазами Марии были такими же темными, как приготовленный Фотини кофе, к которому она так и не притронулась. Ее глаза наполнились слезами.

– Мария, что случилось? – повторила Фотини, протянув руку и накрыв ладонью запястье подруги. – Расскажи же!

– Вот что случилось, – ответила Мария, поднялась и поставила ногу на стул.

Глазам Фотини открылся участок бледной кожи.

– Видишь? – спросила Мария.

Фотини сразу поняла, почему у подруги такой встревоженный вид. Из брошюр, которые регулярно разносили в Плаке, жители деревни знали, как примерно выглядят первые видимые симптомы лепры, а то, что Фотини увидела на ноге Марии, было очень похоже на описание и рисунки.

– Что же делать? – тихо спросила Мария, даже не вытирая слез, которые заструились по щекам. – Что дальше?

– Прежде всего, – спокойно ответила Фотини, – никто не должен об этом знать. Быть может, ничего страшного не произошло, а люди сразу начнут делать неприятные выводы – особенно это касается Вандулакисов. Надо поставить квалифицированный диагноз. Ведь твой отец каждый день возит доктора на остров и обратно? Почему бы тебе не попросить его осмотреть тебя?

– Доктор Лапакис – друг отца, но он слишком часто бывает в деревне, и кто-то может услышать, что я к нему обращалась. Есть и другой доктор – он часто приезжал на остров до войны. Я не могу вспомнить, как его звали, но мне кажется, что он работал в Ираклионе. Отец наверняка его помнит.

– Значит, надо обратиться к нему. Скоро твоя свадьба, и никого не удивит, что ты едешь в Ираклион.

– Но ведь для этого придется все рассказать отцу! – всхлипывала Мария.

Она пыталась вытереть слезы, но они текли из ее глаз ручьем. Скрывать что-то от отца не было смысла – Гиоргис должен был все узнать, как ни хотелось Марии защитить его от плохих известий.

Девушка вернулась домой. Было лишь восемь часов, но Гиоргис уже ушел, так что пришлось дожидаться его возвращения вечером. Мария решила, что попытается отогнать мрачные мысли работой, которую начала вчера. Она с пылом приступила к делу, до блеска полируя мебель и вытирая пыль во всех уголках, до которых была в состоянии дотянуться.

Примерно в одиннадцать часов в дверь постучали. Это была Анна. Бессонная ночь начала сказываться на состоянии Марии, и она чувствовала себя измученной.

– Привет, Анна, – тихо сказала она. – Как быстро ты пришла снова!

– Я кое-что забыла, – ответила ее сестра. – Свою сумочку. Должно быть, сунула ее под подушку.

Она подошла к дивану и перевернула подушечку. Там действительно лежала небольшая сумка из такой же ткани, как платье, в котором Анна была вчера.

– Я так и знала, что оставила ее здесь.

Марии отчаянно хотелось лечь.

– Не хочешь выпить чего-нибудь холодного? – спросила она с высокого стула, на котором сидела, и вдруг заметила, что Анна не сводит с нее неподвижного взгляда.

Поежившись, девушка спрыгнула на пол. Глаза Анны по-прежнему не отрывались от ее обнаженных ног. Несомненно, она уже заметила зловещее пятно, и Марии не было смысла притворяться, что ничего не произошло.

– Что это за пятно у тебя на ноге? – требовательно спросила Анна.

– Да откуда мне знать? – словно защищаясь, ответила Мария. – Наверное, ничего серьезного.

– Дай-ка я посмотрю поближе!

Мария решила, что не будет ссориться со своей сестрой, а та наклонилась и принялась пристально всматриваться в отметину на ноге.

– Я уверена, что ничего серьезного, но на всякий случай надо будет показаться врачу, – твердо заявила Мария.

– Ты уже сказала об этом отцу? А Маноли? – поинтересовалась Анна.

– Пока что ни тот, ни другой ничего не знают.

– Ну и когда ты собираешься рассказать? Если будешь тянуть, я сама им скажу. Пятно очень похоже на проказу, – заявила Анна.

Она не хуже, чем сама Мария, знала, что означает диагноз «лепра».

– Анна, послушай, я сегодня же все расскажу отцу, – сказала Мария. – Но никто другой не должен об этом узнать. Возможно, это совсем не так страшно.

– У тебя через месяц свадьба, так что лучше поторопиться. Как только будет готов анализ, дай мне знать.

Анна говорила каким-то странным тоном, и Марии даже показалось, что она получает удовольствие от мысли, что у сестры проказа.

– Если от тебя не будет вестей в течение двух недель, я вернусь, – добавила Анна.

С этими словами она вышла из дома, громко хлопнув дверью. Если не считать отчаянно колотящегося сердца Марии, единственным признаком того, что ее сестра только что была здесь, был легкий запах французских духов.

Тем же вечером Мария показала свою ногу Гиоргису.

– Надо ехать к доктору Кирицису, – сразу сказал тот. – Он работает в главной больнице Ираклиона. Я сейчас же напишу ему письмо.

Больше он ничего не сказал, но с этой минуты в его желудке постоянно стоял тугой комок страха.

Глава пятнадцатая

Спустя неделю от доктора Кирициса пришел ответ:

«Уважаемый господин Петракис!

Благодарю Вас за доверие. Мне было очень неприятно услышать о Ваших подозрениях, и я сделаю все возможное, чтобы помочь Вашей дочери. Жду Вас в понедельник 17 сентября, в середине дня.

Также я хотел бы выразить сожаление в связи со смертью Вашей супруги Элени. Я знаю, что опоздал на несколько лет, но лишь недавно узнал о ее кончине от доктора Лапакиса, с которым я возобновил контакты.

Искренне ваш,

Николаос Кирицис».

До назначенного дня оставалось несколько суток, и это стало некоторым облегчением для отца и дочери: все это время беспокойство из-за пятна на ноге Марии не давало им вздохнуть свободно.

В понедельник, позавтракав, они отправились в трехчасовую поездку до Ираклиона. Никто из односельчан не усмотрел в этом ничего необычного: они решили, что отцу и дочери нужно что-то купить к предстоящей свадьбе. Всем известно, что самые лучшие платья продаются именно в Ираклионе.

Поездка по прибрежной дороге порядком утомила Гиоргиса с Марией, а когда их глазам открылась внушительная гавань с венецианским фортом, Мария в очередной раз пожалела, что ей пришлось поехать в Ираклион. Никогда еще не видела она такой суматохи и такого количества пыли, а рев моторов грузовиков и шум строительных работ буквально оглушали ее. Гиоргис не бывал в городе с войны, и если не считать массивных стен, которые выдержали немецкие бомбардировки и остались такими же, какими были всегда, то Ираклион изменился до неузнаваемости. Еще довольно долгое время отец и дочь ехали по городу, вдоль удивительно похожих одна на другую пышных площадей с фонтанами. Лишь некоторое время спустя Гиоргис с досадой понял, что они наматывают по центру города круги. Остановившись, он спросил, как проехать к больнице, и им указали на недавно построенное новое здание.

Было без десяти двенадцать. На то, чтобы пройти лабиринт коридоров и найти отделение доктора Кирициса, им понадобилось еще минут двадцать.

– Мы опаздываем! – угрюмо заметил Гиоргис.

– Ничего страшного. Я знаю, доктор Кирицис нас поймет. Мы не виноваты, что город превратился в настоящий лабиринт и что они построили такую большую больницу, – ответила Мария.

За дверями отделения их встретила медсестра, которая предложила отцу с дочерью присесть и записала имя и фамилию Марии и цель их визита.

– Доктор Кирицис вас вызовет, – сказала она.

Мария и Гиоргис сидели молча, вдыхая незнакомый запах антисептических средств, которым был наполнен воздух больницы. Говорить было, по существу, не о чем, и они наблюдали за медсестрами в белых халатах, которые стремительно проходили по коридору, и за редкими пациентами на каталках. Спустя несколько минут медсестра предложила им пройти в кабинет.

Война изменила лицо Ираклиона, но еще сильнее она сказалась на внешности доктора Кирициса. Несмотря на то что очертания его стройного тела практически не изменились, густые черные волосы обильно подернулись сединой, а на гладком когда-то лице залегли глубокие морщины, порожденные тревогами и тяжелой работой, – словом, доктор Кирицис выглядел старше, чем на свои сорок два года.

– Добрый день, господин Петракис, – сказал он, выходя из-за стола и протягивая Гиоргису руку.

– Это моя дочь Мария, – представил девушку Гиоргис.

– Очень приятно, деспинеда Петракис. С тех пор как я видел вас в последний раз, прошло больше десяти лет – вы тогда были совсем еще ребенком, – сказал Кирицис, пожимая Марии руку. – Итак, присаживайтесь и расскажите, какова цель вашего визита.

Мария стала сбивчиво описывать обнаруженные признаки болезни.

– Две недели назад я заметила на левой ноге бледное пятно. Оно немного нечувствительное и кажется сухим по сравнению с кожей в других местах. Я хорошо помню о том, что случилось с матерью, поэтому очень испугалась, когда это увидела. И вот мы здесь.

– Вы заметили изменения только на ноге или и в других местах?

Мария перевела взгляд на отца. После первой отметины она нашла еще несколько. Ее никто никогда не видел без одежды, а повернуться так, чтобы можно было рассмотреть спину в маленьком зеркале в спальне, было непросто, но даже в тусклом свете ей удалось разглядеть на теле еще несколько пятен. Пятно на ее ноге больше не было единственным.

– Не только, – ответила она доктору. – Есть и другие.

– Мне необходимо осмотреть их. А если понадобится, то и взять кожные мазки.

С этими словами доктор Кирицис поднялся и жестом пригласил Марию пройти в операционную, оставив Гиоргиса в кабинете рассматривать анатомические плакаты на стенах. Сначала Кирицис осмотрел пятно на ноге Марии, затем перешел к спине. Чувствительность кожи он проверял с помощью сначала пера, а затем булавки. Доктор сразу заметил, что нервные окончания в кожных покровах поражены, но была ли это лепра, сложно было сказать наверняка. Он занес в карточку подробное описание состояния пациентки и схематически зарисовал расположение пятен на ее теле.

– Госпожа Петракис, мне очень жаль, но придется сделать анализ кожи. Это будет продолжаться недолго, однако будьте готовы к тому, что процедура немного болезненная.

Мария молча наблюдала, как Кирицис и медсестра готовят предметные стекла и необходимые инструменты. Лишь месяц назад она с гордостью демонстрировала подругам свой обновленный туалет – шелковые ночные рубашки легче перышка и чулки, прозрачные, как крылья стрекозы. Когда она примеряла эти чулки, они почти не ощущались на ее стройных ногах, девушке даже казалось, что на ней ничего нет: если бы не темный шов под бедрами, чулки можно было просто не заметить. А еще она примеряла туфельки, которые собиралась надеть в день свадьбы, – а теперь ступни, на которых так красиво смотрелись туфли, должен был разрезать неведомый хирургический инструмент.

– Госпожа Петракис, прошу вас прилечь на кушетку, – ворвались в ее воспоминания слова Кирициса.

Скальпель был острым, как бритва. Он вошел под кожу миллиметра на два, но у страха глаза велики, и Марии показалось, что ее режут на полоски, как кусок говядины. Доктор Кирицис быстро вырезал под кожей кусок мягкой ткани, достаточно большой, чтобы можно было рассмотреть его под микроскопом. Мария поморщилась, ее глаза наполнились слезами боли и страха. Затем Кирицис взял образец ткани с ее спины, а медсестра быстро нанесла на разрез антисептическую мазь и приложила ватный тампон.

Когда кровотечение прекратилось, медсестра помогла девушке подняться с кушетки. Они вернулись в кабинет доктора Кирициса.

– Результаты анализов будут у меня через несколько дней, – сообщил доктор. – Я проверю образцы на наличие бациллы Хансена, которая является единственным надежным указанием на лепру. Я могу сообщить результаты в письме, или, если хотите, приезжайте ко мне сами. Я считаю, что будет лучше для всех, если я сообщу диагноз лично.

Несмотря на необходимость повторить долгую и утомительную поездку в Ираклион, отец и дочь единодушно решили, что не хотят получить подобное известие по почте.

– Мы будем здесь, – ответил за девушку Гиоргис.

Они договорились, что приедут к доктору Кирицису в это же время на следующей неделе. Как настоящий профессионал, Кирицис ничем не выдал своих мыслей относительно состояния девушки. Безусловно, он не хотел вызывать у нее и ее отца ни ненужного беспокойства, ни напрасных надежд, а потому держался нейтрально, почти безразлично.

Это была самая тяжелая неделя в жизни Марии. Одна лишь Фотини знала, что ее подруга оказалась на самом краю бездонной пропасти. Она пыталась занять Марию как можно большим количеством дел, но ничто не могло отвлечь девушку от мыслей о том, что должно произойти в следующий понедельник.

За три дня до второй поездки в Ираклион, в пятницу, в Плаке появилась Анна. Ей не терпелось узнать, сдала ли Мария анализ и каков результат. Услышав, что результатов пока нет, Анна стала допытываться, когда они будут известны. В ее вопросах даже близко не ощущалось ни тревоги за сестру, ни сочувствия. Мария отвечала односложно, и в конце концов молодая женщина ушла.

Как только она скрылась из виду, Мария бросилась к Фотини. Ее встревожила достаточно заметная нотка радости, которая звучала в голосе Анны.

– Я думаю, она хочет узнать результаты твоего анализа, потому что они так или иначе касаются ее лично, – сказала Фотини, взяв подругу за руку. – Но давай не будем об этом, надо верить в лучшее.

Всю неделю Мария пряталась от людей. Она послала Маноли записку, в которой сообщила, что плохо себя чувствует и не сможет встретиться с ним в воскресенье. К счастью, Маноли не стал допытываться о причине, а когда встретился в баре Плаки с будущим тестем, тот подтвердил слова Марии и заверил молодого человека, что его дочь должна вскоре поправиться. Невозможность видеть Маноли еще больше расстраивала Марию. Она скучала по своему жизнерадостному жениху, а мысль о том, что их брак может сорваться, повергала ее в ужас.

Настал долгожданный понедельник, и Мария с Гиоргисом вновь отправились в Ираклион. На этот раз им не составило труда отыскать больницу и кабинет доктора Кирициса. Встретившая их медсестра сообщила, что доктор задерживается, но должен подойти в течение получаса. Мария уже не в силах была сдержать беспокойство – все эти тридцать минут она нервно расхаживала по коридору взад-вперед.

Наконец появился доктор Кирицис. Он долго рассыпался в извинениях за то, что заставил их ждать, да и вообще держался совсем иначе, чем в прошлый раз. Карточка Марии лежала на его столе поверх других бумаг. Он на секунду открыл ее и тут же закрыл – как будто ему надо было что-то перепроверить. Разумеется, на самом деле он отлично знал, что должен сказать этим людям, и никаких причин тянуть с ответом у него не было. Доктор сразу перешел к делу:

– Госпожа Петракис, к сожалению, в пробах вашей кожи обнаружены бациллы, которые являются несомненным признаком присутствия лепры в организме. Мне очень жаль.

Он сам не знал, на кого это известие произвело более разрушительное воздействие – на отца или на дочь. Девушка как две капли воды походила на покойную мать, и Кирицис хорошо понимал всю горечь трагического сходства их судеб. Подобные мгновения были едва ли не самыми сложными в работе врача. Разумеется, он мог произнести несколько стандартных успокаивающих фраз наподобие «Болезнь пока еще пребывает в начальной стадии, и я уверен, что мы сможем помочь вам» или «Как хорошо, что мы так рано ее обнаружили». Тем не менее, сути дела это не меняло: новость, которую он сообщил Марии и ее отцу, была самой настоящей катастрофой.

Отец и дочь сидели молча, переваривая ужасное известие. Их самые худшие страхи воплотились в жизнь, и они оба подумали о Спиналонге, которая в ближайшее время должна была стать домом и судьбой Марии. Всю прошлую неделю девушка не находила места от тревоги, однако пыталась убедить себя, что в конечном счете все будет хорошо, но ее надеждам так и не суждено было сбыться.

Кирицис знал, что следует разорвать гнетущее молчание, воцарившееся в кабинете, и попытаться как-то ободрить свою пациентку и ее отца.

– Я понимаю, новость просто ужасна, и мне очень жаль, что ее сообщил вам именно я, – сказал он. – Однако вы не должны забывать о том, что за последние годы в лечении лепры произошел значительный прогресс. Господин Петракис, когда заболела ваша жена, в нашем распоряжении были лишь крайне примитивные методы лечения, теперь же наши возможности борьбы с лепрой существенно расширились, и я искренне надеюсь, госпожа Петракис, что мы сможем применить их с большой пользой для вас.

Мария не отрывала взгляд от пола. Она слышала слова доктора Кирициса, но они долетали до нее как будто издалека. Она подняла глаза лишь после того, как услышала обращение к себе.

– По моему мнению, – продолжал доктор Кирицис, – до того как ваша болезнь активизируется, может пройти восемь-десять лет. В настоящее время у вас наблюдается нейтральный тип лепры, и если состояние вашего здоровья не ухудшится, перехода в лепроматозную, или бугорковую, форму случиться не должно.

«Что он хочет сказать? – подумала Мария. – Что я приговорена к смерти, но до приведения приговора в исполнение еще далеко?»

– И что дальше? – едва слышно спросила она, впервые за время пребывания в кабинете посмотрев доктору в глаза.

По его уверенному взгляду она поняла, что этот человек не побоится сообщить правду, какой бы та ни была. Ей оставалось лишь одно: быть храброй – если не ради себя, то хотя бы ради отца.

«Я не заплачу!» – твердо сказала себе девушка.

– Я напишу доктору Лапакису письмо, в котором объясню положение дел, а вы в течение следующей недели, самое позднее – десяти дней, должны будете переселиться на Спиналонгу. Наверное, это понятно и так, но я все равно посоветую вам как можно меньше распространяться о своем состоянии, исключение следует сделать только для близких. У большинства людей крайне архаичные представления о лепре: они считают, что можно заразиться, просто находясь в одном помещении с больным.

В разговор вмешался Гиоргис:

– Мы знаем, что люди думают о лепре. Спиналонга расположена совсем близко от нашей деревни, и это говорит само за себя.

– Существующие предубеждения совершенно лишены научного основания, – заверил его доктор Кирицис. – Ваша дочь могла заразиться лепрой когда и где угодно, но, боюсь, большинство людей слишком невежественны, чтобы осознавать это.

– Ну что, поехали, – обратился Гиоргис к Марии. – Доктор уже сказал все, что нам следовало знать.

– Да, спасибо, доктор, – ответила девушка.

На нее вдруг снизошло полное спокойствие: неопределенность кончилась, и теперь она точно знала, что ей надлежит делать и где пройдет остаток ее жизни. Она будет жить не с Маноли под Элундой, а совсем одна и на Спиналонге. Мало того, она ощущала нечто вроде облегчения: ведь теперь ее будущее стало таким понятным!

Кирицис встал, чтобы проводить их, и открыл перед ними дверь кабинета.

– И еще одно, – сказал он. – Некоторое время назад я снова начал переписываться с доктором Лапакисом, а скоро собираюсь возобновить свои поездки на Спиналонгу. Таким образом, я буду принимать участие в вашем лечении.

Марии и Гиоргису было понятно, что доктор пытается хоть как-то приободрить их, но должного эффекта его слова не возымели.

Отец с дочерью вышли из больницы на свет яркого послеполуденного солнца. Вокруг сновали какие-то люди, которые понятия не имели о горе, вновь постигшем семью Петракис. Жизнь текла своим чередом, и то, что произошло с Марией, никак не влияло на мир, в котором она жила. Как же Мария завидовала всем этим людям с их мелкими бытовыми проблемами, которые лишь несколько дней назад были частью и ее жизни, а теперь навсегда остались в прошлом! Всего лишь за один час жизнь ее и ее отца полностью изменилась. Они приехали в госпиталь, лелея в душе надежду на лучшее, но теперь надежды не осталось.

Говорить было не о чем, поэтому первая половина поездки назад прошла в полном молчании. Наконец Мария спросила:

– Кому мы скажем первому?

– Сначала мы должны все рассказать Маноли, потом Анне и Вандулакисам. После этого необходимость что-то рассказывать остальным отпадет сама собой: все и так будут знать.

Они обсудили то, что нужно сделать до переезда Марии на Спиналонгу. Этих дел было совсем немного: до свадьбы оставалось мало времени и почти все было готово к ее отъезду из отчего дома.

Подъехав к дому, они увидели автомобиль Анны. Меньше всего на свете Марии сейчас хотелось видеть сестру – с гораздо большим удовольствием она поговорила бы с Фотини. Однако Анна оставила у себя ключ от дома, и избежать встречи с ней было невозможно. Уже почти стемнело. Анна сидела в полумраке, дожидаясь их возвращения. Заметив угрюмые лица сестры и отца, она сразу поняла, какие новости они привезли.

– Ну что, какой результат? – требовательно спросила она.

– Положительный.

Это слово на миг сбило Анну с толку. Если результат хороший, почему такие мрачные лица? Она и сама не знала, какой исход был бы лучшим для нее. Если бы у сестры не обнаружили лепру, она вышла бы за Маноли – для Анны этот вариант был нежелательным. Но если бы у Марии все же нашли лепру, это неизбежно повлияло бы на положение Анны в семействе Вандулакис. Вандулакисы рано или поздно узнали бы, что Мария была не первым представителем фамилии Петракис, которому пришлось переехать на Спиналонгу. Ни то, ни другое ее не устраивало, но из двух зол всегда есть меньшее.

– И что это означает? – поинтересовалась Анна.

– У меня лепра, – ответила сестра.

Эти слова прозвучали как приговор. Даже Анна не нашла что ответить. Все они отлично понимали, что означает такой диагноз, и необходимости обсуждать что-то не было.

– Я сегодня же поговорю с Маноли, – решительно заявил Гиоргис. – А завтра повидаю Александроса и Элефтерию. Надо как можно быстрее предупредить их всех.

С этими словами он вышел из комнаты. Его дочери некоторое время сидели вместе, но ни о чем не говорили. Анна раздумывала, стоит ли что-то рассказывать свекрови и свекру еще до того, как с ними поговорит Гиоргис. Возможно, если она сама сообщит им правду, это смягчит удар?

Несмотря на то что было уже довольно поздно, Гиоргис знал, что найдет Маноли в баре. Подойдя к молодому человеку, он не стал говорить обиняками, а сразу перешел к делу.

– Маноли, мне нужно поговорить с тобой, – сказал он.

Они сели за столик в дальнем углу бара, где их никто не мог услышать.

– У меня плохие новости. Боюсь, Мария не сможет выйти за тебя.

– А что случилось? Почему? Да говорите же!

В голосе Маноли слышалось искреннее недоумение. Он знал, что Мария вот уже несколько дней плохо себя чувствует, но решил, что ничего серьезного у нее быть не может.

– Расскажите, что произошло! – повторил он.

– У Марии нашли лепру.

– Лепру?! – прорычал Маноли.

Это слово громом разнеслось по бару, заставив всех посетителей замолчать. Впрочем, лепра была для жителей Плаки самой обыденной вещью, и вскоре гул голосов возобновился.

– Лепра… – уже тише повторил Маноли.

– Да, лепра. Послезавтра я отвезу ее на Спиналонгу.

– А как она заразилась? – спросил молодой человек, которого мгновенно охватила тревога за собственное здоровье.

Что мог ответить Гиоргис? Что лепра может в течение многих лет дремать в организме, не проявляясь абсолютно никакими симптомами, и что, скорее всего, Мария заразилась от матери? Мысли Гиоргиса перешли на Анну и на те последствия, которые могло иметь это известие для нее. Вероятность того, что она тоже когда-нибудь заболеет проказой, была бесконечно мала, но Гиоргис знал, что в этом еще надо убедить Вандулакисов.

– Я не знаю. Но не думаю, что кто-то мог заразиться от нее, – ответил он вслух.

– Даже не знаю, что сказать. Какая ужасная новость!

Маноли передвинул свой стул подальше от Гиоргиса. Он сделал это неосознанно, тем не менее его жест говорил о многом – от такого человека вряд ли стоило ждать слов утешения. Гиоргис смотрел на своего несостоявшегося зятя, словно видел его впервые. Маноли совсем не выглядел как жених, убитый известием о том, что свадьба с девушкой его мечты не состоится. Да, он был потрясен, но не более того.

Ему было грустно, что для Марии все сложилось так неудачно, однако это не было концом его мира. Маноли любил Марию, но за свою жизнь он страстно любил и с десяток других женщин, и не приходилось сомневаться, что рано или поздно его чувства найдут себе другой предмет. Мария не была его единственной, настоящей любовью – по правде говоря, он вообще не верил в это понятие. По его представлениям, любовь была чем-то вроде товара, и если ты от рождения щедро наделен способностью любить, то у тебя всегда остается кое-что в запасе для следующих женщин. Бедная Мария! Насколько было известно Маноли, лепра являлась ужасной смертельной болезнью, но ведь если бы Мария обнаружила ее у себя чуть позже, он и сам мог ею заразиться! Боже упаси…

Мужчины поговорили еще некоторое время, и Гиоргис поднялся, чтобы идти домой. Завтра ему надо было встать очень рано: следовало навестить Александроса и Элефтерию.

Когда на следующее утро он приехал в дом Вандулакисов, те уже дожидались его. Заметно нервничавшая служанка проводила его в гостиную, где с каменными лицами сидели Александрос, Элефтерия, Андреас и Анна.

Зная, что подлинная история ее семьи рано или поздно все равно станет известна Вандулакисам, Анна призналась Андреасу, что ее мать умерла на Спиналонге. Она решила, что при сложившемся положении дел честность может пойти ей на пользу. Однако она просчиталась: несмотря на то что Александрос Вандулакис был образованным и умным человеком, его представления о лепре ничем не отличались от представлений безграмотного крестьянина. Анна как могла пыталась убедить всех, что лепра передается только при прямом контакте и что даже в этом случае вероятность заболеть ею не так уж велика, но старший Вандулакис, похоже, верил в древний миф о том, что эта болезнь является наследственной и что ее порождает проклятие, павшее на предков больного. Переубедить его в этом было невозможно.

– Почему вы так долго держали в тайне болезнь Марии? – спросил он вне себя от ярости. – Вы опозорили свою семью!

Элефтерия пыталась успокоить мужа, но он был настроен крайне воинственно.

– Во имя приличий, – продолжал Александрос, – мы не станем изгонять Анну из нашей семьи, но никогда не забудем, что вы возмутительным образом обманули нас. Мы узнали, что в вашей семье даже не один, а двое прокаженных. Если бы наш племянник Маноли женился на вашей дочери, это было бы полной катастрофой – к счастью, этого удалось избежать. Гиоргис, мы будем рады, если отныне вы станете обходить этот дом стороной. Анна будет навещать вас в Плаке, но здесь вас больше не ждут.

За все время беседы никто так и не поднял вопрос о судьбе Марии, не высказал слов сочувствия ее отцу. Семейство Вандулакис давало понять, что все это их больше не интересует, и даже добросердечная Элефтерия молчала, не желая словами в защиту Петракисов вызывать гнев мужа. Гиоргис понял, что говорить больше не о чем, и в последний раз вышел из дома своей дочери. На обратном пути в Плаку его грудь разрывали сдерживаемые рыдания: его семья распалась окончательно. У него больше не было ни жены, ни дочерей.

Глава шестнадцатая

Приехав домой, Гиоргис увидел, что Марии помогает Фотини. Когда он вошел, они прервали разговор и дружно посмотрели на него. Девушки без слов поняли, что встреча с Вандулакисами прошла неудачно: Гиоргис выглядел еще более бледным и удрученным, чем можно было ожидать.

– Да неужто в них совсем нет жалости? – вскричала Мария, вскочив и бросившись к отцу.

– Мария, не надо их осуждать. Им есть что терять.

– Да, но что они тебе сказали?

– Они сказали, что сожалеют о том, что брак не состоится.

В каком-то смысле Гиоргис говорил правду – но лишь небольшую ее часть. Зачем было сообщать Марии, что Вандулакисы больше не хотят его видеть или что они решили оставить Анну в семье, но ее отца больше не считают родственником? Гиоргис понимал, как много значит доброе имя, и если Александрос Вандулакис считал, что семейство Петракис способно запятнать имя Вандулакисов, что оставалось делать?

Даже эти простые слова Гиоргиса немного утешили Марию. Последние несколько дней прошли как во сне – как будто все это происходило не с ней, а с кем-то еще. Гиоргис описал реакцию Маноли на известие о ее болезни, и она сразу поняла то, о чем он умолчал: Маноли огорчился, но не слишком.

Гиоргис вышел, оставив девушек готовить вещи Марии к отъезду. Впрочем, все было почти готово. Несколько недель назад Мария начала собирать свое приданое, и коробки с ее личными вещами стояли в углу комнаты. Девушка заранее решила, что не станет брать ничего из того, что может понадобиться самому Гиоргису, но подозревала, что в жилище Маноли не хватает многих вещей из тех, которые делают помещение домом. Поэтому в ящиках лежало немало хозяйственных принадлежностей: тарелки, деревянные ложки, весы, ножницы, утюг…

Теперь надо было решить, что оставить в коробках, а что – дома. Марии казалось нечестным забирать в колонию для больных лепрой то, что люди подарили ей перед свадьбой с мужчиной, живущим в доме посреди оливковой рощи… Да и какой смысл брать на Спиналонгу ночные рубашки и шелковое белье, входившее в ее приданое? Когда Мария перебирала эти вещи, а также собственноручно вышитые покрывала и наволочки, ей казалось, что они принадлежат к другому миру. На красивую вышивку капали горючие слезы. Так вот каков итог долгих лет, проведенных с иглой в руках, и волнующих последних месяцев? Как же жестоко с ней обошлась судьба!

– Лучше забери все это с собой, – сказала Фотини, обнимая подругу. – Кто сказал, что на Спиналонге нельзя иметь изящные вещи?

– Наверное, ты права. С ними моя жизнь будет более терпимой, – ответила Мария, возвращая вещи в коробку. – Как ты думаешь, что еще мне взять с собой? – спросила она с таким видом, словно всего лишь готовилась к долгому увлекательному путешествию.

– Отец будет навещать тебя несколько раз в неделю, так что мы всегда сможем переправить тебе все нужное. Может, стоит взять с собой травы? Вряд ли они растут на острове, а ведь там наверняка найдутся люди, которым пригодятся твои снадобья.

Весь день они обсуждали, что еще Марии может понадобиться на острове, – в основном для того, чтобы отвлечься от мыслей о случившейся катастрофе. До наступления темноты Фотини поддерживала внешне непринужденную беседу. Весь день подруги не выходили из дома Петракисов, но настал вечер, и Фотини пора было возвращаться. Ей надо было заниматься таверной, кроме того, отец и дочь наверняка хотели побыть наедине.

– До свидания, – сказала Фотини. – Я не прощаюсь: обещаю, что раз в неделю буду навещать тебя.

– Ты о чем? – недоумевающе посмотрела на подругу Мария. У нее даже мелькнула мысль, что Фотини тоже заболела лепрой.

«Да нет, не может быть», – сказала она себе.

– Я буду иногда приезжать на остров с твоим отцом, – деловито сообщила Фотини.

– А как же ребенок?

– Ребенок должен родиться только в декабре, а потом с ним будет сидеть Стефанос.

– Если ты и впрямь станешь приезжать ко мне, я буду очень рада! – в порыве воодушевления воскликнула Мария. Она знала, что многие обитатели Спиналонги по пять и более лет не видели своих близких. В этом смысле ей будет легче – она сможет регулярно видеть отца и лучшую подругу.

– Вот и хорошо, – бодро проговорила Фотини. – Увидимся.

Обнимать подругу она не стала: надо было подумать о себе и еще не родившемся ребенке. Даже Фотини неспособна была забыть о том, что лепра может передаться и при легком прикосновении.

Фотини ушла, и Мария впервые за несколько дней осталась одна. Следующие пару часов она провела, перечитывая письма матери. Читая их, девушка время от времени переводила взгляд на море и Спиналонгу. Остров уже дожидался ее, и вскоре она должна была получить исчерпывающие ответы на вопрос, что такое лепрозорий. Ждать осталось совсем недолго.

Ее мысли прервал резкий стук в дверь. Мария никого не ждала, да и кто мог стучать так громко?

Это был Маноли.

– Мария, – задыхаясь, произнес он, – я просто хотел попрощаться. Мне очень жаль, что все закончилось вот так.

Он не протянул ей руки и не обнял ее. Не то чтобы Мария ожидала чего-нибудь подобного, но ей хотелось бы услышать в голосе жениха больше скорби. Его поведение лишь подтвердило то, что Мария и без того подозревала: довольно скоро Маноли найдет себе новый предмет любви. На сердце девушки стало еще тяжелее, и даже если бы она попыталась что-то сказать, то не смогла бы выдавить из себя ничего, кроме слез.

– Прощай, Мария, – пробормотал Маноли. – Прощай.

Спустя несколько секунд дверь за ним захлопнулась, и тишина с новой силой навалилась на Марию.

Гиоргиса все еще не было. Последний для Марии день в нормальном мире он провел в обычных заботах: чинил сети, чистил лодку, возил доктора Лапакиса… О том, что произошло с Марией, он сообщил доктору по пути со Спиналонги, причем сообщил таким непринужденным тоном, что Лапакис сначала ему не поверил.

– Завтра я везу на Спиналонгу дочь, – проговорил Гиоргис и, помолчав, добавил: – Как пациентку.

Мария довольно часто сопровождала отца в поездках на остров, поэтому Лапакис отозвался не сразу, и последние слова повисли в воздухе.

– Мы побывали у доктора Кирициса, – продолжал Гиоргис. – Он сказал, что написал вам письмо.

– О чем? – уже внимательнее переспросил доктор.

– О том, что у моей дочери лепра.

Его слова поразили доктора Лапакиса в самое сердце, хоть он и попытался скрыть это.

– У вашей дочери лепра? У Марии? О боже… А я сначала и не понял…

Гиоргис кивнул и сосредоточился на управлении лодкой.

Лапакис вышел на берег. Он тысячу раз встречал красавицу Марию, и ему стало очень грустно. Надо было сказать что-нибудь.

– Обещаю, что на Спиналонге ее ждет самый лучший возможный уход, – произнес он. – Вы один из немногих людей, которые знают, что на самом деле представляет собой это место. Там не настолько плохо, как считают многие, но мне все равно очень жаль, что так случилось.

– Спасибо вам, – сказал Гиоргис, привязывая лодку. – Увидимся завтра. Возможно, я немного опоздаю. Я обещал Марии отвезти ее пораньше, но кто знает, сколько времени нам понадобится?

Пожилой рыбак казался удивительно спокойным, как будто обсуждал самые обыденные вопросы. Лапакис знал, что многие люди именно так ведут себя в первые пять дней после тяжкой утраты, – а в том, что Гиоргис воспринял весть о болезни Марии как утрату, сомневаться не приходилось.

Мария приготовила отцу и себе ужин, и они сели за обеденный стол напротив друг друга. В этот вечер была важна не еда, а сам ритуал приема пищи, тем более что ни у Гиоргиса, ни у Марии не было аппетита. Это был их последний ужин вместе. Говорили они в основном о малозначащих вещах, таких как приготовления Марии к жизни на острове, но обсудили и более важные вопросы – например, Мария сообщила отцу, что Савина предложила ему раз в неделю ужинать вместе с ними. Если бы кому-то пришло в голову подслушивать их, этот человек решил бы, что Мария просто переселяется в другой дом.

Этот день так сильно утомил отца и дочь, что уже в девять часов они легли спать.

В половине седьмого коробки с вещами Марии стояли на берегу. Затем Гиоргис погрузил их в лодку и вернулся в дом за Марией. Его воспоминания об отъезде Элени все еще были очень яркими – как будто этот отъезд произошел лишь вчера. В тот майский день ослепительное солнце проливало лучи на жителей деревни и школьников, которые пришли проститься с Элени, сегодня же деревня молчала. Мария должна была исчезнуть незаметно для всех.

По узким улочкам Плаки пронесся прохладный осенний ветер, и Мария поежилась. Ей казалось, что ее тело и мысли онемели, но боль от этого не исчезла. Последние несколько десятков метров до пристани она опиралась на руку отца и со стороны, наверное, напоминала дряхлую развалину, которой каждый шаг дается с большим трудом. Однако ее боль не была физической: у нее по-прежнему было крепкое тело молодой женщины, которая всю жизнь провела на чистом воздухе Крита, кожа – свежей, а карие глаза – такими же яркими, как у любой другой девушки острова.

Маленькая моторная лодка, сильно проседая под грузом коробок и тюков, стояла на приколе под берегом. Гиоргис спустился и, одной рукой взявшись за руль, протянул вторую дочери. Когда Мария уселась на свое место, отец заботливо укутал ее плечи одеялом. Теперь единственным признаком того, что она была не просто еще одним бесформенным тюком, служили длинные пряди темных волос, трепещущие на ветру. Не говоря ни слова, Гиоргис осторожно отвязал лодку, и она отошла от берега. Он проделывал этот путь каждый день, но нынешняя поездка отличалась от обычных челночных плаваний Гиоргиса с товарами для колонистов: началось короткое путешествие Марии навстречу новой жизни на Спиналонге. Путешествие в один конец.

Глава семнадцатая

Мария хотела бы, чтобы время замерло, но оно летело даже быстрее обычного. Через несколько минут отец должен был высадить ее и выгрузить ящики с тем, что осталось у нее от прежней жизни, на пустынный берег, на который без устали накатывали волны. Ей хотелось усилием воли застопорить мотор лодки, однако пролив между Плакой и Спиналонгой был пересечен ими в мгновение ока, и пути назад не было. Ей хотелось припасть к груди отца, умоляя не бросать ее на острове… Но слез у девушки больше не было. С того дня как она обнаружила у себя на ноге подозрительные пятна, Мария столько раз плакала на плече у Фотини, а также по ночам, лежа в постели и поливая подушку слезами, что теперь ее глаза были сухими, как критские скалы жарким летом.

Гиоргис выгрузил ящики, и некоторое время они были одни: старый рыбак решил, что не уедет, пока кто-нибудь не выйдет встретить его дочь. Он был знаком с ритуалом встречи новоприбывших ничуть не хуже, чем сами островитяне, и знал, что вскоре на пристань должен прийти кто-то из колонистов.

– Мария, держись, – тихо сказал он дочери. – Завтра я приеду опять. Если сможешь, выйди сюда, хорошо?

Гиоргис сжал руки Марии в своих. В последнее время он практически забыл об осторожности – особенно с дочерью. К черту лепру! Возможно, для них было бы лучше, если бы он тоже переселился на остров, к Марии. Оставалась только одна сложность: без него некому было доставлять товары на Спиналонгу. Колонистам пришлось бы искать человека, который согласится это делать, – иначе на остров снова заглянет нужда.

– Конечно же, я приду, если это не запрещено, – ответила Мария.

– Я уверен, что никто не станет тебе ничего запрещать. Смотри, – сказал Гиоргис, указывая на человека, выходившего из длинного туннеля под стеной крепости. – Это Никос Пападимитриу, главный человек на острове. Вчера я написал ему, что сегодня привезу тебя. При всех затруднениях обращайся к нему.

– Добро пожаловать на Спиналонгу, – обратился Пападимитриу к Марии.

Девушку поразило то, насколько непринужденно прозвучал его голос, и на мгновение она забыла о своих переживаниях.

– Вчера ваш отец прислал мне записку, в которой сообщил о предстоящем прибытии. Я позабочусь о том, чтобы вещи были перенесены в ваш новый дом. Пойдемте?

Пападимитриу жестом пригласил Марию следовать за ним в туннель. Лишь несколько недель назад Мария смотрела в кинотеатре Агиос Николаос голливудский фильм, в одной из сцен которого героиню подвезли к величественному отелю на лимузине и она по красному ковру прошла в здание, оставив свой багаж на попечение портье. Девушка попыталась представить, что с ней происходит то же самое.

– Одну секунду, – торопливо проговорила она. – Можно мне встречать отца каждый раз, когда он привозит сюда доктора Лапакиса?

– Конечно же! – воскликнул Пападимитриу. – Я знаю, что вы не попытаетесь сбежать отсюда. Одно время мы запрещали островитянам выходить навстречу лодке, поскольку было отмечено несколько попыток покинуть остров, но в последние годы люди больше не хотят расставаться с ним.

Гиоргису было не по душе, что его расставание с Марией получилось настолько сухим.

– Я знаю, местные обитатели будут добры к тебе, – как можно более уверенно произнес он. – Можешь быть спокойна.

Кому-то из них надо было отвернуться первому, и Гиоргис хотел, чтобы это сделала дочь. Он всегда жалел, что так торопливо отплыл от острова четырнадцать лет назад, когда сюда переезжала Элени. Его горе было столь велико, что тогда он сел в лодку, так и не произнеся слов прощания, но сегодня ему надо было для блага дочери проявить большее присутствие духа. Благодаря поездкам, которые он совершал сюда несколько раз в неделю на протяжении двух последних десятилетий, Гиоргис знал о жизни на острове практически все. И хотя первое время он относился к этим поездкам лишь как к монотонной и одновременно опасной работе, печальные события в семье сделали его отношение к острову более личным и эмоциональным. Поэтому он следил за жизнью на острове внимательнее, чем кто-либо на всем Крите.

С тысяча девятьсот сорокового года, когда ушел в отставку Петрос Контомарис, Никос Пападимитриу оставался бессменным президентом колонии. Таким образом, он занимал эту должность даже дольше, чем его предшественник. Его достижения в этой роли были несомненными, и жизнь на Спиналонге все улучшалась, поэтому никого не удивляло, что каждую весну колонисты почти единогласно избирали его на очередной срок. Мария вспомнила день, когда ее отец перевез афинян на Спиналонгу. Тот полный внутреннего драматизма день особняком стоял на фоне спокойных предвоенных лет, и девушка помнила его так же хорошо, как если бы все произошло неделю назад. В письмах мать много рассказывала о красивом темноволосом мужчине и о том, чего он достиг на посту президента колонии. Волосы Пападимитриу уже успели поседеть, но у него были все те же подкрученные усы, которые так подробно описывала Элени.

Мария следом за Пападимитриу вошла в туннель. Мужчина двигался медленно, опираясь на трость. После поворота они увидели в конце туннеля свет. То, что открылось взгляду Марии за стеной, удивило ее не меньше, чем в свое время других новоприбывших. Несмотря на то что письма матери изобиловали яркими описаниями, это не подготовило ее в полной мере к зрелищу, которое предстало перед ней. Длинная улица, окруженная двумя рядами магазинов со свежеокрашенными ставнями, дома с цветущей в горшках поздней геранью, кое-где поистине величественные здания с резными балконами… И хотя было еще рано, один человек уже успел выйти на работу – пекарь. В воздухе витал аромат свежеиспеченного хлеба и кондитерских изделий.

– Госпожа Петракис, прежде чем я покажу ваш новый дом, позвольте познакомить вас с моей женой, – сказал Пападимитриу. – Она приготовила вам завтрак.

Они свернули в переулок, который вывел их в мощеный дворик, со всех сторон окруженный домами. Пападимитриу открыл дверь одного из домов и, пригнув голову, вошел. Эти дома были построены еще турками, и, чтобы попасть внутрь, людям высокого роста приходилось наклоняться.

Внутри царил порядок, и обстановка была довольно яркой. К главному залу примыкала кухня, а на второй этаж вела лестница. Через дверь кухни Мария даже успела заметить ванную комнату и туалет.

– Познакомьтесь с моей женой. Катерина, это Мария.

Женщины обменялись рукопожатием. Вопреки рассказам матери Мария ожидала, что Спиналонга будет населена хромающими калеками, так что ее удивила элегантная красота женщины. Катерина была моложе мужа – по всей видимости, ей было под пятьдесят. Ее волосы еще не тронула седина, а кожа на лице была бледной и почти гладкой.

Стол был накрыт вышитой скатертью, на которой стояли расписные фарфоровые приборы. Когда все расселись, Катерина взяла изящный серебряный кофейник и налила в чашки ароматный черный кофе.

– Здание по соседству некоторое время назад опустело, – сообщил Пападимитриу. – Вы можете поселиться либо в нем, либо в одной из квартир большого дома на холме.

– Я бы хотела жить в отдельном доме, – сказала Мария. – Если вы не против, конечно.

На столе стояла тарелка со свежей выпечкой, и Мария охотно съела одно печенье. За последние дни она ела очень мало, и аппетит давал о себе знать, но сейчас ей хотелось больше разузнать о колонии.

– Вы помните мою мать, Элени Петракис? – спросила она.

– Конечно же, помним! Она была прекрасным человеком и отличным учителем, – ответила Катерина. – Здесь все ее любили. Вернее, почти все.

– Значит, были люди, которым она не нравилась? – поинтересовалась Мария.

Катерина Пападимитриу помолчала.

– Одна женщина, которая работала учительницей до приезда вашей матери, считала ее личным врагом, – сообщила она. – Эта женщина живет в доме вверх по улице. Кое-кто даже считает, что ей не дает умереть обида на то, что ее тогда уволили. Ее зовут Кристина Крусталакис, и советую держать с ней ухо востро: рано или поздно она узнает, что вы дочь Элени.

– Катерина, сначала надо заняться более важными вещами, – вмешался Пападимитриу, обеспокоенный тем, что их гостья может расстроиться. – Мы устраиваем для всех новоприбывших небольшую ознакомительную экскурсию по острову. Моя жена все покажет вам, а после обеда вас будет ждать доктор Лапакис. Он всегда проводит начальный осмотр новичков.

Пападимитриу встал. Было уже почти восемь часов утра, и президенту острова пора было приступать к своим повседневным обязанностям.

– Госпожа Петракис, я уверен, вскоре у нас будет возможность пообщаться еще, – сказал он. – А пока что оставляю вас в надежных руках Катерины.

– До свидания. И спасибо за теплую встречу, – ответила Мария.

– Давайте допьем кофе, знакомство с островом может немного подождать, – бодро произнесла Катерина, когда Пападимитриу вышел из дому. – Я не знаю, что вам известно о Спиналонге, – вероятно, вы знаете об острове больше, чем многие другие, – но это не такое уж плохое место. Единственная сложность заключается в том, что вы вынуждены всю жизнь видеть одних и тех же людей. Я лично полжизни прожила в Афинах, поэтому мне было непросто приспособиться к здешней жизни.

– А я провела всю свою жизнь в Плаке, – ответила Мария, – так что привыкла всегда видеть одних и тех же людей. И давно вы здесь?

– Я приплыла сюда на том же катере, что и Никос, четырнадцать лет назад. Нас было четыре женщины и девятнадцать мужчин. Из четырех женщин в живых осталось две, а из мужчин – пятнадцать.

Когда они вышли из дома. Мария поплотнее завернулась в шаль. Они оказались на главной улице, и Мария увидела, что за прошедший час та стала совсем другой. Теперь здесь было полно людей, которые отправились куда-то по делам, – кто пешком, кто на муле или на осле с тележкой. У всех был деловой вид. Кое-кто из встречных рассматривал Марию с плохо сдерживаемым любопытством, многие мужчины приподнимали шляпы – как жена президента Катерина явно пользовалась здесь уважением.

Все магазины уже успели открыться. Катерина принялась рассказывать Марии об их владельцах. Было маловероятно, что девушка сможет усвоить такое количество информации, но Катерина явно наслаждалась знанием всех тонкостей местных взаимоотношений. Здесь был свой пантополейон, магазин, в котором продавалось все, что могло понадобиться в домашнем хозяйстве, – от веников до керосиновых ламп. Самые необходимые товары были выставлены в большой витрине. А витрина продуктового магазина ломилась от банок с оливковым маслом. Они также прошли мимо ремонтного павильончика, магазина, торгующего раки, и булочной с выставленными в ряд золотистыми буханками хлеба и стопками грубых критских сухарей паксисмития, которые неизменно привлекали прохожих видом и ароматом. Но самым важным из торговых заведений – по крайней мере, для местных мужчин – был бар, в котором заправлял молодой, но известный на острове Герасимо Мандакис. В баре уже было несколько посетителей: они пили кофе и курили, сбивая пепел в большие пепельницы.

Когда они приближались к церкви, Катерина обратила внимание Марии на одноэтажное здание, в котором располагалась школа. Сквозь окна можно было увидеть сидящих рядами детей, которым молодой человек серьезного вида что-то рассказывал.

– А кто учитель? – поинтересовалась Мария. – Получается, та женщина не вернулась в школу после смерти моей матери?

Катерина рассмеялась:

– Ее там никто не ждал! Дети все как один выступили против ее возвращения – и так же поступило большинство взрослых. Некоторое время учителем был один из афинян, но потом он умер. Впрочем, ваша мать успела подготовить другого учителя, и вот пришла его очередь. Когда он начинал преподавать, то был еще очень молод. Дети обожают его и слушают, раскрыв рты.

– И как его зовут?

– Димитрий Лимониас.

– Димитрий Лимониас? Я помню его. Он из нашей деревни и переехал на остров в одно время с моей матерью. Нам сказали, что это от него она заразилась лепрой. А он все еще живет здесь, мало того, неплохо выглядит!

Как это иногда наблюдалось у больных лепрой, развитие болезни в организме Димитрия словно замерло, и теперь он руководил школой. При мысли о том, как несправедлива была судьба к Элени, Марии снова взгрустнулось.

Они не стали заходить в школу и прерывать урок: Катерина решила, что у Марии будут еще возможность поговорить с Димитрием.

– По-моему, здесь довольно много детей, – заметила Мария. – Откуда они? Их родители тоже живут на острове?

– У большинства здешних детей нет родителей. Почти все они заболели лепрой и попали сюда. Люди, которых судьба заносит на Спиналонгу, стараются не заводить детей. Если рождается ребенок, его сразу забирают у родителей и отправляют на Крит – как раз недавно у нас произошел такой случай. Грустно, правда?

– Просто ужасно, – согласилась Мария. – Но кто смотрит за детьми, которые оказываются здесь?

– В основном их усыновляют колонисты. У нас с Никосом также несколько лет жил один мальчик, но когда он достаточно повзрослел, то поселился отдельно. Некоторые дети живут в чем-то вроде детского дома, но не думайте, они ни в чем не нуждаются.

Мария с Катериной продолжали идти вверх по главной улице. Впереди они увидели возвышавшееся над поселком огромное здание больницы – похоже, самое большое на острове.

– После полудня я отведу вас туда, – сказала Катерина.

– Это здание видно из Плаки, – заметила Мария. – Но вблизи оно кажется просто громадным.

– Недавно к нему пристроили еще один корпус, так что оно стало еще больше, чем было.

Постепенно они дошли до северного, практически ненаселенного края острова. В небе над их головами парили орлы. С северо-востока на Спиналонгу непрестанно дул сильный ветер, а далеко внизу о скалы бились неумолчные волны, вздымая в воздух столб брызг. Море показалось Марии намного более бурным, чем в проливе, отделявшем Плаку от Спиналонги. В нескольких сотнях миль к северу от этого места начиналась континентальная Греция, а между ними в море лежали сотни мелких островов – но с той точки, где стояли женщины, можно было видеть только воду, небо и хищных птиц. Мария, как и многие побывавшие в этом месте до нее, задумалась, что будет, если броситься с обрыва вниз. Долетит ли она до моря или разобьется об острые скалы?

С неба посыпалась морось, тропинка стала скользкой.

– Ладно, давайте возвращаться, – сказала Катерина. – Наверное, ваши вещи уже привезли. Я покажу ваше новое жилище, а если захотите, то и помогу разобрать ящики.

Когда они спускались вниз по тропинке, Мария обратила внимание на несколько десятков ухоженных участков земли, на которых обитатели острова всем стихиям вопреки выращивали овощи. Склоны холма были изрезаны ровными рядами лука, чеснока, картофеля и моркови. «Как, должно быть, непросто вырастить все это на почти голых камнях», – подумала Мария. Каждый огородик был наглядным доказательством того, что жизнь на острове не так уж и плоха.

Они прошли мимо крошечной часовенки, смотревшей на бескрайнее море, и подошли к огороженному стенами кладбищу.

– Здесь похоронена и ваша мать, – сказала Катерина. – На этом кладбище заканчивается жизненный путь всех, кто попадает на Спиналонгу.

Уже сказав это, женщина подумала, что услышанное может произвести на Марию гнетущее впечатление, но девушка сдерживала свои чувства. Казалось, сейчас по горной тропке идет не Мария, кто-то другой, – а настоящая Мария далеко-далеко отсюда.

Могилы были безымянными – по той простой причине, что в каждой из них лежало больше десяти человек. Смертей на острове было слишком много, чтобы предоставлять кому-то роскошь отдельной могилы. В отличие от большинства виденных Марией кладбищ, расположенных возле церкви – видимо, для того чтобы постоянно напоминать посетителям, что и они когда-то перейдут в мир иной, – это было скрыто от посторонних глаз стенами и располагалось достаточно далеко от поселка. Никому на Спиналонге не надо было напоминать о том, что человек смертен: все островитяне и без того знали, что их дни на этой земле сочтены.

На обратном пути женщины прошли мимо дома, который, несомненно, был самым величественным из всех, что Мария видела на острове. Девушка приостановилась, рассматривая большой балкон и входную дверь под портиком. Катерина также остановилась.

– Официально это здание является резиденцией главы колонии, но когда Никос занял эту должность, то не захотел выселять прежнего президента и его жену, так что они остались там, где прожили больше десяти лет. Петрос Контомарис умер много лет назад, но Элпида все еще живет здесь.

Мария сразу вспомнила это имя: Элпида Контомарис была лучшей подругой ее матери. Ее в очередной раз неприятно поразило то, что многие из нынешних обитателей Спиналонги прожили с проказой намного дольше, чем Элени.

– Она хороший человек, – заметила Катерина.

– Я знаю, – кивнула Мария.

– Откуда?

– Мать часто упоминала Элпиду в своих письмах: они были подругами.

– А вы знали, что Элпида и ее покойный муж после смерти вашей матери усыновили Димитрия?

– Нет, не знала. После того как она умерла, у меня не было желания и необходимости интересоваться последними месяцами ее жизни здесь.

Долгое время после смерти Элени Марию втайне раздражало, что отец постоянно плавает на остров: она хотела бы напрочь забыть о том, что Спиналонга существует. Неудивительно, что сейчас ее охватило раскаяние.

Почти из всех точек их маршрута была хорошо видна Плака, и Мария знала, что ей надо научиться не смотреть в ту сторону. Какой прок наблюдать за жизнью по ту сторону пролива? Отныне все, что происходит за полосой воды, не имеет к ней ни малейшего отношения, и чем быстрее она смирится с этой мыслью, тем лучше.

Они подошли к окруженной домами маленькой площади, с которой началась экскурсия. Катерина подвела Марию к входной двери ржавого цвета и достала из кармана ключ. С первого взгляда дом показался девушке чересчур мрачным, но Катерина щелкнула выключателем, и помещение несколько оживилось. В воздухе ощущалась сырость – как и во всех домах, в которых какое-то время никто не жил. Его хозяин последние месяцы жизни провел в больнице, постепенно угасая, но на острове не раз отмечались случаи чудесного восстановления здоровья даже на самых поздних стадиях лепры, поэтому, пока человек был жив, его дом обычно никто не занимал.

Обстановка в комнате была весьма скудной: темный стол, два стула и бетонный «диван» с плотным матрасом. Кроме мебели, в доме практически не осталось следов предыдущего обитателя, разве что стеклянная ваза с запыленными искусственными цветами и пустая сушка для посуды на стене. Даже пастушьи хижины высоко в горах Крита казались Марии более гостеприимными.

– Я помогу вам распаковать вещи, – не допускающим возражения тоном заявила Катерина.

Мария решила, что она ни за что не выдаст своего отношения к этому полутемному склепу, но сделать это можно было лишь в случае, если она останется одна. Надо было проявить твердость.

– Большое спасибо за доброту, но я не хочу злоупотреблять вашим временем, вы и так все утро занимаетесь только мной, – сказала она.

– Что ж, как хотите, – ответила Катерина. – Но я все равно загляну часа через три – посмотреть, как у вас идут дела. Если понадоблюсь, вы знаете, где меня искать.

С этими словами она вышла. Мария была рада возможности остаться наедине со своими мыслями. Катерина помогала ей от чистого сердца, но девушка заметила, что жена президента острова явно любит покомандовать. Кроме того, ее уже начал раздражать щебечущий голос бывшей афинянки. Меньше всего на свете Марии хотелось, чтобы кто-то указывал, как ей следует обустроить свой дом. Она была настроена превратить это жалкое место в настоящий дом, причем сделать это самостоятельно.

Первым делом она взяла вазу с жалкими пластмассовыми розами и выбросила их в мусорную корзину. И тут ее охватило отчаяние. Она была одна в сырой, пахнущей тленом комнате умершего. До этой секунды Мария держала себя в руках, но теперь не выдержала: часы, когда она бодрилась сначала для отца, потом для Пападимитриу и для себя самой, истощили ее душевные силы, а ужас того, что произошло, окутал ее плотным коконом. Путешествие от Плаки до берегов Спиналонги заняло лишь несколько минут, но этого хватило, чтобы положить конец ее прежнему существованию. У Марии было такое чувство, словно она очутилась на другом конце земли от родного дома и от всего, что ей было знакомо. Ее охватила тоска по отцу, по подругам, но прежде всего – по несбывшемуся яркому будущему в браке с Маноли.

– Лучше бы я умерла! – тихо проговорила девушка.

В ее голове мелькнула мысль, что, возможно, она действительно умерла: даже ад не мог быть более мрачным и отталкивающим, чем место, в котором она оказалась.

Она поднялась по лестнице в спальню. В комнате была только жесткая кровать с соломенным матрасом под грязным покрывалом да деревянная иконка Девы Марии, криво прибитая к стене. Мария легла на кровать, обхватила колени руками и заплакала. Она не знала, сколько времени пролежала так: в какой-то миг она провалилась в тяжелый, полный кошмаров сон.

Из темных глубин сна ее вырвал далекий бой барабанов. Придя в себя, девушка поняла, что на самом деле это были не барабаны: кто-то настойчиво стучал в дверь дома. Глаза Марии были открыты, но тело отказывалось подчиняться: ее ноги затекли от холода, и, чтобы подняться, ей пришлось напрячь всю волю. Она заснула так крепко, что на ее левой щеке четко отпечатались две пуговицы от матраца, и лишь громкий стук в дверь смог ее разбудить.

Все еще в полусне, девушка спустилась по узкой лестнице, откинула щеколду и отперла входную дверь. В сгущающихся сумерках она увидела на пороге двух женщин, Катерину и какую-то незнакомку, которая, судя по всему, была лет на десять старше жены президента острова.

– Мария? С тобой все хорошо? – воскликнула Катерина. – Мы уже битый час стучим! Я подумала, что ты могла… могла что-нибудь с собой сделать.

Последние слова неприятно поразили Марию, но у Катерины были реальные основания бояться такого исхода: в прошлом новоприбывшие не раз пытались покончить с собой, и некоторым это удалось.

– Да нет, со мной все в порядке, честное слово… Вы так заботливы! Я всего лишь уснула глубоким сном. Заходите, а то совсем промокнете.

Открыв дверь пошире, Мария отступила в сторону.

– Позволь представить тебе Элпиду Контомарис, – сказала Катерина, войдя в дом.

– Госпожа Контомарис! Я заочно знакома с вами: вы были лучшей подругой моей матери.

Женщины пожали друг другу руки.

– Ты так похожа на мать! – заметила Элпида. – И почти такая же, как на фотографиях, которые хранила Элени, а ведь это было так давно! Мне очень нравилась твоя мама – она была одной из лучших, которых я знала.

Катерина окинула комнату взглядом. Помещение выглядело точно так же, как несколько часов назад. Коробки остались нераспакованными, и было заметно, что Мария даже не пыталась открыть их. Они по-прежнему находились в доме умершего.

Элпида Контомарис видела охваченную отчаянием молодую женщину в голой, холодной комнате, а ведь в это время люди обычно ели на ужин что-то горячее и готовились улечься в мягкую, удобную постель.

– Послушай, почему бы тебе не переночевать у меня? – любезно предложила она. – У меня есть свободная комната, и это абсолютно меня не затруднит.

Мария невольно вздрогнула. Она очень замерзла, пока спала, и оставаться в сырой, мрачной комнате у нее не было ни малейшего желания. Ей вспомнилось, как при свете дня они проходили мимо дома Элпиды, на окнах которого висели симпатичные кружевные занавески.

– Большое спасибо, я с удовольствием переночую у вас, – не задумываясь, ответила девушка.

Мария провела у Элпиды Контомарис не только эту ночь, но и несколько следующих. Почти все светлое время суток она проводила в здании, которое должно было стать ее домом. Она приложила немало усилий, чтобы придать ему более обитаемый вид: заново побелила стены, покрасила входную дверь в ярко-зеленый цвет – что, впрочем, больше соответствовало началу весны, чем середине осени… Мария распаковала книги, фотографии и несколько картин, которые развесила по стенам, погладила вышитые хлопковые покрывала и скатерть и накрыла ими стол и удобные стулья, которые ей дала Элпида, – женщина решила, что ей они больше не нужны. На отдельной полочке Мария расставила горшочки с сушеными травами, а грязную кухню вычистила до блеска.

Первый день с его безвыходным отчаянием ушел в прошлое, и хотя еще долго Марию грызла смутная тоска по всему тому, что она оставила на другом берегу пролива, она начала больше смотреть в будущее. Она много думала об их с Маноли несостоявшейся совместной жизни и пришла к выводу, что эта жизнь не была бы такой уж сказочной. Девушка скучала по жизнерадостному бывшему жениху и по его умению обратить любую ситуацию в шутку, но ей сложно было представить, как бы они преодолели огромную разницу в их характерах. Мария пробовала шампанское только один раз в жизни – на свадьбе сестры. После первого же глотка в голове у нее закружилось, но вскоре опьянение прошло. И теперь она задумывалась, не было бы все так и с Маноли. Но узнать это наверняка больше не было возможности, и постепенно девушка стала думать о женихе все меньше и меньше. Ее немного пугало, что любовь испаряется буквально на глазах, но, что ни говори, Маноли больше не был частью мира, в котором она обитала.

Мария рассказала Элпиде о том, как жила после переезда матери на Спиналонгу: как заботилась об отце, как ее сестра удачно вышла замуж, как она сама обручилась с Маноли. Описывая все это, она ничего не скрывала – у нее было чувство, что она разговаривает с матерью. Элпида сразу прониклась искренней симпатией к девушке, которую давно знала заочно, по рассказам Элени, и как могла подбадривала ее.

В первый день на острове Мария проспала встречу с доктором Лапакисом, и попасть к нему на прием ей удалось лишь спустя несколько дней. Доктор описал симптомы и зарисовал расположение пятен на ее теле. Затем он сравнил все это с описаниями, которые прислал доктор Кирицис, и обратил внимание, что на спине девушки появились новые пятна. Это встревожило его. Состояние здоровья Марии было неплохим, но если бы оно ухудшилось, то надежды доктора Лапакиса остановить развитие болезни, скорее всего, пошли бы прахом.

Через три дня после приезда Мария встретилась с отцом. Она знала, что его лодка с доктором Лапакисом на борту отчаливает от пристани Плаки ровно без десяти девять, и без пяти уже была на берегу. Девушка с удивлением заметила, что в лодке было не два, а три человека. «Может, это Маноли? – промелькнула у нее шальная мысль. – Возможно, он так хотел увидеть меня, что плюнул на осторожность?»

Когда лодка приблизилась, Мария увидела, что вторым пассажиром был Кирицис. Ее сердце радостно забилось: этот худощавый седовласый человек ассоциировался у нее с надеждой на полное излечение.

Лодка пристала к берегу, и Гиоргис бросил конец Марии, которая умело привязала его к столбу. Несмотря на то что Гиоргиса беспокоило, как прошли первые дни его дочери на Спиналонге, он постарался скрыть это.

– Мария, я так рад тебя видеть! Ты видишь, кто с нами приехал? Это доктор Кирицис.

– Да, я вижу, отец, – с улыбкой ответила девушка.

– Мария, как вы? – спросил доктор Кирицис, осторожно выбравшись на причал.

– Я чувствую себя просто превосходно, доктор. Никогда в жизни не чувствовала себя лучше.

Некоторое время Кирицис молча смотрел на Марию. Она показалась ему абсолютно чуждой этому месту – такая красивая и такая далекая от всего, что связано со Спиналонгой!

Встретить двух врачей вышел Никос Пападимитриу. Пока Мария разговаривала с отцом, трое мужчин вошли в туннель и скрылись из виду. Со времени последнего приезда Николаоса Кирициса на остров прошло четырнадцать лет, и его не могли не поразить огромные изменения, которые произошли в жизни колонии. Многие здания начали ремонтировать еще до войны, однако то, что он увидел, превзошло все его ожидания.

Когда мужчины дошли до больницы, удивление Кирициса возросло еще более. Старое здание выглядело почти так же, как и раньше, но к нему пристроили новое, превосходящее его по размерам. Кирицис вспомнил план, который висел на стене кабинета Лапакиса полтора десятка лет назад, и понял, что его другу удалось воплотить свои замыслы в жизнь.

– Просто поразительно! – воскликнул он. – Здесь есть все необходимое. Значит, ты добился своего?

– За все это пришлось немало повоевать, поверь. И если бы не помощь вот этого человека, у меня вряд ли что-нибудь получилось бы, – ответил Лапакис, кивнув в сторону Никоса Пападимитриу.

После того как президент острова ушел, сославшись на неотложные дела, Лапакис принялся с гордым видом показывать Кирицису новую больницу. Помещения в новом крыле были просторными, с окнами от пола до потолка. Зимой плотные ставни и толстые стены надежно защищали пациентов от буйства дождей и бурь, летом же окна открывали, чтобы внутрь проникал прохладный морской ветерок. Каждая палата была рассчитана на двух или трех пациентов, а времена, когда мужчины и женщины лежали в одном помещении, давно ушли в прошлое. Везде царила безупречная чистота, и Кирицис заметил, что во всех палатах есть отдельный санузел с душем. Большинство коек были заняты, но в целом в больнице было спокойно и тихо – почти все больные лежали молча, и лишь один постанывал от боли.

– Наконец-то у меня есть больница, в которой пациентов можно лечить надлежащим образом, – сказал Лапакис, когда врачи вернулись в его кабинет. – Более того, здесь никто и ничто не унижает их достоинства.

– Да, Кристос, больница впечатляет, – признался Кирицис. – Могу представить, сколько тебе пришлось потрудиться, чтобы добиться всего этого. Больница потрясающе чистая и комфортабельная, а ведь я помню ее совсем другой!

– Да, но хорошие условия – это не все, что нужно моим пациентам. Больше всего на свете они хотят выздороветь и покинуть остров. Если бы ты знал, как они этого хотят! – устало заметил Лапакис.

Обитатели Спиналонги знали, что где-то продолжается работа над лекарством от лепры, но на их жизни это никак не сказывалось. Многие были уверены, что лекарство рано или поздно дойдет до них, хотя у некоторых лица и конечности были уже настолько обезображены болезнью, что полное выздоровление стало для них не более чем мечтой. Кое-кто давал согласие на небольшую операцию с целью улучшить работу пораженных параличом ног или удалить самые крупные образования на теле, однако в то, что им когда-нибудь удастся вернуться в обычный мир, по-настоящему верили немногие.

– Нам надо быть оптимистами, – сказал Кирицис. – Сейчас проходят клинические испытания кое-каких новых лекарственных препаратов. Они не излечат лепру за один раз, но как ты думаешь, согласились бы твои пациенты опробовать эти средства на себе?

– Я уверен, что да. Некоторые из них согласны буквально на все. Те, кто побогаче, требуют, чтобы им кололи гипнокарпусовое масло, хотя оно стоит очень дорого и вызывает мучительную боль. Этим людям попросту нечего терять.

– Вообще-то есть что, – задумчиво сказал Кирицис. – Как ты, наверное, знаешь, новые лекарства разрабатываются на серной основе, и если состояние здоровья пациента в целом не очень хорошее, то побочные эффекты могут быть катастрофическими.

– Ты о чем?

– Может развиться практически что угодно – от анемии до гепатита. На последнем конгрессе по проблеме лепры, который недавно прошел в Мадриде, даже утверждалось, что новые лекарства вызывают у пациентов тягу к самоубийству.

– Что ж, надо будет как следует обдумать, кому из наших пациентов стоит предлагать роль «подопытных кроликов». Если главным условием является хорошее состояние здоровья в целом, для наших целей подходят немногие.

– Необязательно делать что-либо прямо сейчас. Возможно, начинать стоит с составления списка подходящих кандидатов, после чего я лично обсужу с каждым из них возможный исход лечения. Проект достаточно долгосрочный – вероятно, мы начнем делать инъекции лишь через несколько месяцев. Что скажешь?

– Скажу, что у нас нет другого выхода. Уже то, что появился какой-то план, является шагом вперед. Ты помнишь, как в твои последние предвоенные приезды мы составляли список больных? Это было пятнадцать лет назад, и большинство тех людей уже умерло, – угрюмо произнес Лапакис.

– Но ведь с тех пор все изменилось. Тогда речь не шла о реальной, осязаемой возможности получить лекарство от лепры – мы просто говорили об улучшении методов профилактики.

– Да, знаю, но у меня такое чувство, что мы просто толчем воду в ступе, – заявил Лапакис.

– Я тебя понимаю, однако уверен, что часть твоих пациентов доживет до того времени, когда лепра будет окончательно побеждена… Я приеду на следующей неделе. Составь к тому времени предварительный список, хорошо?

Врачи попрощались, и Кирицис спустился к пристани. Был уже полдень, так что Гиоргис должен был, как договаривались, ждать его на берегу. Когда он шел по улице мимо церкви, магазинов и кофейни, некоторые колонисты оборачивались ему вслед. Если человек был незнаком островитянам, это означало, что он новоприбывший, но новичок просто не мог идти так уверенно и целеустремленно.

Когда Кирицис вышел из туннеля к неспокойному октябрьскому морю, то увидел небольшую лодку метрах в ста от берега и женщину на берегу. Женщина смотрела на море, но услышала его шаги и резко обернулась. Ее длинные волосы взметнулись, а большие глаза засветились надеждой.

Много лет назад, еще до войны, Кирицис был во Флоренции и видел там изумительную картину Боттичелли «Рождение Венеры». И развевающиеся длинные волосы Марии на фоне серо-зеленого моря напомнили ему о той картине. В доме доктора в Ираклионе даже висела небольшая репродукция «Венеры». У молодой женщины на причале он увидел ту же робкую полуулыбку, тот же вопросительный поворот головы, ту же невинность существа, только-только пришедшего в этот мир. Но одно дело произведение живописи и совсем другое – реальная жизнь: Кирицис никогда еще не видел такой красоты в жизни. Он замер на месте, на несколько секунд позабыв, что эта прекрасная девушка – его пациентка.

– Доктор Кирицис, – сказала Мария, выводя его из благоговейного оцепенения, – вон плывет мой отец.

– Да, да, спасибо, – ответил Кирицис, вдруг осознав, что неотрывно смотрит на девушку.

Мария схватила веревку, брошенную Гиоргисом, и подтянула лодку к берегу. Доктор уселся в утлое суденышко, и Мария бросила веревку назад. Их взгляды снова встретились. Кирицису нужно было еще раз увидеть глаза Марии, чтобы убедиться, что он не грезит наяву. И это действительно был не сон – даже лицо Венеры с картины Боттичелли не могло сравниться по красоте с лицом этой девушки.

Глава восемнадцатая

Осень незаметно перешла в зиму, и теперь над Спиналонгой постоянно висел мускусный запах печного дыма. Колонисты выходили из дома, укутавшись с головы до ног в теплые вещи, ведь с какой бы стороны ни дул холодный ветер, маленький остров в полной мере ощущал на себе его силу.

Из дома Марии наконец-то был изгнан дух прошлых обитателей. Теперь здесь обитали только ее картины, вещи и мебель, а в воздухе стоял аромат лаванды и лепестков роз, которые она привезла с собой.

К удивлению девушки, первые недели жизни на острове пролетели очень быстро. За это время произошел лишь один относительно неприятный случай, оставивший в ее душе чувство неловкости. Через пару дней после того как Мария окончательно переселилась из теплого, пышно обставленного дома Элпиды в свое более скромное, но уютное жилище, она вышла из дому купить кое-какие продукты. Поворачивая из переулка на главную улицу, она столкнулась с какой-то женщиной. Незнакомка была совсем маленькой по сравнению с Марией, а когда они дружно отступили на шаг, то девушка заметила, что женщина намного старше ее. Ее изрезанное глубокими морщинами лицо было таким худым, что мочки ушей, сильно раздавшиеся в результате лепры, казались просто огромными. Палочка, которую держала пожилая женщина, от столкновения отлетела на несколько метров.

– Прошу прощения, – пробормотала Мария, подхватив женщину под руку и помогая ей удержать равновесие.

Маленькие темные глаза сердито глядели на нее.

– Надо быть осторожнее! – фыркнула женщина, подняв палку. – Кстати, кто ты такая? Я не видела тебя здесь.

– Я Мария Петракис.

– Петракис!

Женщина выплюнула это слово, словно оно было косточкой кислой оливки, сорванной с дерева.

– Я знавала одну Петракис, – продолжала она. – Она уже мертва!

В ее голосе послышалась нотка торжества, и Мария поняла, кто эта старуха. Она столкнулась с заклятым врагом своей матери.

Мария направилась в сторону булочной и, оглянувшись, чтобы посмотреть, куда пошла Кристина Крусталакис, увидела, что она стоит у старой уличной колонки и смотрит ей вслед. Поежившись, девушка отвела взгляд.

– Не переживай, – донесся сзади чей-то голос, – ее не стоит бояться.

Это была Катерина. Оказалось, что она стала свидетелем столкновения Марии с давним врагом матери.

– Это всего лишь старая ведьма, замаринованная в собственной желчи, гадюка, у которой не осталось яда, – продолжала Катерина.

– Возможно, вы и правы, но она не кажется мне змеей, уже не способной укусить, – заметила взволнованная Мария.

– Поверь мне, ее нечего бояться, – заверила собеседница. – Она умеет только одно: вызывать к себе неприязнь. Посмотри, как быстро ей это удалось с тобой.

Мария решила, что постарается больше не вспоминать о Кристине Крусталакис. Она уже успела познакомиться с немалым числом колонистов, которые смирились со своим положением, и намеревалась сделать то же самое. Так зачем тревожиться понапрасну? Женщины пошли дальше по улице.

Намного более приятной для нее стала другая встреча с человеком из прошлого ее матери – а именно с Димитрием Лимониасом. Как-то вечером Элпида пригласила их обоих к себе на ужин. Встреча взволновала не только Марию, но и Димитрия.

– Твоя мать была так добра ко мне! – произнес Димитрий, когда они уселись за стол. – Она относилась ко мне как к собственному сыну.

– Она и впрямь любила тебя как родного сына, – ответила Мария.

– Возможно, я виноват перед ней. Я знаю, все думают, что именно я заразил ее, – с сомнением сказал Димитрий. – Но я говорил об этом с доктором Лапакисом, и он считает маловероятным, что бациллы перешли к ней от меня. Симптомы лепры развиваются так медленно, что, судя по всему, мы с ней заразились независимо друг от друга.

– Думаю, это все уже неважно, – сказала Мария. – Да и кто я такая, чтобы обвинять тебя? Я просто решила, что нам неплохо было бы встретиться – в конце концов, ты мне почти что брат.

– Ты так добра! – воскликнул Димитрий. – Ведь у меня практически не осталось семьи. Родители умерли, а братья и сестры даже не пишут мне. Наверное, они меня стыдятся. И я понимаю почему.

Молодые люди говорили несколько часов подряд – об острове, о школе, об Элени… Димитрию откровенно повезло – в первые годы жизни на Спиналонге о нем заботилась сначала Элени, а затем Элпида. Первая просто была хорошей матерью, а вторая относилась к нему как к ребенку, которого она всегда хотела иметь, и старалась, как могла, окружить его любовью и вниманием. Мария была рада дружбе со «сводным братом», и они завели обычай регулярно встречаться в кафе. Иногда Мария приглашала молодого человека на ужин, и тот, с удовольствием поедая блюда ее приготовления, рассказывал о своей работе. Сейчас под его попечительством было четырнадцать детей, и он решил добиться того, чтобы все они умели читать уже к семилетнему возрасту.

Проводя столько времени в обществе человека, для которого работа была смыслом жизни, Мария начала осознавать, что ей незачем круглосуточно думать о себе как о больной лепрой. Посещение больницы раз в две недели, маленький дом, в котором нужно было поддерживать порядок и чистоту, огородик, который было так приятно обрабатывать… Все это, а также встречи с отцом были краеугольными камнями ее простого, почти беззаботного существования.

Мария по понятным причинам долгое время не решалась сообщить отцу, что подружилась с Димитрием. Гиоргису эта дружба могла показаться предательством, ведь в их семье считалось, что именно Димитрий заразил Элени. Однако Гиоргис достаточно много говорил с Лапакисом, чтобы понимать, что причина заражения могла быть какой угодно, и когда Мария все же рассказала ему о Димитрии, то реакция отца ее удивила.

– И какой он сейчас? – спросил Гиоргис.

– Увлечен своей работой, как когда-то мама, – ответила Мария. – А еще с ним интересно общаться. Он прочел все книги в островной библиотеке.

По правде говоря, эта библиотека была не слишком большой: она насчитывала около пятисот томов, по большей части присланных из Афин.

Эти слова не произвели на Гиоргиса особого впечатления, его больше интересовало другое.

– Он говорит с тобой о матери?

– Редко. Наверное, он считает, что это было бы некрасиво с его стороны. Как-то он сказал, что если бы не Спиналонга, его жизнь была бы хуже, чем сейчас.

– Странные слова! – воскликнул Гиоргис.

– Мне показалось, что его родителям жилось непросто и в Плаке он никогда не стал бы учителем… Ну да ладно, расскажи мне, как Анна.

– Не знаю. Наверное, у нее все хорошо. Она должна была приехать ко мне в день Святого Георгия, но вместо этого прислала записку, что приболела. Понятия не имею, что с ней происходит.

«Как обычно, – подумала Мария. – Сначала Анна говорит, что придет, но в последнюю минуту все срывается».

Гиоргис уже успел привыкнуть к такому поведению старшей дочери, но Марию подобное пренебрежение чувствами человека, который столько сделал, чтобы воспитать их, по-прежнему раздражало.

Несколько недель спустя Мария решила, что ей нужно чем-то заняться. Она взяла с полки свою старую тетрадь с рецептами целебных снадобий. На первой странице аккуратным девическим почерком было написано: «Для лечения и исцеления». Какими же наивными и далекими от реальности были эти оптимистические слова, когда речь шла о лепре! Но обитатели Спиналонги страдали и от других болезней – от расстройств желудка до простуды, и если она сможет лечить их так же успешно, как делала это в своей прошлой жизни, то принесет товарищам по несчастью большую пользу.

Когда в гости к Марии приехала Фотини, девушка полчаса увлеченно рассказывала подруге о своих планах. Она решила, что с наступлением весны начнет поиски целебных трав, которые могли расти на этом пустынном скалистом островке.

– Даже на известняковых утесах, на которые попадают соленые брызги, наверняка немало шалфея, ладанника, майорана, розмарина и тимьяна, – говорила она. – Это почти все, что нужно для лечения основных болезней, а то, что не найду, я попытаюсь вырастить на участке. Необходимо одобрение доктора Лапакиса, и как только я получу его, то размещу объявление в «Звезде Спиналонги».

Фотини радовалась, видя, что даже в такой холодный и ветреный день подруга оживлена и полна энтузиазма.

– А теперь расскажи, что происходит в Плаке, – сказала Мария, помятуя, что любое общение – это прежде всего диалог.

– Почти ничего. Мать говорит, что Антонис по-прежнему мрачен и что с таким характером ему сложно обзавестись женой, а Ангелос на прошлой неделе познакомился в Элунде с девушкой, которая ему, похоже, очень понравилась. Так что, возможно, вскоре мои братья-холостяки станут женатыми мужчинами.

– А как насчет Маноли? – тихо спросила Мария. – Он бывает в Плаке?

– Вообще-то Антонис уже давно не видел его в поместье… Мария, скажи, ты тоскуешь по нему?

– Возможно, тебя это удивит, но я скучаю намного меньше, чем ожидала. Я вспоминаю его только тогда, когда мы говорим о Плаке. Мне даже немного стыдно, что я так быстро его забыла. Как ты думаешь, это плохо?

– Ничего плохого я не вижу. Наоборот, это даже хорошо.

Весь предыдущий год Фотини выслушивала рассказы Антониса о женихе Марии и потому считала Маноли человеком ненадежным. Она понимала, что чем быстрее Мария выбросит молодого человека из головы, тем лучше для нее, ведь теперь о браке не могло быть и речи.

Мария опустила глаза на увеличившийся живот подруги.

– Он пинается? – спросила она.

– Да, – ответила Фотини. – Почти постоянно.

Она была уже на девятом месяце, и путешествия на Спиналонгу становились для нее опасными.

– Наверное, тебе не стоит навещать меня, – заметила Мария. – Если море будет неспокойным, ребенок может родиться прямо в лодке.

– Сразу после родов я опять приеду к тебе, – заверила ее Фотини. – И обещаю, что буду постоянно писать.

Мария с Гиоргисом уже успели выработать порядок встреч. Несмотря на то что иногда Гиоргис приезжал на Спиналонгу несколько раз в день, Мария хорошо понимала, что так часто встречаться с ним не стоит. Зачем делать вид, что жизнь идет как раньше, если это не так? Отец и дочь решили, что будут видеться трижды в неделю – по понедельникам, средам и пятницам. Этих дней девушка всегда ждала с нетерпением: по понедельникам к ней обычно приезжала Фотини, по средам на Спиналонге бывал доктор Кирицис, а в пятницу она встречалась с отцом.

В середине января Гиоргис привез радостную новость, что Фотини родила сына. Мария потребовала рассказать все, что ему известно о родах и ребенке.

– Как его назвали? – допытывалась она. – Как он выглядит? Сколько весит?

– Его назвали Матеосом, – ответил Гиоргис. – Выглядит он как обычный малыш, а сколько весит, я понятия не имею. Наверное, где-то как пакет с мукой.

За неделю Мария вышила крошечную наволочку с именем и датой рождения ребенка и набила ее сушеными листьями лаванды.

«Положи это в колыбель, – написала она Фотини. – Так он будет лучше спать».

В апреле приезды Фотини на Спиналонгу возобновились. Новые обязанности оставляли мало свободного времени, но она по-прежнему знала все, что происходит в Плаке, – кто с кем поссорился, кто куда ездил и когда вернулся. Марии очень хотелось узнать последние новости, но с неменьшим интересом она выслушивала рассказы обо всех тяготах и радостях материнства. Фотини тоже интересовало все, что происходит на Спиналонге, так что их свидания продолжались больше часа, и все это время они говорили без умолку.

Встречи с доктором Кирицисом по средам были совсем другими. В его присутствии Мария всегда ощущала некоторую неловкость: ей трудно было забыть, что именно он поставил ей диагноз, и она постоянно вспоминала слова доктора: «В вашем организме присутствует лепра». Они обрекли ее на существование живого мертвеца, но именно доктор Кирицис дал ей слабое обещание, что однажды она полностью излечится. Марии было нелегко: доктор ассоциировался с самым плохим, что случилось в ее жизни, и одновременно с надеждой, что в будущем все станет хорошо.

– Он какой-то равнодушный, – сказала Мария Фотини во время очередной встречи. Они сидели на каменном парапете в тени деревьев у пристани. – Иногда мне кажется, что у него совсем нет чувств.

– Он что, не нравится тебе? – спросила Фотини.

– Сама не знаю, – ответила Мария. – Он постоянно смотрит на меня, но так, словно на самом деле меня нет. Однако он дает надежду отцу, и я готова терпеть его хотя бы ради этого.

«Немного странно, что Мария постоянно упоминает о Кирицисе, – подумала Фотини. – Зачем говорить о человеке, который тебе не нравится?»

Спустя пару недель после первого приезда доктора Кирициса два врача составили предварительный список больных, которые, как они считали, подходят для лечения новыми препаратами. В этом списке была и Мария. Она молода, здорова, жила на острове совсем недавно – одним словом, идеальный кандидат на роль «подопытного кролика». Однако доктор Кирицис по непонятным для него самого причинам не хотел включать ее в первую группу, работа с которой должна была начаться через несколько месяцев. Он в течение многих лет регулярно сообщал печальные новости людям, которые заслуживали гораздо лучшей участи, и научился избегать привязанностей. Объективности ради ему приходилось быть сдержанным и бесстрастным, так что многие считали его холодным, хотя на самом деле это был гуманист до мозга костей.

Кирицис решил сократить список с двадцати до пятнадцати человек. Их состояние следовало отслеживать в течение нескольких месяцев, чтобы определить возможность лечения и дозировку. Затем он исключил из окончательного списка Марию. Он не обязан был ни перед кем отчитываться за свои действия, но знал, что, вероятно, это первое в его карьере решение, продиктованное не разумом. Себе доктор сказал, что так будет лучше для Марии: о побочных эффектах новых средств было известно еще недостаточно, и он не хотел, чтобы девушка на себе ощутила все возможные неблагоприятные последствия.

В начале лета, во время очередного плавания к Спиналонге, Кирицис спросил Гиоргиса, бывал ли тот когда-нибудь за крепостной стеной острова.

– Нет, конечно, – ответил удивленный Гиоргис. – Мне даже в голову это не приходило. Меня бы никто туда не пустил.

– А ведь вы могли бы побывать дома у Марии, – заметил Кирицис. – Риска практически никакого.

Кирицис хорошо знал состояние Марии и понимал: вероятность того, что Гиоргис заразится от дочери, не превышает одну миллионную. На ее коже не было бацилл, то есть они смогли бы перейти в его организм лишь в том случае, если бы целостность ее кожных покровов была нарушена и Гиоргис дотронулся до нее именно в этом месте.

Гиоргис задумался. Ни он, ни Мария никогда не допускали даже мысли, что он может бывать в ее новом доме. Несомненно, это было бы намного удобнее, чем встречаться на пристани, летом изнывая от жары, а зимой страдая от холода. И пожилой рыбак решил, что такую возможность упускать нельзя.

– Надо поговорить с Никосом Пападимитриу и посоветоваться с доктором Лапакисом, но лично я не вижу никаких препятствий для такой встречи, – продолжал Кирицис.

– А что скажут в Плаке, когда узнают, что я не просто доставляю на остров товары, но и захожу в колонию?

– На вашем месте я бы не распространялся об этом. Вы не хуже меня знаете, что люди думают о Спиналонге и об обитателях острова. Они считают, что лепра передается при рукопожатии или даже от человека, с которым вы находитесь в одной комнате. И если односельчане узнают, что вы пили кофе в доме, где живет больная лепрой, последствия могут быть очень неприятными для вас. Да вам и самому это известно.

Гиоргис действительно лучше, чем кто-либо, знал, что доктор Кирицис прав. Он на протяжении многих лет вынужден был выслушивать невежественные заявления относительно лепры – в том числе и от людей, которые называли себя его друзьями. Но разве можно сравнивать такие пустяки с возможностью снова посидеть за одним столом с любимой дочерью и выпить с ней по чашечке кофе или по стаканчику оузо?

В тот же день Кирицис переговорил с президентом колонии и изложил свои соображения Лапакису. Вечером, возвращаясь с острова, он сообщил Гиоргису, что тому официально разрешено побывать в доме дочери.

– Если вы решитесь зайти в туннель, – сказал он, – никто не будет чинить вам препятствий.

Гиоргис не мог поверить своим ушам. Он уже забыл, когда в последний раз так волновался, и ему захотелось побыстрее увидеть Марию и сообщить ей приятную новость.

В следующую пятницу, едва увидев отца, девушка поняла, что произошло нечто важное: это было написано у него на лице.

– Я могу прийти к тебе домой! – без предисловий объявил Гиоргис. – Ты угостишь меня кофе?

– Что? Когда? Поверить не могу… Ты не ошибся? – недоверчиво переспросила Мария.

Это разрешение очень много значило для девушки и ее отца. Волнуясь не меньше, чем в свое время его жена и дочь, Гиоргис вошел в темный туннель под крепостной стеной. А когда вышел наружу, то, что открылось его глазам, стало для него таким же откровением, как для всех новичков колонии. Стояло начало июня, и хотя в середине дня над поселком обычно зависала жаркая дымка, утром воздух был чист и прозрачен. Яркая картина, которая предстала перед Гиоргисом, буквально ослепила его. Везде цвела ярко-малиновая герань, в тени усеянного розовыми свечами олеандра играли пятнистые котята, а рядом с голубой дверью хозяйственного магазина тихо покачивала листьями темно-зеленая пальма. В витрине магазина, блестя на солнце, висел набор сверкающих кастрюль. Почти у каждой двери стояли огромные горшки с базиликом, который островитяне добавляли едва ли не во все блюда. Да уж, эта колония была совсем не такой, как представлял ее Гиоргис!

Мария была рада визиту отца не меньше, чем он сам, но все равно немного нервничала. Ей не хотелось, чтобы Гиоргиса видели в колонии: новое лицо неизменно привлекало всеобщее внимание, а если бы другие колонисты узнали, кто этот мужчина, то наверняка стали бы ей завидовать. Ах, если бы о приходе отца никто, кроме нее и врачей, не знал!

– Сюда, папа! – торопила она Гиоргиса.

Они свернули с главной улицы и прошли на маленькую площадь, где стоял ее дом. Девушка открыла дверь и впустила отца. Дом был наполнен ароматом кофе, закипающего на плите, а на столе стояла тарелка с пахлавой.

– Добро пожаловать! – с чувством проговорила Мария.

Гиоргис сам не знал, что ожидал увидеть, но то, что открылось взгляду, удивило его. Он как будто оказался в собственном доме в Плаке. Фотографии, иконы и посуда, которые, он заметил, были в точности такими же, как дома. Гиоргис вспомнил, что привез Элени тарелки и чашки из семейных сервизов – ей хотелось есть и пить из такой же посуды, что и родные. После смерти Элени все это досталось Элпиде, а та передала вещи Марии. Кроме того, Гиоргис узнал скатерти и полотенца, которые Мария вышивала в юности, и при мысли, что если бы не несчастье, то дочь и все эти вещи могли бы быть в доме Маноли посреди оливковой рощи, ему стало грустно.

Они уселись и сделали по глотку кофе.

– Знаешь, Мария, я и подумать не мог, что еще когда-нибудь буду сидеть за одним столом с тобой, – сказал Гиоргис.

– Я тоже, – ответила девушка.

– Мы должны поблагодарить за это доктора Кирициса, – сообщил Гиоргис. – У него смелые взгляды, но он мне нравится.

– А что скажут твои друзья в Плаке, когда ты расскажешь, что побывал в колонии для прокаженных?

– Я не стану ничего им рассказывать. Ты сама знаешь, что они сказали бы. Их представления о Спиналонге ничуть не изменились со дня открытия колонии. И хотя Плаку отделяет от острова полоса моря, они убеждены, что бациллы могут перелететь и заразить их. Если бы они узнали, что я был у тебя в гостях, то наверняка запретили бы мне заходить в бар!

Гиоргис произнес последнюю фразу полушутя, но на лице Марии отразилась тревога.

– Что ж, тогда и впрямь будет лучше, если ты никому ничего не скажешь, – заметила она. – Наверное, их и без того беспокоит, что ты бываешь на острове так часто.

– Ты права. Знаешь, кое-кто даже считает, что это мне удалось каким-то образом перенести в Плаку бациллы, которые тебя и заразили.

Марию ужаснула мысль, что ее болезнь способна вызывать такой страх в родной деревне и что из-за нее отец может столкнуться с предвзятым отношением друзей и людей, рядом с которыми прожил всю жизнь. А если бы они увидели их сейчас – отца и дочь, которые сидят за одним столом и запивают восточные сладости кофе? Эта картина вряд ли совпадет с их представлением о лепрозории. Но даже раздражение, вызванное мыслями о предрассудках односельчан, не испортило для Марии удовольствие этих минут.

Они допили кофе, и Гиоргис поднялся, собираясь уходить.

– Отец, как ты думаешь, Фотини захочет прийти ко мне?

– Уверен, что захочет. Но почему бы тебе самой не спросить ее в следующий понедельник?

– Все это так… так похоже на обычную жизнь! Пить с близкими кофе… Если бы ты знал, как много это значит для меня!

В голосе обычно такой спокойной Марии слышались слезы.

– Не беспокойся, Мария, – сказал Гиоргис. – Я уверен, что Фотини придет к тебе. И я тоже.

Они вышли из дома, прошли по туннелю к лодке и распрощались.

Вернувшись в Плаку, Гиоргис сразу же отправился к Фотини и рассказал, что побывал в доме Марии. Подруга его дочери, не колеблясь ни секунды, спросила, можно ли ей сделать то же самое. Кто-то счел бы такое поведение безрассудным, но Фотини знала о лепре и о способах ее распространения больше, чем ее односельчане. Поэтому в следующий понедельник, выбравшись из лодки, она без малейшего страха взяла Марию за руку.

– Пойдем! – воскликнула она. – Я хочу посмотреть, как ты живешь.

Лицо Марии осветилось радостной улыбкой. Молодые женщины миновали туннель и спустя несколько минут подошли к дому Марии. После жары прохлада комнат была так приятна, а вместо крепкого кофе они пили канедала, охлажденный коричный напиток, который им обеим так нравился в детстве.

– Я так рада, что ты пришла сюда, – сказала Мария. – Знаешь, когда я узнала, что больна и что мне придется переселиться на Спиналонгу, то представляла это место очень одиноким. Если бы ты знала, как это хорошо, когда приходят гости!

– Здесь намного лучше, чем сидеть в жару у каменной стены, – ответила Фотини. – И теперь я знаю, как ты живешь.

– Что нового? Как маленький Матеос?

– Он просто прелесть! Что еще рассказать? Он много ест и растет на глазах.

– Это хорошо, что ему нравится то, что он ест. В конце концов, он живет в таверне, – с улыбкой заметила Мария. – А что происходит в Плаке? Ты видела мою сестру?

– Нет, и уже давно, – задумчиво сказала Фотини.

Гиоргис рассказывал Марии, что Анна время от времени навещает его, но теперь девушка усомнилась, что отец говорил правду. Подъедь Анна к дому в своем сверкающем автомобиле, Фотини обязательно знала бы об этом. Услышав, что Мария больна лепрой, Вандулакисы ужасно рассердились, и не приходилось удивляться, что за все то время, что Мария провела на острове, сестра ни разу ей не написала. Точно так же девушку не удивило, что отец лгал ей про приезды старшей дочери.

Некоторое время подруги молчали. Наконец Фотини сказала:

– Впрочем, Антонис иногда видит ее в поместье.

– Он что-нибудь говорил о том, как она выглядит?

– Думаю, с ней все в порядке.

Фотини знала, что именно хочет знать подруга: Марию интересовало, не беременна ли сестра. Со времени свадьбы прошло немало лет, и ей давно пора было родить. Судя по всему, Анна не была беременна, кроме того, в ее жизни было кое-что еще, о чем Фотини не решалась сообщить Марии. В конце концов она не сдержалась:

– Не знаю, правильно ли я поступаю, рассказывая тебе все это, но Антонис видел, что Маноли бывает у Анны.

– И что в этом такого? Он тоже Вандулакис.

– Да, он Вандулакис, но даже члены этой семьи не встречаются друг с другом каждый день.

– Наверное, он обсуждает с Андреасом дела поместья, – спокойно заметила Мария.

– В том-то и дело, что он приходит днем, когда Андреаса нет в доме, – ответила Фотини.

Мария поймала себя на том, что ей хочется защитить сестру и бывшего жениха от подозрений.

– Похоже, Антонис за ними шпионит, – сказала она.

– Ничего он не шпионит. Знаешь, Мария, думаю, твоя сестра и Маноли стали чересчур близки.

– Но если это так, то почему Андреас ничего не предпринимает?

– Потому что он даже не подозревает о том, что происходит, – ответила Фотини. – Ему и в голову не приходит, что такое возможно.

Некоторое время молодые женщины молчали. Затем Мария встала и принялась мыть стаканы, но из головы у нее не шло то, что только что рассказала Фотини. Она вдруг вспомнила чересчур резкую реакцию сестры на их с Маноли приезд – похоже, между Анной и бывшим женихом Марии и впрямь могло что-то быть. Мария знала, что старшая сестра вполне способна на подобное безрассудство.

Охваченная досадой, она все терла и терла уже сухие стаканы. Как всегда, ее мысли сразу же обратились к отцу. Если все раскроется, на голову Гиоргиса падет еще больший позор. Что же касается Анны, неужели она не понимает, что осталась единственной представительницей семьи Петракис, которая не потеряла возможности жить нормальной жизнью? Так почему она делает все, чтобы потерять с таким трудом завоеванное место в обществе? Глаза Марии наполнились слезами злости и разочарования. Ей очень не хотелось, чтобы Фотини решила, что все дело в ревности: она знала, что Маноли уже никогда не будет ее мужем. И все же мысль о том, что у Маноли роман с ее сестрой, была Марии очень неприятна.

– Знаешь, не хочу, чтобы ты подумала, будто я по-прежнему думаю о Маноли, это не так, но безумства Анны меня убивают. Что на нее нашло? Она что, и впрямь надеется, что Андреас никогда ни о чем не узнает?

– Похоже, что так. А может, ей просто все равно. Я уверена, что скоро эта связь сойдет на нет.

– Фотини, ты всегда была оптимисткой, – сказала Мария. – Но как бы там ни было, мы ничего не можем сделать, правда?

Они немного помолчали. Мария заговорила о другом:

– Я опять начала заниматься травами, и не без успеха. Ко мне стали приходить люди, а диктамус почти сразу помог одному старику с расстройством желудка.

Они вновь принялись болтать, но новость о легкомысленном поведении Анны легла на сердце Марии тяжелым грузом.

Вопреки предсказаниям Фотини, отношения Анны и Маноли не сошли на нет. Более того, пламя их чувств горело теперь сильно и ровно. Пока Маноли был обручен с Марией и собирался на ней жениться, он был верен девушке. Она была идеалом, его Девой Марией, и молодой человек был уверен, что она сделала бы его счастливым. Но теперь все это превратилось лишь в приятное воспоминание. Первые несколько недель после переезда Марии на Спиналонгу Маноли был сам не свой, но вскоре период скорби по невесте закончился. «Жизнь продолжается», – говорил он себе.

Подобно мотыльку, влекомому пламенем, его вновь потянуло к Анне. Она по-прежнему была рядом, такая соблазнительная и, словно праздничный подарок, завернутая в облегающие одежды с рюшами и бахромой.

И как-то в послеполуденное время Маноли вошел в кухню большого дома в поместье Вандулакисов.

– Привет, Маноли! – скорее радостно, чем удивленно, воскликнула Анна. А взгляд, которым она его встретила, своей теплотой способен был растопить даже снега на вершине Дикти.

Маноли был уверен, что молодая женщина будет рада его видеть, и его ожидания оправдались, но затем на лице Анны появилась обычная надменность: она тоже знала наверняка, что рано или поздно Маноли вернется к ней.

За несколько месяцев до этого Александрос Вандулакис передал все дела поместья сыну. В результате на плечи Андреаса легло огромное бремя обязанностей, так что теперь его почти никогда не было дома. Это дало Маноли возможность каждый день бывать у жены своего кузена. Антонис не единственный обратил внимание на визиты Маноли, другие работники поместья тоже это заметили. Но Анна и Маноли рассчитывали, что Андреас слишком занят, чтобы что-либо заподозрить, а рабочие вряд ли решились бы по собственной инициативе подойти к боссу с рассказами о том, с кем встречается его жена. А раз так, то они могли наслаждаться обществом друг друга, не боясь разоблачения.

Мария действительно никак не могла повлиять на положение дел и просила Фотини только об одном: чтобы та убедила Антониса никому не рассказывать о том, что он видит. Если бы Антонис упомянул о недостойном поведении Анны при своем отце, Павлос наверняка не сдержался бы и рассказал все Гиоргису, ведь мужчин много лет связывали крепкая дружба и деловые интересы.

В промежутках между приездами Фотини Мария старалась поменьше думать о старшей сестре. Девушка знала, что даже если бы каким-то образом выбралась со Спиналонги, то все равно не смогла бы убедить Анну отказаться от связи с Маноли, – сестра всегда делала только то, что считала нужным.

Мария поймала себя на мысли, что с нетерпением ждет приезда Кирициса. Каждую среду она встречала отца и седовласого доктора на причале, и как-то Кирицис не поспешил, как обычно, в туннель, а остановился поговорить с девушкой. Как оказалось, доктор Лапакис рассказал ему об умении Марии готовить целебные снадобья. Кирицис был убежденным сторонником современной медицины и скептически относился к способности трав и цветов, произрастающих на склонах гор, излечивать недуги. «Как можно сравнивать травы с лекарственными препаратами двадцатого века?» – говорил он. Однако многие из его пациентов на Спиналонге утверждали, что после приема отваров, которые давала Мария, им действительно становилось легче. Об этом Кирицис сообщил девушке, добавив, что его скепсис в отношении средств народной медицины в последнее время поубавился.

– Если человек уверен, что ваши снадобья ему помогают, как я могу закрывать на это глаза? – сказал он. – И потом, я своими глазами видел убедительные доказательства того, что ваши средства работают. Так что я просто не могу оставаться скептиком, правда?

– Не можете, – с ноткой торжества в голосе подтвердила Мария. – И я рада, что вы это признаете.

Она была чрезвычайно довольна, что смогла заставить доктора изменить свои взгляды. Но еще больше ее радовало, что когда Кирицис смотрел на нее, то на его обычно бесстрастно-хмуром лице появлялась широкая улыбка, которая делала его по-настоящему симпатичным.

Глава девятнадцатая

Действительно, улыбка очень меняла доктора Николаоса Кирициса. В прошлом он улыбался довольно редко: вся его жизнь была связана с несчастьями и тревогами других, так что особых поводов радоваться у него не было. Он жил один, почти все время проводил в больнице Ираклиона, а немногие часы досуга посвящал чтению и сну. И вот в его жизни наконец-то появилось нечто новое: красота женского лица. Персоналу больницы в Ираклионе, Лапакису и своим старым пациентам на Спиналонге Кирицис казался таким же, как раньше: целеустремленным, сосредоточенным и неизменно серьезным – профессионалом, которого некоторые считали даже обделенным чувством юмора. Но Мария видела его в ином свете. Она не могла знать, станет ли он когда-нибудь ее спасителем и исцелителем, но его еженедельные приезды вдыхали в нее жизнь, заставляя сердце биться быстрее. Она снова была женщиной, а не просто пациенткой, выброшенной на этот каменистый остров умирать.

В начале осени температура начала постепенно понижаться, но это никак не влияло на тепло, исходившее от Николаоса Кирициса, – более того, чем холоднее становилось солнце, тем ярче сияла его улыбка. Теперь, приезжая по средам на остров, он обязательно останавливался побеседовать с Марией. Первое время эти беседы длились минут пять, но постепенно их продолжительность стала расти. В конце концов, чтобы не отклоняться от рабочего расписания, доктор стал приезжать на остров пораньше – и все только для того, чтобы поговорить с Марией. Гиоргис, который всегда вставал в шесть утра, был доволен, что Кирицис приезжает на пристань Плаки не в девять, как раньше, а в восемь тридцать. Но потом Гиоргис обратил внимание, что теперь по средам Мария встречает не его, а доктора.

Обычно немногословный Кирицис подробно рассказывал Марии о своей работе в Ираклионе и об исследованиях, в которых участвовал. Он рассказал, как безжалостно война прервала все, чем он занимался, рассказал, что делал в годы войны, когда все без исключения медики города были обязаны круглые сутки ухаживать за больными и ранеными немцами. Он подробно описал Марии свои поездки на международные конференции в Египте и Испании, где ведущие специалисты в области лечения лепры собирались, чтобы поделиться опытом и рассказать о своей работе. Он рассказывал о средствах, которыми медики пытались лечить лепру, и о своем отношении к этим средствам. Время от времени доктор даже должен был напоминать себе, что эта женщина – его пациентка, и не исключено, что ей придется испытать действие лекарств, которые он привозит на Спиналонгу. «Подумать только: на этом островке у меня больше истинных друзей, чем в остальном мире, – говорил себе Кирицис. – Лапакис всегда оставался моим другом, а теперь в мою жизнь вошла и эта женщина».

Мария неизменно внимательно выслушивала рассказы доктора Кирициса, но о своей жизни особо не распространялась. Ее не оставляло чувство, что делиться ей, по существу, и нечем: после переезда на Спиналонгу прошлая жизнь казалась ей обыденной и скучной.

По мнению Кирициса, обитателям Спиналонги было в чем позавидовать. Они могли заниматься повседневными делами, сидеть в кофейне, смотреть последние фильмы, посещать церковь и поддерживать дружеские отношения между собой. Они жили тесной коммуной, где все знали друг друга, и их связывало общее, пусть и неприятное обстоятельство. В Ираклионе же Кирицис мог пройти город из конца в конец и не встретить на людных улицах ни одного знакомого лица.

Не менее важными, чем еженедельные беседы с доктором Кирицисом, были для Марии приезды Фотини, но этих дней она ждала со смешанным чувством нетерпения и страха.

– Его и на этой неделе видели в доме? – спрашивала Мария подругу, как только они отходили от Гиоргиса на достаточное расстояние.

– Один или два раза, – отвечала Фотини, – но Андреас тоже был там. Начался сбор урожая оливок, и он теперь чаще бывает дома. Маноли с Андреасом проверяли, как работает пресс, а потом заходили в главный дом обедать.

– Быть может, все эти сплетни – лишь плод воображения твоего брата? Ведь если бы Маноли с Анной были любовниками, разве стали бы они обедать вместе с Андреасом?

– А почему бы и нет? Более того, если бы Маноли отказался обедать с родственниками, это сразу же вызвало бы у Андреаса подозрения.

Фотини не ошибалась. Почти каждый вечер Анна укладывала волосы, делала маникюр и натягивала красивые облегающие платья, чтобы играть двойную роль: верной жены – для мужа, радушной хозяйки – для его двоюродного брата. Именно этого от нее ожидал Андреас. Такая роль удавалась ей практически без напряжения: она всегда была искусной актрисой и ни жестом, ни взглядом не выдавала своих чувств к Маноли. Опасность лишь возбуждала ее, рождая ощущение, словно она и впрямь стоит на сцене под внимательными взглядами сотен глаз. Особенно Анне нравилось, когда на обед приезжали свекор и свекровь.

– Как тебе сегодняшний вечер? – спрашивала она у мужа в темноте спальни.

– Ничего, а что?

– Да так, просто спросила, – обычно отвечала Анна.

Когда они с Андреасом занимались любовью, она представляла, что рядом с ней Маноли, и даже явственно слышала его страстные стоны. Так с чего мужу быть недовольным, ведь ее вполне хватает на обоих? После, когда опустошенный, даже не подозревающий о ее чувствах к другому мужчине Андреас тихо лежал в темной комнате, Анна вспоминала, как несколько часов назад они с Маноли занимались этим же на этой же кровати.

Такое положение дел ее вполне устраивало. Она ничего не могла поделать со своей страстью к Маноли, и это почти оправдывало ее супружескую неверность по отношению к Андреасу. Почти. Маноли появился в ее жизни без предупреждения, и ее душа отреагировала на это появление независимо от рассудка. В отношениях с Маноли у нее просто не было свободы выбора, и ей даже в голову не приходило, что она может сама определять ход собственной жизни. Присутствие Маноли невероятно возбуждало молодую женщину: каждый волосок на ее теле приподнимался, каждый сантиметр нежной бледной кожи жаждал его прикосновений. Иначе просто не могло быть. «Я ничего не могу с собой поделать, – говорила Анна зеркалу, расчесывая волосы по утрам тех дней, когда Андреас уезжал в какой-нибудь отдаленный уголок поместья и она ждала полуденного появления Маноли. – Я просто ничего не могу сделать. Ведь не могу же я повлиять на то, что Маноли является кровным родственником Андреаса?» Как бы она ни напрягала волю, отказаться от встреч с Маноли было выше ее сил. Анна попала в сети своего чувства, но несвобода ее вполне устраивала. И хотя все происходило прямо в их с Андреасом супружеской постели, под их свадебными венцами стефана, ее мужу даже в голову не приходило, что жена ему неверна.

По правде говоря, Андреас вообще редко думал о Маноли. Он был рад возвращению брата, но тревоги по поводу его образа жизни оставлял матери, которая была откровенно недовольна тем, что племянник, уже перешагнувший за тридцать, все еще не женат. Андреаса огорчило, что замужество сестры его жены не состоялось из-за столь прискорбного препятствия, однако он предполагал, что рано или поздно Маноли все же найдет женщину, достойную того, чтобы стать членом их семьи. Что касается Элефтерии, то ей было жаль симпатичную невесту, которую злой рок выдернул прямо из-под венца, но еще больше ее мучило неясное ощущение, что ее невестку и Маноли что-то связывает. Сама она была не в состоянии четко сформулировать это подозрение и неоднократно говорила себе, что оно является лишь плодом ее фантазии. Но как Элефтерия ни старалась, эта тучка на небосклоне ее жизни упорно не желала рассеиваться.

У Марии мысли об Анне вызывали несколько иные чувства: они неизменно повергали ее в дрожь. Анна всегда руководствовалась в своих решениях эмоциями, а не разумом, и не думала о том, к чему могут привести ее поступки. Однако на самом деле Марию больше тревожило то, чем это может обернуться для Гиоргиса. В жизни ее бедного отца и без того не было стабильности, а Анна окончательно выбивала почву из-под его ног.

– Неужели у нее совсем нет стыда?! – повторяла Мария.

– Похоже, что нет, – отвечала ей Фотини.

Подруги пытались говорить на другие темы, но их разговор всегда скатывался на обсуждение неверности Анны и размышления о том, как скоро Анна бросит на Маноли неосторожный взгляд, который заставит Андреаса что-то заподозрить. Мало-помалу Мария утратила даже остатки чувств к Маноли, которые еще теплились в ее сердце. Теперь девушка была уверена лишь в одном: она никак не может повлиять на ход событий.

Пришел конец октября. Холодные ветра постепенно набирали силу, и от их порывов уже не защищала даже теплая шерстяная одежда. Мария решила, что, обрекая доктора Кирициса на долгое стояние на ветреном берегу моря, поступает некрасиво, но отказаться от бесед с ним у нее не было сил: слишком ей нравились эти беседы. Казалось, у них никогда не заканчиваются темы для обсуждения – даже несмотря на то, что, по мнению самой Марии, она была не в состоянии рассказать ничего такого, что было бы интересно доктору. Девушка раз за разом мысленно сравнивала манеру ведения разговора доктором Кирицисом и Маноли. Каждая фраза ее бывшего жениха была наполнена игривым поддразниванием, тогда как в поведении доктора Кирициса не было и намека на флирт.

– Я хотел бы узнать, каково это – жить в таком месте, – как-то сказал ей Кирицис под свист ветра.

– Но ведь вы бываете на острове каждую неделю. Мне кажется, вы уже знакомы с ним ничуть не хуже, чем я, – ответила озадаченная его словами девушка.

– Да, я смотрю на колонию, но не вижу ее, – произнес доктор. – Я здесь всего лишь чужак, случайный прохожий. Это совсем не то, что постоянно жить на Спиналонге.

– Не хотите зайти ко мне на чашечку кофе?

Мария уже несколько недель готовилась, чтобы произнести эти слова, но теперь едва узнала собственный голос.

– Кофе?

Несомненно, Кирицис хорошо расслышал ее и переспросил лишь для того, чтобы не молчать.

– Да. Хотите?

Эти слова как будто вывели доктора из столбняка.

– Было бы неплохо, – сказал он.

Они вошли в туннель. Несмотря на то что Кирицис был врачом, а Мария – его пациенткой, они держались рядом, как равные. Оба проходили под массивной стеной венецианской крепости сотню раз, но этот был не таким, как все предыдущие. Кирицис уже много лет не показывался на улице в обществе женщины, а Мария, шествуя по поселку бок о бок с мужчиной, который не приходился ей отцом, почувствовала, что наконец-то окончательно перешла во взрослую жизнь. Правда, кто-то из встречных, завидев их, мог сделать ложные выводы, и ей хотелось во весь голос крикнуть: «Это доктор!» – хотя бы так защитившись от сплетен.

Пройдя по главной улице несколько десятков шагов, они свернули в узкий переулок, который вел к дому Марии, и вошли в дом. Мария занялась кофе. Она знала, что времени у Кирициса немного и ему еще нужно успеть на встречу с пациентами.

Пока девушка стояла у плиты, Кирицис рассматривал гостиную. Дом был намного уютнее и полон жизни больше, чем его квартира в Ираклионе. Доктор обратил внимание на вышитые скатерти и на фотографию молодой Элени Петракис с Марией и еще одной девочкой, висевшую на стене. Заметил он и аккуратную полку с книгами, кувшин с веточками оливы, пучки лаванды и еще каких-то трав, развешенные под потолком для просушки. Но прежде всего он ощутил тепло домашнего уюта, которое исходило от этого жилища.

Теперь они были на территории Марии, и Кирицис решил попробовать вызвать девушку на разговор о ней самой. Ему давно хотелось задать ей один вопрос. Он очень много знал о самой болезни, о ее симптомах, эпидемиологии и патологии, но, разумеется, не мог знать, что это такое – носить в себе болезнь. Задать подобный вопрос кому-то из пациентов ему было сложно.

– Скажите, Мария, каково это – болеть лепрой? – спросил он.

Вопрос был довольно личный, но Мария ответила на него без малейшего колебания.

– В каком-то смысле я ощущаю себя такой же, какой была год-полтора назад, но в целом переезд на Спиналонгу сделал меня другим человеком, – сказала она. – Здесь есть что-то от тюрьмы – особенно для таких людей, как я, то есть тех, кто не чувствует, что болен. И хотя здесь нет ни замков на дверях, ни решеток на окнах, мы все – узники этого острова.

Пока Мария произносила эти слова, ее мысли вернулись в холодное осеннее утро, когда она переселялась из Плаки на Спиналонгу. Безусловно, жизнь в лепрозории была не тем, о чем она мечтала, но кто знает, какой была бы ее жизнь, если бы она вышла за Маноли? Не было бы это еще одной разновидностью тюрьмы? И что можно сказать о человеке, который предает собственную семью? Разве можно так злоупотреблять добротой и гостеприимством, с которыми встретили Маноли Вандулакисы? Лишь вырвавшись из плена его очарования, Мария поняла, что судьба, возможно, в каком-то смысле смилостивилась над ней. Ее разговоры с Маноли никогда не касались тем более глубоких, чем урожай оливок, музыка Микоса Теодоракиса или поездка на праздник очередного святого в Элунде. Да, в Маноли ключом било жизнелюбие, так привлекавшее Марию первое время, но теперь она поняла, что, возможно, ничего другого в его душе просто нет. Брак с Маноли мог обернуться для нее пожизненным заключением, ничуть не лучшим, чем то, каким стала для нее Спииалонга.

– Впрочем, здесь есть и немало хорошего, – вслух добавила Мария. – Прежде всего, это прекрасные люди, такие как Элпида Контомарис, Никос Пападимитриу и Димитрий. Их дух не сломлен Спиналонгой. Несмотря на то что они прожили здесь намного дольше, я никогда не слышала, чтобы они на что-то жаловались.

Мария налила кофе в чашку и передала ее Кирицису. В последнее мгновение она заметила, что рука доктора сильно дрожит, но было уже поздно. Чашка выскользнула из его пальцев и со звоном разбилась, а по каменному полу растеклась темная лужица. Повисло неловкое молчание, а затем Мария бросилась к раковине за тряпкой. Она почувствовала, как сильно смутился доктор Кирицис, и решила во что бы то ни стало сгладить неловкость.

– Не беспокойтесь, ничего страшного не произошло, – сказала она, вытирая пол и складывая осколки расписного фарфора в мусорное ведро. – Если, конечно, вы не обожглись.

– Мне так неловко… – пробормотал Кирицис. – Простите, что я разбил вашу замечательную чашку. Какой же я неуклюжий!

– Да пустяки, ей-богу! Это же просто чашка!

На самом деле это была не просто чашка – в свое время Элени привезла ее из Плаки, – но Марии действительно было ничуть ее не жаль. Для нее стало почти облегчением то, что Кирицис никакой не идеал, как могло показаться со стороны, а обычный человек.

– Наверное, не надо было мне сюда приходить, – продолжал доктор.

У него мелькнула мысль, что это происшествие является знаком свыше: ему не следовало нарушать правила профессиональной этики, которые он всегда так неукоснительно соблюдал. Войдя в дом Марии, пусть даже по столь невинному поводу, он пересек границу между врачом и пациентом.

– Как это не надо было? Это я вас пригласила, и меня обидело бы, если бы вы отказались.

Эти слова вырвались почти против воли, удивив ее едва ли не больше, чем доктора Кирициса, и когда они прозвучали, она смутилась. В каком-то смысле счет сравнялся – они оба не совладали со своими нервами.

– Вы не хотели бы остаться и все-таки выпить кофе?

Во взгляде Марии было столько мольбы, что Кирицису ничего не оставалось, кроме как согласиться. Девушка достала из шкафа еще одну чашку, налила кофе и на всякий случай поставила его перед доктором на стол.

Некоторое время они молча пили ароматный напиток, но это молчание никак нельзя было назвать неловким. Наконец Мария сказала:

– Я слышала, что кое-кому на острове начали давать какие-то лекарства. Они подействуют?

Этот вопрос уже несколько недель вертелся у нее на языке.

– Пока не могу сказать ничего определенного, ведь мы только начали, – ответил Кирицис, – но очень на это надеемся. Известно, что лекарство имеет некоторые противопоказания, так что следует быть очень осторожными.

– А что это за лекарство?

– Его полное название – диафенилсульфон, но обычно его называют дапсоном. Оно производится на основе серы, а значит, токсично. Впрочем, для нас важно знать, что обычно состояние больного улучшается лишь через какое-то время.

– Значит, оно не из разряда «выпил – и здоров»? – спросила Мария, стараясь не выдать охватившего ее разочарования.

– Боюсь, что так, – ответил Кирицис. – И прежде чем мы узнаем, помог ли дапсон кому-нибудь, пройдет немалый срок. К сожалению, ваш отъезд с острова задерживается.

– Но раз так, то вы сможете еще как-нибудь зайти ко мне?

– Я очень на это надеюсь. Вы готовите такой вкусный кофе! – воскликнул Кирицис и смутился, подумав, что Мария может неправильно истолковать его слова и решить, что ему хочется вернуться сюда исключительно из-за кофе. На самом деле он имел в виду совсем другое.

– Что ж, мне пора идти, – сказал он. – До свидания.

Их прощание вышло довольно сухим, но только потому, что Кирицис так и не пришел в себя от смущения.

Мария принялась мыть чашки и вытирать с пола остатки кофе. На сердце у нее стало так легко, что она незаметно для себя начала напевать. Подобное чувство было несколько неуместным на Спиналонге, но девушка надеялась, что оно задержится в ее душе. Весь день у нее было радужное настроение, и даже самые скучные повседневные дела она выполняла с большим удовольствием.

Закончив уборку, Мария сложила часть кувшинов с травами в корзину и пошла к Элпиде Контомарис. У нее было такое ощущение, что она в любую секунду может взлететь.

Элпида встретила ее, лежа в постели. Она показалась девушке такой же бледной, как обычно в последнее время, но в выражении ее глаз что-то неуловимо изменилось.

– Как вы себя сегодня чувствуете? – спросила Мария.

– Намного лучше, чем три дня назад, – ответила Элпида. – И все это благодаря тебе.

– Благодарите природу, а не меня, – поправила ее Мария. – Я сделаю еще один настой – как видно, мои снадобья и впрямь вам помогают. Вы выпьете одну чашку прямо сейчас, вторую через три часа, а вечером я зайду и дам вам третью порцию.

Элпида Контомарис действительно впервые за несколько недель почувствовала себя лучше. Тянущие боли в желудке, которые так долго ее беспокоили, наконец стали проходить, и она ни минуты не сомневалась, что причина улучшения – в успокаивающих травяных чаях, которые готовила для нее Мария. Несмотря на то что кожа на лице женщины сильно обвисла, а одежда болталась, как на огородном пугале, к ней постепенно возвращался прежний аппетит.

Убедившись, что с Элпидой все хорошо, Мария вышла на улицу. Она собиралась еще раз зайти к своей пациентке вечером, а сейчас у нее были дела в «коробке» – именно так все называли расположенный в конце главной улицы многоквартирный дом. Люди селились там крайне неохотно: стандартным угрюмым квартиркам на вершине холма они предпочитали домики турецкой и итальянской постройки. Кроме того, близость старых домов друг к другу способствовала чувству общности и добрососедским отношениям, которые островитяне ценили выше, чем яркие неоновые лампы и современные ставни.

Сегодня Мария шла в «коробку», потому что в четырех ее квартирах жили колонисты, из-за плохого здоровья уже не способные позаботиться о себе. У кого-то ноги были настолько изъедены язвами, что их пришлось ампутировать, у кого-то напоминающие клешни руки не могли выполнять даже простейшие домашние дела – и у всех проказа до неузнаваемости обезобразила лица. В любых других обстоятельствах жизнь этих людей превратилась бы в сплошную череду страданий и неудобств, и даже на Спиналонге некоторые из них оказались на грани отчаяния, но не скатывались вниз благодаря усилиям Марии и нескольких других женщин поселка.

Едва ли не больше всего на свете больные лепрой ценили возможность уединения. Одна молодая женщина, нос которой был почти полностью разрушен болезнью, а глаза не закрывались из-за лицевого паралича, очень тяжело переносила взгляды других колонистов. Она старалась выходить из дому только после наступления темноты, в основном посещая церковь с ее темными иконами и запахами топленого свечного воска и, конечно же, больницу, где доктор Лапакис раз в несколько недель проверял, не изменился ли рисунок пятен и бугров на ее коже, и выписывал медикаменты, которые на короткое время погружали ее тело и разум в сон. У другой больной, на несколько лет старше, была ампутирована рука. Столь высокую цену она заплатила за то, что сильно обожглась, когда за несколько месяцев до переезда на Спиналонгу готовила еду для семьи. Доктор Лапакис сделал все возможное, чтобы залечить открывшиеся язвы, но инфекция оказалась сильнее, и ему оставалось только отрезать руку. Вторая рука женщины походила на клешню: вилку она еще могла держать, но вскрыть консервную банку или застегнуть пуговицу была не в состоянии.

Кожные покровы этих несчастных были почти сплошь покрыты рубцами. Многие из них приехали на Спиналонгу, когда болезнь уже перешла в реактивную стадию, и несмотря на усилия врачей остановить ее развитие, сделать это удавалось далеко не всегда. Внешность таких колонистов в точности соответствовала библейскому образу прокаженного: узнать в них человеческое существо было уже непросто.

Вскоре после своего переезда Мария вызвалась помогать этим больным: готовила пищу, ходила за покупками, помогала им есть… Некоторое время спустя она уже не обращала внимания на их внешний вид. Решимость сделать для несчастных все, что в ее силах, подогревалась мыслью о том, что примерно в таком же состоянии находилась ее мать в последний год жизни. Мария не могла знать этого наверняка, но, поднося к изуродованным губам ложку с рисовой кашей, говорила себе: «Надеюсь, Элени удалось избежать всего этого». По сравнению с этими людьми ей грех было жаловаться на судьбу – ведь вернуть здоровье им не помогли бы даже самые расчудесные лекарства.

Большинство обитателей внешнего мира были убеждены, что в подобном состоянии находятся все больные лепрой, и при мысли о том, что прокаженные могут быть где-то поблизости, их охватывало отвращение. Жители близлежащих частей Крита были охвачены страхом за себя и своих детей и не сомневались, что бациллы, заразившие обитателей лепрозория, могут по воздуху достичь их домов. Даже в Плаке было немало людей, разделявших эти предрассудки. В последние годы распространилась и другая причина неприязненного отношения к колонии: многих бедных крестьян, особенно жителей таких горных городишек, как Селлес и Врухас, лишенных возможности получать стабильный доход от рыбной ловли, будоражили изрядно преувеличенные рассказы о богатстве афинян. Страх при мысли о том, что они и сами могут оказаться на Спиналонге, сменялся в умах этих людей завистью к колонистам, которые жили в более комфортных условиях, чем они сами. И сколько бы власти ни убеждали местных жителей в необоснованности таких страхов, корни фобии были слишком глубокими.

Как-то в феврале в окрестностях Элунды возник и распространился со скоростью лесного пожара странный слух, порожденный невзначай брошенным замечанием какого-то человека. Вскоре на всем побережье от Элунды на юге до Вилхадии на севере только и говорили о том, что мэр городка Селлес повез в больницу Ираклиона своего десятилетнего сына: кто-то решил, что у мальчика может быть лепра. В течение дня над побережьем собрались штормовые тучи народного гнева. Долго сдерживаемые чувства страха и ненависти вырвались наружу, и люди толпами двинулись к Плаке с намерением сравнять колонию с землей. Почему-то все решили, что если они блокируют Спиналонгу и правительство не сможет присылать сюда новых больных, то будет вынуждено подыскать для колонии другое место. Кроме того, распространилось мнение, что если влиятельные афиняне почувствуют угрозу, то захотят перебраться в более безопасное место. В любом случае Восточный Крит избавился бы от нарыва на своем теле.

Толпа решила, что надо захватить все лодки, которые можно найти, и под покровом темноты высадиться на остров. К пяти часам среды на пристани Плаки собралось около двухсот человек, в основном мужчины. Когда подъехали первые машины и из них стали выскакивать возбужденные люди, которые затем бросились к берегу, Гиоргис встревожился – впрочем, как и многие другие жители Плаки. Ему пора было ехать за Кирицисом, но для этого нужно было пробиться сквозь толпу к лодке. Пробираясь между плотными группами чужаков, он слышал обрывки их разговоров:

– Сколько человек поместится в лодке?

– У кого есть бензин?

– Позаботьтесь, чтобы нам его хватило!

Один из главарей собравшейся толпы заметил, что Гиоргис сел в лодку, и грубо спросил:

– И куда ты собрался?

– Я еду за доктором, – ответил пожилой рыбак.

– Каким еще доктором?

– За одним из докторов, которые работают на острове, – пояснил Гиоргис.

– И чем же доктора могут помочь прокаженным? – с издевкой спросил мужчина, повернувшись к толпе.

Все захохотали, а Гиоргис тем временем оттолкнул лодку от пристани. Его тело сковал страх, а руки, державшие руль, дрожали. Маленькая лодка двинулась навстречу высоким волнам. Никогда еще плавание не казалось Гиоргису таким долгим. Он издалека заметил темный силуэт Кирициса: доктор уже ждал его под крепостной стеной.

Кирицис даже не стал привязывать конец, а просто прыгнул в лодку. В этот день ему пришлось немало потрудиться и хотелось побыстрее попасть домой. В сгущающихся сумерках он не мог разглядеть лицо Гиоргиса под полами шляпы, но в голосе пожилого рыбака явственно слышалось беспокойство.

– Доктор Кирицис, – сказал он, – на берегу в Плаке собралась толпа. Мне кажется, что они хотят напасть на Спиналонгу!

– Вы о чем?

– Их там несколько сотен. Я не знаю, где они взяли столько лодок, и у них несколько канистр с бензином. Они могут в любую минуту двинуться сюда.

От страха за колонистов и от изумления перед подобной глупостью критян Кирицис буквально окаменел. Но времени не оставалось: надо было принимать решение. Если бы он отправился в поселок, чтобы предупредить жителей об опасности, то в любом случае потерял бы несколько драгоценных минут на то, чтобы пройти туннель под массивной каменной стеной. У доктора оставался только один выход: поспешить в Плаку и попытаться отговорить безумцев от их замысла.

– Давай в Плаку, и побыстрее! – крикнул он Гиоргису.

Тот сразу же развернул лодку. В этот раз ветер был попутным, и утлое суденышко пересекло пролив быстрее, чем обычно. Люди на пристани уже зажгли факелы, а когда лодка Гиоргиса приближалась к берегу, подъехал очередной грузовик с сурового вида мужчинами. При виде Гиоргиса и Кирициса по толпе пронесся возбужденный говор. Когда Кирицис вышел на берег, люди расступились, чтобы пропустить высокого широкоплечего мужчину – по всей видимости, главаря.

– И кто ты такой? – насмешливо протянул он. – Значит, мы ездим к прокаженным, когда нам заблагорассудится?

Толпа притихла: всем хотелось услышать разговор.

– Меня зовут доктор Кирицис, и в настоящее время я лечу нескольких пациентов с острова с помощью нового средства. Похоже, оно способно полностью излечить лепру.

– Да ты что!? – с ухмылкой воскликнул главарь. – Вы слышите, что он говорит? Прокаженные излечатся!

– Все указывает на это.

– А если мы тебе не верим?

– Какая разница, верите вы мне или нет? – сверкнул глазами Кирицис.

Он знал, что в таких ситуациях лучше попытаться установить контакт с главарем толпы. Тем временем тот окинул своих сторонников вопросительным взглядом и спросил:

– И почему же?

Мужчины затихли в ожидании, лишь их глаза поблескивали в свете факелов. Главарь понял, что теряет контроль над толпой: слова и манера держаться этого худощавого врача действовали на нее сильнее, чем можно было ожидать в такую минуту.

– Если вы хоть пальцем тронете пусть даже одного больного на острове, – громко заявил Кирицис, – то окажетесь в тюрьме, темной и сырой, как ваши самые жуткие кошмары. Если хотя бы один из колонистов погибнет, вас будут судить за убийство – и осудят, уж поверьте мне!

По толпе прошел какой-то шелест, сменившийся полной тишиной. Главарь понял, что его никто уже не послушает. Кирицис тем временем закреплял свой успех:

– Так что вы планируете делать? Мирно разойтись или обречь себя и других на большие беды?

Толпа разбилась на отдельные кучки, которые принялись тихо обсуждать создавшееся положение. Факелы один за другим гасли, и постепенно пристань погрузилась в темноту. Люди двинулись к машинам – их решимость уничтожить колонию развеялась как дым.

Главарь в одиночестве побрел в сторону центральной улицы, потом обернулся и обвел Кирициса злобным взглядом.

– Мы еще посмотрим, что это за лекарство! – громко сказал он. – И если оно не сработает, мы вернемся. Запомни мои слова!

Все это время Гиоргис Петракис оставался в лодке, наблюдая за действиями доктора Кирициса сначала со страхом, а потом с восхищением. Казалось невероятным, что один человек способен силой слова остановить толпу, лишь пять минут назад полную решимости сровнять островную колонию с землей.

Со стороны казалось, что Кирицис спокоен и уверен в себе, хотя на самом деле он был охвачен страхом и за свою жизнь, и за жизнь обитателей Спиналонги. А когда сердце в его груди стало биться ровнее, он понял, что силы, необходимые для того, чтобы противостоять толпе, ему придало вполне конкретное обстоятельство: мысль о том, что женщина, которую он любит, может пострадать. Отныне ему не было смысла скрывать от себя собственные чувства: то, что он сделал, он сделал лишь потому, что испугался за Марию и хотел спасти ей жизнь.

Глава двадцатая

Весть о том, что на остров готовилось нападение, быстро разлетелась по Спиналонге. Вскоре каждому колонисту уже было известно, что героический доктор Кирицис в одиночку развеял озлобленную толпу. Однако Кирицис ничего об этом не знал. В следующую среду он приехал на остров в то же время, что и всегда, хотя его желание увидеть Марию за прошедшую неделю намного возросло. Осознание того, что у него в душе зародилось и окрепло чувство к этой девушке, захватило доктора врасплох, и всю неделю он только об этом и думал. Мария как обычно ждала на берегу – хорошо ему знакомая фигурка в зеленом пальто. Сегодня с ее лица не сходила широкая улыбка.

– Спасибо вам, доктор Кирицис! – воскликнула она, не успела лодка коснуться причала. – Отец рассказал, что вы один противостояли целой толпе и что все мы должны быть вам благодарны до конца жизни.

Кирицис уже успел выбраться на берег. Всем своим существом он жаждал сжать Марию в объятиях и сказать, как сильно он ее любит, но человек, который привык держать свои чувства под контролем и тщательно взвешивать каждое слово, просто неспособен был на такую вспышку.

– На моем месте так поступил бы каждый. Ничего особенного, – тихо сказал Кирицис и неожиданно для себя самого добавил: – Я сделал это ради вас.

Какие неосторожные слова!

«В следующий раз надо думать, что говорю», – выругал себя доктор, а вслух сказал:

– И ради всех, кто живет на этом острове.

Мария ничего не ответила, и Кирицис решил, что она, возможно, его не расслышала. Все так же молча они вошли в туннель – слышался лишь хруст гравия у них под ногами. Марии не было необходимости приглашать доктора к себе на кофе – о том, что он зайдет к ней перед больницей, они оба знали без слов, – но когда они прошли поворот туннеля, Кирицис сразу обратил внимание, что кое-что изменилось. От поворота не открывался, как обычно, вид на главную улицу поселка: напротив входа стояла толпа человек в двести. Встретить доктора пришли все колонисты, способные выйти из дома. Кирицис увидел детей, молодежь, укутанных в теплые вещи стариков с палочками и на костылях: несмотря на холод, эти люди собрались у стены, чтобы выразить ему свою благодарность. Когда доктор появился из туннеля, раздались аплодисменты, и он замер, захваченный таким приемом врасплох. Когда овации стихли, вперед вышел Пападимитриу.

– Доктор Кирицис, – сказал он, – от имени всех обитателей Спиналонги я хотел бы поблагодарить за то, что вы совершили на прошлой неделе. Мы хорошо понимаем, что вы спасли нас от вторжения, а вполне вероятно – от увечий и смерти. И пока живы, мы не забудем вашего мужества.

В Кирициса впились сотни внимательных глаз: все ждали ответа.

– Вы имеете такое же право на жизнь, как любой другой человек на Крите и в мире, – сказал он. – И я сделаю все, что в моих силах, чтобы не дать уничтожить это место.

Вновь раздались аплодисменты. Когда они стихли, островитяне стали расходиться по своим делам. Устроенный прием поразил Кирициса, но он был рад, что больше не находится в центре всеобщего внимания. Он двинулся дальше по улице.

– Позвольте проводить вас до больницы, – сказал Пападимитриу, который понятия не имел, что своим присутствием он лишает доктора драгоценных минут в обществе Марии.

Завидев толпу, девушка сразу поняла, что сегодня Кирицис не зайдет к ней: это выглядело бы нарушением неписаных законов. И теперь, проводив доктора Кирициса взглядом, Мария вернулась домой. В центре кухонного стола уже стояли две чашки. Наполнив одну из них, девушка села за стол и, сделав глоток, обратилась к воображаемому собеседнику:

– Что ж, доктор Кирицис, вот вы и стали героем!

В эту самую секунду Кирицис думал о Марии. Неужели ему придется целую неделю ждать встречи с ней? Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов…

Но долго размышлять об этом ему не дали: жизнь в больнице, как всегда, бурлила. Сегодня, как и ежедневно, необходимо было принять десятки больных, и Лапакис с Афиной Манакис не успевали все сделать сами. Поэтому они были очень рады любой помощи со стороны Кирициса.

– Доброе утро, Николаос! – с улыбкой приветствовал его Лапакис. – Так значит, самый лучший доктор на Крите стал святым покровителем острова Спиналонги?

– Кристос, да брось ты! – слегка смутившись, ответил Кирицис. – Ты прекрасно знаешь, что на моем месте каждый поступил бы точно так же.

– Знаешь, не уверен! Кто знает, чего можно ожидать от озлобленной толпы?

– В любом случае, это было неделю назад, – сказал Кирицис, ставя точку на этой теме. – Нам надо заняться текущими вопросами. Как дела у наших пациентов? Я о тех, кто принимает новое лекарство.

– Пойдем в мой кабинет, там я смогу дать тебе полный отчет.

На рабочем столе доктора Лапакиса лежала толстая стопка папок. Взяв верхнюю, он кратко описал другу и коллеге состояние пациента, после чего отложил папку и перешел к следующей. Проанализировав все пятнадцать, он подвел итоги:

– Таким образом, у большинства этих пациентов отмечаются признаки улучшения состояния, но не у всех. Я зафиксировал два случая активизации болезни: в первом случае температура тела больного повысилась до сорока градусов и оставалась на этом уровне почти всю прошедшую неделю, а во втором отмечались сильные боли. Афина говорила, что та женщина своими криками всю ночь не давала жителям острова уснуть. Пациентка постоянно спрашивает, почему, если ее руки и ноги потеряли чувствительность, она испытывает такую ужасную боль. И мне нечего ей ответить.

– Я немедленно осмотрю ее, но мне кажется, что лучшим выходом было бы прекратить терапию. Вполне вероятно, что мы можем стать свидетелями внезапного выздоровления, а сера способна навредить ее здоровью.

Просмотрев последние записи, врачи начали ежедневный обход. И почти в каждой палате им открывалось весьма мрачное зрелище. Один из пациентов, все тело которого покрылось гнойными нарывами, плакал от невыносимой боли, пока Лапакис обрабатывал его язвы трихлоруксусной кислотой. Другой молча выслушал советы доктора Кирициса по поводу того, как поступить с отмершими фалангами пальцев: лучшим выходом в данном случае была бы ампутация, причем ее можно было провести без обезболивания, поскольку руку пациент совсем не чувствовал. Третий больной заметно приободрился, слушая Лапакиса, который рассказывал, каким образом планирует выполнить пересадку сухожилия на ноге, чтобы пациент смог ходить. И у каждой койки врачи проводили что-то вроде мини-совещания с больным по поводу того, какие действия предпринимать дальше. Кому-то они назначали инъекции болеутоляющего, кому-то – иссечение язв…

Начали приходить первые амбулаторные пациенты. Некоторым требовалась только перевязка покрытых язвами ног, но приходилось выполнять и более сложные процедуры: в частности, одной женщине необходимо было сделать иссечение лепроматозного нароста в носу, после чего докторам с трудом удалось остановить кровотечение.

Прием длился до полудня, затем врачи начали осмотр пациентов, принимавших новое лекарство. Ясно было одно: после нескольких месяцев медикаментозного лечения состояние многих больных заметно улучшилось, в то время как побочных эффектов, которых так опасался доктор Кирицис, практически не было. Кирицис каждую неделю готовился к тому, что обнаружит симптомы анемии, гепатита или психоза, о которых так часто сообщали другие врачи, применявшие дапсон, но каждый раз с облегчением обнаруживал, что ничего подобного не наблюдается.

– Мы подняли дозировку дапсона с двадцати пяти до трехсот миллиграммов два раза в неделю, – сказал Лапакис. – Это максимум, который мы можем колоть нашим «подопытным кроликам», ведь так?

– Да, лучше не переступать этот порог, и раз уж такая доза дает результат, думаю, следует считать ее верхним пределом. Особенно если учесть, что пациенты принимают дапсон вот уже несколько месяцев. Согласно последним рекомендациям, прием дапсона необходимо продолжать в течение нескольких лет после того, как лепра переходит в неактивную стадию, – сказал Кирицис и, помолчав, добавил: – Это долгий путь, но если он ведет к исцелению, пациентам грех на что-то жаловаться.

– Может, пора начинать лечение следующей группы?

Лапакис был взволнован и охвачен нетерпением. Пока еще слишком рано было говорить, что пациенты первой опытной группы близки к излечению, – анализы с целью установить, присутствуют ли бациллы лепры в их организме, имело смысл сделать лишь через несколько месяцев. Однако доктор сердцем чувствовал, что после стольких лет несбывшихся ожиданий и надежд на появление лекарства они наконец-то достигли поворотной точки. Несколько десятилетий Лапакис работал без особой веры в лучшее, но теперь его тихое отчаяние сменилось уверенностью, что все будет хорошо.

– Да, смысла ждать нет. Думаю, следует как можно быстрее отобрать следующих пятнадцать человек. Как и в прошлый раз, основным критерием является хорошее состояние здоровья, – ответил Кирицис.

Он был готов на что угодно, лишь бы в этом списке оказалась Мария, но понимал, что оказывать на Лапакиса давление было бы крайним непрофессионализмом.

За считанные секунды мысли доктора Кирициса перешли с нового лекарства на Марию – он знал, что каждый день ожидания встречи с ней покажется ему веком.

В следующий понедельник на остров, как обычно, приехала Фотини. Марии хотелось рассказать ей о торжественном приеме, устроенном на прошлой неделе доктору Кирицису, но она поняла, что Фотини явно привезла с собой какие-то новости. И действительно, едва зайдя в дом Марии, подруга воскликнула:

– Анна беременна!

– Наконец-то! – сказала Мария, не знавшая, хорошей или плохой считать эту новость. – А наш отец знает?

– Нет. Неужели ты думаешь, что если бы он знал, то не сказал бы тебе?

– Наверное, сказал бы, – задумчиво ответила Мария. – А ты откуда узнала?

– Через Антониса, само собой. Все поместье уже несколько недель только об этом и говорит!

– Так расскажи мне, что говорят! – с нетерпением воскликнула Мария.

– Анну уже недели три не видели вне дома, и пошли разговоры, что она плохо себя чувствует. А недавно она вышла из дому, и все сразу заметили, что она заметно прибавила в весе!

– Но это вовсе не означает, что она беременна!

– Означает, она сама об этом объявила. По ее словам, она уже на четвертом месяце.

Первые месяцы беременности Анну буквально изводила тошнота. По утрам, да и несколько раз за день ее рвало – пища не задерживалась в ее желудке, и доктор даже предупредил, что ребенок может не выжить. По его словам, он еще никогда не видел, чтобы беременность вызывала такую сильную тошноту и так пагубно сказывалась на здоровье и внешнем виде женщины. А когда тошнота пошла на убыль, возникла другая проблема – кровотечения. Доктор заявил, что шанс выносить ребенка у Анны есть лишь в одном случае: если она будет соблюдать строжайший постельный режим. Однако ребенок, похоже, был настроен родиться во что бы то ни стало, и к четырнадцатой неделе беременности положение стабилизировалось: к огромному облегчению Андреаса, Анна начала вставать с постели.

Исхудавшее лицо, которое лишь месяц назад смотрело на Анну из зеркала, вновь округлилось, а когда она поворачивалась боком, то было заметно, как увеличился ее живот. Ее любимые облегающие пальто и платья были сосланы в дальние шкафы – теперь Анна носила свободную одежду, под которой медленно, но неуклонно росло ее чрево.

Выздоровление хозяйки поместья стало поводом для всеобщих гуляний. Андреас не жалел винного погреба: каждый вечер работники поместья собирались под деревьями рядом с домом, чтобы выпить лучшего вина прошлогоднего урожая. Маноли также приходил туда, и в хоре голосов, желающих всех благ будущему ребенку, его голос звучал громче других.

Мария с круглыми от изумления глазами выслушала рассказ обо всех этих событиях.

– Поверить не могу, что она так и не навестила отца, – сказала она. – Наша Анна всегда думала только о себе! Как ты думаешь, мне сказать ему или подождать, пока она сама вспомнит о нем?

– На твоем месте я бы рассказала ему сама – иначе он может услышать эту новость от чужого человека.

Некоторое время они сидели молча. Обычно чья-либо беременность воспринималась как радостное событие – особенно женщинами и близкими родственниками. Но на этот раз все было по-другому.

– Как ты думаешь, ребенок от Андреаса? – наконец сформулировала Мария витавший в воздухе вопрос.

– Не знаю. Думаю, этого не знает даже сама Анна. Антонис говорит, что этот вопрос очень интересует всех в поместье. Работники с большим удовольствием пьют за здоровье ребенка, но за спиной Андреаса шепчутся о том, кто его настоящий отец.

– И этому не стоит удивляться, правда?

Молодые женщины еще некоторое время обсуждали новость. Это событие сразу затмило все остальные и даже заставило Марию на время отвлечься от мыслей о Кирицисе и его отважном поведении на позапрошлой неделе. Фотини же обратила внимание на то, что впервые за несколько недель не слышит непрерывной болтовни Марии о докторе. «Доктор Кирицис то, доктор Кирицис сё!» – поддразнивала она подругу, которая неизменно краснела как маков цвет от любого намека на ее растущее восхищение Кирицисом.

– Я должна как можно скорее рассказать отцу об Анне, – заявила Мария. – Я сделаю вид, что это просто превосходная новость, и скажу, что Анна слишком плохо себя чувствует, чтобы навестить его. Кстати, это почти правда.

Выйдя на пристань, они увидели, что Гиоргис уже выгрузил все ящики, которые привез на остров, и сидит на парапете под деревом, покуривая сигарету и глядя на море.

Несмотря на то что он сидел здесь каждый день, погода и освещение каждый раз рождали новый пейзаж. Голые горы, поднимавшиеся к небу за Плакой, были то синими, то бледно-желтыми, то серыми. Сегодня над морем и землей нависали низкие тучи, и гор не было видно. Море волновалось, и брызги висели в воздухе подобно пару. Оно напоминало котел с закипающей водой, хотя на самом деле было очень холодным.

Из задумчивости Гиоргиса вырвали женские голоса. Он встал и пошел к лодке. На странное выражение лица своей дочери он не обратил внимания.

Мария торопливо подошла к нему.

– Отец, погоди, – сказала она, стараясь говорить радостно. – У меня есть новости. Хорошие новости!

Гиоргис остановился. Единственной хорошей новостью, которую он надеялся услышать, было известие о предстоящем возвращении Марии домой. Мало того – это было единственным, о чем он каждый день молил Бога.

– У Анны будет ребенок, – произнесла Мария.

– Анна? – непонимающе переспросил Гиоргис, словно забыв, кто это такая. – Анна… – повторил он, опустив взгляд.

По правде говоря, он не видел старшую дочь уже больше года. Если точно, с того дня как Мария переселилась на Спиналонгу, а сам Гиоргис был объявлен в доме Вандулакисов персоной нон грата, Анна не была у отца ни разу. Первое время это очень огорчало Гиоргиса, но постепенно он попросту забыл о дочери – как ни странно это звучит. Время от времени пожилой рыбак задавался вопросом, как от одних родителей могли появиться на свет столь разные по характеру дети, тем более что воспитывались они одинаково. Но в целом старшая дочь почти канула для него в небытие.

– Это хорошо, – наконец проговорил он после продолжительного молчания. – А когда…

– Мы думаем, что примерно в августе, – ответила Мария. – Может, тебе стоит написать ей?

– Наверное, стоит. Это хороший повод возобновить отношения.

Как еще он мог отреагировать на известие о скором рождении первого внука? Его приятели, узнав, что станут дедушками, приходили в радостное волнение – в прошлом году его ближайший друг Павлос Ангелопулос с шумом отпраздновал рождение ребенка Фотини, напоив едва ли не все население Плаки и устроив танцы до глубокой ночи. Гиоргис сомневался, что пустится в пляс в день рождения ребенка Анны, но как бы там ни было, следовало хотя бы написать ей. Он решил, что на днях попросит Марию помочь ему составить письмо – особого желания торопиться у него не было.

Понедельник был для Марии днем приезда Фотини, среда – Кирициса. Чтобы к девяти часам достичь Спиналонги, доктор вынужден был вставать в пять. Последнюю часть своей долгой поездки от Ираклиона он преодолевал, предвкушая и даже почти ощущая вкус крепкого кофе на губах. Доктор издалека увидел, что Мария как обычно встречает его, и принялся в который раз повторять про себя слова, которые собирался ей сказать. В мыслях он видел себя одновременно красноречивым и спокойным, страстным и уверенным, но когда выбрался из лодки и очутился лицом к лицу с прекрасной женщиной, пробудившей в его душе такую любовь, то сразу понял, что торопиться не следует. Несмотря на то что Мария смотрела на Кирициса глазами, полными тепла и дружелюбия, ее голос оставался голосом пациентки, обращающейся к доктору, и Кирицис понял, что его мечты о признании так и останутся мечтами: он никогда не сможет преодолеть разделяющий их барьер.

Следуя сформировавшемуся уже ритуалу, они бок о бок вошли в туннель – к облегчению доктора, на этот раз его никто не встречал на входе в поселок. Как обычно, чашки уже стояли на столе, более того, Мария сэкономила несколько минут, приготовив кофе еще до его приезда.

– Люди до сих пор постоянно говорят о том, как вы нас спасли, – заметила девушка, снимая кофейник с плиты.

– Мне очень приятно, что они все еще помнят об этом, но я уверен, что пройдет немного времени, и все забудется. И надеюсь, что в будущем подобных происшествий не будет.

– А я в этом уверена. Фотини рассказала мне, что волнения были вызваны слухом о том, что один местный мальчик заболел лепрой и его отправили в Ираклион для обследования. Но на прошлых выходных мальчик и его отец вернулись в свой город – как оказалось, они поехали в Ханью, в гости к бабушке мальчика, и решили задержаться там на несколько дней. Как выяснилось, ребенок вовсе ничем не болел.

Кирицис внимательно слушал Марию, решив про себя, что будет держать свои чувства в узде. Любое другое поведение было бы неправильным – хотя бы потому, что это было нарушением врачебной этики.

– Результаты применения последнего лекарства выглядят очень обнадеживающими, – сказал он, меняя тему разговора. – Состояние некоторых пациентов уже сейчас заметно улучшилось.

– Я знаю, – ответила девушка. – Вчера я говорила с одним из них, с Димитрием Лимониасом. Он сказал, что уже успел ощутить у себя перемены.

– Возможно, основная причина этого – психологическая, – заметил Кирицис. – Когда врачи назначают пациентам какое-нибудь новое лекарство, это очень часто заставляет внутренние резервы организма мобилизоваться. Кстати, доктор Лапакис уже составляет список людей, из которых мы отберем вторую группу. Мы надеемся, что рано или поздно начнем давать новое лекарство всем обитателям Спиналонги.

Ему хотелось сказать, как сильно он надеется, что Мария тоже будет в этом списке. Хотелось сказать, что если удастся вылечить Марию, то одно это оправдает все те бесконечные годы, которые он потратил на исследования и тестирование. Ему хотелось рассказать Марии, как он ее любит… Но он промолчал.

Как ни тянуло Кирициса остаться подольше в этом приятном доме у гостеприимной хозяйки, ему пора было идти. Мысль об очередных семи днях разлуки с девушкой повергла его в уныние, но он старался никогда не опаздывать сам и не терпел опозданий других, а в больнице его уже ждали пациенты и коллеги. Среда была для Лапакиса и Афины Манакис небольшой передышкой в переполненной тяжелой работой неделе, и это придавало еще большую значимость неизменной пунктуальности доктора Кирициса. Дополнительная нагрузка, павшая на плечи двух врачей после начала нового курса лечения, и без того практически лишила их свободного времени: теперь они вынуждены были лечить своих пациентов не только от лепры, но и от побочных эффектов новых медикаментов, пусть даже этих эффектов было не так уж много. Часто Лапакису приходилось уезжать с острова только в десять часов вечера – лишь для того, чтобы в семь утра снова быть на работе. Наблюдая все это, Кирицис пришел к выводу, что ему надо довести частоту своих приездов на Спиналонгу до двух или даже трех раз в неделю.

За прошедшую неделю доктор Лапакис составил список второй группы пациентов, которым планировалось колоть дапсон. В этом списке была и Мария.

Как-то в середине марта, когда на склонах холмов уже начали появляться дикорастущие цветы, Кирицис после работы зашел к Марии в гости. Было шесть часов вечера, и девушка удивилась, услышав стук в дверь. Ее удивление еще более возросло, когда она увидела на пороге доктора Кирициса: она знала, что в это время Гиоргис уже ждет Кирициса, чтобы переправить через пролив. А потом доктору предстояло еще долгое возвращение в Ираклион.

– Доктор Кирицис? Заходите… Хотите чего-нибудь выпить?

Сквозь полупрозрачные занавески проникал янтарный предвечерний свет, и казалось, что поселок за окнами охвачен пламенем, – но даже если бы это было так, Кирицису сейчас было все равно. Неожиданно для Марии он взял обе ее руки в свои.

– На следующей неделе вам начнут колоть новое лекарство, – сказал он. Затем, глядя в глаза девушке, он уверенно добавил: – И однажды вы сможете покинуть Спиналонгу.

Уже несколько недель Кирицис репетировал слова признания в любви, но когда подходящий случай настал, то смог выразить свои чувства лишь беззвучным жестом. Однако легкое пожатие его прохладных пальцев сказало Марии больше, чем самые красноречивые слова о любви. Ее переполнило живительное ощущение прикосновения двух тел.

В предыдущие встречи они обсуждали главным образом отвлеченные вопросы, но даже когда в беседе наступала пауза, у Марии не возникало ни малейшего чувства неловкости, скорее наоборот – ее ощущения были схожи с теми, которые она испытывала, когда находила потерянный ключ или кошелек. В присутствии доктора Кирициса девушку наполняла уверенность, что она нашла то, что искала, и больше ей ничего от жизни не нужно.

Она не могла удержаться от сравнения Кирициса с Маноли, искрометная речь и игривые поступки которого зарождались словно помимо его воли – как вода, бьющая из поврежденной трубы. В первую же их встречу в доме Вандулакисов Маноли взял руки Марии и поцеловал их так, словно был страстно в нее влюблен. Однако это была лишь видимость: девушка точно знала, что Маноли не влюблен в нее. С Кирицисом все обстояло совсем иначе: несомненно, до недавних пор он делал все возможное, чтобы скрыть свои чувства даже от себя самого. Да ему и не было особой нужды делать это: он был слишком занят работой, чтобы анализировать порывы своей души.

Мария подняла глаза, и их взгляды вновь встретились – как и руки. В глазах доктора Кирициса светились сочувствие и доброта.

Они не могли бы сказать, сколько времени простояли так, но этого хватило, чтобы понять, что одна эпоха в их жизни закончилась и началась другая.

– Увидимся на следующей неделе, – наконец произнес доктор Кирицис. – Надеюсь, к тому времени доктор Лапакис уже сообщит вам, когда начинается курс лечения. До свидания, Мария.

Он вышел из дому, и пока он не исчез за поворотом, Мария провожала его взглядом. У нее было чувство, словно они знакомы уже целую вечность. Вообще-то она действительно впервые увидела Кирициса почти пятнадцать лет назад – это было незадолго до войны, во время одного из его приездов на Спиналонгу. И хотя тогда он не произвел на нее особого впечатления, теперь ей было сложно понять, как она могла не любить его. Чем же было занято то огромное пространство в ее душе, в котором теперь поселился доктор Кирицис?

Несмотря на то что явное признание в любви так и не прозвучало, Марии было что рассказать Фотини в следующий ее приезд. Как только Фотини ступила на землю острова, ей стало ясно, что в жизни ее подруги произошло нечто очень важное. Их дружба была столь крепка, что они замечали малейшие изменения в настроении друг друга: эти перемены сказывались в выражении глаз и даже в состоянии кожи на лице, хотя если бы девушек попросили описать, что именно поменялось во внешности подруги, то они вряд ли смогли бы это сделать. Но сегодня не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, каким счастьем светится Мария.

– У тебя такой вид, будто ты уже выздоровела, – пошутила Фотини, ставя сумку на стол. – Ну же, рассказывай! Что случилось?

– Доктор Кирицис… – начала Мария.

– Кто бы сомневался! – перебила ее подруга. – Все, все, молчу…

– Я даже не знаю, что тебе рассказать… Он почти ничего не сказал.

– Но что-то же он сделал? – с любопытством спросила Фотини.

– Он просто держал меня за руку, но делал это как-то особенно.

Мария понимала: человек из внешнего мира мог решить, что в этом не может быть ничего особенного. Вообще-то в сельской части Крита отношения между неженатыми мужчинами и женщинами до сих пор определялись довольно строгими правилами.

– Он сказал, что скоро мне начнут колоть новое лекарство и что однажды я смогу уехать со Спиналонги… И это прозвучало так, будто я ему небезразлична.

Безусловно, со стороны все это слабо походило на проявление любви. По существу, Фотини даже не была знакома с доктором Кирицисом, но она видела: ее лучшая подруга до краев переполнена счастьем. И это счастье было не надуманным, а вполне реальным.

– А что сказали бы здешние жители, если бы узнали, что между тобой и доктором что-то есть? – спросила практичная Фотини.

Она хорошо знала, как умеют распускать сплетни жители деревень и маленьких городков, и в этом смысле Спиналонга ничуть не отличалась от Плаки: слухи о том, что доктора и одну из его пациенток связывают особые отношения, не могли не возбудить любопытства кумушек всех возрастов и достатков.

– Никто не должен об этом знать. Я уверена, что уже обратили внимание на его приходы ко мне по утрам в среду, но пока что об этом никто не говорит – по крайней мере, мне в лицо.

Мария была права: злые языки острова уже пытались распускать сплетни о визитах к ней Кирициса, но ее слишком любили на Спиналонге, чтобы кто-нибудь воспринял такие разговоры всерьез. Одной из особенностей столь тесной общины было то, что неприятные слухи приставали только к людям, которые и без того не пользовались особой популярностью на острове. Девушку намного больше волновало другое: кто-то мог подумать, что доктора по необъективным причинам отдают ей предпочтение перед другими пациентами. Внеочередное внесение в список «подопытных кроликов» для нового лекарства или какая-то другая привилегия вполне могли вызвать зависть к ней. Это обязательно сказалось бы на репутации Кирициса, и Мария решила, что ни за что не даст повода для упреков доктора в непрофессионализме. Кое-кто – например, любопытная Катерина Пападимитриу – заметил, что доктор Кирицис несколько раз бывал в доме Марии, а поскольку Катерина была из тех людей, которые хотели бы всегда держать руку на пульсе событий, эти визиты не могли не возбудить ее интереса. Жена президента колонии сделала все возможное, чтобы выпытать у Марии, зачем приходил Кирицис, но девушка ясно дала понять, что высоко ценит право на конфиденциальность. Еще одним источником потенциальных неприятностей была Кристина Крусталакис, главная скандалистка поселка, с первой встречи с Марией не прекращавшая попыток опорочить ее в глазах островитян. Каждый вечер она ходила в кафетерий, где неустанно намекала всем встречным и поперечным, что Марии Петракис не стоит доверять, однако слова свои ничем не подтверждала.

– А вы знаете, что она снюхалась с медиком? – драматически шептала она. – Попомните мои слова, она вылечится и сбежит с острова раньше, чем все мы!

Похоже, Кристину Крусталакис удерживало на этой земле только одно: желание сеять злость и зависть. Она попробовала – и попробовала неудачно – сделать то же в отношении матери Марии, а теперь делала все, что могла, чтобы испортить жизнь дочери. Однако у Марии хватало сил выдержать этот напор, а ее любовь к доктору была слишком сильна, чтобы ее могли омрачить столь жалкие потуги.

Спустя неделю Марии начали колоть дапсон. С тех пор как она приехала на остров, болезнь ее почти не развивалась и новые пятна практически не появлялись. В отличие от многих других островитян, подошвы ее ног и ладони не немели, а это означало, что у нее вряд ли разовьются нарывы и язвы, которые стоили многим колонистам возможности ходить и выполнять домашние обязанности. Если в ее туфли попадал острый камешек, она сразу замечала это, а ее изящные руки охватывали ручки больших кастрюль в квартирах «коробки» так же ловко, как и прежде. Можно сказать, она принадлежала к числу немногих счастливчиков, на здоровье которых болезнь почти не повлияла, но даже ее охватила огромная радость, когда стало известно, что новое лекарство, вероятно, способно полностью изгнать лепру из тела. Ведь несмотря на то что лепра пока еще не разрушила организм, болезни удалось причинить ей немало другого вреда.

С юга подул весенний ветер сокорос. Пробравшись между горами, он обрушился на залив Мирабелло, взбивая на море белую пену. А на земле тем временем зашептались на ветру деревья, которые успели уже покрыться почками. Насколько же этот звук был приятнее сухого треска голых веток! Приближался май, и солнце светило все ярче, окрашивая мир в теплые тона. Одноцветное небо и скалы исчезли, сменившись пейзажем голубых, золотых, зеленых, желтых и пурпурных расцветок. Весна и начало лета были на Крите, как и везде, временем безудержного пения птиц, но затем наступали два месяца, в течение которых природа застывала в неподвижном воздухе, пропитанном тяжелым ароматом роз и гибискуса. Цветы и листья, выбившиеся весной на пробудившихся деревьях, в июне были еще свежими и приятными для глаз, но потом нестерпимая летняя жара иссушала их и скрючивала.

Как и раньше, доктор Кирицис раз в неделю бывал у Марии. Они никогда не говорили о своих чувствах, но и в их молчании таилось волшебство. Своей хрупкой красотой их отношения напоминали мыльный пузырь, поднимающийся в небо, – такой яркий, такой разноцветный, но не терпящий прикосновений.

Однажды Мария задумалась, говорили ли когда-нибудь ее родители о любви. Она решила, что если это происходило, то очень редко, и не ошиблась: брак Элени и Гиоргиса был во всех смыслах счастливым, но обсуждать что-то столь явное и несомненное им было попросту незачем.

Все лето Марии, а вместе с ней и доброй половине населения Спиналонги продолжали колоть дапсон. Островитяне знали, что мгновенного исцеления ожидать не приходится – в конце концов, здоровье многих из них было сильно подорвано лепрой, – но новое средство по крайней мере давало надежду, заразившую даже тех колонистов, с лечением которых врачи не спешили. Впрочем, не для всех дапсон обернулся благом. В июле, спустя две недели после начала курса, у Элпиды Контомарис болезнь перешла в реактивную стадию. Врачи не могли с уверенностью сказать, было ли это следствием лечения, но сразу перестали колоть женщине дапсон и начали делать все возможное, чтобы облегчить ее мучения. У Элпиды начался сильный жар, на протяжении десяти дней температура не опускалась ниже сорока градусов, а тело покрылось язвенными нарывами, обострившими ее чувствительность. Как бы она ни легла, любое положение причиняло почти невыносимую боль. Мария заявила, что будет навещать ее, и в конце концов доктор Лапакис отступился от правил, позволив ей бывать в небольшой палате, где лежала измученная Элпида.

Когда Мария в очередной раз вошла в полутемное помещение, Элпида узнала ее, даже не открывая глаз.

– Мария, – хрипло прошептала она, – мне уже ничем нельзя помочь.

– Организм борется с болезнью, и нельзя терять надежду, – бодро возразила Мария. – Особенно сейчас, когда врачи почти не сомневаются, что нашли средство от лепры.

– Нет, послушай меня…

Каждое слово давалось Элпиде с трудом – она словно пробивалась сквозь толстую стену боли.

– Я болела слишком долго, – тихо сказала она, – и теперь хочу уйти… Я хочу увидеть Петроса. Пожалуйста, попроси их отпустить меня!

Присев на старый деревянный стул возле кровати, Мария взяла Элпиду за руку. «Наверное, примерно так умирала моя мать, – подумалось ей. – Ее измученное тело тоже вело жестокую битву с болезнью, но победить ей не было суждено».

В свое время Мария не смогла попрощаться с Элени, поэтому решила, что будет рядом с Элпидой до конца.

Уже поздно ночью в палату зашла Афина Манакис и предложила сменить ее.

– Отдохни, – сказала она. – Зачем сидеть здесь всю ночь без питья и еды? Я подежурю несколько часов.

Дыхание Элпиды было прерывистым и неглубоким – казалось, ее впервые за долгое время оставила боль. Мария видела, что ей, возможно, осталось совсем недолго, и хотела быть рядом в миг ухода.

– Я останусь, – твердо заявила она. – Я должна быть здесь.

Интуиция не подвела девушку: некоторое время спустя, в тихий предрассветный час, когда все живое замерло в ожидании нового дня, Элпида вздохнула в последний раз, и ее душа оставила изуродованное болезнью тело. Мария плакала, пока у нее еще оставались слезы, но горевала она не столько по пожилой женщине, которая так тепло встретила ее на острове, сколько по собственной матери, последние дни которой, видимо, прошли в таких же мучениях, как у Элпиды.

На похороны все население острова обычно собиралось в церквушке Святого Пантелеймона. Священник проводил службу, стоя на пороге, – так чувство скорби могли разделить не только те, кому удалось войти в прохладное в любую жару помещение, но и те, кто оставался снаружи, под палящим солнцем. После того как усопшую отпели, покрытый цветами гроб понесли вверх по главной улице, мимо больницы и многоквартирной «коробки». Длинная процессия достигла северной, ненаселенной части острова, где камни сыпались с крутых обрывов в темные, как река Стикс, воды. Путь был неблизким, и некоторые старики преодолели его на осликах с деревянными седлами, в то время как другие шли медленно, останавливаясь передохнуть, и пришли на кладбище уже после того, как тело было погребено.

Шла последняя неделя июля. Двадцать седьмого числа отмечался день Святого Пантелеймона, но некоторые сомневались, стоит ли устраивать празднество. С одной стороны, совсем недавно отошел в мир иной один из наиболее любимых и уважаемых членов общины, а значит, святой исцелитель страждущих не выполнил то, чего от него ждали. С другой стороны, после того как колонистам стали колоть дапсон, здоровье многих из них заметно улучшилось: на теле перестали появляться новые пятна, а чувствительность постепенно возвращалась в онемевшие конечности. Так что они имели полное право считать, что в их жизни свершилось чудо. И большинство склонялось к тому, что празднование дня святого не следует отменять даже из-за потери друга.

За день до праздника были испечены особые караваи и печенье, а утром и днем многие отправились в церковь, чтобы поставить свечу и помолиться. Вечером начались танцы и пение мантинад. Праздник проходил гораздо веселее, чем большинство религиозных фестивалей последнего времени – когда ветер начинал особенно сильно дуть в сторону Плаки, до жителей деревни даже долетали звуки лиры и бузуки.

– Людям нужна надежда на будущее, – сказала Мария Кирицису в следующую среду, когда он сидел за столом в ее кухне. – Даже если они не уверены, что оно будет хорошим.

– Скажите, о чем сейчас говорят островитяне? – спросил доктор.

Мария выполняла для него роль окна в подлинную жизнь колонии.

– Пока еще никто не обсуждает отъезд с острова, – ответила девушка. – Наверное, все понимают, что говорить об этом слишком рано. Но настроение людей меняется. Те, кому еще не колют новое лекарство, с нетерпением этого ждут: они уже поняли, что оно действует.

– Оно и впрямь работает, – подтвердил Кирицис. – Может показаться, что дапсон действует слишком медленно, но я обещаю: уже скоро вы заметите разницу.

– А насколько скоро? – поинтересовалась Мария.

До сих пор они ни разу не обговаривали вопрос, как долго может длиться курс лечения.

– Даже после того как болезнь перейдет в неактивную стадию, надо будет продолжать лечение еще год или два. Все зависит от состояния пациента, – ответил Кирицис.

Они посмотрели друг другу в глаза. На фоне всей истории этой болезни – одной из первых, известных человечеству, – один или два года были лишь кратким мигом. Но Кирицису это время сейчас казалось вечностью – как и Марии. Но вслух никто своих мыслей не высказал.

Природа как будто стремилась поддержать равновесие между жизнью и смертью – в конце августа стало известно, что у Анны родилась девочка. Марии эту новость сообщил в пятницу Гиоргис. Старый рыбак рассказал, что он пока еще не видел свою внучку, а само известие принес ему накануне вечером Антонис. Роды проходили тяжело – последние недели беременности Анна проболела, да и схватки продолжались чуть ли не сутки. И хотя молодая мать была очень слаба, доктор заявил, что ее здоровье быстро восстановится и вскоре она сможет родить еще одного ребенка. Правда, в планы Анны это абсолютно не входило… К счастью, девочка родилась здоровой и полной сил.

Рождение ее несколько смягчило чувство Александроса Вандулакиса к Гиоргису, и он решил, что настал удобный случай возобновить отношения, – Гиоргис и без того достаточно долго пробыл в немилости. Спустя несколько дней после родов его пригласили на крещение, которое должно было состояться на следующей неделе. После крещения решено было устроить праздник с танцами – тем более что повод был более чем серьезный: появление наследницы Вандулакисов после десятилетнего напрасного ожидания стало событием не только для членов семьи, но и для многих их знакомых и работников. Никому не хотелось, чтобы оборвался род землевладельцев, на протяжении нескольких поколений обеспечивающий местных жителей работой. А раз Анна Вандулакис смогла родить одного ребенка, не приходилось сомневаться, что вскоре на свет появятся и другие – например, наследники мужского пола. И тогда естественный порядок вещей будет восстановлен.

Крещение новорожденной состоялось в той же церкви, где за девять лет до этого венчались Анна и Андреас. «Как много воды утекло с тех пор», – думал Гиоргис, в ожидании прихода дочери и ее мужа с ребенком сидя на жесткой деревянной скамье в глубине церкви. Кроме него, здесь было еще несколько десятков человек. Гиоргис постарался прийти как можно позже и сейчас, ссутулившись, сидел в своем видавшем виды пиджаке – ему не хотелось вступать в разговор с членами семейства Вандулакис, с которыми он не виделся два года. Когда он пришел, Александрос и Элефтерия уже сидели в переднем ряду. Рядом с ними был Маноли, что-то оживленно втолковывавший тем, кто сидел за ними. Его слушатели дружно разразились смехом – судя по всему, Маноли рассказывал очередной веселый случай из своей жизни. Он был все тем же белозубым красавчиком, каким его помнил Гиоргис, лишь волосы стали чуть длиннее. «Должно быть, он тосковал по Марии, раз не смог найти себе жену», – подумал Гиоргис.

Присутствующие встали – в церкви появился священник. Следом за ним по проходу между скамьями шли Андреас с Анной, которая несла крошечный сверток из белой кружевной материи.

Гиоргиса неприятно поразил вид дочери. Он ожидал увидеть счастье материнства, а перед ним было исхудавшее, хмурое создание. Ему вспомнилось, как выглядела Элени после рождения их дочерей – беременность наделяла ее здоровой полнотой, вполне естественной в таких обстоятельствах. Анна же была стройной, как молодая виноградная лоза, и казалась такой же хрупкой. Гиоргис считал, что она должна быть совсем не такой. Андреас также показался ему каким-то неестественным – молодой отец держался так, словно аршин проглотил. Как видно, он попросту ни на миг не забывал о своем месте в этом мире.

Оживленный гул оборвался, сменившись почтительной тишиной, словно гости не хотели ненароком разбудить ребенка. Для девочки в эту минуту не существовало ничего, кроме благословенного тепла материнских объятий, и уж подавно она не знала, какой важный миг в своей жизни переживает. До крещения маленькую Софию легко мог кто-нибудь сглазить, но после ритуала ее уже должны были защищать добрые силы.

Все уселись на свои места. Маноли вышел вперед: вместе со священником и с ребенком он был главным действующим лицом в обряде крещения – крестным отцом, нонос. Согласно критской традиции у ребенка был только один крестный родитель, который становился самым важным человеком в его жизни после матери и отца. Родственники и гости молча наблюдали за что-то читающим священником и за тем, как вода смывает несуществующие грехи новорожденной, закрепляя духовную связь между Маноли и маленькой Софией. Затем Маноли передали девочку, и он поцеловал ее в лобик. На мужчину накатил неописуемо приятный запах новорожденной, и ему стало понятно, откуда берется такая любовь родителей к своим детям.

На последнем этапе церемонии священник повесил на плечи Маноли чистую белую ленту и завязал ее, создав тем самым символический круг, включающий крестного отца и его крестницу. Маноли опустил взгляд на милое личико и улыбнулся. Девочка уже не спала, а ее темные невинные глаза глядели куда-то сквозь него. Если бы она умела сфокусировать взгляд, то увидела бы на лице Маноли выражение ничем не замутненного обожания. Сейчас никому из присутствующих даже в голову не взбрело бы усомниться в том, что этот мужчина будет любить и баловать свою крестницу, свою драгоценную филоцу, до конца жизни.

Глава двадцать первая

Крещение закончилось. Гиоргис медлил, наблюдая за тем, как толпа устремилась через величественные двойные двери церкви наружу, на солнечный свет. Он хотел поближе рассмотреть внучку, но еще больше ему хотелось поговорить с ее матерью. Анна даже не подозревала о присутствии отца, но, повернувшись, чтобы выйти из церкви, заметила его и восторженно замахала рукой поверх реки людских голов, которая текла мимо. Вновь зазвучали разговоры, прерванные богослужением. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Анна смогла пробраться к отцу.

– Отец! – радостно воскликнула Анна. – Как хорошо, что ты приехал!

Она говорила с Гиоргисом, словно со старым приятелем или дальним родственником, с которым давно уже не виделась, но была бы не прочь возобновить знакомство.

– Если ты и впрямь так рада меня видеть, почему больше года не приезжала повидаться? Я никуда не отлучался из Плаки, – ответил Гиоргис и, помолчав, многозначительно добавил: – Разве что плавал на Спиналонгу.

– Прости, отец, но мне было нехорошо в первые и последние месяцы беременности, а лето выдалось таким жарким!

Укорять Анну не было смысла – как и всегда. Каждый раз она умудрялась все переиначить и заставить собеседника почувствовать себя виноватым. Ничего, кроме обычных отговорок, Гиоргис от нее и не ожидал.

– Могу я увидеть внучку?

Маноли по-прежнему стоял перед алтарем, а вокруг тем временем собрались люди, желающие полюбоваться его крестницей. Девочка все еще была связана с ним белой лентой, и Маноли, казалось, даже не собирался отдавать малышку. Он прижимал ее к себе нежно и в то же время с видом собственника. Наконец он подошел к человеку, который едва не стал его тестем. Они приветствовали друг друга, и Гиоргис принялся рассматривать, насколько это было возможно, свою маленькую внучку, скрытую под ворохом кружев и уже успевшую погрузиться в крепкий сон.

– Она такая красивая, верно? – радостно улыбаясь, произнес Маноли.

– Если судить по тому, что мне удалось увидеть, то да, – ответил Гиоргис.

– Точно как ее мать! – продолжил Маноли, переведя на Анну смеющиеся глаза.

О Марии он не вспоминал уже несколько месяцев, но сейчас почувствовал, что надо бы осведомиться о ней.

– Как там Мария? – спросил он голосом, в котором слышалось достаточно участия и заинтересованности, чтобы заставить кого угодно поверить, что Мария все еще ему дорога.

Этот вопрос должна была бы задать Анна, и теперь она тихо стояла в ожидании ответа, думая о том, не тлеет ли в сердце Маноли искра страсти к ее сестре.

Гиоргис обрадовался возможности поговорить о младшей дочери.

– Очень даже неплохо. Вообще-то ее здоровье не ухудшилось за то время, что она провела на острове, – ответил он. – Мария только и делает, что помогает больным, которые не могут о себе позаботиться. Если им нужна помощь с покупками или готовкой, она всегда рядом. А еще она, как и раньше, многим помогает лечебными травами.

Гиоргис не упомянул о том, что большинство островитян сейчас проходили курс лечения дапсоном. Говорить об этом не было особого смысла, тем более что он даже не знал, что это означает на самом деле. Гиоргис понимал, что лекарства, которые кололи больным, способны смягчить симптомы лепры, но больше ему ничего не было известно. Сам он, разумеется, не верил в лекарство от проказы. Какие глупости – воображать, что древнейшую болезнь можно искоренить! Кто-кто, а он не позволит себе предаваться бесплодным мечтаниям.

Когда Гиоргис говорил, подошел Андреас.

– Калиспера, Гиоргис. Как поживаете? – церемонно спросил он. Они обменялись приличествующими случаю любезностями, и все двинулись к выходу из церкви. Александрос и Элефтерия Вандулакис держались позади. Элефтерию до сих пор огорчала та пропасть, которая возникла между Вандулакисами и Гиоргисом Петракисом, и в глубине души она была полна сочувствия к старику. Однако у нее не хватало духу сказать об этом. Поступив так, она бросила бы вызов мужу, который до сих пор умирал от стыда при мысли о том, насколько тесна связь между ними и колонией прокаженных.

Вандулакисы вышли из церкви последними. Бородатый священник, такой красивый в своем малиновом с позолотой одеянии и высокой черной митре, стоял, посмеиваясь, на солнцепеке с группкой мужчин. Рядом что-то щебетали женщины в ярких цветастых платьях, а чуть поодаль, с визгом гоняясь друг за дружкой между взрослыми, резвились дети. На вечер было намечено застолье, и в воздухе, словно электрический разряд, искрилось предвкушение праздника.

От зноя, встретившего Гиоргиса, когда он вышел из мраморной прохлады церкви Святого Георгия, даже кружилась голова. От нестерпимого блеска он часто заморгал, а по его щекам подобно слезинкам скатились капли пота. Воротник шерстяного пиджака неприятно покалывал шею. Стоит ли ему оставаться и праздновать ночь напролет? Или лучше вернуться в деревню, где каждый переулок, каждая неказистая дверь дарили ему покой своим привычным видом? Когда он совсем было собрался ускользнуть, рядом остановилась Анна.

– Отец, ты должен остаться с нами. Не спорь! – проговорила она. – Иначе ребенка будут преследовать несчастья.

Гиоргис верил в судьбу и необходимость остерегаться злых духов и их козней не меньше, чем в Бога и всех святых, и если он не желал навлечь беду на невинное дитя, то просто не мог отказаться от приглашения дочери.

Когда он припарковал свой грузовичок под лимонным деревом у обочины длинной подъездной дороги, что вела к дому семейства Вандулакис, праздник был уже в разгаре. На террасе за домом играли музыканты. Звуки лютни, лиры, мандолины и критской волынки, аскавлоса, то сливались, то снова звучали отдельно, и хотя танцы еще не начались, в воздухе чувствовалось ожидание их начала. Длинный стол на козлах был уставлен рядами бокалов, и люди угощались вином из бочонков и накладывали полные тарелки закусок: мезе, маленьких кубиков овечьего сыра с сочными оливками, и свежеприготовленной долмы, нафаршированных виноградных листьев. Гиоргис постоял немного и принялся за еду. Он знал одного-двух гостей, так что ему было с кем степенно потолковать.

Начались танцы. Желающие пустились в пляс, а остальные стояли вокруг и смотрели. Сжав бокал в руке, Гиоргис внимательно наблюдал, как танцует Маноли. Гибкое тело и энергичные движения, а также неизменная улыбка и привычка громко выражать свои чувства быстро сделали его центром внимания. В первом танце он вращал партнершу до тех пор, пока от одного их вида у зрителей не закружилась голова. Размеренная барабанная дробь и страстное неистовство лиры завораживали, но еще больше зачаровал гостей вид человека, полностью погруженного в ритмичную музыку. Перед ними был мужчина, который обладал редкой способностью жить одним днем, а полнейшая раскованность говорила о том, что ему глубоко наплевать, что скажут другие.

Гиоргис заметил рядом с собой дочь. Он ощутил жар, исходящий от Анны, еще до того, как понял, что она рядом, но пока не стихла музыка, заговаривать с ней было бессмысленно. Слишком шумно. Анна сложила руки на груди, снова их опустила, и Гиоргис почувствовал ее возбуждение. Как же ей, видно, хотелось оказаться среди танцоров! Когда музыка смолкла и в круг вошли новые любители потанцевать, сменив тех, кто устал, Анна быстро проскользнула внутрь и заняла место среди танцоров. Рядом с Маноли.

Послышалась новая мелодия. Она была спокойнее, размереннее, и танцоры, вскинув головы, принялись покачиваться взад-вперед, влево-вправо. Гиоргис несколько мгновений наблюдал за лесом рук и кружащихся тел, потом перевел взгляд на Анну. Со слабой улыбкой его дочь переговаривалась с партнером.

Анна с головой ушла в танец, и Гиоргис воспользовался этим, чтобы уйти. Еще долго после того как его грузовичок, подпрыгивая, спустился по подъездной дороге к дому и выехал на главное шоссе, слышались обрывки музыки. Вернувшись в Плаку, Гиоргис остановился у бара. Он знал, что найдет здесь приятную компанию старых друзей и тихий уголок, где можно спокойно посидеть и обдумать прошедший день.

На следующий день Мария уже знала о том, как прошло крещение. Но рассказал ей о нем не Гиоргис, а Фотини, которой все подробно описал Антонис.

– Да он ни на минуту не выпускал ребенка из рук! – бушевала Фотини, возмущенная дерзким поведением Маноли.

– Ты думаешь, это раздражало Андреаса?

– С чего бы? – спросила Фотини. – Он ни о чем не подозревает. К тому же это дало ему возможность всласть поговорить с соседями и гостями. Ты ведь знаешь, как он увлечен всем, что связано с сельским хозяйством, – его хлебом не корми, дай только поговорить об урожае и сборе оливок.

– А тебе не показалось, что Анна тоже хотела бы подержать дочь?

– Честно говоря, не думаю, что в Анне так уж сильны материнские чувства. Когда родился Матеос, мне невыносимо было даже выпустить его из рук. Но все люди разные, и Анну, похоже, это совсем не беспокоит.

– Вообще-то у Маноли был превосходный повод держать малышку. От крестного ничего другого и не ждут, – сказала Мария. – Если София действительно его ребенок, для Маноли это был единственный день в жизни, когда он смог нянчиться с ней, не вызывая ни у кого подозрений.

Обе ненадолго замолчали, чтобы выпить кофе. Наконец Мария спросила:

– Так как ты считаешь, София – ребенок Маноли?

– Откуда мне знать? – ответила Фотини. – Но он определенно неравнодушен к ней.

Андреас невероятно обрадовался рождению Софии, но потом его начало тревожить состояние жены. Она всегда выглядела больной и усталой, правда, оживлялась, когда заглядывал Маноли. До крещения Андреас не замечал сильного влечения между женой и двоюродным братом, но позже у него начало вызывать подозрение то, как много времени Маноли проводит в их доме. Его положение члена семьи, а теперь еще и ноноса, крестного отца Софии – одно дело, но частое присутствие в доме – совсем другое. Андреас начал замечать, что сразу же после ухода Маноли настроение Анны могло измениться с легкомысленного на мрачное, с веселого на сварливое, и обратил внимание, что самые теплые улыбки она приберегала для его двоюродного брата. Обычно он старался выбросить подобные мысли из головы, но существовали и другие поводы для подозрении. Однажды вечером, вернувшись домой, он обнаружил, что постель не прибрана. Это происходило еще несколько раз, а в двух случаях Андреас заметил, что простыни лишь небрежно разглажены.

– Что это с горничной? – спросил он. – Если она не выполняет свою работу, нужно ее уволить.

Анна обещала поговорить с девушкой, и на какое-то время основания для недовольства исчезли.

Тем временем жизнь на Спиналонге шла своим чередом. Доктор Лапакис бывал на острове каждый день, а Кирицис получил от больницы в Ираклионе разрешение увеличить количество своих приездов с одного раза в неделю до трех. Однажды осенним вечером, когда он возвращался из Спиналонги в Плаку, его как громом поразило одно зрелище. Уже смеркалось, солнце опустилось за горы, унеся с собой свет и погрузив все побережье в почти кромешную тьму. Оглянувшись, Кирицис увидел, что Спиналонгу по-прежнему омывает золотое сияние последних лучей солнца. Кирицис решил, что так и должно быть.

Именно Плаке были присущи многие из тех качеств, которые обычно приписываешь острову, – замкнутость, сдержанность и отгороженность от внешнего мира, в то время как на Спиналонге жизнь била ключом. В газете «Звезда Спиналонги», которую по-прежнему выпускал Яннис Соломонидис, печатались обзоры мировых новостей наряду с пространными аналитическими статьями. А еще на страницах газеты появлялись рецензии на фильмы, которые должны были выйти в прокат в ближайшие месяцы, и отрывки из романов Никоса Казанзакиса. Неделя за неделей в газете печатались главы его провидческого романа «Свобода и смерть», и колонисты жадно впитывали каждое слово, с нетерпением ожидая продолжения, которое затем долго обсуждалось в кофейне. Когда в июне того же года критского писателя наградили Международной премией мира, газета даже перепечатала его благодарственную речь. «Если мы не хотим позволить миру погрузиться в хаос, мы должны выпустить на волю любовь, заключенную в людских сердцах», – сказал Казанзакис. Эти слова сразу нашли отклик у читателей Спиналонги, наслышанных о военных ужасах и страданиях, от которых их спасла только жизнь на острове. Многие из них были рады возможности поразмыслить и, бывало, часами сидели, обсуждая последние высказывания этого титана литературной и политической мысли Греции или других современных питателей и мыслителей. Из Афин ежемесячно присылали новые книги, что позволяло расширить и без того внушительную общественную библиотеку острова. Видимо, оттого, что многие островитяне мечтали уехать со Спиналонги, они так любили читать о местах, расположенных далеко от их постылого острова.

У кафе и таверны, по вечерам ломящихся от посетителей, даже появился конкурент в виде еще одной маленькой таверны. По-видимому, все участки в дальней части острова, отведенные под огороды, давали хороший урожай, и на ярмарке, которая проходила дважды в неделю, торговля шла полным ходом. Остров никогда еще не был на таком подъеме – и даже в то время, когда турки начали строить здесь свои дома, жизнь не была так хороша.

Тем не менее время от времени Мария позволяла себе выплеснуть раздражение в беседе с Фотини.

– Теперь я знаю, что есть надежда на исцеление, и наше заточение переносится все тяжелее, – говорила она, сжимая руки. – Можно ли нам мечтать о новой жизни, или мы должны просто радоваться тому, что имеем?

– Всегда хорошо довольствоваться тем, что имеешь, – отвечала Фотини.

Мария знала, что ее подруга права. Когда человеку нечего терять, он жаждет перемен, ей же не давала покоя мысль о последствиях выздоровления.

– Что же тогда будет? – спрашивала она.

– Ты снова будешь жить вместе с нами, в Плаке, разве нет? Так же, как раньше.

«Ну как Фотини может быть такой непонятливой?».

Мария долго разглядывала свои руки, а затем искоса взглянула на подругу, которая все время, пока они разговаривали, обвязывала крючком кромку детского пальтишка. Фотини снова носила под сердцем дитя.

– Но если меня не будет на Спиналонге, я никогда больше не увижу доктора Кирициса, – сказала она.

– Конечно, увидишь! Если ты больше не будешь здесь жить, он уже не будет твоим доктором, и все может пойти по-другому.

– Я знаю, что ты права, но все это пугает меня, – ответила Мария.

Она указала на лежащую на столе газету, которая была открыта на очередной главе из книги Казанзакиса.

– Взгляни, – сказала она. – «Свобода и смерть». Вот точные слова для моего положения. Я, быть может, стану свободной, но когда это случится, свобода будет для меня ничем не лучше смерти, ведь я не смогу больше видеть доктора Кирициса.

– Он до сих пор так ничего тебе и не сказал?

– Ничего, – кивнула Мария.

– Но он видится с тобой каждую неделю. Разве этого недостаточно?

– А ты как думаешь?! – резковато ответила Мария. – Хотя я, кажется, понимаю, почему он не решается признаться. Это было бы неправильно.

Но когда Мария виделась с Кирицисом, то ничем не выдавала своей тревоги. Более того, она тратила время, проведенное с ним, на то, чтобы расспросить доктора, как лучше помочь пациентам, за которыми она ухаживала в «коробке». Эти люди отчаянно нуждались в облегчении болей, которые постоянно их мучили. Некоторые болезни зашли слишком далеко, но другие можно было облегчить с помощью правильно назначенных физиотерапевтических процедур. Мария хотела убедиться, что дает им правильные советы относительно физических упражнений, ведь некоторые из этих пациентов слишком редко попадали на прием к доктору. С еще большим рвением, чем прежде, девушка занялась работой. Ей некогда было размышлять на тему возможного – всего лишь возможного! – расставания со Спиналонгой. Шанс вернуться домой вызывал смешанные чувства не только у нее, но и у многих других колонистов. Спиналонга была для них надежным убежищем от мирских волнений, и в их мыслях о возможном возвращении домой сквозила легкая горечь. Даже когда лепра уйдет из их тела, многие будут носить на себе следы болезни: рубцы, необычные пятна на коже, иссохшие руки, изуродованные ноги… На восстановление здоровья не хватит и целой жизни!

Мария не знала, что врачи вновь и вновь берут анализы у пациентов, которым первыми стали колоть дапсон чуть более года назад. И организм пяти человек из этой группы, похоже, полностью освободился от болезни. Одним из этой пятерки был Димитрий Лимониас, другим – Теодорос Макридакис. Все те годы, пока Пападимитриу раз за разом опережал его на президентских выборах, Макридакис оставался в политической оппозиции к афинянам, которые без особых усилий превратились в правящий класс острова. Располневший и поседевший, он все еще участвовал в ежегодных выборах, но с каждым годом количество сторонников Пападимитриу росло – соответственно, уменьшалось число голосующих за Макридакиса. Не то чтобы его это сильно задевало: с тех пор, как он много лет назад приехал на остров, условия жизни здесь стремительно улучшались, и главный оппозиционер знал не хуже остальных, что это произошло главным образом благодаря его друзьям-афинянам. С годами его отношение к ним стало более терпимым, и, можно сказать, он оставался в оппозиции лишь для того, чтобы иметь возможность от души поспорить с афинянами в кофейне.

Под конец длинного, трудного дня Кирицис и Лапакис сели просмотреть результаты очередных анализов. Кое-что в этих результатах становилось все очевиднее.

– Ты знаешь, что скоро у нас уже не будет оснований держать этих людей на острове? – спросил Кирицис, радостно улыбаясь.

– Знаю, – ответил Лапакис. – Но сначала нужно получить разрешение властей, а они, вероятно, не захотят дать его так скоро.

– Я потребую отпустить пациентов с острова – при условии, что они будут продолжать курс лечения еще несколько месяцев, а потом в течение года приходить на осмотры.

– Согласен. Как только мы получим распоряжение властей, сразу же сообщим об этом пациентам. Но не раньше.

Письмо с ответом пришло лишь через несколько месяцев. Там говорилось, что пациентов разрешается отпустить с острова лишь после того, как анализ на наличие бациллы Хансена в организме в течение года будет давать отрицательный результат. Кирициса порядком раздражала эта необоснованная задержка, но даже она не меняла главного: победа в битве с лепрой становилась все ближе. Анализы, которые они брали в течение следующих нескольких месяцев, по-прежнему говорили об отсутствии бациллы в организме пациентов, а значит, первая дюжина сможет покинуть остров еще до Рождества.

– Может быть, нам пора рассказать им? – спросил Лапакис как-то утром. – Меня постоянно спрашивают, когда уже можно будет поехать домой, и становится все труднее выдумывать отговорки.

– Да, думаю, пора. Уверен, ни в одном из наших случаев рецидивы невозможны.

Первые излечившиеся пациенты встретили сообщение о том, что они абсолютно здоровы, слезами радости. И хотя они пообещали еще хотя бы несколько дней хранить эту новость в тайне, ни Лапакис, ни Кирицис ни секунды не сомневались, что вскоре она будет известна всему острову.

В четыре часа пришел Димитрий и уселся в коридоре, ожидая своей очереди. Пациентка, которая зашла в кабинет до него – эта женщина работала в пекарне, – вышла заплаканная, вытирая покрытые рубцами щеки большим белым платком. «Должно быть, ей сообщили плохие вести», – подумал Димитрий. В две минуты пятого Кирицис просунул голову в дверь и пригласил его в кабинет.

– Садись, Димитрий, – сказал доктор. – У нас есть для тебя новости.

Лапакис наклонился над столом, лицо его сияло.

– Нам разрешили отпустить тебя из колонии, – торжественно объявил он.

Димитрий знал, что от него ждут взрыва радости, но казалось, что онемение, которое в прошлом не раз охватывало его руки, теперь вернулось, чтобы сковать ему язык. Он мало что помнил о своей жизни до Спиналонги. Здесь был его дом, а колонисты были его семьей. Его настоящие родственники давно перестали с ним общаться, и Димитрий понятия не имел, как теперь их отыскать. Левая половина его лица была вся покрыта шишками, что было самым обычным делом на Спиналонге, но вне острова это наверняка будет привлекать к нему всеобщее внимание. Чем он будет заниматься, когда уедет, и кто будет преподавать в школе колонии?

Эти и многие другие вопросы вихрем пронеслись у него в голове, и прошло несколько минут, прежде чем он заговорил.

– Я бы хотел остаться здесь, – сказал он Кирицису. – Здесь я буду полезен, и мне пока не хочется бросать Спиналонгу и отправляться в неизвестность.

Он оказался не одинок в своем нежелании покинуть остров. Были и другие пациенты, которые боялись, что лепра навсегда оставила на их внешности несмываемые следы, и их надо было убедить, что они смогут безболезненно влиться в общество. Никому не хотелось еще раз становиться «подопытным кроликом».

Несмотря на страх и растерянность, охватившие некоторых колонистов, это было знаменательное событие в истории острова. Более пятидесяти лет больные приезжали на Спиналонгу, чтобы навсегда остаться здесь, теперь же на глазах у всех зарождался пока совсем слабый, но обратный поток. В церкви отслужили благодарственный молебен, а в кафе был устроен пир горой. Теодорас Макридакис и Панос Склавунис, афинянин, который открыл процветающий в последние годы кинотеатр, должны были уехать первыми. Чтобы пожелать им счастливого пути, у входа в туннель собралось несколько десятков островитян. И Макридакис, и Склавунис безуспешно пытались сдержать слезы, пожимая руки мужчинам и женщинам, которые столько лет были их товарищами по несчастью. Никто не знал, что ждет их за узкой полосой пролива. Они уселись в поджидающую их лодку Гиоргиса и отправились навстречу неизвестности.

Они вместе доехали до Ираклиона и там расстались. Макридакис долгое время пытался склеить осколки своей прошлой жизни, а Склавунис сел на паром до Афин, хорошо понимая, что возобновить актерскую карьеру ему уже не удастся – по крайней мере, при теперешней внешности. Оба еще долго держали наготове свои справки, в которых говорилось, что они незаразны: в первые несколько недель новой жизни они не раз попадали в ситуации, когда приходилось предъявлять документ, чтобы доказать, что они «официально» излечились от лепры.

Несколько месяцев спустя Гиоргис привез на Спиналонгу письма от Макридакиса и Склавуниса. В этих письмах описывались огромные трудности, с которыми мужчины столкнулись при попытках снова влиться в общество, и говорилось, что к ним относятся как к изгоям все, кто узнаёт в них бывших обитателей лепрозория. Одним словом, письма наводили тоску, и Пападимитриу, которому они были адресованы, даже не стал никому о них рассказывать. Остальные члены первой группы «подопытных кроликов» доктора Кирициса к этому времени тоже уехали с острова. Все они были критянами, и родные приняли их с распростертыми объятиями. Вскоре почти всем им удалось подыскать себе работу.

Весь следующий год излечение колонистов продолжалось по сложившейся уже схеме. Врачи тщательно фиксировали дату начала лечения, а также записывали, сколько месяцев анализы на бациллу Хансена давали отрицательный результат.

– К концу этого года мы останемся без работы, – с усмешкой заявил Лапакис.

– Никогда не думала, что потеря работы станет целью моей жизни, – ответила Афина Манакис, – но так оно и есть.

Если не считать нескольких десятков пациентов, организм которых так остро отреагировал на начало лечения, что пришлось его прекратить, и еще нескольких, на которых дапсон вообще не подействовал, выздоровление шло полным ходом, и в конце весны возник вопрос об окончательном закрытии колонии. В июле врачи и Никос Пападимитриу уже вовсю обсуждали будущее острова.

Гиоргис, который переправил на Крит первую группу излечившихся обитателей Спиналонги, теперь считал дни до той минуты, как Мария сможет снова сесть в его лодку. Невероятное стало реальностью, но Гиоргис все равно боялся, что может возникнуть какая-то заминка, какое-то непредвиденное обстоятельство, которое снова все испортит.

Он ни с кем не делился ни своим волнением, ни тревогой, и когда в баре в очередной раз звучали грубые шуточки в адрес островитян, то с большим трудом сдерживался, чтобы не повысить голос на односельчан.

– Уж я-то точно не собираюсь встречать их цветами и оркестром, – заявил один из рыбаков.

– Да ладно тебе! – ответил другой. – Прояви к ним хоть капельку сострадания.

Те, кто всегда открыто возмущался соседством с колонией, со стыдом вспоминали тот вечер, когда планы нападения на остров чуть было не воплотились в жизнь.

Как-то в конце дня вечером Пападимитриу и трое врачей обсуждали в кабинете Лапакиса, как следует отметить будущее закрытие колонии.

– Я хочу, чтобы мир знал: мы уезжаем, потому что вылечились, – заявил Пападимитриу. – Если люди будут уезжать по двое, по трое, растворяясь во внешнем мире, это не даст того эффекта. «Интересно, почему они уезжают украдкой?» – спросят люди. Я хочу, чтобы правду знали все.

– Но как вы предлагаете это сделать? – тихо опросил Кирицис.

– Думаю, мы должны уехать все вместе. И я хочу это отпраздновать. Да, я хочу устроить праздник благодарения на большой земле. Неужели я прошу слишком многого?

– Но нам нужно думать и о тех, кто еще не исцелился, – заметила Афина Манакис. – Им-то нечего праздновать.

– Мы надеемся, что пациенты, которым предстоит более длительное лечение, – дипломатично проговорил Кирицис, – также покинут остров.

– Как это? – поинтересовался Пападимитриу.

– В настоящее время я ожидаю от властей разрешения перевести их в больницу в Афинах, – ответил доктор. – Там им будет обеспечен необходимый уход, к тому же как только на Спиналонге останется слишком мало больных, правительство перестанет финансировать колонию.

– В таком случае, – сказал Лапакис, – я хотел бы предложить вот что: пусть больные покинут остров раньше тех, кто выздоровел. Думаю, так им будет легче.

С этим предложением согласились все. Пападимитриу был рад тому, что получит желанную возможность прилюдно продемонстрировать освобождение от болезни, а тех, кто еще не выздоровел, без лишнего шума переведут в афинскую больницу Святой Варвары. Осталось лишь выполнить все необходимые приготовления. Подготовка должна была занять несколько недель, но уже вскоре дата закрытия колонии была объявлена. Это закрытие должно было состояться двадцать пятого августа – в день Святого Тита, покровителя всех критян. Едва ли не единственным, кого терзало то, что дни Спиналонги как лепрозория теперь были сочтены, оставался Кирицис. Он не мог не думать о том, что, возможно, никогда больше не увидит Марию.

Глава двадцать вторая

1957

Как обычно, жители Плаки начали приготовления к празднествам в честь святого. Однако этот год обещал стать особенным. Они будут отмечать праздник вместе с обитателями Спиналонги, своими соседями, которые столько лет существовали где-то на краю их мира. Для некоторых сельчан это будет долгожданное возвращение домой почти забытых друзей, для других – встреча с собственными глубоко укоренившимися предрассудками и попытка перебороть их. Крестьянам и рыбакам предстояло сесть за стол и разделить угощение с доселе невидимыми соседями.

Гиоргис был одним из очень немногих жителей Плаки, кто был знаком с подлинной жизнью колонии. Многие из них годами пользовались денежными выгодами от близкого соседства с лепрозорием, обеспечивая его всеми необходимыми товарами, и для таких людей перспектива закрытия колонии означала потерю дохода. Другие в открытую признавали, что закрытие колонии на Спиналонге станет для них большим облегчением. Такое количество больных людей совсем близко всегда их беспокоило, и даже зная, что эта болезнь не так уж заразна, они по-прежнему боялись ее как чумы. Эти люди упорно не допускали в свое сознание мысль, что проказу теперь можно вылечить.

Были и такие, кто в этот исторический вечер с нетерпением ожидал прибытия гостей. Для матери Фотини Савины Ангелопулос, все еще бережно хранившей воспоминания о своей подруге Элени, смерть которой она оплакивала долгие годы, мысль о том, что она увидит Марию снова свободной, доставляла огромную радость. Судьба смилостивилась над семьей Петракис, не дав свершиться второй трагедии.

Не считая Гиоргиса, больше всех закрытию колонии радовалась Фотини. Она и лучшая подруга снова будут вместе! Им больше не нужно будет встречаться в полутемном доме Марии на Спиналонге, и они опять смогут до ночи сидеть на площадке у таверны, обсуждая события дня.

Во влажной жаре августовского дня Стефанос, стоя на кухне таверны, готовил в огромных металлических казанах тушеную козлятину, рыбу-меч, плов и пирожные закаропластион, выпекал целые противни медово-сладкой пахлавы и катефи. По обилию предложенных угощений это должен был быть пир на весь мир.

Вангелис Лидаки также был в восторге от предстоящего события. Он наслаждался всеобщим волнением, вызванным этим необычным днем. К тому же Лидаки знал, как много все это значит для Гиоргиса, одного из его постоянных, пусть и самых неразговорчивых клиентов. Затем ему пришло в голову, что некоторые из обитателей Спиналонги могут поселиться в Плаке, увеличив местное население, а значит, и число его клиентов. Успех для Лидаки измерялся количеством пустых бутылок от пива и раки, скапливающихся в его ящиках для мусора под конец дня, и он надеялся, что шум от них станет еще громче.

Колонистов одолевали такие же смешанные чувства, как и людей, готовившихся к их встрече. Некоторые из островитян не осмеливались признаться даже самим себе, что предстоящий отъезд наполнял их не меньшим ужасом, чем когда-то приезд на Спиналонгу. Остров подарил им безопасность, о которой они и не мечтали, и многие боялись ее потерять. Некоторые из колонистов – даже те из них, у которых не было ни отметин, ни физических изъянов, безошибочно указывающих на близкое знакомство с лепрой, – опасались, что никогда не смогут зажить нормальной жизнью. Димитрий был не единственным из островитян помоложе, у кого не сохранилось воспоминаний о жизни за пределами Спиналонги. Она стала их миром, а все за ее границами было не более реальным, чем картинки в книжке. Даже деревушка, на которую они каждый день смотрели через пролив, казалась им почти что миражом.

В отличие от них Мария хорошо помнила жизнь на большой земле, но когда она оглядывалась назад, то ей казалось, что это прошлое принадлежит не ей, а кому-то другому. Что ждет ее – женщину, которая свои лучшие годы провела в лепрозории? Ведь вернувшись на большую землю, она вновь окажется в кружке деревенских старых дев. Вглядываясь в землю, лежащую за неспокойной полоской моря, Мария видела лишь одно – неопределенность.

Некоторые обитатели Спиналонги весь последний месяц перед отъездом тщательно упаковывали пожитки, чтобы забрать их с собой. Кое-кто написал родным письмо, в котором сообщил приятную новость о близком освобождении, и получил сердечный ответ с обещанием теплого приема. Эти люди знали, что им будет где распаковать свою одежду, посуду, кастрюли и другую домашнюю утварь. Другие старались не думать о том, что вот-вот должно было произойти, продолжая жить по заведенному порядку до самой последней минуты, словно надеясь, что жизнь никогда не переменится. Август выдался более жарким, чем обычно. Постоянно дул яростный северный ветер мелтеми, который пригибал розы к земле и срывал с бельевых веревок рубахи, парившие в воздухе подобно огромным белым чайкам. Днем все, кроме ветра, затихало, а он продолжал хлопать дверями и дребезжать стеклами, пока люди, укрывшись от зноя в комнатах, спали за закрытыми ставнями.

Настал день отъезда. Всем колонистам – как готовым к этому дню, так и со страхом ожидающим новой жизни, – пришло время покинуть остров. На этот раз на Спиналонгу приплыл не только Гиоргис, но и с полдюжины других рыбаков из деревни, которые поверили наконец, что бояться нечего, и должны были помочь переправить с острова людей вместе с нажитым ими добром. В полдень двадцать пятого августа к острову со стороны Плаки двинулась целая флотилия рыбацких лодок.

Последнее богослужение отслужили в крохотной церквушке Святого Пантелеймона еще вчера, но до сих пор люди непрерывным потоком шли в церковь, чтобы поставить свечи и прочитать молитвы. Они благодарили Бога за то, что он сделал для них, а потом, глубоко дыша, чтобы хоть немного успокоиться, и вбирая густой, словно патока, запах свечей, мерцающих вокруг, просили Господа дать им смелость встретить то, что уготовил мир за узкой полоской пролива.

Пожилых и все еще не выздоровевших колонистов усадили в лодки первыми. Ослам в этот день пришлось потрудиться как следует: они сновали взад-вперед по туннелю, нагруженные пожитками островитян, или тянули за собой телеги, доверху уставленные коробками. На пристани выросла огромная куча самых разных вещей, и давняя мечта об отъезде со Спиналонги превратилась в осязаемую реальность. Некоторые только теперь поверили, что старой жизни пришел конец, а новая вот-вот начнется. Когда колонисты проходили через туннель, им казалось, что они слышат стук собственных сердец, эхом отражающийся от стен.

Кирицис хлопотал на пристани в Плаке, следя за там, чтобы никто не обидел его пациентов, переезжающих в афинскую больницу для продолжения лечения.

В числе последних остров покинули Лапакис и Мария. Доктору нужно было собрать бумаги и упаковать все папки в коробку. Эти медицинские карточки, свидетельствовавшие, что его пациенты совершенно здоровы, должны были оставаться у Лапакиса до той минуты, пока все не переправятся на противоположный берег. Только тогда он раздаст справки, которые станут для островитян пропуском на свободу.

В последний раз сворачивая из переулка, ведущего к ее дому, Мария бросила взгляд в сторону больницы на холме. Она увидела Лапакиса, который медленно шел вниз по улице, сгибаясь под тяжестью огромных коробок, и направилась к нему, чтобы помочь. Повсюду видны были признаки поспешного отъезда: некоторые колонисты до последней минуты отказывались верить, что на самом деле уезжают. Кто-то не смог закрепить оконную створку, и теперь она стучала на ветру; щеколды на некоторых ставнях разболтались, и занавески хлопали на окнах, как паруса. На столиках кафе стояли забытые чашки и блюдца, а на парте в здании школы лежала открытая книга. На доске до сих пор были нацарапаны мелом алгебраические формулы. В одной из витрин осталась шеренга консервных банок, словно владелец предполагал, что в один прекрасный день снова может открыться. Яркая герань, высаженная в старых бочонках из-под оливкового масла, уже начала увядать.

Этим вечером ее никто не польет.

– Не стоит, Мария, я сам! – сказал багровый от натуги доктор. – Вам и без того есть чем заняться.

– Нет, я помогу. Ведь нам все это нужно больше, чем вам, – ответила девушка, взяв одну из коробок с карточками. – Мы же теперь все здоровы, верно?

– Вы так точно, – ответил доктор, – да и многим другим больше не о чем волноваться…

Доктор запнулся, поняв, какую чушь он только что сказал. Ему захотелось найти слова, которые сгладили бы неловкость.

– У вас будет новая жизнь. Вот что я имею в виду… Вы сможете все начать заново.

Лапакис не знал, что меньше всего на свете Марии хотелось что-то изменить в своей жизни. Ведь в этом случае она оставит позади все, чем жила на острове. Откуда доктору было знать, что если бы не ссылка на этот остров, самого дорогого для себя она никогда бы не нашла, и вместо того чтобы оставить позади свою жизнь на Спиналонге, Мария хотела бы забрать с собой лучшие ее моменты?

Девушка в последний раз окинула взглядом главную улицу поселка, и ей стало невыносимо грустно. На нее нахлынули воспоминания о прошедших годах. Замечательные друзья, которых она здесь завела, сердечная обстановка в дни всеобщих постирушек, веселые праздники, удовольствие от просмотра новых фильмов, удовлетворение от помощи людям, которые в ней нуждались, смутный страх, который порождали у нее кипевшие в кофейне яростные споры – главным образом между афинянами и обычно на темы, которые практически не касались их повседневной жизни… Казалось, лишь совсем недавно она впервые прошла по этой улице. Четыре года назад ее снедала ненависть к Спиналонге. Тогда смерть казалась ей несравнимо более привлекательной, чем пожизненное заключение на этом острове, а теперь ей приходится отгонять грустные мысли, вызванные предстоящим отъездом. Через несколько минут у нее начнется другая жизнь, и кто знает, что ей готовит будущее?

Лапакис видел отражение всех этих мыслей на лице девушки. Теперь, когда работа на Спиналонге завершена, в его жизнь тоже должна была прийти неопределенность. Он собирался поехать в Афины и следующие несколько месяцев посвятить своим старым пациентам, которые по-прежнему нуждались в лечении, а потому должны были переехать в больницу Святой Варвары, но дальнейшая жизнь была так же покрыта мраком неизвестности, как обратная сторона луны.

– Что ж, с Богом, – сказал он. – Наверное, ваш отец уже ждет нас.

Они прошли по улице и вошли в туннель. От древних стен вибрирующим эхом отскакивал звук их шагов.

Гиоргис действительно ждал их на пристани. Нервно затягиваясь сигаретой, он сидел на стене в тени мимозы и ждал, когда дочь выйдет из туннеля. Ему казалось, что этого не случится никогда. Не считая Марии и Лапакиса, остров теперь был полностью безлюдным. Переправили даже ослов, коз и кошек, лодки с которыми напоминали Ноев ковчег. Предыдущая лодка отчалила минут десять назад, и пристань опустела. На ней валялись металлический ящичек, связка писем и полная пачка сигарет – немые свидетельства торопливого отплытия последней партии островитян. «Может быть, что-то произошло? – с тревогой думал Гиоргис. – Но что могло помешать Марии уехать?»

Что если доктор не подписал ее справку?

Но когда эти глупые мысли уже стали казаться пожилому рыбаку реальностью, из темного полукруга туннеля вышла Мария и, раскинув руки, бросилась к Гиоргису. И как только она очутилась в объятиях отца, все мрачные мысли и сомнения разом отодвинулись куда-то на задворки ее сознания.

Не произнося ни слова, Гиоргис наслаждался прикосновением шелковистых волос дочери к своей загрубевшей коже.

– Поехали? – через какое-то время спросила Мария. Ее вещи уже лежали на дне лодки. Лапакис спрыгнул в лодку первым и повернулся, чтобы подать Марии руку. Девушка стала одной ногой на переднее сиденье. Долю секунды ее вторая нога оставалась на каменистой земле причала, но потом и она очутилась в лодке. Жизнь Марии на Спиналонге закончилась.

Гиоргис отвязал старое суденышко и оттолкнул его от пристани. Затем он проворно для человека своего возраста запрыгнул в лодку и развернул ее. Спустя несколько секунд они уже плыли к берегу Крита.

Пассажиры Гиоргиса сидели по ходу лодки, не свода глаз с ее носа, который, подобно стреле, летел к цели. Гиоргис же смотрел на Спиналонгу. Темные квадраты окон глядели на него как запавшие, незрячие глаза, и их невыносимая пустота наводила его на мысли о тех больных лепрой, которые прожили остаток своих дней в слепоте. Внезапно ему привиделась Элени – такая, какой он в последний раз видел ее на этой пристани, и на мгновение радость от того, что дочь снова рядом, померкла в его сердце.

Путь до гавани занял считанные минуты. Маленькая пристань Плаки была запружена народом. Многих из колонистов встречали близкие или друзья; другие просто обнимались, стоя на земле родного острова, – некоторые очутились здесь впервые за четверть века. Громче всех вели себя афиняне. Несколько их друзей и даже бывших коллег преодолели весь долгий путь из столицы, чтобы вместе с ними отпраздновать это эпохальное событие. Все знали, что сегодня они будут гулять до глубокой ночи, а завтра утром поедут в Ираклион, а оттуда в Афины. А пока что они покажут этой деревушке, как надо веселиться! Среди афинян было несколько музыкантов, и утром они успели даже, порепетировав с местными, сформировать внушительный оркестр, в котором были почти все инструменты – от лиры, лютни и мандолины до бузуки, волынки и пастушьей флейты.

Со вторым ребенком, Петросом, на руках на пристани стояли, встречая Марию, Фотини, Стефанос и Матеос, их кареглазый мальчуган, который пританцовывал от возбуждения и пьянящей атмосферы, не имея представления о том, насколько значителен этот день, но в восторге от витавшего в воздухе предвкушения карнавала.

– Добро пожаловать домой, Мария, – сказал Стефанос и чуть отступил, чтобы жена смогла обнять лучшую подругу. – Мы так рады, что ты вернулась!

Он начал грузить коробки Марии в свой автомобиль – до дома Петракисов было близко, но не настолько, чтобы нести все в руках. Молодые женщины пересекли площадь пешком, оставив Гиоргиса привязывать лодку. Они пойдут пешком. Уже были установлены столы на козлах, стояли стулья. Яркие флажки, которыми площадь была украшена с четырех сторон и по диагонали, радостно трепетали на ветру. До начала праздника осталось совсем немного.

К тому времени как Мария и Фотини подошли к дому, Стефанос уже выгрузил тюки, которые теперь стояли у двери в прихожей. Мария вошла в дом и почувствовала, как по спине у нее побежали мурашки. Со дня ее отъезда ничего здесь не изменилось. Все стояло на своих местах, как и всегда: все та же вышивка с гостеприимным «Калимера» («Доброе утро»), которую мать закончила как раз к свадьбе, висела на стене напротив двери, приветствуя посетителей; хорошо знакомый Марии набор кухонной утвари висел над печью, а привычный комплект фарфоровых тарелок с цветочным узором выстроился на полке. Скоро Мария достанет из одной из своих коробок несколько таких же тарелок и чашек, и части сервиза вновь соединятся.

Даже в такой солнечный день в доме было сумрачно. И хотя все знакомые предметы по-прежнему были на месте, сам дом, казалось, пропитался безмерным отчаянием, которое жило здесь. Его стены излучали одиночество, в котором отец прожил предыдущие несколько лет. Все казалось прежним, но только казалось…

Когда несколько мгновений спустя вошел Гиоргис, он увидел в доме Стефаноса, Фотини, Петроса, Матеоса с букетиком цветов и Марию. Наконец-то отдельные осколки его прошлой жизни возвращались на свои места! Его красавица дочь стояла перед ним – одна из трех женщин, изображенных на фотографиях в рамках, на которые Гиоргис смотрел каждый божий день. В его глазах она была еще прекраснее, чем когда-либо.

– Что ж, мне пора, – сказала Фотини. – Надо готовить еду. Увидимся на площади?

– Спасибо тебе за все. Как хорошо, что мне удалось вернуться к старым друзьям. И к новому другу тоже! – сказала Мария, глядя на маленького Матеоса, который наконец собрался с духом, чтобы шагнуть вперед и отдать ей цветы.

Мария улыбнулась. Это были первые цветы, которые она получила от кого-то с тех пор, как Маноли подарил ей букет года четыре назад – всего за неделю до того, как она отправилась в Ираклион сдавать анализы на лепру. У девушки стало еще теплее на душе.

Полчаса спустя, надев другое платье и расчесав волосы так, что они заблестели ярче зеркала, Мария почувствовала, что готова выйти из дому под любопытные взгляды односельчан. Она знала: кто-то встретит ее радушно, но большинство будут придирчиво рассматривать ее, выискивая признаки болезни. Их ждало разочарование – болезнь не оставила на теле Марии следов. Некоторые из островитян пострадали намного сильнее: кто-то всю жизнь будет ковылять на искалеченных ногах, а кто-то потерял зрение и теперь будет зависеть от родных. Впрочем, у многих язвы исчезли, уродливые пятна на коже побледнели, хотя все еще были заметны, а в те части тела, которые немели, вернулась чувствительность.

Мария с отцом пошли на площадь вместе.

– Мне слабо верится, – заявил Гиоргис, – но твоя сестра сказала, что, возможно, придет этим вечером. Вчера я получил от нее записку.

– Анна? – спросила Мария в изумлении. – И Андреас тоже?

– Так она написала в записке. Наверное, хочет поздравить тебя с возвращением.

Он был не прочь восстановить отношения со старшей дочерью и предположил, что Анна сочла этот праздник удачным моментом, чтобы сгладить свое некрасивое поведение в последние несколько лет. Если бы ему удалось вернуть двух дочерей вместо одной, это сделало бы его счастливым. Но Марию возможность встретиться с Анной этим вечером совсем не радовала. Сегодня ей нужен был праздник, а не примирение с сестрой: для нее главным было то, что все обитатели Спиналонги наконец-то получили свободу.

Тем временем в Элунде Анна готовилась к празднеству в Плаке, аккуратно закалывая волосы и тщательно нанося помаду, чтобы контур точно повторял изгиб ее полных губ. Сидя на коленях у бабушки, София сосредоточенно наблюдала за тем, как ее мама накладывает на лицо макияж. В конце концов щеки Анны стали яркими, как у куклы.

В комнату размашистыми шагами вошел Андреас.

– Ты что, еще не готова? – не глядя ни на жену, ни на дочь, холодно спросил он.

– Почти, – ответила та и поправила перед зеркалом тяжелое бирюзовое ожерелье.

Затем подняла голову, чтобы в полной мере насладиться своим отражением в зеркале, и окутала себя густым облаком французских духов.

– Идем мы или нет? – повторил Андреас.

Но Анна, казалось, даже не заметила ледяного тона мужа – в отличие от Элефтерии. Пожилую женщину привело в замешательство то, как ее сын обращался к жене. До этого она никогда не слышала в его голосе такого холода и не замечала, чтобы он бросал на жену столь мрачные взгляды.

«Быть может, у него наконец открылись глаза на «дружбу» между Анной и Маноли?» – подумала Элефтерия.

Однажды она высказала Александросу свои опасения. Лучше бы она этого не делала – Александрос пришел в ярость и поклялся выкинуть из дома этого «никчемного Дон Жуана», если тот позволит себе еще что-нибудь. После этого Элефтерия старалась держать свои тревоги при себе.

– Пока, солнышко, – Анна повернулась к дочурке, которая протянула к ней пухлые ручки. – Веди себя хорошо.

С этими словами она поставила на лобик Софии идеально ровный отпечаток губ и вышла из комнаты.

Муж уже ждал ее в машине, двигатель урчал на холостом ходу. Но Анна даже не догадывалась, что Андреас знает, почему она так много внимания уделяет своей внешности. Мало того, знает, что все это она делает не для него.

На то, что жена ему неверна, Андреасу раскрыла глаза сущая мелочь – сережка под подушкой. Анна всегда была аккуратна в этом отношении и, прежде чем отправиться спать, снимала украшения, аккуратно складывая их в обитый бархатом ящичек туалетного столика. Андреас был уверен, что заметил бы, если бы накануне ночью она легла в постель в брильянтовых сережках в золотой оправе. Увидев золотой отблеск на белой ткани, он ничего не сказал и молча забрался под безукоризненно застеленные простыни – но сердце его в один миг обратилось в лед. В это мгновение его филотемо, чести и гордости мужчины, была нанесена смертельная рана.

Два дня спустя Андреас пришел домой раньше обычного, поставив машину чуть поодаль и пешком преодолев оставшиеся до дома пятьдесят метров. Он даже не удивился, увидев автомобиль Маноли, стоящий у входа. Андреас знал, что его кузен будет в доме. Тихо открыв парадную дверь, он шагнул в переднюю. Если не считать тиканья часов, в доме стояла мертвая тишина. Внезапно безмолвие раскололось: где-то издала крик страсти женщина. Под ногами Андреаса поплыл пол, и он вцепился в перила. Страстные стоны жены вызывали у него тошноту. Ему захотелось взлететь по лестнице, ворваться в спальню и разорвать обоих на части, но что-то его остановило. Он – Андреас Вандулакис! Он должен быть рассудительным, должен как следует все обдумать.

Когда Мария подошла к площади, там уже собралась немалая толпа. Девушка заметила Димитрия, стоящего в центре небольшой компании вместе с Герасимо Вилакисом – тем самым, который держал в колонии кафе, – и весело улыбающейся Кристиной Крусталакис. Улыбка изменила ее до неузнаваемости. Повсюду слышался возбужденный гул голосов, доносились неясные обрывки музыки – на противоположной стороне площади кто-то бренчал на бузуки.

Как только Мария вышла на площадь, со всех сторон послышались приветствия. Афиняне стали наперебой знакомить ее со своими друзьями и родственниками, которым представляли ее как «святую Марию» и «нашу травницу». Последнее пришлось ей по душе, а вот возведение в ранг святой – определенно нет.

Последние несколько часов выдались такими насыщенными, что она почти не вспоминала о докторе Кирицисе. Они не попрощались, а значит, она наверняка встретит его снова – и чем раньше, тем лучше. Когда Мария пробралась в самую гущу толпы, ее сердце вдруг забилось так громко, будто собиралось выпрыгнуть из груди. Вот и он – сидит за одним из длинных столов рядом с Лапакисом. Вокруг болтали и смеялись какие-то люди, но Мария видела лишь Кирициса. Его серебристые волосы светились в рассеянных солнечных лучах. Врачи были погружены в беседу, потом Лапакис поднял глаза и увидел девушку.

– Мария! – воскликнул он, поднимаясь. – Какой чудесный день, правда? И каково это – вернуться домой через столько лет?

К счастью, никто не ожидал от нее ответа, иначе она, наверное, не нашлась бы, что сказать. В этот миг подошел Пападимитриу с женой и двумя мужчинами, которые были так похожи на него, что всем сразу становилось ясно – это его братья. Президент колонии хотел познакомить своих близких с людьми, которые подарили ему новую жизнь. Вечером должен был пролиться целый водопад тостов и слов благодарности, но братьям Пападимитриу хотелось и в этом быть первыми.

Кирицис держался чуть поодаль, но Мария постоянно ощущала на себе его пристальный взгляд, а когда Лапакис заговорил с Пападимитриу, Николаос отвел Марию в сторонку.

– Можно вас на минутку? – спросил он вежливо, но достаточно громко, чтобы перекрыть стоявший вокруг шум. – Отойдем куда-нибудь, где потише, – добавил он.

– Можно пройтись к церкви, – предложила Мария. – Я хочу поставить свечку.

Они оставили набитую народом площадь, где какофония возбужденных голосов уже достигла пика. Мария и Кирицис двинулись по пустынной улице к церкви, и вскоре шум толпы превратился в едва слышное жужжание. И тогда Кирицис совершил нечто крайне необычное для него. Болезнь и так забрала немалую часть жизни женщины, которую он любил, и он не собирался ждать больше ни секунды. Сдержанность оставила его, вытесненная приливом смелости, и у порога церкви он повернулся к Марии лицом.

– Я хочу кое-что сказать. Все просто, – заявил он. – Ты будешь моей женой.

Это было утверждение, а не вопрос, и прозвучало оно так, как если бы ответ даже не требовался. У Марии уже давно почти не оставалось сомнений, что Кирицис любит ее, но она заставляла себя оставить надежду на то, что все это может к чему-то привести. За последние несколько лет она пришла к выводу, что лучше просто отгонять мечты, как только они начинают принимать четкие очертания, и жить сегодняшним днем, а не пустыми фантазиями.

Некоторое время девушка молчала, лишь смотрела на Кирициса, который держал ее за плечи, словно ее необходимо было убедить в серьезности его намерений. Кирицис нарушил молчание.

– Никогда и ни к кому я не испытывал таких чувств, как к тебе. Но если ты не хочешь выходить за меня замуж, я просто уйду и никогда не покажусь тебе на глаза.

Руки Кирициса еще крепче стиснули ее плечи.

– Но как бы то ни было, мне нужно знать ответ прямо сейчас, – продолжал он.

Так это все-таки был вопрос! Во рту у Марии пересохло, и лишь громадным усилием воли она справилась с собственным языком.

– Да, – только и смогла она выдавить хриплый звук. – Да!

– Ты выйдешь за меня?!

Казалось, доктора поразил ее ответ. Эта темноволосая девушка, его пациентка, которую он знал так хорошо и в то же время так мало, соглашалась стать его женой! Лицо Кирициса расплылось в улыбке, и Мария ослепительно улыбнулась в ответ. Поначалу неуверенно, а затем со все возрастающей страстью он стал целовать ее, но потом, внезапно осознав, что за зрелище они, вероятно, являют собой на пустынной улице, Кирицис с Марией отстранились друг от друга.

– Мы должны вернуться на площадь, – наконец сказал Кирицис, вновь становясь прежним. – Людей может заинтересовать, куда мы пропали.

Он был прав: нужно было возвращаться, ведь эту ночь они должны были провести все вместе – даже если завтра каждый пойдет своей дорогой. К тому времени, как они вернулись на площадь, начались танцы. Сформировался огромный круг, и медленный танец пентозали был в самом разгаре. К танцующим присоединился даже Гиоргис: пожилой рыбак, который, что бы ни происходило, всегда сидел в сторонке, вышел в общий круг и без оглядки отдался всеобщему веселью.

Фотини первая заметила, что ее подруга вернулась на площадь под руку с доктором, и сразу поняла, что Мария наконец-то нашла свое счастье. Правда, парочка решила ничего никому не говорить этим вечером – Марии хотелось, чтобы Гиоргис узнал обо всем первым, а пьянящая атмосфера празднества была не той обстановкой, в которой она хотела бы сообщить отцу радостную новость.

Когда танец закончился, Гиоргис отыскал дочь и Кирициса. Сейчас ему хотелось задать Марии лишь один вопрос.

– Ты видела Анну? Она здесь?

В последнее время он практически оставил надежду на то, что его семья когда-нибудь воссоединится, но сегодня для этого появилась реальная возможность. Правда, Гиоргиса озадачивало долгое отсутствие Анны, ведь она написала, что собирается приехать.

– Отец, я уверена: раз она пообещала, то приедет, – бодро произнесла Мария и тут же почувствовала, как фальшиво прозвучали эти слова. – Почему бы нам не потанцевать? – предложила она. – У тебя сегодня, похоже, подходящее настроение.

Она отвела отца назад на площадку, и, когда зазвучала новая мелодия, они присоединились к танцующим.

Фотини трудилась в поте лица, поднося к столу тарелки с едой. Она обратила внимание, что доктор неотрывно наблюдает за тем, как танцует Мария, и порадовалась за любимую подругу, которая наконец встретила такого славного мужчину.

Уже успело стемнеть, ветер утих, и море было абсолютно гладким. Температура, похоже, не понизилась ни на градус – было так же душно, как днем. И люди, подходя к столам передохнуть между танцами, залпом опрокидывали себе в рот бокалы молодого вина, при этом проливая немалую его часть в пыль.

Когда закончился танец, Мария вернулась к столу, отыскала место возле Кирициса, и они одновременно подняли свои бокалы. Со стороны это выглядело как безмолвный тост.

Анна и Андреас были уже недалеко от Плаки. По дороге никто из них не произнес ни слова: оба были слишком поглощены своими мыслями. Андреасу пришло в голову, что теперь, когда Мария вернулась, Маноли мог бы возобновить помолвку, и когда они подъехали к деревне и издалека увидели бурлящую толпу, то он наконец нарушил молчание, заранее предвкушая, как подействует на жену его вопрос.

– Маноли? Женится на Марии? Только через мой труп! – завизжала Анна, внезапно придя в такую ярость, которой Андреас никогда еще не видел.

Казалось, в ее душе прорвало невидимую плотину.

– С чего это ты взял? – стала допытываться Анна, осознав, что назад дороги нет.

– А почему бы и нет? Они до этого были обручены и собирались пожениться, – поддел ее Андреас, останавливая машину.

– Замолчи! Да замолчи же! – с кулаками накинулась на мужа Анна.

Столь неистовая реакция как громом поразила Андреаса.

– О Боже! – проревел он, защищаясь от сыпавшихся чувствительных ударов. – Так ты и впрямь его любишь!

– Да как ты смеешь так говорить! – визжала Анна.

– Давай же, Анна, признайся! Я ведь не полный идиот, – сказал Андреас, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно.

Анна замолчала. Казалось, ее ярость утихла в одно мгновение.

– Я знаю, что это правда, – сказал Андреас ровным голосом. – На прошлой неделе я рано пришел домой, и он был там, с тобой. Как давно…

Анна теперь плакала и смеялась одновременно, она была на грани истерики.

– Много лет… – бормотала она, – Много, много лет…

Андреасу казалось, что алые губы жены улыбаются, словно даже сейчас она испытывала исступленный восторг. Если бы Анна все отрицала, это позволило бы ему отступить, оставило бы надежду на то, что он все же ошибся, но ее признание показалось ему сущим издевательством. Сейчас ему больше всего хотелось стереть эту улыбку с ее лица.

Уверенным движением он запустил руку во внутренний карман пиджака и вытащил пистолет. Анна даже не смотрела в его сторону. Ее голова была закинута назад, и круглые бусины ожерелья тряслись в такт неистовому смеху. Она была словно в бреду.

– Я никогда… – выдохнула женщина, полностью обезумев, опьяненная тем, что наконец говорит правду. – Я никогда никого не любила так, как Маноли.

Эти слова хлестнули воздух в салоне, словно кнут.

Стоя на площади, Кирицис наблюдал, как в ясное небо взмывают первые огни фейерверка. Ракеты планировалось запускать в воздух каждый час, пока не наступит полночь, и каждая из них взрывалась с раскатистым грохотом и снопом искр, которые отражались в спокойном море россыпью драгоценных камней. Когда первые залпы салюта смолкли, на мгновение воцарилась тишина, и музыканты уже собрались затянуть очередную мелодию. Однако до того как они успели это сделать, прозвучали еще два громких, каких-то необычных хлопка. Кирицис поднял голову, ожидая увидеть сноп мерцающих искр, падающих с неба, но сразу же стало ясно, что их не будет.

Около машины, припаркованной неподалеку от въезда на площадь, поднялась суматоха. Автомобиль подъехал всего несколько минут назад, а теперь на пассажирском сиденье лежала женщина. Кирицис бросился туда. На мгновение толпу охватило оцепенение. Мысль о том, что какое-то несчастье могло прервать их веселье, словно парализовала присутствующих, но они расступались, пропуская Кирициса.

Кирицис нащупал пульс женщины. Хотя он почти не чувствовался, она все еще была жива.

– Нужно ее перенести, – сказал Кирицис доктору Лапакису, который уже очутился рядом. Как по волшебству, из близлежащего дома появились половики и подушки, и двое крестьян осторожно спустили женщину на землю. По просьбе врачей толпа отодвинулась на пару шагов, чтобы не мешать им.

Мария энергично проталкивалась вперед, решив, что постарается чем-нибудь помочь. Когда женщину положили на одеяла, она сразу поняла, чья жизнь оборвалась в этот праздничный вечер. Многие в толпе тоже узнали женщину, и по рядам прошелестел вздох ужаса.

Обознаться было невозможно. Ухоженная, с волосами цвета воронова крыла, пышногрудая, одетая в пропитанное кровью платье, которое никто другой на этой площади не смог бы купить, даже месяц прожив на хлебе и воде, – это была, конечно же, Анна Вандулакис. Мария опустилась на колени возле нее.

– Это моя сестра, – всхлипывая, шептала она Кирицису. – Моя сестра…

Слышно было, как кто-то в толпе крикнул: «Найдите Гиоргиса!» Спустя полминуты Гиоргис уже стоял на коленях возле Марии и тихо плакал, глядя на свою старшую дочь, которая угасала у всех на глазах.

Через несколько минут все было кончено. Анна так и не пришла в сознание, но последние мгновения перед смертью она провела рядом с двумя людьми, которые любили ее больше всего на свете и истово молились о спасении ее души.

– За что? За что? – повторял Гиоргис сквозь слезы.

Мария знала ответ на этот вопрос, но молчала, понимая, что только усилит его горе. Молчание было сейчас единственным, чем могла девушка помочь отцу. Она знала, что Гиоргис и без того достаточно скоро узнает правду. Отныне его вечно будет терзать то, что в один и тот же вечер он отпраздновал возвращение одной дочери и потерял другую навсегда.

Глава двадцать третья

Свидетели нашлись быстро. Кто-то, проходя мимо машины за несколько минут до выстрелов, слышал через открытое окно, как сидящая там пара ссорилась, а одна крестьянка утверждала, что сразу после этого видела, как мужчина бежал вниз по улице. Вооружившись этими сведениями, группа мужчин отправилась к церкви и уже через десять минут вернулась с подозреваемым. Он все еще держал в руке оружие, но даже не пытался сопротивляться. Марии не надо было его видеть, чтобы понять, кто убил ее сестру. Это был Андреас.

Жители Плаки были потрясены до глубины души. Эта ночь с самого начала обещала стать памятной – но вовсе не убийством. Какое-то время люди стояли вокруг тела и тихо переговаривались. Не понадобилось много времени, чтобы всех облетел слух, что застреленная женщина приходится Марии сестрой и что ее муж уже арестован. Долгожданные торжества закончились до срока, и ничего не оставалось, кроме как завершить праздник и разойтись. Музыканты ушли, со стола убрали остатки еды. Вполголоса попрощавшись, афиняне начали разъезжаться: родные и друзья забирали их в новую жизнь.

Тем, кому не нужно было ехать так далеко, местные жители предложили ночлег, и они остались в Плаке, чтобы утром выехать в свои деревни и городки в других частях Крита. Андреаса Вандулакиса под конвоем полиции отвезли в тюремную камеру в Элунде, а тело Анны перенесли в маленькую часовню у моря, где оно должно было оставаться до похорон.

Дневная жара так и не спала. Даже сейчас, когда ночь почти отступила под натиском нарождающегося дня, воздух оставался неподвижным и теплым. Во второй раз за двадцать четыре часа маленький домик Гиоргиса был переполнен. В прошлый раз гости предвкушали праздник, а теперь готовились к поминкам. Приходил священник, но увидев, что в таких трагических обстоятельствах вряд ли можно чем-то утешить родственников, сразу же ушел.

В четыре утра Гиоргис вернулся, обессиленный, в свою комнату. Его охватило оцепенение, и он не знал, горе ли так на него действовало или у него просто не осталось никаких чувств. Долгожданное возвращение Марии как-то померкло на фоне убийства ее сестры.

Некоторое время Кирицис оставался в доме Петракисов, но этой ночью он больше ничем не мог помочь. Доктор решил, что завтра, а точнее уже сегодня, поможет Марии и Гиоргису готовиться к похоронам, а пока попробует урвать несколько часов сна в свободной комнатке над таверной Фотини и Стефаноса.

Даже в самые скупые на события времена сельчане любили посплетничать, теперь же они едва успевали переводить дыхание. Человеком, которому удалось пролить свет на события, приведшие к убийству Анны, стал Антонис. Ранним утром, сидя в компании нескольких мужчин за столиком в баре, он рассказал о том, что видел своими глазами. За несколько недель до этого он заметил, что Маноли всякий раз посреди дня уезжает на несколько часов с плантации. Это было косвенным свидетельством, но даже оно могло хоть как-то приблизить к объяснению причин, побудивших Андреаса убить свою жену. В последнее время Андреас с каждым днем становился все мрачнее. Он был на ножах со всеми, с кем ему доводилось общаться, и работники начали его избегать. Возможно, его дурное настроение объяснялось тем, что он стал догадываться об изменах жены? Андреас так долго оставался в счастливом неведении относительно того, что творит Анна, что когда его глазам наконец открылась истина, то ему оставалось только одно. Пьянчужки в баре отнеслись к его судьбе не без сочувствия, и многие говорили, что если бы им наставили рога, они тоже запросто могли бы убить неверную. Не в обычае греков терпеть такое бесчестье!

По-видимому, Лидаки стал последним, кто видел Маноли: он бесследно исчез, хотя его драгоценная лира все еще висела на стене за стойкой бара.

– Вчера он пришел сюда часов в шесть вечера, – рассказал Лидаки. – Был как обычно в отличном настроении, и мне показалось, что он собирается остаться на праздник.

– Похоже, после этого Маноли никто не видел, – добавил Ангелос. – Я думаю, ему не хотелось встретиться с Марией.

– Да неужто он по-прежнему считает себя обязанным жениться на ней? – воскликнул кто-то.

– Зная Маноли, я сомневаюсь в этом. И все же ему, наверное, неловко перед девушкой, – сказал Лидаки.

– Лично я уверен, что Мария тут ни при чем, – заметил Антонис. – Думаю, он просто знал, что его время вышло.

Тем же утром Антонис отправился к дому Маноли. Он ничего не имел против этого обаятельного бездельника – с ним было всегда приятно пообщаться и пропустить по стаканчику, – поэтому Антониса встревожила мимолетная мысль, что Маноли может лежать у себя дома в луже крови. Если уж Андреас убил жену, что могло помешать ему убить заодно и двоюродного брата?

Антонис заглянул в окно. Все выглядело как обычно: хаос холостяцкого жилища, кастрюли и тарелки громоздятся одна на другую, занавески наполовину задернуты, крошки на столе, полупустая бутылка вина… Нечто подобное Антонис и ожидал увидеть.

Антонис тронул дверь и, обнаружив, что она открыта, решил войти. Наверху, в спальне, глазам его открылось зрелище, которое хотя и могло быть очередным доказательством того, что хозяин дома не склонен к порядку, скорее говорило о поспешном отъезде. Все ящики были выдвинуты, а вещи разбросаны, как после извержения вулкана. Двери шкафа были распахнуты настежь и демонстрировали взгляду пустые вешалки. Неубранная постель со смятыми простынями и невзбитыми подушками была такой, как и ожидал увидеть Антонис. Но по-настоящему его убедили в том, что пустота воцарилась в доме навсегда, лежащие на комоде фотографии в рамках. Похоже, их опрокинули в спешке, а две рамки были пусты – фотографии просто вырвали из них. Все признаки были налицо. Автомобиль Маноли исчез, и он уже мог быть в любом уголке Греции. Искать его было бессмысленно.

Отпевание Анны проходило не в главной церкви Плаки – той, где Андреас искал убежища, – а в часовне на окраине деревни. Небольшое здание выходило окнами на море, и из него открывался превосходный вид на Спиналонгу. Лишь узкая полоска соленой воды отделяла кладбище от места последнего упокоения прокаженных, где в земле лежали останки Элани.

Менее чем через двое суток после смерти Анны в сырой часовне собрались одетые в темное люди. Никто из Вандулакисов так и не пришел – со дня убийства они не покидали своего дома в Элунде. Мария, Гиоргис, Кирицис, Фотини, Савина и Павлос стояли, склонив головы, а священник читал над гробом молитву. Из кадильницы поднимался дым ладана. Священнослужитель дочитал длинную молитву о прощении грехов, и все стали почти беззвучно повторять за ним слова «Отче наш». Когда настало время предать тело земле, все вышли наружу, под неослабевающий жар солнца. По щекам, смешиваясь с потом, текли слезы. Никому не верилось, что в деревянном ящике, который скоро навсегда исчезнет во тьме, находится то, что осталось от Анны.

Когда гроб опускали в могилу, священник взял немного земли и высыпал ее крест-накрест на крышку гроба.

– Господня земля и исполнение ее, – проговорил он, – вселенная и все живущие на ней…

Хлопья пепла из кадильницы летели вниз, смешиваясь с землей, а священник продолжал:

– В покоищи Твоем, Господи: идеже все святые Твои упокоеваются, упокой и душу рабы Твоей…

Священник читал эти слова почти нараспев. Он произносил их, наверное, уже тысячу раз, и горстка прихожан завороженно слушала, как они срываются с его едва шевелящихся уст.

– Едина Чистая и Непорочная Дево, Бога без семене рождшая, моли спастися души ее…

Фотини немного покоробило упоминание чистой и непорочной девы Марии, молящей о спасении Анны.

«Если бы в Анне оставалось хоть что-то непорочное, возможно, мы бы здесь не стояли», – подумала она.

Служба подходила к концу, и казалось, что священник соревнуется с хором из тысяч цикад, чей неослабевающий стрекот достиг своего апогея как раз тогда, когда он дошел до завершающих слов.

– …И в недрех Авраама упокоит, и с праведными причтет… Во блаженном успении, вечный покой подаждь, Господи, усопшей сестре нашей и сотвори ей вечную память…

– Кири элисон… Кири элисон… Кири элисон… Вечная память… Вечная память… Вечная память…

Прошло несколько минут, прежде чем все вышли из оцепенения. Мария заговорила первой, поблагодарив священника за отпевание. Пришло время возвращаться в деревню. Мария с отцом отправились домой. Гиоргис сказал, что хочет спать, – видно, это было все, в чем он сейчас нуждался. Фотини и ее родители должны были вернуться в таверну к Стефаносу, который присматривал за Петросом и играл на берегу с озорником Матеосом. Стоял тихий, безветренный полдень.

Кирицис ждал Марию на площади у лавки в тени раскидистого дерева. Марии нужно было хотя бы на несколько часов уехать из Плаки, и они планировали побывать в Элунде. Эта поездка должна была стать для нее первой за четыре года – не считая короткого плавания со Спиналонги к большой земле. Марии хотелось хотя бы часок побыть наедине с Николаосом.

Она помнила, что в Элунде у самого моря стояла маленькая кофейня. Именно туда она обычно ходила с Маноли, но все это было уже в прошлом. Она не позволит тени Маноли преследовать себя! Когда официант провел Кирициса и Марию к столику, совсем рядом с которым нежно плескалось о камни море, события прошедших двух дней уже казались им очень далекими – как будто они произошли с кем-то другим и в другом месте. Однако когда Мария бросила взгляд через пролив, то увидела Спиналонгу. С этого места остров выглядел так же, как всегда, и было трудно поверить, что теперь он обезлюдел. Плаки не было видно: она пряталась за скалистым мысом.

В первый раз с того ночного разговора возле церкви Марии и Кирицису представилась возможность побыть наедине. Всего лишь на час в ее жизни забрезжила надежда на счастливое будущее, но теперь Марии казалось, что за этим огромным шагом вперед последовало несколько шагов назад. Она до сих пор даже ни разу не обратилась к любимому мужчине по имени!

Вспоминая эти минуты несколько недель спустя, Кирицис корил себя за поспешность. Возбуждение при мысли об общем будущем заставило его завести разговор о квартире в Ираклионе.

– Я надеюсь, что она нам подойдет, – говорил Кирицис. – Не слишком просторная, но там есть рабочий кабинет и отдельная комната для гостей. Если понадобится, мы в любую минуту сможем переехать. Зато эта квартира расположена рядом с больницей.

Он протянул руки и взял ладони Марии в свои. Она выглядела какой-то потерянной, и неудивительно: они только что похоронили ее сестру, а тут еще и он, нетерпеливый как дитя, лезет обсуждать практические стороны их совместной жизни! Несомненно, чтобы прийти в себя, Марии нужно время.

«Как приятно ощущение его рук на моих пальцах! И сколько же в нем доброты и великодушия!» – думала Мария.

Ну почему они не могут остаться за этим столиком навсегда? Никто не знает, где они, и ничто не будет их беспокоить.

Ничто, кроме совести, которая, словно разбуженная этой мыслью, вдруг диким зверем набросилась на Марию.

– Я не могу выйти за тебя, – внезапно сказала она. – Я должна остаться в Плаке и присматривать за отцом.

Эти слова прозвучали для Кирициса как гром среди ясного неба. Потрясение его было велико, однако через несколько минут, обдумав все, он понял, что такое решение Марии было вполне логичным. Если вспомнить драматические события последних двух дней, как он мог рассчитывать, что все пойдет по-прежнему? Он был глупцом. Как можно ожидать от этой женщины, в которой его привлекала не только красота, но и честность и самоотверженность, что она покинет несчастного отца после того, как тот потерял вторую дочь? Всю жизнь Кирицис руководствовался разумом, и стоило на миг позволить эмоциям взять верх, как он оступился.

Что-то подмывало его возражать, уговаривать, убеждать, но вместо этого он продолжал, нежно сжав, держать руки Марии в своих. А когда наконец заговорил, в его голосе зазвучало такое понимание и всепрощение, что у Марии заныло сердце.

– Ты права, будет лучше, если ты останешься, – сказал он. – Вот почему я люблю тебя, Мария. Ты всегда поступаешь так, как нужно.

Он сказал это от всего сердца, но еще более искренними были его следующие слова:

– Я никогда не полюблю никого, кроме тебя!

Владелец кафенион держался от их столика на расстоянии. Он заметил, что по щекам женщины текли слезы, и не хотел нарушать уединения своих посетителей. Никто не повышал голоса, это не была заурядная ссора. Затем хозяин обратил внимание на то, как мрачно одета эта пара. Если не считать старых вдов, никто на Крите не носил летом черное, и ему пришло в голову, что эти люди, вероятно, совсем недавно потеряли кого-то из близких.

Мария высвободила руки и теперь сидела, опустив голову. Она утратила власть над собой, и слезы полились ручьем. Скорбь, которую она испытывала на краю могилы, лишь ненадолго запечатала неудержимую реку печали, которая вырвалась теперь из берегов и не успокоится, пока не выльется и не высохнет вся, до последней капли. То, что Кирицис проявил такое понимание, заставило ее заплакать сильнее, сделав принятое решение еще более мучительным.

Все это время Кирицис сидел, глядя на опущенную голову Марии. Когда рыдания стихли, он нежно коснулся плеча девушки.

– Мария, пойдем? – прошептал он.

Они вышли из-за стола, держась за руки. Голова Марии лежала на плече Кирициса. Все так же молча они поехали назад в Плаку. Синяя, как сапфир, вода еще поблескивала отраженным солнцем, но небо уже начало менять цвет. Наметился едва уловимый переход от лазурного к розовому, да и скалы успели окраситься в теплые тона. Наконец-то этот ужасный день подошел к концу!

Когда они добрались до деревни, доктор произнес:

– Я не могу сказать тебе «прощай».

И действительно – в этом слове было ощущение тупика. А как могло подойти к концу то, что никогда и не начиналось?

– Я тоже не могу, – ответила Мария, которая уже успела прийти в себя.

– Будешь писать мне? Рассказывать, как поживаешь и чем занимаешься? Я хочу знать, чем обернется для тебя жизнь в свободном мире, – сказал Кирицис с напускной бодростью.

Мария кивнула.

Не было смысла затягивать прощание: чем скорее Кирицис уйдет, тем лучше будет для них обоих. Он поставил машину у дома Марии и вышел, чтобы открыть перед девушкой дверь. Некоторое время они стояли лицом к лицу; а затем под влиянием порыва на несколько секунд обхватили друг друга руками – не столько обнялись, сколько прижались друг к другу, словно дети в грозу. Затем, собрав силы, оба одновременно опустили руки. Мария повернулась и вошла в дом, а Кирицис сел в машину и завел мотор. Он знал, что не остановится, пока не доберется до Ираклиона.

Невыносимая тишина, царящая в доме, быстро выгнала Марию снова на улицу. Сейчас ей нужны были стрекот цикад, лай собак, жужжание мотороллера, крики детей… Все эти звуки нахлынули на нее, когда она шла к центру деревни. Проходя перекресток, девушка невольно повернула голову, чтобы посмотреть, не видно ли еще машину Кирициса. Но даже большое облако пыли, поднятое колесами, уже успело осесть.

Марии хотелось увидеть Фотини. Она быстро дошла до таверны, где ее подруга застилала столики бумажными скатертями, закрепляя их резинками, чтобы не сдувал ветер.

– Мария, это ты? – обрадовалась Фотини, увидев подругу, но была потрясена ее мертвенно-бледным лицом.

Впрочем, бледности Марии не приходилось удивляться: подумать только, за последние двое суток она вернулась из изгнания на Спиналонгу и успела пережить смерть и похороны родной сестры!

– Заходи, садись, – сказала Фотини, отодвигая стул и помогая Марии сесть. – Давай принесу тебе чего-нибудь выпить? Могу поспорить, ты весь день не ела.

Мария действительно не ела больше суток, но сейчас ей было не до еды.

– Не стоит, со мной все хорошо. Правда!

Но Фотини видела, что это совсем не так. Она сразу задвинула список дел, которые нужно было сделать до прихода первого вечернего посетителя, в дальний уголок памяти. Все это может подождать. Выдвинув еще один стул, она села рядом с Марией и обхватила ее за плечи.

– Я могу чем-нибудь помочь? – мягко спросила она. – Ну хоть чем-нибудь?

От доброты, прозвучавшей в ее голосе, Мария вновь затряслась в рыданиях, и сквозь них Фотини удалось разобрать несколько слов, которые выдали причину бездонного отчаяния ее подруги.

– Он уехал… Я не могла поехать… не могла оставить отца…

– Погоди! Расскажи, что случилось.

Постепенно Мария успокоилась.

– Прямо перед тем как Анну застрелили, доктор Кирицис предложил мне стать его женой. Но теперь я не могу уехать – пришлось бы оставить отца. Я просто не могла этого сделать.

– Так значит, он уехал? – тихо спросила Фотини.

– Да.

– И когда ты снова его увидишь?

Мария тяжело вздохнула:

– Не знаю. Правда, не знаю. Может быть, никогда.

Теперь она уже знала, что сил в ее душе достаточно, чтобы выдержать и этот удар. Судьба часто была к ней неблагосклонна, но с каждым новым ударом девушка все более стойко принимала следующий.

Какое-то время подруги сидели молча. В конце концов пришел Стефанос и убедил Марию поесть. Он сказал, что коль она и впрямь собирается пожертвовать всем ради отца, то ей надо быть сильной – иначе какой от нее толк? Если она доведет себя до болезни, все жертвы окажутся напрасными.

Спустилась ночь, и в конце концов Мария встала и пошла домой. Когда она зашла в дом, он по прежнему был погружен в молчание. Войдя в пустовавшую несколько лет спальню, которая отныне снова должна была стать ее комнатой, девушка легла в постель и погрузилась в глубокий сон. Проснулась она лишь ближе к полудню.

Смерть Анны оставила за собой след из других разбитых, разрушенных судеб – не только судеб ее сестры, отца и мужа, но и дочери. Софии не было еще и двух лет, и скоро она заметила, что ее родители куда-то исчезли. Бабушка с дедушкой сказали, что те ненадолго уехали. Первое время девочка постоянно плакала, но потом начала забывать родителей. Что же до Александроса и Элефтерии Вандулакисов, в один вечер они потеряли и сына, и надежды на будущее, и репутацию семейства. Все, чего они так опасались, когда Андреас женился на девушке ниже их по положению, исполнилось до последней точки. Элефтерии, которая с такой готовностью приняла Анну Петракис, пришлось горько пожалеть об этом. Вскоре их внимание привлекло отсутствие Маноли, и Вандулакисы догадались, что стало причиной ужасающих событий на празднике Святого Тита. Эта женщина навлекла на них глубочайшее бесчестье, а мысли о сыне, томящемся в тюремной камере, еще много лет наполняли сердца Александроса и Элефтерии неизбывной мукой.

Суд над Андреасом проходил в Агиос Николаос и продолжался три дня. Мария, Фотини и несколько жителей деревни были вызваны в качестве свидетелей, а из Ираклиона приехал, чтобы дать показания, доктор Кирицис. Он остался после суда, чтобы переговорить с Марией. Элефтерия и Александрос с каменными лицами сидели в зале, мучимые тревогой и стыдом при мысли о том, что на них все смотрят. Известие об убийстве прогремело по всему Криту, и теперь его подробности обсасывались на каждом углу, а ежедневная газета неизменно помещала на первую полосу материалы об этом деле. Гиоргис присутствовал на всех заседаниях, от первого до последнего. И хотя пожилой рыбак жаждал справедливости, он ничуть не сомневался, что именно поведение его дочери спровоцировало яростную реакцию Андреаса. Впервые за четырнадцать лет он благодарил Бога, что Элени нет в живых.

Глава двадцать четвертая

1958

Несколько месяцев Вандулакисы и Петракисы не общались. Однако нужно было подумать о Софии – ледяному периоду отчуждения следовало положить конец хотя бы ради девочки. Элефтерия согласилась с идеей примирения быстрее мужа, но и Александрос, поразмыслив, начал понимать, что пострадала не только его семья. Он осознал, что печальные события тяжко отразились на обеих сторонах, и с присущей ему почти математической скрупулезностью взвесил потери каждого семейства. Со стороны Вандулакисов: один сын-заключенный, один опозоренный племянник, одна фамильная репутация, разрушенная до основания. Со стороны Петракисов: одна мертвая дочь, одна семья, почти уничтоженная в результате убийства, а до этого – лепры. По мнению Александроса, счет был примерно равным. Где-то посередине стояла София, и их обязанностью было хоть как-то наладить общение ради маленькой девочки.

В конце концов Александрос отправил Гиоргису письмо.

«У нас были некоторые разногласия, но пора положить им конец. София растет без родителей, и лучшее, что мы можем ей предложить, – это любовь и дружба остальных родственников. Мы с Элефтерией будем очень рады, если вы с Марией сможете приехать к нам на обед в следующее воскресенье».

В доме Гиоргиса не было телефона, поэтому он поспешил в бар и позвонил оттуда. Гиоргис хотел как можно быстрее дать знать Александросу, что его приглашение принято и они с Марией будут рады прийти. Это сообщение он передал через экономку Вандулакисов. Однако когда письмо прочитала Мария, ее охватили более разноречивые чувства.

– «Некоторые разногласия»! – фыркнула она. – Что он хочет этим сказать? Как он мог назвать то, что его сын убил твою дочь, некоторыми разногласиями?

Гиоргис молчал.

– Он что, совсем не признает за собой вины? Где его раскаяние? Где извинения? – все более распаляясь, кричала Мария.

– Мария, послушай меня! Успокойся. Он не признает за собой вины, потому что никакой вины за ним нет, – сказал Гиоргис. – Отец не должен отвечать за поступки сына, ведь так?

Подумав, Мария решила, что отец прав. Если бы на родителей возлагали тяжесть ошибок их детей, мир был бы совсем другим. В этом случае и Гиоргиса можно было бы винить в том, что его старшая дочь своим безрассудством и неверностью довела мужа до того, что он ее застрелил.

– Все правильно, отец, – согласилась Мария. – Ты прав. Единственное, что сейчас важно, – это София.

После этого семьи начали постепенно налаживать более-менее дружеские отношения, негласно признав, что ответственность за трагедию лежит на них обеих. Софию с самого начала оградили от всего, что случилось. Она жила с дедом и бабушкой, но каждую неделю приезжала в Плаку, чтобы провести день со вторым дедом и Марией, которые развлекали ее, как могли. Они катались на лодке, ловили рыбу, крабов и морских ежей, плескались в море и отправлялись на короткие прогулки по скалистым тропкам. К шести вечера, когда они привозили Софию обратно в дом Вандулакисов под Элундой, все уже валились с ног от усталости. Оба деда и бабушка души не чаяли в девочке, так что ей грех было на что-то жаловаться.

Когда весну сменило раннее лето, Кирицис подсчитал, что с похорон Анны, а значит, и того дня, когда он отвез Марию в Элунду, прошло ровно двести дней, и осознал, что у них с Марией, по-видимому, так ничего и не получится. Каждый день он пытался заставить себя не думать о том, как могло бы все обернуться. Он вел такую же размеренную жизнь, как и всегда: ровно в семь тридцать утра уходил в больницу, возвращался около восьми и проводил вечер в одиночестве, за чтением, исследованиями и написанием писем. Это занимало все время, и многие коллеги и знакомые искренне завидовали его рвению и очевидной увлеченности своим делом.

После переезда больных со Спиналонги прошло лишь несколько недель, а новость о том, что остров больше не является колонией для прокаженных, уже распространилась по Криту. Многие из тех, кто ранее боялся показаться врачам, осмелели и стали приезжать в больницу из своих деревень. Стало известно, что лечение лепры еще не означает пожизненное заключение в колонию для прокаженных, и люди валом валили к человеку, который, как все знали, принес Криту лекарство от лепры. И хотя скромность не позволяла доктору Кирицису открыто нежиться в лучах славы, он стал намного более популярен, чем раньше. Как только диагноз подтверждался, больные начинали приезжать к нему за регулярными уколами дапсона, и, как правило, не позднее чем через несколько месяцев в их состоянии отмечались улучшения.

Еще некоторое время Кирицис продолжал исполнять обязанности начальника отделения в шумной главной больнице Ираклиона. Для него не было более высокой награды, чем видеть, что его пациенты вылечились от еще недавно смертельной болезни. Однако теперь в его жизни чего-то очень недоставало. Он ощущал эту пустоту и в больнице, и дома, и с каждым днем ему требовалось все больше усилий, чтобы выбраться из постели и отправиться на работу. Кирицис даже начал сомневаться, так ли необходимо, чтобы он сам прописывал больным лекарства. Неужели с этим не сможет справиться кто-то другой?

И именно в то время, когда его чувство собственной ненужности и опустошенности особенно обострилось, Кирицис получил письмо от доктора Лапакиса, который со дня закрытия Спиналонги успел жениться и занять пост начальника отделения дерматовенерологии в городской больнице Агиос Николаос.

«Мой дорогой Николаос!

Я все думаю, как ты поживаешь. Как быстро полетело время с тех пор, как мы все уехали со Спиналонги! И все эти месяцы я собирался с тобой связаться, но как-то руки не доходили. Здесь, в Агиос Николаос, жизнь бьет ключом, и больница очень разрослась с тех пор, как я начал работать на полную ставку. Приезжай нас повидать, если захочешь отдохнуть от Ираклиона. Моя жена много слышала о тебе и будет очень рада познакомиться.

Твой Кристос».

Это заставило Кирициса задуматься. Если уж такой уважаемый им человек, как Кристос Лапакис, доволен работой в Агиос Николаос, вероятно, и ему там понравится. Если Мария не может приехать к нему, ему придется переехать к ней. Каждый вторник ежедневная газета Крита публиковала объявления о медицинских вакансиях, и всякий раз он просматривал их, надеясь найти работу поближе к женщине, которую любил. За последнее время было несколько любопытных объявлений о работе в Ханье, однако такой переезд еще больше отдалил бы его от любимой женщины. Кирицис вновь погрузился в хандру, но в один прекрасный день получил от Лапакиса еще одно письмо.

«Дорогой Николаос!

Надеюсь, у тебя все хорошо. Уверен, ты подумаешь, что я под каблуком у жены, но я планирую оставить свою нынешнюю работу. Жена хочет жить поближе к своим родителям в Ретимно, поэтому в ближайшие месяцы мы переезжаем. Я подумал, что ты, возможно, заинтересуешься моим местом в отделении. Больница быстро расширяется, и вскоре, возможно, появятся новые перспективы. В общем, я решил, что следует дать тебе знать о моих планах.

Искренне твой,

Кристос».

Хотя они никогда не обсуждали этот вопрос, Лапакис знал, что его коллега очень привязался к Марии Петракис, и был искренне огорчен, услышав, что Кирицис вернулся в Ираклион один. Он догадывался, что Мария посчитала своей обязанностью остаться с отцом, и сожалел о несостоявшемся счастье своих друзей.

Прежде чем положить письмо в нагрудный карман своего белого халата, Кирицис несколько раз перечитал его. Да и потом не раз доставал его и пробегал глазами аккуратные строчки. Хотя работа в Агиос Николаос могла закрыть ему возможности карьерного роста, возникла бы другая возможность, которая интересовала его намного больше: он жил бы неподалеку от Марии. Той же ночью Кирицис написал старому другу ответ, спросив, как лучше воспользоваться подвернувшимся шансом.

«Нужно уладить кое-какие формальности, провести собеседования с другими кандидатами и так далее, – ответил Лапакис. – Но если ты сможешь в течение недели подать официальное заявление, вполне вероятно, что твою кандидатуру утвердят».

Впрочем, они оба прекрасно понимали, что Кирицис слишком хорош для этой работы. Переход с должности начальника отделения в больнице главного города Крита на такую же, но в намного меньшей больнице не мог не показаться несколько странным. Зато вряд ли кто-то усомнился бы, что он справится со своими обязанностями.

Начальство больницы в Агиос Николаос пришло в восторг, хотя слегка и удивилось тому, что человек уровня и известности доктора Кирициса подал заявление о переходе к ним. Кирициса вызвали на собеседование, и уже спустя несколько дней пришел ответ, что его хотели бы видеть на этом посту.

Кирицис решил, прежде чем связываться с Марией, обустроиться на новом месте. Ему не хотелось, чтобы девушка смутилась, поняв, что стало причиной таких перемен в его карьере, поэтому он собирался просто поставить ее перед фактом. Менее чем через месяц, обосновавшись в маленьком домике недалеко от больницы, Кирицис отправился в Плаку, которая была всего в двадцати пяти минутах езды от его дома. Это случилось в мае, в теплый воскресный полдень, и когда Мария открыла дверь и увидела стоящего на пороге Кирициса, то от неожиданности побледнела.

– Николаос! – выдохнула она.

Вдруг послышался тоненький голосок. Казалось, он шел от юбки Марии. И из-за нее, чуть выше колена девушки появилось настороженное личико.

– Кто это, тетя Мария?

– Это доктор Кирицис, София, – ответила Мария едва слышно.

Она отошла в сторону, без слов приглашая гостя войти. Кирицис переступил через порог. Когда он проходил мимо, девушка посмотрела на его спину – все ту же аккуратную, прямую спину, за которой она столько раз наблюдала, когда Кирицис из ее дома уходил по главной улице Спиналонги в больницу. Внезапно ей показалось, что прошло лишь мгновение с тех пор, как она жила на острове, мечтая о несбыточном будущем.

Когда Мария расставляла чашки и блюдца, ее руки дрожали и посуда громко дребезжала. Несколько минут спустя они с Кирицисом уже сидели, удобно расположившись на твердых деревянных стульях, и прихлебывали кофе точно так же, как когда-то на Спиналонге. Мария безуспешно пыталась придумать, что бы сказать. Кирицис, однако, перешел прямо к делу.

– Я переехал, – сказал он.

– И куда же? – вежливо поинтересовалась Мария.

– В Агиос Николаос.

– В Агиос Николаос?

Мария словно поперхнулась этими словами. А когда попыталась оценить их значение, в ее сердце в равной мере мешались изумление и восторг.

– София, – обратилась она к девочке, которая что-то рисовала за столом, – сбегай-ка наверх и найди свою новую куклу, покажешь ее доктору Кирицису…

Девчушка кинулась на второй этаж за игрушкой, а Кирицис, не теряя драгоценного времени, наклонился, и третий раз в жизни Мария услышала слова: «Выходи за меня замуж!»

Она знала, что Гиоргис теперь способен позаботиться о себе. Они уже смирились со смертью Анны, а София принесла в их жизнь радость, отвлекая их от дурных воспоминаний. До Агиос Николаос было совсем близко, а значит, Мария могла приезжать к отцу несколько раз в неделю и по-прежнему видеться с малышкой. Все эти мысли меньше чем за секунду промелькнули у нее в голове, и она, набрав в грудь воздуха, дала ответ.

Вскоре вернулся Гиоргис. Так рад он не был с того дня, когда узнал, что Мария выздоровела. На следующий день всю Плаку облетела новость, что Мария Петракис выходит за человека, который ее вылечил. Немедленно начались приготовления к свадьбе. Фотини, которая никогда не теряла надежду, что Мария и Кирицис поженятся, с головой ушла в праздничные хлопоты. Им со Стефаносом досталась честь организовать праздничный стол, за которым молодые и их гости соберутся после венчания.

Переговорив со священником, дату свадьбы назначили через две недели. Ждать дольше было незачем. У молодых был дом, куда можно было вселиться, они знали друг друга несколько лет, и у Марии уже было какое-никакое приданое. Кроме того, у нее было свадебное платье – то, которое она купила для брака с Маноли.

Пять лет оно лежало на дне сундука, обернутое в несколько слоев ткани. Через день или два после второго предложения Кирициса Мария достала его, разгладила складки и примерила.

Платье сидело на ней так же хорошо, как в день, когда было куплено. Значит, ее фигура не изменилась ни на йоту…

– Само совершенство! – заявила Фотини.

В канун свадьбы обе молодые женщины сидели у Фотини, раздумывая, какую прическу сделать Марии.

– Ты не думаешь, что это плохая примета – выходить замуж в том же платье, в котором я должна была быть на другой свадьбе? Свадьбе, которая так и не состоялась?

– Плохая примета? – переспросила Фотини. – Мария, думаю, ты исчерпала уже все плохие приметы, отпущенные на твой век. Да, судьба не жалела их для тебя, но теперь все позади.

Стоя перед высоким зеркалом в спальне Фотини, Мария приложила платье к груди. Воздушные ярусы пышного кружевного подола спадали каскадом, и ткань шуршала при ходьбе. Запрокинув голову, Мария начала кружиться по комнате, как ребенок.

– Ты права… Ты права… Ты права… – нараспев повторяла она. – Ты права… Ты права… Ты права…

Только когда закружилась голова, девушка остановилась и упала на кровать.

– Я самая везучая женщина на земле. В целом мире нет никого счастливее меня!

– Ты этого заслуживаешь, Мария, честное слово, – ответила ее верная подруга.

В дверь постучали. В комнату заглянул Стефанос.

– Простите, что побеспокоил, – весело произнес он. – Завтра свадьба, и надо подготовиться к застолью. Мне бы не помешала чья-нибудь помощь.

Молодые женщины засмеялись, и Мария спрыгнула на пол, бросив платье на стул. Они с Фотини сбежали вниз за Стефаносом, хихикая, как девчонки, какими когда-то были. Казалось, воздух искрится от охватившего их возбуждения: завтра будет самый лучший день в жизни Марии!

Настало замечательное майское утро. Все до одного жители деревни вышли, чтобы вслед за свадебной процессией пройти от дома Марии до церкви на другом конце деревни. Односельчане прекрасной темноволосой девушки в белом платье хотели убедиться, что она без помех доберется до алтаря и ничто не встанет на пути к ее счастливому браку. Во время обряда двери церкви были открыты, и толпа вытягивала шеи, чтобы хотя бы краешком глаза увидеть происходящее у алтаря. Доктор Лапакис был шафером, кумбарос. В Плаке его хорошо знали – из памяти сельчан еще не успели выветриться его ежедневные приезды на Спиналонгу, но Кирициса помнило меньше людей. Его появления здесь были мимолетными, хотя все знали о его важной роли в закрытии лепрозория.

Пара встала у алтаря, и священник возложил на них венцы из цветов и трав. В церкви царила полная тишина. Даже толпа, собравшаяся на солнцепеке снаружи, притихла, пытаясь разобрать слова.

– Венчается раба Божия Мария рабу Божию Николаосу… Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, и ныне, и присно, и во веки веков. Господи, Боже наш, славою и честию венчай их.

Священник долго читал всем хорошо знакомые венчальные молитвы, послание Святого Павла к Ефесянам и Святому Иоанну. В том, как проходила служба, не было спешки. Это была чрезвычайно торжественная и обстоятельная церемония, и ее продолжительность лишь увеличивала значимость происходящего для тех, кто стоял у алтаря. Более чем через час священник дошел до завершающей части обряда.

– О еже низпослатися жениху и невесте милости, долгожития, мирней, здравия и спасения, Господу помолимся. Господи Боже наш, во спасительном твоем смотрении, в Кане Галилейстей пришествием своим честен брак показавый, заступи и помилуй нас Боже, твоею благодатию, Господи, помилуй.

Гулкое «Аминь» многократно отразилось от стен церкви. Наконец брак был заключен. Гостям и всем, кто стоял снаружи, раздали засахаренный миндаль. Он был символом достатка и радости, которые, как все надеялись, ждут теперь Марию и Кирициса. Во всей деревне не было ни единой души, которая желала бы им чего-то иного.

Гиоргис сидел в переднем ряду вместе с Элефтерией и Александросом Вандулакисом. Это стало публичным знаком их окончательного примирения, а между ними устроилась маленькая София, зачарованная и восхищенная торжественностью и великолепием свадебной церемонии. Гиоргису очень нравилось, что девочке пришлось по душе венчание, – начиналась новая жизнь, и он был уверен, что все прошлые беды остались позади. Впервые за долгие годы у него было спокойно на душе.

Когда Мария вышла под руку со своим седовласым мужем, толпа разразилась приветственными криками. Затем все отправились в залитую солнцем таверну, где должно было начаться празднование. Пир, который Стефанос закатил тем вечером для гостей, был великолепен. Вино лилось рекой, и пробки вылетали из бутылок с цикудой до глубокой ночи. Под звездами музыканты дергали струны и водили смычками, пока у танцоров не начали подкашиваться ноги. Решили обойтись без фейерверка.

Первые две ночи своего брака молодожены провели в величественном отеле, выходящем на гавань Агиос Николаос, но обоим не терпелось перейти к следующему этапу своей жизни. За две недели, предшествующие свадьбе, Марии уже довелось несколько раз побывать в доме, который должен был стать их семейным гнездом. Впервые ей предстояло жить в большом шумном городе, и девушка радовалась предстоящей перемене. Дом стоял на пологом холме неподалеку от больницы, в нем были кованый балкон и окна от пола до потолка – как и во всех остальных домах на улице. Это было высокое узкое здание с двумя лестничными пролетами, выкрашенное в нежнейший цвет морской волны.

Доктор Кирицис и сам недавно обосновался в городе, поэтому когда он привел домой невесту, то это не вызвало нездорового любопытства соседей, а новое жилье находилось достаточно далеко от прежнего дома Марии, так что девушке казалось, что она начинает все с чистого листа. Здесь никто, кроме мужа, не знал, какую болезнь она перенесла.

Фотини приехала к ним первой, захватив с собой Матеоса и малыша Петроса, и Мария с гордостью показала подруге свой новый дом.

– Ты только посмотри на эти окна! Они просто огромные! – воскликнула Фотини. – И отсюда можно увидеть море. Посмотрите, мальчики, здесь даже есть маленький садик!

Дом был просторнее и богаче любого жилища в Плаке, а мебель – не такой грубой и простой, как в те времена у большинства. Кухня была оборудована гораздо лучше, чем в доме, где выросла Мария: впервые в жизни у нее был холодильник, современная плита и электроснабжение, которое не отключалось ни с того ни с сего.

Несколько месяцев Мария прожила как в сказке. Она сразу полюбила свой новый дом на холме рядом с больницей. Вскоре после переезда она украсила его по своему вкусу, не забыв развесить на стенах вышивки и семейные фотографии.

Как-то утром в начале сентября она услышала звонок недавно установленного телефона. Это был Гиоргис. Он звонил редко, поэтому Мария тотчас поняла, что что-то случилось.

– Элефтерии больше нет, – сказал Гиоргис в своей обычной грубоватой манере. – Она умерла сегодня утром.

За последние несколько месяцев Гиоргис сблизился с четой Вандулакис, и Мария не могла не заметить в его голосе печали. Пожилая женщина почти не болела – удар прервал ее жизнь неожиданно для всех. Через несколько дней состоялись похороны, и только под конец церемонии, когда Мария увидела свою маленькую племянницу, держащуюся за руки двух дедушек, до нее дошла вся серьезность ситуации. Софии нужна была мать.

Долгое время Мария не могла избавиться от этой мысли. Она преследовала ее, липла, как репей. Девочке было всего три года – что же с ней будет дальше? А что, если Александрос тоже умрет? Он по меньшей мере лет на десять старше Элефтерии, и такой исход, был вполне вероятным. Мария знала, что Гиоргису не под силу присматривать за девочкой самостоятельно. Что же касается отца маленькой Софии, то, несмотря на мольбы Андреаса о снисхождении, судья вынес ему очень суровый приговор, который гарантировал, что, в лучшем случае, тот выйдет из тюрьмы, когда Софии исполнится шестнадцать.

Они сидели и пили вино в полумраке гостиной Вандулакисов в Элунде, которая, казалось, была специально создана для похорон и поминок, – все эти мрачные семейные портреты, тяжелая мебель… Решение пришло внезапно. Но сейчас не время было обсуждать его, хотя Марии и не терпелось поделиться своими соображениями. Казалось, об этом шептали сами стены: здесь всегда разговаривали приглушенными, сдержанными голосами, чувствуя, что даже звяканье бокала может нарушить строгую торжественность атмосферы. И хотя Марии хотелось встать и во весь голос объявить о том, что она собиралась сделать, следовало подождать хотя бы час: лишь выйдя из этого дома, она сможет открыть свои мысли Кирицису. Не успели супруги сесть в машину, как она схватила его за руку.

– Мне пришла в голову одна мысль, – выпалила она. – Насчет Софии.

Ей незачем было продолжать: как оказалось, Кирицис обдумывал ту же самую возможность.

– Знаю, – ответил он. – Девочка уже потеряла мать, отца и бабушку, и кто знает, сколько еще протянет Александрос.

– Он так любил Элефтерию! Сердце его разбито. Не могу даже представить, как он будет жить без нее.

– Нам нужно все тщательно взвесить. Возможно, сейчас не лучшее время забирать Софию к нам, но оставить ее с дедом – это в любом случае лишь временная мера, ведь так?

– Давай через несколько дней приедем и поговорим с ним об этом.

Спустя два дня, заранее предупредив о своем приезде по телефону, Мария и Николаос Кирицис снова оказались в гостиной Александроса Вандулакиса. Некогда статный старик, казалось, успел усохнуть со дня похорон, а его всегда прямая спина ссутулилась.

– София уже легла, – заметил он, наливая гостям из бутылки, стоявшей на буфете. – Иначе она обязательно пришла бы поздороваться с вами.

– Как раз из-за Софии мы и приехали… – начала Мария.

– Я так и предполагал, – ответил Вандулакис. – Тут и говорить не о чем.

Мария побледнела. «Возможно, приехав сюда, мы совершили ужасную ошибку», – подумалось ей.

– Мы с Элефтерией как раз обсуждали этот вопрос несколько месяцев назад, – продолжал Вандулакис. – Мы говорили о том, что будет с Софией, если один из нас умрет, – хотя мы, конечно же, предполагали, что первым этот мир покину я. Решили мы следующее: если кто-то из нас останется один, для внучки будет лучше, если о ней позаботится кто-нибудь помоложе.

Александрос Вандулакис десятилетиями распоряжался судьбами других людей, но даже сейчас супругов поразило то, как уверенно он взял дело в свои руки. Им и слова не удалось вставить.

– Для Софии будет лучше, если она переедет к вам, – заявил Александрос. – Подумайте над этим, хорошо? Мария, я знаю, что ты очень привязана к ней. И потом, ты ее тетя, а значит, ближайшая кровная родственница.

Несколько секунд Мария безуспешно пыталась сказать что-нибудь подобающее, и Кирицису пришлось отвечать за нее.

На следующий день, когда Кирицис закончил работу в больнице, они с Марией вернулись в дом Вандулакиса и принялись готовить Софию к переменам в ее жизни. К концу следующей недели она переехала в Агиос Николаос.

Сначала Мария изрядно волновалась. За короткий год, прошедший с отъезда со Спиналонги, она стала сначала женой, а теперь, практически за одну ночь, и матерью трехлетнего ребенка. Однако тревожилась она напрасно. София сама подала им пример, с замечательной легкостью приспособившись к людям, которые были моложе и энергичнее ее деда с бабушкой. Первые годы жизни Софии были отмечены трагическими событиями, но все это ничуть не сказалось на ее характере: в частности, она легко сходилась с детьми, которых немало жило на их улице.

Кирицис тоже порядком беспокоился, выйдет ли из него хороший отец. Хотя среди его пациентов всегда были дети, ему редко приходилось иметь дело с такими малышами, как София. Сначала девочка отнеслась к нему весьма настороженно, но затем поняла, что ничего не стоит заставить его серьезное лицо расплыться в улыбке. Кирицис души в ней не чаял, и вскоре Мария даже начала выговаривать ему за это.

– Ты ее избалуешь, – укоряла она Николаоса, когда видела, как София со счастливым смехом бегает вокруг него.

Как только София пошла в школу, Мария поступила на курсы, чтобы иметь возможность работать в больничной аптеке. Это оказалось прекрасным дополнением к ее увлечению травами, которыми она продолжала заниматься. Раз в неделю Мария, которая после свадьбы научилась водить машину, возила Софию к деду со стороны отца, где та ночевала в специально отведенной для нее спальне. На следующий день Мария ее забирала, и обычно они ехали дальше по побережью – в Плаку, где встречались с Гиоргисом. Почти каждый раз они заезжали к Фотини, и пока София с Матеосом и Петросом играли на песчаном берегу рядом с таверной, женщины обменивались последними новостями.

Какое-то время эта счастливая, размеренная жизнь шла своим чередом. Софии пришлись по душе еженедельные встречи с дедушками и все те восхитительные возможности, которые открывало ребенку детство в шумном прибрежном городке. Со временем то, что Мария и Николаос – не настоящие ее родители, стерлось из ее памяти. Дом, в котором они жили в Агиос Николаос, был для нее единственным воспоминанием о раннем детстве.

Супругов огорчало только одно: отсутствие у Софии братьев и сестер. Они редко говорили на эту тему, но на Марию тяжким грузом давило то, что она так и не смогла произвести на свет собственное дитя.

Когда Софии было девять лет, умер Александрос Вандулакис. Он мирно скончался во сне, до мельчайших деталей оговорив все в своем завещании, согласно которому поместье было разделено между его двумя дочерьми и их семьями. Не забыл он и положить крупную сумму в доверительный фонд на имя Софии. Спустя три года Гиоргис оказался прикованным к постели в результате грудной инфекции, и его пришлось перевезти в Агиос Николаос, под опеку Марии. Следующие два года юная внучка ежедневно проводила с ним по несколько часов, сидя рядом на стеганом покрывале и играя с дедом в нарды.

Осенним днем, незадолго до того как София вернулась из школы, Гиоргис умер. Его близкие были безутешны. Лишь немного облегчило их скорбь то, что на похороны Гиоргиса пришли и приехали десятки людей со всей окрестности. Эти похороны проходили в Плаке, деревне, где он жил почти всю свою жизнь, и в церковь набилось более сотни прихожан, с большой теплотой вспоминавших молчаливого рыбака, который с таким стоицизмом нес свой тяжкий крест.

В начале следующего года темным промозглым утром прибыл конверт с напечатанным на нем адресом и маркой Ираклиона. Он был адресован «опекунам Софии Вандулакис». Когда Мария увидела это имя, у нее на миг сжалось сердце. София не подозревала, чью фамилию она носит, так что Мария схватила письмо с коврика у двери и немедленно спрятала на самое дно комода. У письма, надписанного таким образом, мог быть лишь один отправитель, и Мария сгорала от тревоги, однако решила дождаться возвращения мужа и лишь потом узнать, оправданы ли ее страхи. Тем вечером Николаос пришел домой около десяти – в больнице оказалось очень много работы. София отправилась спать за час до этого. Слегка церемонно Николаос вскрыл конверт серебряным ножом и вытащил плотный лист бумаги.

«Всем, кого это может касаться».

Они сидели рядом на диване, соприкасаясь коленями. Рука Николаоса, державшая письмо, слегка дрожала.

«С прискорбием сообщаем, что первого января скончался Андреас Вандулакис. Причиной смерти стала пневмония. Похороны состоятся 14 января. Пожалуйста, подтвердите получение сего письма.

Искренне ваш,

комендант тюрьмы г. Ираклион».

Долгое время они молчали, вновь и вновь перечитывая официальное уведомление. Андреас Вандулакис. Это имя всегда вызывало мысли о достатке и власти. Даже после ужасных событий, случившихся десятилетием ранее, трудно было поверить, что жизнь такого привилегированного члена общества в конечном итоге закончилась в сырой тюремной камере. Не говоря ни слова, Николаос поднялся, сунул письмо назад в конверт и пересек комнату, чтобы запереть его в своем бюро. «София никогда это не прочтет», – про себя решил он.

Два дня спустя гроб с телом Андреаса опустили в убогую могилу. Мария единственная присутствовала на похоронах: ни одна из сестер Андреаса не пришла. На самом деле они даже не рассматривали такую возможность всерьез – для них брат был мертв уже очень давно.

Подходили к концу шестидесятые годы, и на Крит начали накатываться первые волны туристов, многие из которых посещали Агиос Николаос. Остров как магнитом тянул жителей северной Европы, привлеченных солнцем, теплым морем и дешевым вином. Софии было четырнадцать, и она становилась неуправляемой. С такими консервативными родителями, которые к тому же были истинными столпами общества, девочка вскоре обнаружила, что лучший способ выказать свое неповиновение – это болтаться по городу с парнями из Франции и Германии, которые были только рады составить компанию прекрасной гречанке с восхитительной точеной фигуркой и волосами до пояса. Хотя Николаос терпеть не мог вступать в перебранку с Софией, в летние месяцы ссоры происходили в их доме почти ежедневно.

– Беда в том, что кроме внешности матери она унаследовала и ее характер, – как-то поздно вечером сказала Мария.

Они уже несколько часов дожидались возвращения Софии с прогулки.

– Что ж, теперь я знаю, на какую сторону становиться в спорах о том, что важнее – наследственность или воспитание, – уныло проговорил Кирицис.

Хотя во всех отношениях София была бунтаркой, в школе она занималась очень усердно, и когда ей сравнялось восемнадцать, пришло время задуматься о поступлении в университет. Марии в свое время так и не представилась такая возможность, о чем она не раз жалела, и приемные родители очень хотели, чтобы София получила высшее образование. Мария предполагала, что София поедет учиться в Ираклион, но ее ждало разочарование. С детства София с волнением наблюдала за огромными кораблями, приходящими на Крит с материковой части Греции. Девушка знала, что Николаос учился в Афинах, и решила, что тоже поедет туда. Марию, которая сама никогда не покидала берегов Крита, встревожил замысел Софии уехать так далеко от дома.

– Но университет в Ираклионе ничем не хуже любого другого на материке, – уговаривала она Софию.

– Я уверена, что так оно и есть, – отвечала та. – Но что плохого в том, чтобы уехать подальше?

– Да ничего плохого, – начинала защищаться Мария. – Но Крит, как мне кажется, достаточно велик. У него есть своя богатая история, свои обычаи…

– Именно об этом я и говорю, – повысила голос София, в очередной раз показывая зубки. – Он слишком погружен в себя. Иногда мне кажется, что он почти отгородился от внешнего мира. Я хочу поехать в Афины или Салоники – они хотя бы сообщаются с остальным миром. Там так много всего происходит, а нас здесь почти ничего из этого даже не коснулось!

София всего лишь проявляла тягу к путешествиям, вполне естественную для девушки ее возраста. Казалось, в последнее время повидать мир стремятся все без исключения ее ровесники. Однако в Марию мысли о предстоящем расставании вселяли сильный страх. Помимо опасения потерять дочь, в голове у нее вновь возник вопрос об отце Софии. Когда-то Маноли говорил то же: что Крит – всего лишь маленький островок на огромной планете и за его пределами открываются поистине восхитительные возможности. В смутной тяге Софии к путешествиям было что-то удивительно знакомое.

К июню София приняла решение: она поедет в Афины, и сколько бы ни отговаривали ее родители, в конце августа она оставит отчий дом.

Вечером накануне того дня, когда паром должен был отвезти их дочь в Пирей, Мария и Николаос сидели в саду под старой виноградной лозой, усыпанной гроздьями созревающих фиолетовых ягод. Софии не было дома. Николаос смаковал последние капли из большой бутылки бренди «Метакса».

– Мария, мы должны рассказать ей все, – сказал он.

Ответа не было. В последние несколько месяцев супруги вновь и вновь перебирали доводы за то, чтобы рассказать Софии, что они не являются ее настоящими родителями. Только когда Мария наконец признала, что Маноли вполне мог быть отцом девочки, Кирицис принял решение: София должна все знать. Поскольку существовала вероятность того, что ее отец может жить и работать в Афинах – или где-то еще, если уж на то пошло, – ей необходимо было рассказать правду. Мария и сама знала, что Николаос прав, и Софии нужно рассказать обо всем еще до того, как она уедет в Афины, но каждый день она откладывала это на потом.

– Послушай, я могу и сам с ней поговорить, – сказал Николаос. – Просто мне кажется, что тянуть дальше некуда.

– Да, да! Я знаю, что ты прав, – ответила Мария с глубоким вздохом. – Мы сегодня же скажем ей все.

Стояла теплая летняя ночь. Они сидели и наблюдали за тем, как в свете свечей подобно балеринам кружатся мотыльки. Время от времени тишину нарушал шорох очередной ящерки – ее хвост задевал сухой лист, а затем она бросалась вверх по стене дома.

«Интересно, что эти яркие звезды уготовили нашей семье?» – размышляла Мария. Казалось, звезды всегда наблюдают за ними, заранее зная содержание следующей главы их жизни.

Время шло, а Софии все не было. Но Мария с Кирицисом и не думали сдаваться и идти спать. Они просто не могли отложить то, что нужно было сделать, еще на один день. В начале одиннадцатого немного похолодало, и Мария задрожала – то ли от холода, то ли от волнения.

– Может, зайдем внутрь? – предложила она.

Время тянулось мучительно медленно, но в конце концов они услышали, как хлопнула входная дверь. София вернулась.

ЧАСТЬ 4

Глава двадцать пятая

Когда Фотини дошла в своем рассказе до этого места, она столкнулась с неприятной необходимостью описывать чувства того, кто и сам вполне способен рассказать о собственной судьбе. Хотя Фотини, как и любой человек, понимала, что должна была чувствовать София, кто мог рассказать эту историю лучше ее, на себе испытавшей удары безжалостной правды? Ведь это София в ту августовскую ночь снова и снова безуспешно пыталась перевести дух, когда родители признавались, что они вовсе ей не родители; ведь это Софии пришлось услышать, что ее настоящей матери уже нет в живых, а о личности ее биологического отца нельзя сказать ничего определенного. Девушка знала, что больше никогда не сможет быть ни в чем уверена. Даже если бы земля разверзлась у нее под ногами, а остров Крит потрясло величайшее землетрясение, она чувствовала бы себя в большей безопасности, чем тогда.

Фотини понимала, что есть только один выход, и все, что для этого нужно, – это позвонить Софии в Лондон. Она вышла, оставив Алексис созерцать уже ставший для нее привычным вид на Спиналонгу.

Взяв трубку, София сразу поняла, кто ей звонит.

– Фотини! Это ты?

– Я. Как поживаешь, София?

– Очень хорошо, спасибо. Моя дочь Алексис заезжала? Я передала с ней письмо для тебя.

– Конечно, заезжала, и она все еще здесь. Мы с большой пользой провели время, и я сделала почти все, о чем ты просила.

На другом конце линии молчали. Фотини почувствовала, что нужно поторопить события.

– София, сколько времени тебе понадобится, чтобы доехать сюда? Я рассказала Алексис все, что могла, но, думаю, есть вещи, которые я не вправе рассказывать. Скоро ей нужно будет уехать, чтобы встретиться со своим парнем, но если бы ты сумела добраться сюда до того, как она уедет, то мы могли бы провести пару деньков вместе. Что скажешь?

Снова молчание.

– София? Ты еще там?

– Да, конечно…

Приглашение было таким неожиданным! Существовала тысяча причин, по которым София не могла все бросить и вылететь в Грецию, но так ли все это важно на самом деле? София отбросила сомнения почти мгновенно. Она завтра же будет на Крите, а дальше будь что будет!

– Послушай, я сейчас узнаю, смогу ли попасть на ближайший рейс. Было бы здорово приехать в Плаку спустя столько лет.

– Хорошо. Я не стану ничего говорить Алексис, но буду держать кулаки на удачу, чтобы ты смогла добраться вовремя.

София без труда взяла билет на рейс до Афин. В это время года спрос на них в Грецию был невелик – к счастью, самолет вылетал из аэропорта Хитроу в тот же день. София поспешно сложила все самое необходимое в небольшую сумку и оставила Маркусу сообщение на автоответчике, в котором объяснила, куда отправляется. Самолет взлетел точно по расписанию, и к восьми вечера София уже мчалась в такси по направлению к Пирею, где успела сесть на ночной паром до Ираклиона. Пока он, мягко покачиваясь, двигался на юг, женщина с тревогой думала о том, с чем ей предстоит столкнуться по прибытии. Она до сих пор не могла до конца поверить, что сама приняла это решение. Приехав в Плаку, она неизбежно должна была столкнуться с неприятными воспоминаниями, но Фотини говорила так настойчиво! Возможно, ей и впрямь пришло время встретиться с прошлым лицом к лицу.

На следующее утро, менее чем через двадцать четыре часа после телефонного разговора между Плакой и Лондоном, Фотини увидела, как у бокового входа в таверну остановилась машина. Из нее вышла полная блондинка. Хотя с тех пор как она видела Софию в последний раз, прошло двадцать лет, а светлые волосы могли сбить с толку кого угодно, Фотини немедленно поняла, кто перед ней. Она поспешила навстречу.

– София, это ты? Поверить не могу! – воскликнула она. – Я до последней минуты сомневалась, что ты приедешь!

– Конечно, я приехала. Я много лет хотела вернуться, но каждый раз мне казалось, что время еще не пришло. К тому же ты никогда меня не приглашала, – добавила София шутливо.

– Ты же знаешь: чтобы приехать, тебе не нужно было ждать приглашения. Ты могла приехать когда угодно.

– Знаю.

София помолчала и оглянулась.

– Все выглядит так же, как раньше.

– Да, почти ничего не изменилось, – согласилась Фотини. – Ты же знаешь, что такое деревня. Стоит хозяину местной лавки покрасить ставни в другой цвет, как это вызывает бурю возмущения соседей!

Как и обещала, Фотини ни словом не обмолвилась Алексис о предстоящем приезде матери, и когда заспанная молодая женщина появилась на террасе и увидела мать, то пришла в изумление и поначалу даже подумала, не вызвал ли выпитый накануне бренди галлюцинации.

– Мама? – только и смогла вымолвить она.

– Да, это я, – ответила София. – Фотини пригласила меня, и мне это показалось отличным поводом побывать здесь.

– Вот так сюрприз! – воскликнула Алексис.

Три женщины уселись за стол под навесом и некоторое время потягивали холодные напитки.

– Как твой отпуск? – спросила София.

– Да так себе, – ответила Алексис, неопределенно пожав плечами. – Вернее, был так себе, пока я не приехала сюда. Теперь все пошло намного интереснее. Я отлично провела время в Плаке.

– Эд здесь, с тобой? – спросила София.

– Нет, я оставила его в Ханье, – ответила Алексис, глядя на свой кофе. За последние несколько дней она и думать забыла об Эде, и внезапно ей стало стыдно, что она бросила его так надолго. – Но я планирую завтра вернуться, – добавила она.

– Так скоро? – воскликнула София. – Но я ведь только что приехала.

– Что ж, – сказала Фотини, подходя к столу с новыми стаканами, – в таком случае у нас не так уж много времени.

Все трое знали, что собрались здесь не просто так. Иначе зачем было приезжать Софии? Голова у Алексис все еще шла кругом от того, что рассказала ей Фотини за последние несколько дней, но она знала, что в этой повести осталась последняя глава. Именно для того, чтобы ее рассказать, и прилетела мать.

Глава двадцать шестая

На следующее утро София должна была поехать в Афины, где ее ждала новая жизнь – жизнь студентки университета. Сундук с ее вещами надо было перевезти на несколько сотен метров вниз по дороге, к порту, и там погрузить на паром, который должен был отвезти ее в столицу Греции – город, расположенный километрах в трехстах к северу. Решимость Софии начать самостоятельную жизнь почти уравновешивалась одолевавшими ее страхом и беспокойством. Весь день она боролась с соблазном распаковать вещи и вернуть их на свои места: одежда, книги, письменные принадлежности, будильник, радиоприемник, картинки… Оставить хорошо знакомое ради неизвестного было непросто, и девушка сама не знала, чего ждет от Афин больше – радости или несчастий. Что-то среднее восемнадцатилетняя София даже представить себе не могла. Каждая косточка в ее теле ныла от предчувствия морской болезни, но возврата уже не было. В шесть часов вечера она пошла попрощаться с друзьями, с которыми ей предстояло надолго расстаться. Девушка знала, что общество приятелей отвлечет ее от дурных мыслей.

Вернувшись домой около одиннадцати, София увидела, что отец беспокойно меряет комнату шагами. Мать сидела на краешке стула, нервно сжав руки с белыми от напряжения костяшками пальцев. Ее лицо казалось каменным.

– Вы еще не спите? Простите, что задержала вас, – сказала София. – Но вы могли и не дожидаться меня.

– София, мы хотели поговорить с тобой, – мягко произнес отец.

– Сядь, пожалуйста, – попросила мать.

София встревожилась.

– Так официально… – проговорила она, опустившись на стул.

– До того как ты уедешь в Афины, мы хотели бы поведать тебе кое-что, – сказал отец.

Мать взглядом попросила его замолчать – в конце концов, почти все, что они собирались рассказать девушке, касалось ее жизни.

– Сама не знаю, с чего лучше начать, – сказала она. – Но в истории нашей семьи есть нечто такое, что тебе надо знать.

В ту ночь родители рассказали Софии все – точно так же, как это сделала несколько десятилетий спустя Фотини. Услышанное стало для девушки полной неожиданностью – у нее даже мысли не возникало, что в прошлом ее семьи могли иметь место подобные события. Ей казалось, что она стоит на вершине высокой горы, которую на протяжении тысячелетий складывали из тайн, и каждый последующий слой все прочнее запечатывал то, что было внутри. «Шила в мешке не утаишь», – почему-то вспомнила София, хотя все было как раз наоборот: родителям удалось сделать так, чтобы у нее не зародилось ни малейших подозрений, что что-то в ее происхождении нечисто. Все это выглядело как настоящий заговор. Позже, обдумывая услышанное, София решила, что об убийстве ее родной матери должны были знать десятки людей, но они на протяжении всех этих лет хранили молчание. И почему до нее не доходили слухи, которые неизбежно должны были бродить в тесном провинциальном мирке? Должно быть, за ее спиной люди шепотом говорили нечто вроде: «Бедная девочка! Интересно, она когда-нибудь узнает, кто ее настоящий отец?» Кроме того, несложно было вообразить все те злобные измышления, которые звучали в ее адрес из-за лепры. «Вы только подумайте, даже не одна прокаженная в семье, а сразу две!» С самого рождения на Софии лежало пятно позора, а она оставалась в благословенном неведении. Омерзительная болезнь, беспутная мать, отец-убийца… Девушка чувствовала, как отвращение выворачивает ее наизнанку. И то, что она ни о чем не догадывалась, никак нельзя было назвать благословением.

У Софии и мысли не возникало, что люди, сидящие сейчас перед ней, на самом деле ей не родители. Да и откуда было взяться такой догадке? Ей всегда казалось, что внешне она похожа и на Марию, и на Кирициса, – мало того, она не раз слышала это от других. Но оказалось, что с человеком, которого она всегда называла отцом, кровные узы связывали ее ничуть не больше, чем с первым встречным. София беззаветно любила своих родителей, но выяснилось, что они ей не родители, – и что, теперь ее чувства к ним должны были измениться? За один-единственный час ее мир перевернулся: прошлое растворилось, исчезло, и, оглянувшись назад, она могла увидеть лишь пустоту. Небытие.

Рассказ Марии София выслушала молча. К горлу девушки подступила и застыла там тошнота, но мысль о том, как, по-видимому, тяжело было Марии и Кирицису рассказать ей правду после всех этих лет, у нее так и не возникла. Это была ее правда, история ее жизни, которую они подделали, и она злилась на них.

– И почему вы не рассказали мне об этом раньше?! – наконец прервала она молчание.

– Мы хотели защитить тебя, – твердо сказал Кирицис. – Все эти годы ты прекрасно прожила, не зная об этой истории, так зачем надо было понапрасну тебя расстраивать?

– Мы любили тебя так, как могут любить ребенка только настоящие родители! – умоляюще произнесла Мария.

Ей с головой хватило бы и того, что ее единственный ребенок уезжал в университет, а тут еще стоящая перед ней девушка смотрела так, словно Мария была посторонней, а не человеком, который вырастил ее в любви и заботе. Они с Николаосом давно свыклись с мыслью, что София их ребенок, а то, что Бог не дал им собственных детей, заставляло их любить ее еще сильнее.

Но сейчас София видела в них лишь людей, которые всю жизнь ей лгали. Девушке было восемнадцать лет – возраст, когда мир часто воспринимается в черно-белом свете. Она сказала себе, что обязательно построит будущее, в котором все будет четким и определенным. Постепенно ее гнев сменился спокойной, холодной злостью, от которой стыли сердца людей, любивших ее больше всего на свете.

– До завтра, – сказала София, вставая. – Паром отходит в девять.

С этими словами София развернулась и вышла из комнаты.

Она проснулась очень рано и занялась последними приготовлениями к отъезду. В восемь часов они с Кирицисом молча погрузили ее багаж в машину. Все трое молчали и по пути в порт, а когда подошла минута прощания, София смогла выдавить из себя лишь несколько сухих слов.

– До свидания, – сказала она, поцеловав приемных родителей в щеку. – Я напишу.

В ней чувствовалась решимость, которая сказала Марии и Кирицису, что скорой встречи ждать не стоит. Они несколько раз напомнили девушке, чтобы та писала почаще, но было понятно, что в ближайшее время письма из Афин в их почтовом ящике не появятся.

Когда паром медленно отходил от причала, Мария подумала, что это самый тяжелый день в ее жизни. Все вокруг махали вслед своим близким, выкрикивая прощальные теплые слова, но Софии нигде не было видно: судя по всему, она забилась в какой-нибудь укромный уголок.

Не произнося ни слова, Мария с Кирицисом провожали судно взглядом, пока оно не превратилось в крошечную точку на горизонте. Пустота, которую они ощущали, была невыносимой.

Путешествие в Афины стало для Софии бегством от прошлого, от позорной болезни и неясной ситуации с родителями. И прошло несколько месяцев, прежде чем она нашла в себе силы написать им.

«Дорогие мама и папа!

Или мне называть вас тетей и дядей? Я совсем запуталась.

Простите меня за то, как я вела себя, когда уезжала. Честное слово, то, что вы рассказали, потрясло меня. Меня до сих пор подташнивает, когда я думаю обо всем этом.

Ну да ладно, я хочу сказать вам, что уже обустроилась на новом месте. Мне очень нравятся лекции, и хотя Афины намного больше, шумнее и пыльнее Агиос Николаос, я начинаю привыкать к ним.

Обещаю, скоро я напишу вам опять.

С любовью,

София».

Это письмо сказало Марии с Кирицисом о многом и в то же время не сказало ничего. Позже приходили и другие бодрые послания, в которых много рассказывалось о новой жизни Софии, но почти ничего о том, что она чувствует. По окончании первого курса Марии с Кирицисом пришлось испытать горькое разочарование – София так и не приехала домой на каникулы. Впрочем, этого можно было ожидать.

В тот год девушка много думала о своем прошлом и в конце концов стала едва ли не одержима им. Она решила отыскать Маноли. Вначале ей показалось, что это будет несложно – в Афинах и других частях Греции нашлись люди, которые видели его. Но потом след Маноли затерялся, и Софии пришлось воспользоваться такими сомнительными источниками информации, как телефонные книги и налоговые списки, и докучать людям по фамилии Вандулакис. Но все поиски оказались напрасными: каждый раз однофамильцы Маноли внимательно выслушивали ее сбивчивые объяснения и сообщали, что они не знают этого человека. Как-то утром, проснувшись в гостинице в Салониках, София задумалась, чего же она все-таки добивается. Даже если бы она отыскала Маноли, что она могла ему сказать? Кто знает, действительно ли он ее отец? Да и потом, какой отец лучше – ревнивец, убивший мать, или прелюбодей, напрочь забывший о ее существовании? Выбор не из приятных, так не лучше ли забыть о прошлом и начать строить новое будущее?

Вскоре после того как начался второй год обучения Софии, она познакомилась с человеком, который быстро занял в ее жизни намного более важное место, чем родной отец – кем бы тот ни был. Это был англичанин по имени Маркус Филдинг, который приехал в Афины, чтобы за год написать диссертацию. София никогда еще не встречала таких людей. Маркус был крупным и напоминал медведя, а когда ему было жарко или он смущался, то его бледное лицо покрывалось красными пятнами. Кроме того, у него были голубые глаза – большая редкость для Греции. А еще он был довольно неряшливым.

По существу, у Маркуса никогда не было девушки: он был слишком поглощен своими исследованиями и слишком робок, чтобы активно ухаживать за женщинами, и половая свобода, царившая в Лондоне семидесятых годов, наводила на него страх. До Афин сексуальная революция еще не докатилась. В первый же месяц жизни в городе, увидев Софию в стайке других студенток, Маркус сразу понял, что встретил самую красивую девушку на земле. И хотя ее нельзя было назвать замкнутой, она казалась англичанину недоступной, как богиня, – тем большим было его удивление, когда она согласилась встретиться с ним.

Несколько недель спустя они уже были неразлучны, а когда Маркусу настало время возвращаться в Англию, то София решила бросить университет, чтобы поехать с ним.

– Меня некому останавливать, – как-то заявила она Маркусу. – Я сирота.

– Да ты что?! Мне это даже в голову не приходило… – пробормотал тот.

– Правда. Меня воспитывали тетя и дядя, но они живут на Крите. Я знаю, они не будут возражать против моего переезда в Лондон.

София не стала подробно рассказывать о своем детстве, а Маркус и не настаивал. Правда, он настаивал на другом: им следует пожениться. София была совсем не против: она успела полюбить этого мужчину всем сердцем и знала, что он никогда не причинит ей зла.

В морозное февральское утро они зарегистрировали свой брак в отделе 3АГСа, расположенном в южной части Лондона. За несколько недель до этого Марии с Николаосом пришла открытка с неформальным приглашением на свадьбу. Эта открытка сразу заняла свое место на каминной полке в их доме. Супругам представилась возможность увидеться с Софией впервые после ее отъезда в университет. Со временем острая боль разлуки, которая так долго отравляла им жизнь, постепенно притупилась и ослабела: человек привыкает ко всему, даже к самому плохому. И Мария, и Кирицис ждали свадьбу со смешанным чувством волнения и опасения.

Маркус понравился им обоим с первого взгляда. Этот мужчина олицетворял собой все, о чем могла мечтать такая девушка, как София, – он был добрым, надежным, нежно любил ее… Увидев Софию довольной и счастливой, приемные родители не могли не порадоваться за нее, хотя их и огорчала мысль, что она вряд ли когда-нибудь вернется на Крит. А еще Мария и Николаос получили немало удовольствия от английской свадьбы, пусть даже им недоставало свадебных обычаев и традиций, к которым они привыкли. Если не считать нескольких особых тостов, эта свадьба почти не отличалась от любой другой вечеринки. Но больше всего гостей с Крита удивило то, что невеста практически ничем не отличалась от гостей: на ней был самый обычный брючный костюм красного цвета. Мария, совсем не говорившая по-английски, была представлена остальным гостям как тетя Софии, а Николаос, который владел английским почти безукоризненно, как ее дядя. Все время пребывания в Англии они неизменно держались вместе: Кирицис исполнял при жене обязанности переводчика.

Супруги провели в Лондоне три дня. Город, в котором теперь жила София, ошеломил Марию, показавшись ей другой планетой (по правде говоря, женщина вообще впервые в жизни выбралась за пределы Крита). В воздухе здесь постоянно стоял рев автомобильных двигателей, а мимо витрин с худыми манекенами ползали чудовищные автобусы и рекой текли толпы разномастного народа. Мария решила, что встретить знакомого на этих улицах редко удается даже коренным лондонцам.

Даже после свадьбы София не стала открывать мужу тайны, которые хранило ее прошлое. Она внушила себе, что скрывать что-либо, умалчивать о чем-то – это совсем не то, что лгать. Затем у нее родились дети – Алексис, их первенец, появилась на свет через год после свадьбы, – но и им София никогда не рассказывала о своих критских родственниках. Она решила, что постарается надежно защитить их от позора, который таило прошлое ее семьи.

В тысяча девятьсот девяностом году в возрасте восьмидесяти лет умер доктор Кирицис. В некоторых британских газетах были напечатаны скупые некрологи в несколько строк, в которых упоминалось о его вкладе в борьбу с лепрой. София тщательно вырезала все статьи, которые смогла найти, и спрятала вырезки подальше. Несмотря на разницу в два десятилетия, разделявшую Марию и Кирициса, женщина пережила мужа лишь на пять лет. Узнав о смерти тети, София на два дня вырвалась на Крит – и едва не захлебнулась в нахлынувшем чувстве вины и скорби. Она с запоздалым раскаянием осознала, что в том, как она уехала с Крита в восемнадцать лет, и во всем последующем ее молчании не было ничего, кроме эгоистичной неблагодарности по отношению к воспитавшим ее людям. Но что-то исправить было уже слишком поздно.

После этого София решила окончательно уничтожить следы прошлого. Она избавилась от тех немногих памяток о матери и тетке, которые хранились в ящике в дальнем уголке ее платяного шкафа, а как-то днем, когда дети были на занятиях, в камин полетела стопка пожелтевших конвертов с критскими штампами на марках. Затем София вынула из рамки фотографию дяди и тети и осторожно вложила под нее газетные вырезки с некрологами по доктору. Теперь от ее прошлого оставались лишь эта фотография и сухие строки с жизнеописанием доктора Кирициса.

Уничтожая физические свидетельства прошлого, София всего лишь пыталась убить свой страх перед тем, что когда-нибудь оно будет раскрыто, но этот страх грыз ее подобно неизлечимой болезни, а по прошествии лет к нему добавилось и чувство вины перед дядей и тетей. Все это тяжелым камнем лежало у нее внутри, и тошнота, порождаемая этим камнем и осознанием того, что исправить уже ничего нельзя, отравляла ее жизнь, что бы она ни делала. Собственные дети Софии теперь жили отдельно, и она особенно хорошо понимала, на какую муку обрекла приемных родителей, разом оборвав все отношения с ними.

Маркус всегда был чутким человеком и знал, что лишних вопросов о прошлом Софии задавать не стоит, но когда дети подросли, признаки критской крови стали все отчетливее проступать в их внешности: у Алексис были прекрасные темные волосы, а у Ника – черные густые ресницы. Все эти годы София жила в постоянном страхе, что однажды ее дети узнают, кем были их предки.

Но сейчас, глядя на Алексис, она жалела, что была такой скрытной. Алексис же смотрела на нее так, будто видела в первый раз. И в чем-то это было правдой: она сама сделала себя незнакомкой для мужа и детей.

– Прости, что я никогда не рассказывала тебе этого, – сказала София дочери.

– Объясни, чего ты так стыдилась? – наклонившись вперед, спросила Алексис. – Да, все эти события – считай что история твоей жизни, но сама-то ты при чем?

– Алексис, эти люди – моя плоть и кровь. Прокаженные, неверные жены, убийцы…

– Мама, ну что ты говоришь? Некоторые из них были настоящими героями. Взять хотя бы твоих тетю и дядю: их любовь преодолела все невзгоды, а то, что делал твой дядя, помогло спасти жизнь сотням людей, а может, и тысячам. А твой дедушка? Нынешним людям надо бы брать с него пример: он никогда не подводил других, никогда ни на что не жаловался, лишь молча нес свой крест…

– Хорошо, а как же моя мать?

– Ну, ее сложно назвать невинной жертвой, но и совсем плохим человеком она не была. Она была слабохарактерной, но в ней всегда билась бунтарская жилка, так ведь? Похоже, ей было труднее, чем Марии, выполнять свой долг, – из такого уж она была слеплена теста.

– Алексис, нельзя быть такой снисходительной. Да, характер у Анны был сложный, но почему она не боролась со своими наклонностями?

– Нам всем не мешало бы это делать, но далеко не у всех хватает на это сил. И потом, похоже, Маноли делал все возможное, чтобы обратить ее слабости себе на пользу, – люди частенько так поступают.

Некоторое время мать и дочь молчали. София беспокойно теребила серьги – как будто хотела что-то указать, но никак не решалась.

– И знаешь, кто проявил себя хуже всех? – в конце концов с горечью сказала она. – Я! Я отвернулась от двух замечательных, бесконечно добрых людей. Они отдали мне себя без остатка, а я отвергла их!

Этот стремительный поток слов ошеломил Алексис.

– Да, я отвернулась от них, – повторила София. – И теперь уже эту вину не загладишь, как ни старайся. Слишком поздно.

По щеке женщины скатилась одинокая слеза. Алексис никогда еще не видела мать плачущей.

– Не надо себя казнить, – прошептала она, подставила свой стул поближе и обняла Софию за плечи. – Если бы вы с папой огорошили меня чем-нибудь подобным, когда мне было восемнадцать, я, наверное, поступила бы точно так же. Нет ничего удивительного, что ты так расстроилась и разозлилась.

– Меня уже много лет мучает раскаяние за то, что я натворила… – тихо произнесла София.

– Что ж, пора вылечиться. Это все давно в прошлом, мама, – сказала Алексис, прижав мать к себе. – Судя по всему, Мария простила тебя. Ведь вы с ней переписывались? И она приезжала на вашу свадьбу? Не думаю, что Мария таила на тебя обиду – не таким она была человеком.

– Хорошо, если так, – ответила София голосом, глухим от попыток сдержать слезы. Но потом она перевела взгляд на остров в море, и постепенно спокойствие стало возвращаться к ней.

Все это время Фотини молча слушала разговор матери с дочерью. Поняв, что если так пойдет и дальше, то под влиянием Алексис София постепенно примирится со своим прошлым, пожилая женщина решила, что лучше будет на время оставить их одних.

Трагические события в семействе Вандулакисов все еще были памятны жителям Плаки, не забыли они и маленькую девочку, в ту далекую летнюю ночь оставшуюся без отца и без матери. Правда, в деревне осталось не так уж много людей, которые видели все происшедшее воочию.

Фотини зашла в бар и тихо обратилась к Герасимо, который тут же стал с помощью жестов энергично втолковывать жене, что им надо оставить бар на сына, а самим кое-куда сходить. Супруги и Фотини вернулись назад в таверну.

Сначала София не узнала людей, которые уселись за соседний столик, но заметив, что старик немой, она тут же поняла, кто он такой.

– Герасимо! – воскликнула она. – А я вас помню. Вы работали в баре, в котором я обычно сидела, так?

Герасимо с улыбкой кивнул. Его немота всегда вызывала любопытство у маленькой Софии. Женщина вспомнила, что в детстве побаивалась рыбака, но при этом просто обожала лимонад со льдом, который он готовил специально для нее каждый раз, когда они с Марией заходили сюда, чтобы поговорить с дедом. А вот Ариану она почти не помнила. Женщина сильно располнела, и даже толстые чулки не могли скрыть варикозных вен, а ведь когда София приезжала в Плаку, она была совсем еще молодой. В памяти Софии всплыл туманный образ очень красивой, но медлительной девушки, которая обычно сидела около бара, болтая с подругами, а вокруг, поставив под деревья неизменные мопеды, слонялись деревенские парни. Фотини опять принесла коричневый конверт с фотографиями, и теперь они лежали на столе. Всех поразило внешнее сходство между Софией, Алексис и их предками.

Несмотря на то что в этот вечер таверна не работала, появился Матеос, который вскоре должен был принять все дела у родителей. Он стал просто громадным, и когда он с восторгом обнял Софию, то она испугалась, что ее раздавят.

– Рад тебя видеть, София, – приветливо сказал Матеос. – Давненько тебя не было.

После этого Матеос принялся накрывать длинный стол. Должен был прийти еще один гость – брат Фотини Антонис. Днем женщина позвонила ему в Ситию, и в девять часов он наконец появился в дверях. Теперь это был седой сутулый старик, но его темные глаза с поволокой, которые так неотразимо подействовали на Анну много лет назад, остались прежними. Его посадили между Софией и Алексис, и после нескольких рюмок он перестал стесняться своего довольно неуклюжего английского – главное, что его понимали.

– Ваша мать была самой красивой женщиной из тех, что мне довелось видеть, – сказал он и после паузы добавил: – Если не считать моей жены, конечно. – Помолчав немного, старик продолжал: – Ее красота была не только даром свыше, но и проклятием: такие женщины всегда толкают мужчин на безумные поступки. Но стоит ли винить ее в этом?

Внимательно наблюдавшая за матерью Алексис заметила, что та хорошо поняла, о чем говорит Антонис.

– Эфхаристо, – тихо произнесла София. – Спасибо вам.

Было уже далеко за полночь, и свечи давно погасли, а они все говорили. Атмосфера за столом была такой же теплой, как сентябрьская ночь снаружи. Наконец все стали расходиться. Несколько часов спустя Софии и Алексис надо было отправляться в дорогу: Алексис нужно было вернуться в Ханью, к Эду, а ее матери – сесть на обратный паром до Пирея. Алексис казалось, что с тех пор как она приехала сюда, прошло не меньше месяца, хотя на самом деле она пробыла в Плаке лишь несколько дней. Да и для Софии эта короткая поездка оказалась неизмеримо важной. На прощание она сердечно обняла всех своих давних знакомых и пообещала в следующем году приехать уже надолго.

Утром Алексис довезла мать до Ираклиона, где та должна была сесть на паром до Афин. Всю дорогу мать и дочь непринужденно болтали. Высадив Софию, которая заявила, что полдня, остававшиеся до отправления парома, она с удовольствием проведет в многочисленных музеях города, Алексис продолжила свой путь в Ханью. Она раскрыла загадку прошлого, и настало время вплотную заняться будущим.

Без малого три часа спустя после расставания с матерью Алексис остановила машину у отеля на набережной Ханьи. Долгое путешествие по жаре утомило ее. Очень хотелось пить, поэтому она перешла дорогу и зашла в бар, окна которого выходили прямо на побережье. За одним из столиков сидел Эд и угрюмо смотрел на море. Алексис тихо подошла к нему и села. Звук, который издал ее стул, привлек внимание Эда, и он резко повернулся к ней.

– Черт, где тебя носило? – воскликнул он.

Если не считать отправленной четыре дня назад эсэмэски, в которой сообщалось, что она на пару ночей останется в Плаке, все это время Алексис не связывалась с Эдом, а ее мобильный телефон был выключен.

– Так вышло, – проговорила девушка, понимая, что ей не следовало пропадать так надолго. – Извини меня, пожалуйста. Я так увлеклась, что забыла обо всем. А потом приехала мама, и…

– То есть как «приехала мама»? Такое впечатление, что у вас там была встреча после долгой разлуки! Но мне ты об этом сказать забыла, понятное дело. Большое спасибо!

– Выслушай меня! – начала Алексис. – Для меня все это действительно очень важно…

– Да что ты говоришь!? – язвительно перебил ее Эд. – Что для тебя важно? Встретиться с матерью, которую ты можешь видеть каждый вечер, – это важнее, чем провести отпуск со мной?

Не дожидаясь ответа, Эд встал, подошел к стойке и заказал очередной коктейль. Пил он его, сидя на табурете спиной к Алексис, и в его позе сквозило возмущение. Девушка тихо поднялась и выскользнула наружу. Чтобы добраться до номера и сложить свои вещи в сумку, ей понадобилось лишь несколько минут. Напоследок она взяла с журнального столика пару книжек, а на их место положила записку:

«Жаль, что все закончилось так. Если бы ты только умел меня слушать!»

Никакого «С любовью, Алексис» или «Целую» она не приписала. Это был конец всему: она в этом больше не сомневалась. Любви между ними уже не было.

Глава двадцать седьмая

Алексис ехала обратно в Ираклион. Было уже четыре часа, и если она хотела добраться до города к семи, то следовало поторопиться: паром отправлялся в восемь, а она еще должна была вернуть машину в пункт проката.

Автомобиль нес ее по гладкому прибрежному шоссе, из любой точки которого открывался превосходный вид на море, и постепенно настроение девушки улучшалось. Слева от дороги все тонуло в оттенках голубого цвета – лазурное море, насыщенная синева неба… И почему синий цвет считается цветом грусти? Яркое небо и поблескивающая вода превосходно сочетались с безудержной радостью и ощущением полета, которые охватили Алексис.

Она опустила стекла, и в салон врывался теплый ветер. Волосы Алексис темным облаком развевались за спиной, а она во весь голос подпевала «Кареглазой девчонке», которая звучала в разбитых динамиках дешевого магнитофона. Как же эту кассету Ван Моррисона не любил Эд!

Эта замечательная поездка длилась немногим больше двух часов, и боязнь опоздать на паром заставляла Алексис постоянно жать на педаль газа. И с каждым километром шоссе она оставляла позади еще один кусочек прошлого.

Времени не было совсем. Сдерживая раздражение от медлительности приемщика, она торопливо сдала машину в пункт проката, купила билет на паром и зашла на трап, который вел на нижние палубы корабля. Девушка была уже знакома с резкими запахами, которые встречали пассажиров греческих паромов, но знала, что через час-другой она привыкнет. На паром до сих пор заезжали машины, грузили какие-то коробки, а еще тут стояли суета и крик, создаваемые группами темноволосых мужчин, покрикивающих друг на друга на языке, незнание которого смущало Алексис за эти дни не раз. Но вряд ли она могла сейчас услышать что-то более полезное, чем греческие ругательства. Завидев дверь с надписью «Пассажирский салон», девушка облегченно вздохнула.

Где-то на этом судне была ее мать. Алексис обнаружила две каюты – одна для курильщиков, другая, полупустая по сравнению с первой, для некурящих. Во второй каюте расположилась стайка американских студентов, а в первой сидело несколько семейных компаний, возвращающихся на континент после того, как погостили у родственников на Крите. В каюте царил неумолчный гам, и могло показаться, что эти люди ругаются из-за чего-то, хотя на самом деле они, вероятно, просто решали, перекусить сейчас или попозже. Обежав каюту глазами и не увидев мать, Алексис поднялась на верхнюю палубу.

В дальнем ее конце, ближе к носу парома, сидела едва различимая на фоне полутемного неба София. У ее ног стояла дорожная сумка, а она всматривалась в мерцающие огни Ираклиона и сводчатые стены огромной крепости, охранявшей вход в гавань. Эта громада была построена еще в шестнадцатом столетии, но сохранилась так хорошо, что казалась делом рук современных архитекторов и строителей.

По сравнению со вчерашним днем их роли поменялись: теперь настала очередь Софии удивиться неожиданному появлению дочери.

– Алексис? Что ты здесь делаешь? – воскликнула она. – А я думала, что ты вернулась в Ханью.

– Я была там.

– Тогда как ты очутилась здесь? И где Эд?

– В Ханье. Мы расстались.

Все было понятно и так, но Алексис хотелось поговорить.

– Между нами все кончено, – начала она. – Я поняла, что эти отношения ведут в тупик, что в них слишком мало чувства. Когда Фотини рассказывала о твоих родных и о том, что им пришлось пережить, больше всего меня поразило то, как сильно они любили друг друга. Их любовь выдерживала горе и радости – и разлучить их могла лишь смерть… Я поняла, что не испытываю ничего подобного к Эду – и не буду испытывать ни через двадцать, ни через десять лет.

Много лет назад София практически вычеркнула из своей жизни приемных родителей и места, в которых прошло ее детство, но теперь она наконец могла смотреть на прошлое без предубеждения. Дочь заставила ее взглянуть на родственников как на действующих лиц некой драмы, и там, где ей всегда виделись унижения, постыдная болезнь и предательство, вдруг обнаружились героизм, любовь и всепобеждающая страсть.

Никаких тайн больше не было, раны прошлого отныне не скрывались под толстым слоем грима, и можно было надеяться, что они наконец заживут. События последнего дня показали Софии, что прошлого незачем стыдиться – как незачем было скрывать боль, которая таилась в ее сердце двадцать пять лет. По ее щекам заструились слезы облегчения.

Неуклюжий паром выполз из гавани и, заревев, двинулся в тихую южную ночь, а Алексис с Софией все стояли у перил, подставляя лица прохладному ночному ветерку. Держась за руки, они до тех пор вглядывались в чернильно-черную воду, пока огни Крита не растворились вдали.

* * *

Лепра: проблема, не утратившая актуальность и в XXI веке

Несмотря на то что в Европе лепра, или проказа, как ее называли в прошлом, практически искоренена, для развивающихся стран она остается крупной проблемой здравоохранения. В 2004 году было выявлено более 400 тысяч новых случаев болезни, около 70 процентов которых пришлось на Индию. Лепра, также известная как болезнь Хансена, вызывается бациллой, схожей с той, что вызывает туберкулез. Она поражает нервы в конечностях и на лице, а если ее не лечить, может лишить человека способности двигать пальцами и веками. Кроме того, лепра отнимает у человека способность ощущать боль, из-за чего больные становятся подвержены травмам и ожогам, которые могут вызывать тяжелые воспаления и даже утрату пальцев и зрения. Чем позднее выявлена болезнь, тем выше вероятность того, что на теле разовьются неприятного вида образования, так часто ассоциируемые с лепрой. Общество относится к лепре как к чему-то позорному – это порождено главным образом страхом и невежеством, – и больные нередко становятся изгоями, отвергаемыми родными и знакомыми. По этой причине многие из них избегают обращаться к врачам на начальных стадиях заболевания.

Работа ассоциации LEPRA

Ассоциация LEPRA (англ. LEProsy Relief Association – общество помощи больным лепрой) занимается выявлением и лечением людей, заразившихся этим заболеванием. Курс медикаментозной терапии позволяет излечить большинство пациентов за полгода, а в более сложных случаях – за год. При своевременном начале лечения формирования узлов на коже и инвалидности, а значит, и негативного отношения окружающих, вполне можно избежать. Если же здоровье человека уже ухудшилось в результате лепры, работники ассоциации LEPRA учат пациента предотвращать усугубление состояния. Кроме того, все более доступной становится восстановительная хирургия. Деформированные кисти рук достаточно легко восстанавливаются хирургическим путем, а сравнительно простая операция позволяет сохранить пациентам зрение.

В Европе излечение одного больного лепрой обходится примерно в 20 английских фунтов.

Примечания

1

Мусака – рубленая баранина по-гречески – с баклажанами и под острым соусом; стифадо – тушеное мясо с овощами и специями; каламири – нарезанная каракатица с зеленью.

Content

Виктория Хислоп
Остров. Тайна Софии

ЧАСТЬ 1

Глава первая

Глава вторая

ЧАСТЬ 2

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

ЧАСТЬ 3

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

ЧАСТЬ 4

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

* * *

Примечания